Даниил Хармс

Собрание сочинений. Том 3

Из дома вышел человек

© Д. И. Хармс (наследники), 2020

© В. Н. Сажин, состав, статья, примечания, 2011

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Серийное оформление и оформление обложки Вадима Пожидаева

Тексты публикуются в соответствии с авторской орфографией и пунктуацией.

* * *

«Хармс не только писатель, но и определенный способ поведения, определенный способ шутить, реагировать на окружающий мир — это вошло в современную культуру очень прочно… Мы даже про какие-то ситуации жизненные говорим: это просто Хармс, считываем их как хармсовские. Это то же самое, что с любым значительным писателем».

Валерий Шубинский

«Мир Хармса — это еще и мир чуда, мир в каком-то смысле сказочный; у Шварца это осовремененная и довольно страшная волшебная сказка, а у Хармса сказка небывалого типа, в которой действуют небывалые существа и разворачиваются новые фабулы…»

Дмитрий Быков

«Меня интересует только „чушь“; только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своем нелепом проявлении. Геройство, пафос, удаль, мораль, гигиеничность, нравственность, умиление и азарт — ненавистные для меня слова и чувства. Но я вполне понимаю и уважаю: восторг и восхищение, вдохновение и отчаяние, страсть и сдержанность, распутство и целомудрие, печаль и горе, радость и смех».

Даниил Хармс

Даниил Хармс — авангардный детский писатель[1]

Как правило, если писатель сочиняет для взрослых и одновременно для детей, эти ипостаси его творчества редко пересекаются. Тем более, когда речь идет о Хармсе, кажется маловероятным, чтобы его стихотворное или прозаическое творчество для детских журналов «Ёж» или «Чиж» сопрягалось с тем, что систематически писалось им (а при жизни никогда не печаталось), так сказать, для взрослых.

Между тем, например, нередко выступая перед публикой, возрастного состава аудитории он совершенно не различал. Как перед взрослыми, так и перед детьми, Хармс являлся в своей традиционной экстравагантной одежде и с трубкой: «Вот он медленно поднимается на сцену среди страшного гомона — длинноногий, чопорный, торжественно спокойный. <…> молча выходит на середину сцены, поправляет манжеты и как-то становится еще выше ростом. Как у него это получается, — непонятно. Загадочный его вид, необычный костюм и трубка в зубах (хотя она сейчас и не дымит) сами по себе действуют волшебно-успокоительно. Шум затихает, все в зале повернулись к сцене и уставились на странно молчащего человека»[2]. Конечно, Хармс никогда не читал детям своих «взрослых» произведений, но, например, в общежитии студентов Университета на Мытнинской набережной в конце 1929 года с удовольствием читал только что написанное им для детей стихотворение «Га-ра-рар!»[3], а по воспоминаниям В. Каверина, «Такие стихи (Хармса. — В. С.), как „Иван Иваныч Самовар“, читали и взрослые и дети»[4].

Точно так же и в повседневном поведении Хармс не дифференцировал окружавшую его среду и вел себя среди взрослых и детей совершенно идентично. Примеров тому множество. Современники вспоминают о разнообразных чудачествах Хармса. Например, его манеру, когда в гостях Хармсу подавали чай, вынимать термометр и замерять температуру напитка. О том же вспоминает Лев Друскин, которому в юном возрасте в группе воспитанников ленинградского Дома детской книги довелось под руководством Хармса совершить путешествие на Украину: «Он коротко кивал нам, садился, наливал стакан и опускал в чай градусник. Он внимательно следил за темным столбиком и, когда температура удовлетворяла его, вытаскивал градусник и завтракал. Если было свежо, он просил закрыть ближайшее окно, чтобы масло от сквозняка не прокисло»[5].

Полагаю, что эти и множество подобных примеров позволяют уверенно констатировать единство поведения Хармса во взрослой и детской среде, как в быту, так и на сцене.

Что же происходило в литературном творчестве?

25 ноября 1927 года Житков сообщал своей приятельнице Е. П. Бахаревой: «Мы тут учредили Ассоциацию детских писателей при Доме печати. Начали дело с Колькой Олейниковым. Хотим вырабатывать новую детскую. Мне вся детская литература недетской кажется. Не по тем путям ассоциаций идет книжная мысль, что у детей <…>. Приглашаем молодого поэта Хармса, Женьку Шварца и художников Пахомова и Соколова.

Поглядим, что из этого выйдет: выработаем хоть одну действительно детскую книгу.

Мы откидываем всякую мораль, всякую педагогическую задачу. <…> Мы не собираемся развращать детей, но толочь им в нос и в затылок, что надо умываться и нехорошо рвать книг — как бы это ни было восхитительно написано — давно пора бросить <…>»[6]. Буквально в это же время, судя по записным книжкам Хармса, началось интенсивное (чуть ли не ежедневное) его общение с Маршаком[7], который заведовал детским отделом ОГИЗа и организовывал издание детского журнала «Ёж», выпуск которого был намечен на январь 1928 года: Хармсу, не написавшему до тех пор ни одного произведения для детей, было предложено сотрудничество. Насколько ему пришлось по душе это неожиданное предложение, можно судить по энергичному творческому отклику молодого писателя.

Тотчас же, в ноябре 1927 года, Хармс написал стихотворение «Иван Иваныч Самовар». Оно далось ему, вероятно, тем более легко, что стало парафразом написанного ровно за два года до того, в ноябре 1925 года, стихотворения «О том как иван иванович попросил и что из этого вышло». Что сделал Хармс? Он взял свое самое раннее — эротическое — стихотворение, в котором Иван Иванович просит у жены нечто неназываемое («неприличное» — по авторскому примечанию), а она ему «не дает»; и произвел в новом — детском — стихотворении инверсию: здесь уже у Ивана Ивановича «просят», а он, по своему усмотрению, иным «дает», а Сереже «не дает» (Хармс при этом оставляет, разумеется имплицитно, эротическую символику: самовар с краником, именуемый Иваном Ивановичем). В этом первом хармсовском детском стихотворении еще был намек на нравоучение (Иван Иванович «кипяточку не дает» опоздавшим и лежебокам), но этот резонирующий финал практически поглощался описанием бесконечной череды все идущих и идущих к самовару персонажей, будто стихотворение было написано не ради этого финала, а для демонстрации самого по себе кумулятивного эффекта.

Следующие детские сочинения Хармса будут уже совершенно в духе провозглашенного Житковым отказа от какой бы то ни было дидактики и вне предвзятых педагогических задач. «Иван Топорыжкин», «Почему?», «Уж я бегал бегал бегал», «О том, как папа застрелил мне хорька», «Га-ра-рар!» — все эти произведения, написанные Хармсом в 1928–1929 годах, и ряд последовавших за ними будут демонстрировать, насколько органичной для писателя оказалась предложенная ему творческая задача.

В каких же чертах она была схожа с уже сложившимися у Хармса к 1927 году творческими принципами, особенно ярко проявившимися в тогда же поставленной на сцене «Елизавете Бам»?

Пойдем от обратного (Хармс любил инверсию) и скажем, чего не было от традиционной литературы в тех произведениях, которые Хармс стал писать для детей, следуя сложившимся у него к тому времени авангардным творческим установкам.

В некоторых из них отсутствует классическое разворачивание сюжета от завязки к кульминации и развязке — напротив: Иван Топорыжкин трижды пошел на охоту в одном стихотворении и с точки зрения начала действия первая строфа ничем не отличается от любой другой, а завершающие стихи каждой из трех строф отнюдь не свидетельствуют о завершении текста. То же самое происходит в стихотворении «Уж я бегал бегал бегал», где действие стремится к бесконечности, и Хармс специально акцентирует это свойство текста, вводя заключительную, небывалую в литературном тексте (я бы сказал — антилитературную) ремарку «и т. д.», а подобное по конструкции стихотворение «Га-ра-рар» обрывает тоже нестандартной ремаркой «Всё».

Далее. У описываемых событий или действий персонажей нет не только психологической, но вообще какой-либо осмысленной мотивировки, поэтому лучшим способом их связи в единый текст оказывается безличностная арифметика: отсюда возникают такие тексты, как «Миллион», «Во-первых и во-вторых», «17 лошадей» и т. п.

Все это была та самая «бессмыслица» (по выражению хармсовского друга и единомышленника А. Введенского), которую оба они со второй половины 1920-х годов сделали, каждый по-своему, творческим кредо.

До сих пор речь была о том, какие черты своего «взрослого» творчества Хармс в трансформированном виде реализовывал в создании произведений для детей.

Но было и противоположное движение: в работе для детей Хармс сформировал такие свойства поэтики, которые отмечаются как авангардные во взрослом его творчестве.

Остановлюсь лишь на одном из таких свойств.

Вот «История дерущихся» Хармса: «Алексей Алексеевич подмял под себя Андрея Карловича и, набив ему морду, отпустил его.

Андрей Карлович, бледный от бешенства, кинулся на Алексея Алексеевича и ударил его по зубам.

Алексей Алексеевич, не ожидая такого быстрого нападения, повалился на пол, а Андрей Карлович сел на него верхом, вынул у себя изо рта вставную челюсть и так обработал ею Алексея Алексеевича, что Алексей Алексеевич поднялся с полу с совершенно искалеченным лицом и рваной ноздрей. Держась руками за лицо, Алексей Алексеевич убежал.

А Андрей Карлович протер свою вставную челюсть, вставил ее себе в рот, пощелкал зубами и, убедившись, что челюсть пришлась на место, осмотрелся вокруг и, не видя Алексея Алексеевича, пошел его разыскивать»[8].

Полагаю, те, кто знаком с творчеством Хармса, припомнят череду подобных его произведений, где спонтанно происходят подобные немотивированные жестокие «истории»: «Случаи», «Некий Пантелей ударил пяткой Ивана…» и др., написанные в 1937–1939 годах. «История дерущихся» — первый такой рассказ во «взрослом» творчестве Хармса: он написан 15 марта 1936 года. Но впервые подобный каскад несчастных происшествий явился в детской «Сказке» Хармса, напечатанной в 1935 году в № 7 журнала «Чиж». Напомню. Здесь Ваня садится писать сказку, но только стоит ему ее начать, например: «Жил-был король…», — как Леночка объявляет, что такая сказка уже есть, и оказывается, что ее содержанием является драка короля с королевой. «Тут королева рассердилась и ударила короля тарелкой. А король ударил королеву миской. А королева ударила короля стулом. А король вскочил и ударил королеву столом» — и т. д. Здесь, в детской прозе, Хармс впервые опробовал сюжет с перманентной и необъяснимой жестокостью. Причем сюжетом-то его как раз можно назвать лишь условно: Хармс именно разрушал классический литературный сюжет, и последующие взрослые вещи в этом роде — короткие сцены без начала и конца. Но намек на эту последующую деструкцию содержится уже в детской «Сказке»: как только Ваня начинает писать очередную сказку, Леночка обрывает его рассказом о том, что такая, и иная, и еще другая сказки уже есть. Таким образом, парадоксальность сюжета «Сказки» состоит в невозможности сложить сюжет. И это как раз еще одно из тех свойств поэтики Хармса, за которые она именуется авангардной.

Современная Хармсу критика, писавшая о его творчестве для детей, все это прекрасно видела и именно так и характеризовала — только оценивала по-разному.

«Действительно, не стихотворение, а просто ерунда» (по поводу стихотворения «Врун»)[9]; «Величину повторяющейся части стихотворения Хармс довел до предела. Он словно задал себе и решает сложные математические задачи»[10]; «…основное в Хармсе и Введенском — это доведенная до абсурда, оторванная от всякой жизненной практики тематика, уводящая ребенка от действительности <…>»[11]. Далее Берггольц в своей разносной статье о «контрреволюционном» творчестве Хармса называет (и совершенно справедливо!) его метод «иррациональным»[12].

Но самые точные слова о существе творчества Хармса для детей сказал он сам: «В область детской литературы наша группа принесла элементы своего творчества для взрослых, т. е. заумь <…>»[13]; «К наиболее бессмысленным своим стихам, как, напр., стихотворение „о Топорыжкине“, <…> отношусь весьма хорошо, расценивая их как произведения качественно превосходные. И сознание, что они неразрывно связаны с моими непечатающимися заумными произведениями, приносило мне большое внутреннее удовлетворение»[14]. Вот такое откровенное и терминологически точное авторское интервью. Беда только, что оно давалось под протокол следователю, ведшему дело Хармса и его друзей, обвинявшихся в декабре 1931-го — январе 1932 года в антисоветской деятельности. Если бы не полицейский характер источника, к которому традиционно принято относиться с недоверием, можно было бы сказать, что Хармс здесь выступил идеальным интерпретатором собственного творчества. Как видим, Хармс не только был последователен и органичен в творчестве для детей, но и вырабатывал в этой области те свойства поэтики, которые столь же органично из детского творчества перетекали в его взрослые вещи.

Валерий Сажин

Стихотворения

1927

1. Иван Иваныч Самовар

Иван Иваныч Самовар

Был пузатый самовар,

Трехведерный самовар.

В нем качался кипяток,

Пыхал паром кипяток,

Разъяренный кипяток;

Лился в чашку через кран,

Через дырку прямо в кран,

Прямо в чашку через кран.

Утром рано подошел,

К самовару подошел,

Дядя Петя подошел.

Дядя Петя говорит:

«Дай-ка выпью, говорит,

Выпью чаю», говорит.

К самовару подошла,

Тетя Катя подошла,

Со стаканом подошла.

Тетя Катя говорит:

«Я конечно, говорит,

Выпью тоже», говорит.

Вот и дедушка пришел,

Очень старенький пришел,

В туфлях дедушка пришел.

Он зевнул и говорит:

«Выпить разве, говорит,

Чаю разве», говорит.

Вот и бабушка пришла,

Очень старая пришла,

Даже с палочкой пришла.

И подумав говорит:

«Что-ли выпить, говорит,

Что-ли чаю», говорит.

Вдруг девченка прибежала,

К самовару прибежала —

Это внучка прибежала.

«Наливайте! — говорит,

Чашку чаю, говорит,

Мне послаще», говорит.

Тут и Жучка прибежала,

С кошкой Муркой прибежала,

К самовару прибежала,

Чтоб им дали с молоком,

Кипяточку с молоком,

С кипяченым молоком.

Вдруг Сережа приходил,

Всех он позже приходил.

Неумытый приходил.

«Подавайте! — говорит,

Чашку чая, говорит,

Мне побольше», говорит.

Наклоняли, наклоняли,

Наклоняли самовар,

Но оттуда выбивался

Только пар, пар, пар.

Наклоняли самовар

Будто шкап, шкап, шкап,

Но оттуда выходило

Только кап, кап, кап.

Самовар Иван Иваныч!

На столе Иван Иваныч!

Золотой Иван Иваныч!

Кипяточку не дает,

Опоздавшим не дает,

Лежебокам не дает.

ВСЁ

Д. Хармс

1927

1928

2. Иван Тапорыжкин

Иван Тапорыжкин пошел на охоту,

с ним пудель пошел, перепрыгнув забор,

Иван, как бревно провалился в болото,

а пудель в реке утонул, как топор.

Иван Тапорыжкин пошел на охоту,

с ним пудель вприпрыжку пошел, как топор.

Иван повалился бревном на болото,

а пудель в реке перепрыгнул забор.

Иван Тапорыжкин пошел на охоту,

с ним пудель в реке провалился в забор.

Иван как бревно перепрыгнул болото,

а пудель вприпрыжку попал на топор.

Даниил Хармс

1928

3. Приключения ежа

<1>

Пришел к парикмахеру Колька Карась.

— Садитесь, — сказал парикмахер, смеясь.

Но вместо волос он увидел ежа

И кинулся к двери, крича и визжа.

Но Колька проказник не долго тужил

И тете Наташе ежа подложил.

А тетя Наташа, увидев ежа,

Вскочила, как мячик, от страха визжа.

Об этих проказах услышал отец:

— Подать мне ежа! — он вскричал наконец.

А Колька, от смеха трясясь и визжа,

Принёс напечатанный номер «Ежа».

<2>

— Помогите! Караул!

Мальчик яблоки стянул!

— Я прошу без разговора

Отыскать немедля вора!

Ванька с Васькой караулят,

А старушка спит на стуле.

— Что же это? Это что ж?

Вор не вор, а просто еж!

— До чего дошли ежи!

Стой! Хватай! Лови! Держи!

…Еж решился на грабеж,

Чтоб купить последний «Еж»!

1928

4. «— Отчего ты весел, Ваня?..»

— Отчего ты весел, Ваня?

— У меня Ежи в кармане.

За ежом пошел я в лес,

только еж в карман не влез.

— Что ты, Ваня, все поешь?

— У меня в кармане «Еж».

Вот и мне попался еж!

От такого запоешь!

— Ты соврал, курносый Ванька!

Где твой еж? А ну, достань-ка.

— Это правда, а не ложь,

посмотрите, вот он — «Еж»!

1928

5. Почему

ПОЧЕМУ:

Повар и три поварёнка,

повар и три поварёнка,

повар и три поварёнка

выскочили во двор?

ПОЧЕМУ:

Свинья и три поросёнка,

свинья и три поросёнка,

свинья и три поросёнка

спрятались под забор?

ПОЧЕМУ:

Режет повар свинью,

поварёнок — поросёнка,

поварёнок — поросёнка,

поварёнок — поросёнка?

Почему, да почему?

— Чтобы сделать ветчину.

Д. Хармс

1928

6. Театр

Музыканты забренчали,

Люди в зале замолчали.

Посмотри на Арлекина-Кольку!

Вот он с Ниной-Коломбиной

Пляшет польку.

«Динь-динь-дили-дон»,

Вот кот Спиридон.

Что за шум вдалеке?

Глянь-ка:

На Коньке Горбунке

Едет Ванька!

Распроклятого буржуя

В три минуты уложу я.

Девчонка комсомолка

Не боится волка.

Из ковра и двух зонтов

Для спектакля змей готов.

У Петрушки

Палка,

Мне Марфушку

Жалко.

Спящая красавица

Спит не просыпается.

Вот пред вами вся орава.

Браво! браво! браво! браво!

1928

1929

7. «Уж я бегал бегал бегал…»

Уж я бегал бегал бегал

и устал

Сел на тумбочку, а бегать

перестал

вижу по небу летит

галка,

а потом ещё летит

галка,

а потом ещё летит

галка,

а потом ещё летит

галка

Почему я не летаю?

Ах как жалко!

Надоело мне сидеть

Захотелось полететь

Разбежался я подпрыгнул

Крикнул Эй!

Ногами дрыгнул.

Давай ручками махать

Давай прыгать и скакать.

меня сокол охраняет

сзади ветер подгоняет

снизу реки и леса

сверху тучи-небеса.

Надоело мне летать

Захотелось погулять

топ

топ

топ

топ

Захотелось погулять.

Я по садику гуляю

я цветочки собираю

я на яблыню влезаю

в небо яблоки бросаю

в небо яблоки бросаю

на удачу на авось

прямо в небо попадаю

прямо в облако насквозь.

Надоело мне бросаться

Захотелось покупаться

буль

буль

буль

буль

Захотелось покупаться.

Посмотрите

Посмотрите

как плыву я под водой

как я дрыгаю ногами,

помогаю головой.

Народ кричит с берега:

Рыбы рыбы рыбы рыбы

рыбы жители воды

эти рыбы

даже рыбы

хуже плавают чем ты!

Я говорю:

Надоело мне купаться

плавать в маленькой реке

лучше прыгать, кувыркаться

и валяться на песке.

мне купаться надоело

я на берег и бегом

и направо и налево

бегал прямо и кругом

Уж я бегал бегал бегал

и устал

сел на тумбочку, а бегать

перестал

и т. д.

Даниил Хармс

1929 май 17

8. О том, как папа застрелил мне хорька

Как-то вечером домой

Возвращался папа мой.

Возвращался папа мой

Поздно по полю домой.

Папа смотрит и глядит —

На земле хорёк сидит.

На земле хорёк сидит

И на папу не глядит.

Папа думает: «Хорёк —

Замечательный зверёк.

Замечательный зверёк,

Если только он хорёк».

А хорёк сидел, сидел

И на папу поглядел.

И на папу поглядел

И уж больше не сидел.

Папа сразу побежал,

Он винтовку заряжал,

Очень быстро заряжал,

Чтоб хорёк не убежал.

А хорёк бежит к реке,

От кустов невдалеке,

А за ним невдалеке

Мчится папа к той реке.

Папа сердится, кричит

И патронами бренчит,

И винтовочкой бренчит,

— Подожди меня! — кричит,

А хорёк, поднявши хвост,

Удирает через мост.

Мчится с визгом через мост,

К небесам поднявши хвост.

Папа щелкает курком,

Да с пригорка кувырком

Полетел он кувырком

И — в погоню за хорьком.

А ружьё в его руках

Загремело — тарарах!

Как ударит — тарарах!

Так и прыгнуло в руках.

Папа в сторону бежит,

А хорёк уже лежит.

На земле хорёк лежит

И от папы не бежит.

Тут скорее папа мой

Потащил хорька домой.

И принес его домой,

Взяв за лапку, папа мой.

Я был рад, в ладоши бил,

Из хорька себе набил

Стружкой чучело набил,

И опять в ладоши бил.

Вот перед вами мой хорёк

На странице поперёк.

Нарисован поперёк

Перед вами мой хорёк.

Даниил Хармс

1929

9. «Кто из вас прочитал…»

Кто из вас прочитал,

Кто из вас не читал

Приключенья в последнем «Еже»?

Ты еще не читал,

Он еще не читал, —

Ну а мы прочитали уже,

Интересный рассказ

Специально про вас

Напечатан в последнем «Еже»,

Пионерский приказ

Специально для вас

Напечатан в последнем «Еже».

Мы считаем, что «Еж»

Потому и хорош,

Что его интересно читать.

Все рассказы прочтешь,

И еще раз прочтешь,

А потом перечтешь их опять.

Как портной без иглы,

Как столяр без пилы,

Как румяный мясник без ножа,

Как трубач без трубы,

Как избач без избы —

Вот таков пионер без «Ежа».

1929

10. Га-ра-рар!

Бегал Петька по дороге,

по дороге,

по панели,

бегал Петька

по панели

и кричал он:

— Га-ра-рар!

Я теперь уже не Петька,

разойдитесь,

разойдитесь!

Я теперь уже не Петька,

я теперь автомобиль.

А за Петькой бегал Васька

по дороге,

по панели,

бегал Васька

по панели

и кричал он:

— Ду-ду-ду!

Я теперь уже не Васька,

сторонитесь!

сторонитесь!

Я теперь уже не Васька,

я почтовый пароход.

А за Васькой бегал Мишка

по дороге,

по панели,

бегал Мишка

по панели

и кричал он:

— Жу-жу-жу!

Я теперь уже не Мишка,

берегитесь!

берегитесь!

Я теперь уже не Мишка,

Я советский самолёт.

Шла корова по дороге,

по дороге,

по панели,

шла корова

по панели

и мычала:

— Му-му-му!

Настоящая корова,

с настоящими

рогами,

шла навстречу по дороге,

всю дорогу заняла.

— Эй, корова,

ты, корова,

не ходи сюда, корова,

не ходи ты по дороге,

не ходи ты по пути.

— Берегитесь! — крикнул Мишка,

— Сторонитесь! — крикнул Васька,

— Разойдитесь! — крикнул Петька

и корова отошла.

Добежали,

добежали

до скамейки

у ворот

пароход

с автомобилем

и советский

самолёт,

самолёт

с автомобилем

и почтовый

пароход.

Петька прыгнул на скамейку,

Васька прыгнул на скамейку,

Мишка прыгнул на скамейку,

на скамейку у ворот.

— Я приехал! — крикнул Петька.

— Стал на якорь! — крикнул Васька.

— Сел на землю! — крякнул Мишка,

и уселись отдохнуть.

Посидели,

посидели

на скамейке

у ворот

самолёт

с автомобилем

и почтовый

пароход,

пароход

с автомобилем

и советский

самолёт.

— Кроем дальше! — крикнул Петька.

— Поплывем! — ответил Васька,

— Полетим! — воскликнул Мишка,

и поехали опять.

И поехали, помчались

по дороге,

по панели,

только прыгали, скакали

и кричали:

— Жу-жу-жу!

Только прыгали, скакали

по дороге,

по панели,

только пятками сверкали

и кричали:

— Ду-ду-ду!

Только пятками сверкали

по дороге,

по панели,

только шапками кидали

и кричали:

— Га-ра-рар!

ВСЁ

Даниил Хармс

7–16 октября 1929

1930

11. Миллион

Шёл по улице отряд,

Сорок мальчиков подряд:

раз, два,

три, четыре,

и четырежды четыре,

и четыре на четыре,

и еще потом четыре.

В переулке шёл отряд:

Сорок девочек подряд.

Раз, два,

три, четыре,

и четырежды четыре,

и четыре на четыре,

и еще потом четыре.

Да как встретилися вдруг

стало восемьдесят вдруг!

Раз, два,

три, четыре,

и четыре

на четыре,

на четырнадцать

четыре,

и потом еще четыре.

А на площадь повернули,

а на площади стоит

не компания,

не рота,

не толпа,

не батальон,

и не сорок,

и не сотня,

а почти что миллион!

Раз, два, три, четыре,

и четырежды

четыре,

сто четыре

на четыре,

полтораста

на четыре,

двести тысяч

на четыре

и потом еще четыре!

ВСЁ.

Даниил Хармс

29 июня 1930 года

12. Врун

Вы знаете?

Вы знаете?

Вы знаете?

Вы знаете?

Ну конечно, знаете!

Ясно, что вы знаете!

Несомненно,

Несомненно,

Несомненно знаете!

Нет! нет! нет! нет!

Мы не знаем ничего,

Не слыхали ничего,

Не слыхали, не видали

И не знаем

Ничего!

А вы знаете, что у?

А вы знаете, что па?

А вы знаете, что пы?

Что у папы моего

Было сорок сыновей.

Было сорок здоровенных

И не двадцать

И не тридцать,

Ровно сорок сыновей!

Ну! ну! ну! ну!

Врешь! врешь! врешь! врешь!

Еще двадцать,

Еще тридцать,

Ну еще туда-сюда,

А уж сорок,

Ровно сорок —

Это просто ерунда!

А вы знаете, что со?

А вы знаете, что ба?

А вы знаете, что ки?

Что собаки-пустолайки

Научилися летать?

Научились, точно птицы,

(Не как звери,

Не как рыбы)

Точно ястребы летать!

Ну! Ну! Ну! Ну!

Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!

Ну, как звери,

Ну, как рыбы,

Ну еще туда-сюда,

А как ястребы,

Как птицы,

Это просто ерунда!

А вы знаете, что на?

А вы знаете, что не?

А вы знаете, что бе?

Что на небе

Вместо солнца

Скоро будет колесо?

Скоро будет золотое,

(Не тарелка,

Не лепешка),

А большое колесо!

Ну! Ну! Ну! Ну!

Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!

Ну, тарелка,

Ну, лепешка,

Ну, еще туда-сюда,

А уж если колесо —

Это просто ерунда!

А вы знаете, что под?

А вы знаете, что мо?

А вы знаете, что рем?

Что под морем-океаном

Часовой стоит с ружьем?

Часовой стоит под морем

(Не с дубиной,

Не с метелкой),

А с заряженным ружьем!

Ну! Ну! Ну! Ну!

Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!

Ну, с дубиной,

Ну, с метелкой,

Ну, еще туда-сюда,

А с заряженным ружьем —

Это просто ерунда!

А вы знаете, что до?

А вы знаете, что но?

А вы знаете, что са?

Что до носа

Ни руками,

Ни ногами

Не достать,

Что до носа

Ни руками,

Ни ногами

Не доехать,

Не допрыгать,

Что до носа

Не достать!

Ну! Ну! Ну! Ну!

Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!

Ну, доехать,

Ну, допрыгать,

Ну, еще туда-сюда,

А достать его руками —

Это —

Просто

Ерунда!

Даниил Хармс

1930

13. «Видишь, под елочкой маленький дом…»

Видишь, под елочкой маленький дом.

В домике зайчик сидит за столом,

Книжку читает, напялив очки,

Ест кочерыжку, морковь и стручки.

В лампе горит золотой огонёк,

Топится печка, трещит уголёк,

Рвётся на волю из чайника пар,

Муха жужжит и летает комар.

Вдруг что-то громко ударило в дом.

Что-то мелькнуло за чёрным окном.

Где-то раздался пронзительный свист.

Зайчик вскочил и затрясся как лист.

Вдруг на крылечке раздались шаги.

Топнули чьи-то четыре ноги.

Кто-то покашлял и в дверь постучал,

«Эй, отворите мне!» — кто-то сказал.

В дверь постучали опять и опять,

Зайчик со страха залез под кровать.

К домику под ёлочкой

путник идёт.

Хвостиком-метёлочкой

следы свои метёт.

Рыжая лисичка,

беленький платок,

Чёрные чулочки,

острый коготок.

К домику подходит

На цыпочки встаёт

Глазками поводит

Зайчика зовёт:

«Зайка зайка душенька,

Зайка мой дружок,

Ты меня послушай-ка

Выйди на лужок.

Мы с тобой побегаем

Зайчик дорогой

После пообедаем

Сидя над рекой.

Мы кочны капустные

на лугу найдём.

Кочерыжки вкусные

вместе погрызём.

Отопри же дверцу мне

Зайка, мой дружок,

Успокой же сердце мне,

выйди на лужок».

<1930>

1931

14. Миша Гришу вызывает

На соревнование

Миша Гришу

вызывает.

Вот тебе задание:

кто скорей узнает,

как бить

молотком,

как рубанком

стругать,

научиться без запинки

книги разные читать.

И тебя я вызываю,

вызываю, мой отец,

будь ударником в колхозе

в самом деле, наконец.

Д. Х.

1931

15. Влас и Мишка

В колхозе у нас

Есть колхозник Влас

И лодырь Мишка —

У каждого трудкнижка.

А посмотрим их трудкнижки

А посмотрим их делишки:

Влас и сеял и пахал,

Мишка только отдыхал.

Власу осенью награда,

Мишке — кукиш.

Так и надо!

Как колхозники будут делить

урожай?

Д. Хармс

1931

16. Сдай в срок

Хлеб сдай,

лён сдай,

хлопок сдай

в срок!

Знай, знай, знай, —

это будет впрок.

Нам заводы помогают,

нам заводы высылают

ситец, косы и косилки,

трактора и молотилки,

обувь крепкую из кожи.

Ты заводу вышли тоже,

только быстро,

только дружно,

ровно к сроку

все, что нужно.

Д. Х.

1931

17. Что мы заготовляем на зиму

Мы работаем летом в колхозах,

Разделившись на бригады.

В поле, в лесу, в огороде

и в саду между яблонь

и кустов смородины

мы бегаем

с лопатами, граблями, лейками

в одних только синих трусиках.

И солнце печет наши спины,

руки и шеи.

Теперь мы будем к зиме

делать запасы

и сдавать

в Плодовощсоюз.

Пусть оттуда

запасы пойдут

по рабочим

и детским

столовым.

Из малины и клубники

мы сварили варенье.

Чернику засушим

и будем зимой

черничные есть кисели.

Крыжовник и вишни

мы в банку положим,

пробку зальем сургучом,

чтоб туда не попали микробы

и плесень.

Ягоды свежие будут лежать.

Мы банку откупорим в марте.

Теперь давайте сушить грибы,

нанизывать на нитку

их шапочки.

То-то будет зимой

грибная похлебка.

В этом боченке у нас

будут соленые грузди.

А в этом — соленые рыжики.

Эх, не забудьте, ребята,

к зиме насолить огурцов.

Вот перед вами боченок

светлозеленых огурчиков.

Залейте их крепким рассолом

и листик дубовый

киньте туда.

К зиме огурцы потемнеют,

важными станут и толстыми.

Смотри,

когда будешь их кушать,

держи огурец над тарелкой,

чтоб не закапать штаны

огуречным рассолом.

А курам —

суши тараканов;

лови их летом

на печке.

Зимой будут куры клевать

их с большим

аппетитом.

А если,

купаясь летом в реке,

ты найдешь на берегу

простую зеленую глину,

то запаси этой глины

побольше.

Будешь зимой

лепить из нее человечков.

И, может быть,

вылепишь ты

себя самого,

пионера на летней работе.

Да так хорошо

и так умело,

что тебя отольют из чугуна

или из бронзы

и поставят в музее

на первое место.

А люди скажут:

«Смотрите —

Это новый, советский художник».

Даниил Хармс

1931

18. Лыжная прогулка в лес

Когда на улице мороз,

а в комнате пылает печь,

Когда на улице так больно щиплет нос

и снег спешит на шапку лечь.

И под ногами снег хрустит

и падает за воротник

и белый снег в лицо летит

и человек весь белый в миг.

Тогда мы все бежим бегом

на зимнюю площадку, —

Кто свитр подпоясывает кушаком,

кто второпях натягивает тёплую перчатку.

Вожатый дышет на морозе паром

и раздаёт нам лыжи.

Мы надеваем лыжи и становимся по парам.

Вперёд становится кто ростом ниже,

а сзади тот, кто ростом выше. И вот:

Вожатый сам на лыжи влез,

он поднял руку, крикнул: «в ход!»

и мы бежим на лыжах в лес.

Бежим на лыжах с снежных гор.

мы по полю бежим

с холмов бежим во весь опор

хохочем и визжим.

И снег летит нам прямо в рот

И Петька, самый младший пионер, кидается снежком.

Кричит вожатый: «Поворот!»

Но круто поворачиваться мы на лыжах не умеем

и поворачиваемся пешком.

Вот мы в лесу, в лесу сосновом

Бежим на лыжах мы гуськом. И снег визжит,

Вот пень с дуплом — уютное жилище совам,

Вот дерево поваленное ветром поперёк пути лежит

Вот белка пролетела в воздухе над нами

Вот галка села на сосну и с ветки снег упал,

«Глядите заяц!» крикнул Петька замахав руками

И верно заяц проскакал.

Мы бегаем в лесу, кричим ау, хватаем снег в охапку,

Мы бегаем в лесу поодиночке и гуськом и в ряд.

Мелькают между сосен наши шапки

И щёки наши разгорелись и горят.

И мы несёмся там и тут

И силы наши всё растут.

Мы сквозь кусты и чащи лупим.

Мы комсомольцам не уступим!

Даниил Хармс

4 декабря 1931 года

19. Ночь

Дремлет сокол. Дремлют пташки.

Дремлют козы и барашки,

А в траве в различных позах

Спят различные букашки.

Дремлет мостик над водой,

Дремлет кустик молодой.

Пятаков Борис Петрович

Дремлет кверху бородой.

<1931>

20. «Буря мчится. Снег летит…»

Буря мчится. Снег летит.

Ветер воет и свистит.

Буря страшная ревет,

Буря крышу с дома рвет.

Крыша гнется и грохочет.

Буря плачет и хохочет.

Злится буря, точно зверь,

Лезет в окна, лезет в дверь.

<1931>

21. «На Фонтанке 28…»

На Фонтанке 28

Жил Володя Каблуков

Если мы Володю спросим:

— Эй, Володя Каблуков!

Кто на свете всех сильнее?

Он ответит: Это я!

Кто на свете всех умнее?

Он ответит: Это я!

Если ты умнее всех

Если ты сильнее всех

<1931>

1933

22. «Профессор Трубочкин, входя…»

Профессор Трубочкин,

входя:

Здравствуйте ребята!

Здравствуйте ребята!

Здравствуйте ребята!

Ребята:

Здрасте профессор!

Здрасте профессор!

Здрасте профессор!

Профессор Трубочкин:

Давно мы не видались!

Давно мы не видались!

Давно мы не видались.

Ребята:

А где ж вы это были?

А где ж вы пропадали?

Откуда вы пришли?

Профессор Трубочкин:

Был я в Америке

был я в Австралии

плавал я по морю

лазал я на горы.

Был я в Америке

был и в Австралии

был и на Северном полюсе

На дно морское опускался

с фонариком в руках

на дирижабле поднимался

и был на облаках

я видел птичьи гнёзда,

что в пору и слону

Смотрел в трубу на звёзды

на звёзды и луну.

Я слышал пенье пташек

Смотрел как дышет клоп

рассматривал букашек

в огромный микроскоп

20 сентября 1933 года

1935

23. Крысаков и две собачки

<1>

Любитель маленьких щенков

Иван Иваныч Крысаков.

Он каждый вечер ровно в пять

Идет на улицу гулять.

— Погасла трубка. Не беда.

Ее зажжем мы без труда.

В кармане книжка и пакет,

И только спичек нет как нет.

— Иван Иваныч, погляди —

Табак и спички позади.

— Друзья мои, я очень рад,

Вот вам в награду мармелад.

Иван Иваныч Крысаков

Берет за пазуху щенков,

Приносит их к себе домой

И ставит на пол пред собой.

— Отныне, милые друзья,

Вы заживете у меня.

— Но, чур, не прыгать, не скакать,

Когда я буду рисовать.

Иван Иваныч вдруг зевнул,

В кровать зарылся и заснул,

И двое маленьких щенят

В ногах хозяина храпят.

<2>

Иван Иваныч Крысаков

Проснулся весел и здоров.

Мольберт подвинул, и чуть свет

Рисует тетушкин портрет,

А два приятеля в углу

Кончают завтрак на полу.

Но из-за кости мозговой

Вдруг начинают страшный бой.

Уже вцепился в Бома Бим,

Как вихрь он бросился за ним.

И от него несчастный Бом

Визжа спасается бегом.

— Держи его!

Прыжок, другой…

— Иван Иваныч, что с тобой?

— Куда девался твой портрет?

Увы, на шею он надет.

И горько плачут две собаки:

Вот до чего доводят драки.

1935

24. Новый город

Скажи, товарищ,

Неужели

Четыре года не пройдут,

Как этот лес

И холм зеленый,

И это поле —

Вдруг исчезнут?

Скажи, товарищ,

Неужели

Когда-нибудь

На холм зелёный

Взойдёт разведчик молодой

С мохнатой сумрачной собакой,

И люди шумною толпой

Зелёный холм

Возьмут атакой?

Раскинут лагерь.

Смех и говор.

Горит костер.

И ловкий повар

Уже в котле мешает ложкой,

Уже протоптанной дорожкой

Бежит с ведром к реке посланец,

Уже раскрыт походный ранец,

И вынут плед оттуда прочь, —

Должно быть, скоро будет ночь…

Смотри! Прошло четыре года,

Зажёгся новый день, и вот:

Преображенная природа

Над миром заново встаёт.

Бежит с холма трамвай шумливый,

Сады раскинуты кругом,

И над толпою торопливой

Советский флаг шумит крылом.

Машины пилят, рубят, роют,

Одни поют, другие воют,

Тромбуют, режут, пашут, сеют,

Стоят, ползут, летают, реют.

И там, где раньше в лес дремучий

Вела звериная тропа,

Бросая в небо дыма тучи,

Стоит высокая труба.

А рядом дом,

За ним другой.

Железный мост,

Вися дугой

Через овраг, —

Огнями блещет.

А там,

В овраге,

Бурно плещет

И зло бурлит

Поток подземный,

Ревёт

И пеной воду мутит,

И точно вихрь

Турбину крутит!

Скажи, товарищ,

Неужели

Здесь был когда-то лес дремучий,

И поле, с ветрами играя,

Травой некошеной шуршало;

И среди поля холм зеленый

Стоял, как поля страж зеленый,

Скучал, томился и не ведал

Великой участи своей?

Даниил Хармс

1935

25. «Жил-был музыкант Амадей Фарадон…»

Жил-был музыкант Амадей Фарадон,

Амадей Николай Фарадон.

Когда он на флейте играл

тю-лю-лю,

лягушки плясали

Турлим

тю-лю-лю,

Турлим

тю-лю-лю,

Турлим!

Когда он играл на трубе

Ту-ру-ру,

собаки плясали

Фарлай

ту-ру-ру,

Фарлай

ту-ру-ру,

Фарлай!

Когда он на цитре играл

динь ди ринь,

циплята плясали

Тундрун

динь ди ринь,

Тундрун

динь ди ринь,

Тундрун!

Когда Николай Амадей Фарадон

Играл на литаврах

дун дун

дири дон,

Коровы плясали

Дун дун

Дири дон,

Дун дун

Дири дон,

Дун дун.

<Ноябрь 1935>

26. Что это значит?

У трамвайной остановки

Я задумчиво стоял.

У трамвайной остановки

Я трамвая поджидал.

Вдруг смотрю,

Смотрю — и вижу:

Храбрый Шульц бежит рыча,

А за ним

Все ближе, ближе

Мчится Якли хохоча.

Скачет Марли,

Скачет Ергли

В полосатом колпаке,

Скачет Михель,

Ганс

И Вейтли

С толстой палкою в руке.

Боб, соломинка и уголь

Мчатся быстро впопыхах.

Серый волк бежит угрюмо

С Красной Шапочкой в зубах.

А за ним

Быстрее лани

В шляпе с лентой и пером,

В темно-бархатном кафтане

Гулливер бежит бегом.

А за ним

Руками машут

И бегут,

Смотрите, —

Вон,

Ваня Мохов

С Умной Машей,

А за Машей

Скачет слон.

А за ними

По дороге

Мчится с криками народ.

Я стою, расставив ноги,

Широко разинув рот.

Это что, скажите, значит?

Объясните,

Отчего

Все бегут, летят и скачут —

Почему

И для чего?

— Все бегут, летят и скачут, —

Отвечает мне народ, —

Потому что

Это значит:

Наступает Новый год.

Потому что

Это значит —

Новый год уже настал:

Значит, все бегут и скачут

Подписаться на журнал.

Тут и я калоши скинул,

От волненья задрожал,

Шапку на уши надвинул

И за ними побежал.

1935

1936

27. «Мы забрались в траву и оттуда кричим…»

Мы забрались в траву и оттуда кричим:

Астроном! Астроном! Астроном!

Он стоит на крыльце с телескопом в руках,

С телескопом в руках на крыльце.

И глядит с удивленьем вперёд и назад,

И глядит с удивленьем вперёд и назад,

И глядит с удивленьем вперёд.

Мы кричим: посмотри! Мы кричим: посмотри!

Посмотри, астроном, в телескоп!

Он обводит глазами таинственный сад,

Телескоп за подставку берет

И глядит с удивленьем вперёд и назад

И глядит с удивленьем вперёд и назад

И глядит с удивленьем вперёд.

1936

28. Тигр на улице

Я долго думал, откуда на улице взялся тигр.

Думал-думал,

Думал-думал,

Думал-думал,

Думал-думал,

В это время ветер дунул,

И я забыл, о чем я думал.

Так я и не знаю, откуда на улице взялся тигр.

Карл Иванович Шустерлинг

<1936>

29. Мы спешим сегодня в школу

На стене часы у нас

Прозвонили восемь раз.

В это время я проснулся

И глаза открыл как раз.

Я проснулся —

И тотчас же

В брюки сунул две ноги.

Потянулся —

И тотчас же

Прыгнул прямо в сапоги!

А потом схватил рубашку,

Сунул руки в рукава,

Сунул голову в рубашку,

Но застряла голова.

Наконец, надев рубашку,

Я на улицу бегу,

А тужурку и фуражку

Надеваю на ходу.

Я фуражку

И тужурку

Надеваю

На ходу,

Потому что

День

Сегодня

Самый

Лучший

День

В году.

Потому что

День сегодня

Самый лучший день в году,

Потому что

Я сегодня

В школу

В первый раз бегу.

Я войду сегодня в школу,

Прямо в школу

В первый раз!

Я войду —

Часы ударят

В колокольчик девять раз.

Эй вы, люди, расступитесь!

Пропустите, люди, нас!

Мы бежим сегодня в школу,

Прямо в школу —

В первый класс!

Даниил Хармс

<1936>

1937

30. Из дома вышел человек

Песенка

Из дома вышел человек

С дубинкой и мешком,

И в дальний путь,

И в дальний путь

Отправился пешком.

Он шел все прямо и вперед

И все вперед глядел.

Ни спал, ни пил,

Ни пил, ни спал,

Ни спал, ни пил, ни ел.

И вот однажды на заре

Вошел он в темный лес

И с той поры,

И с той поры,

И с той поры исчез.

Но если как-нибудь его

Случится встретить вам,

Тогда скорей,

Тогда скорей,

Скорей скажите нам.

Д. Хармс

1937

31. Кошки

Однажды по дорожке

Я шел к себе домой;

Смотрю и вижу: кошки

Сидят ко мне спиной.

Я крикнул: «Эй, вы, кошки!

Пойдемте-ка со мной,

Пойдемте по дорожке,

Пойдемте-ка домой.

Скорей пойдемте, кошки,

А я вам на обед

Из лука и картошки

Устрою винегрет».

— Ах, нет! — сказали кошки.

Останемся мы тут! —

Уселись на дорожке

И дальше не идут.

Д. Хармс

1937

1938

32. «Это резвый конь ребенок…»

Это резвый конь ребенок,

И не конь еще пока,

Это только жеребенок

35-го полка,

35-го полка.

Год пройдет обыкновенный,

И сквозь пыли облака

Вдруг поскачет конь военный,

Рыжий конь в сбруе ременной

35-го полка,

35-го полка.

Даниил Хармс

1938

33. «Очень страшная история»

Доедая с маслом булку,

Братья шли по переулку.

Вдруг на них из закоулка

Пес большой залаял гулко.

Сказал младший: «Вот напасть,

Хочет он на нас напасть.

Чтоб в беду нам не попасть,

Псу мы бросим булку в пасть».

Все окончилось прекрасно.

Братьям сразу стало ясно,

Что на каждую прогулку

Надо брать с собою… булку.

1938

34. Игра

Пуговка, веревочка,

Палочка-выручалочка!

Пряткой будет Женька!

Прячься хорошенько!

Где мы все и сколько нас,

Долго нам рассказывать.

Только очень просим вас

Женьке не подсказывать.

Хармс

1938

35. Считалка

Динь, день,

Дили-день!

То ли ночь,

А то ли день?

Что за чудо —

Чудеса?

Скрыла туча

Небеса!

Динь, дон,

Дили-дон!

Отвечает

Спиридон:

Это по небу

Плывет

Наш родной

Аэрофлот!

Д. Хармс

1938

36. Я самый храбрый

Я сказал, поднявши лапу:

Ну-ка, прыгнем через папу.

В это время папа сел —

Я и прыгнуть не поспел.

Я немного разбежался,

В это время папа встал.

Тут я прыгнуть отказался,

Потому что я устал.

Д. Хармс

1938

37. Удивительная кошка

Несчастная кошка порезала лапу,

Сидит и ни шагу не может ступить.

Скорей, чтобы вылечить кошкину лапу,

Воздушные шарики надо купить!

И сразу столпился народ на дороге,

Шумит, и кричит, и на кошку глядит.

А кошка отчасти идет по дороге,

Отчасти по воздуху плавно летит!

Д. Хармс

1938

38. В гостях

Придумай сказку

Мышь меня на чашку чая

Пригласила в новый дом.

Долго в дом войти не мог я,

Все же влез в него с трудом.

А теперь вы мне скажите:

Почему и отчего

Нет ни дома, и ни чая,

Нет буквально ничего!

Даниил Хармс

1938

39. Песенка про пограничника

Пусть метель

И пурга,

Мы не пустим

Врага!

На границах у нас

Все отличники.

Ни в метель,

Ни в пургу

Не пробраться

Врагу!

День и ночь на-чеку

Пограничники!

Пограничник

Стоит,

Нашу землю

Хранит.

Он стоит притаясь,

Не шевелится.

Встретить пулей

Готов

Пограничник

Врагов,

А кругом и пурга,

И метелица!

Кто-то там

Вдалеке,

По замерзшей

Реке

Потихоньку бежит,

Озирается.

Это, видно,

Шпион.

В нашу родину

Он

Сквозь метель и пургу

Пробирается.

Пусть метель

И пурга,

Мы не пустим

Врага!

На границах у нас

Все отличники.

Ни в метель,

Ни в пургу

Не пробраться

Врагу!

День и ночь на-чеку

Пограничники!

День и ночь на-чеку

Пограничники!

Даниил Хармс

1938

1939

40. Первомайская песня

Да, сегодня раньше всех,

Раньше всех,

Да, сегодня раньше всех

Встанем я и ты —

Для того, чтоб нам попасть,

Нам попасть,

Для того, чтоб нам попасть

В первые ряды.

Мы к трибуне подойдем,

Подойдем,

Мы к трибуне подойдем

С самого утра,

Чтобы крикнуть раньше всех,

Раньше всех,

Чтобы крикнуть раньше всех

Сталину «ура».

Чтобы крикнуть всей земле,

Всей земле,

Чтобы крикнуть всей земле,

Много-много раз:

Нет врага на всей земле,

Всей земле,

Нет врага на всей земле

Страшного для нас.

Потому что, если враг,

Если враг,

Потому что, если враг

Вдруг и нападет, —

Ворошилов на коне,

На коне,

Ворошилов на коне

В бой нас поведет.

Да, сегодня раньше всех,

Раньше всех,

Да, сегодня раньше всех

Встанем я и ты —

Для того, чтоб нам попасть,

Нам попасть,

Для того, чтоб нам попасть

В первые ряды.

Даниил Хармс

1939

41. Бульдог и таксик

Над косточкой сидит бульдог,

Привязанный к столбу.

Подходит таксик маленький,

С морщинками на лбу.

«Послушайте, бульдог, бульдог! —

Сказал незваный гость, —

Позвольте мне, бульдог, бульдог,

Докушать эту кость».

Рычит бульдог на таксика:

«Не дам вам ничего!» —

Бежит бульдог за таксиком,

А таксик от него.

Бегут они вокруг столба.

Как лев, бульдог рычит.

И цепь стучит вокруг столба,

Вокруг столба стучит.

Теперь бульдогу косточку

Не взять уже никак.

А таксик, взявши косточку,

Сказал бульдогу так:

«Пора мне на свидание,

Уж восемь без пяти.

Как поздно! До свидания!

Сидите на цепи!»

Д. Хармс

1939

42. Журавли и корабли

Я на камне сижу

И на море гляжу,

А по морю плывут корабли.

Я на травке лежу

И на небо гляжу,

А по небу летят журавли.

И кричат журавли:

— Вон плывут корабли,

Поднимаются мачтами к нам.

Ты взойди на корабль

И за нами плыви,

И за нами плыви по волнам. —

Я кричу кораблям,

Я кричу журавлям.

— Нет, спасибо! — я громко кричу. —

Вы плывите себе!

И летите себе!

Только я никуда не хочу. —

Мне кричат журавли:

— Так оставь корабли!

Мы на крыльях тебя понесем.

Все покажем тебе

И расскажем тебе,

И расскажем тебе обо всем. —

— Нет, спасибо! — кричу. —

Уж я не полечу.

Лучше вы возвращайтесь ко мне.

Я отсюда

Совсем

Никуда

Не хочу!

Я останусь в Советской Стране!

Д. Хармс

1939

43. Веселый скрипач

Проходит Володя

И тихо хохочет.

Володя проходит

И грабли волочит.

Потом достает

Из кармана калач,

И две собачонки

Проносятся вскачь.

И пристально смотрит

Скрипач на песок,

И к скрипке привычно

Склоняет висок.

И думают люди:

«Вот это игра!

Мы слушать готовы

Всю ночь до утра!»

Даниил Хармс

1939

1930-е

44. «На этой странице…»

На этой странице

Странные птицы

Странно летают!

А тут:

Странные люди

Стоят очень странно,

И странные пальмы растут.

И странное солнце

Блестит над страною

И странная светит луна

Но мы улыбнемся

И скажем с тобою:

Бумажная это страна.

45. «Жил на свете…»

Жил на свете

Мальчик Петя,

Мальчик Петя

Пинчиков

И сказал он:

Тётя тётя,

Дайте тётя

Блинчиков

Но сказала тётя Пете:

Петя Петя Пинчиков!

Не люблю я когда дети

Очень клянчут блинчиков.

45. «Жил на свете…»

Машинист трубит в трубу

Паровоз грохочет.

Возле топки, весь в поту

Кочегар хлопочет.

А вот это детский сад

Ездил он на речку,

А теперь спешит назад

К милому крылечку.

Мчится поезд всё вперёд

Станция не скоро.

Всю дорогу ест и пьёт

Пассажир обжора

47. «Как-то жил один столяр…»

Как-то жил один столяр.

Замечательный столяр!

Удивительный столяр!!

Делал стулья и столы,

Окна, двери и полы

Для жильца — перегородку

Для сапожника — колодку

Астроному в один миг

Сделал полочку для книг

Если птица — делал клетку

Если дворник — табуретку

Если школьник — делал парту

Прикреплял на полку карту

Делал глобус топором

А из глобуса потом

Делал шилом и пилой

Ящик с крышкой откидной.

Вот однажды утром рано

Он стоял над верстаком

И барана из чурбана

Ловко делал топором.

А закончил он барана

Сразу сделал пастуха,

Сделал три аэроплана

И четыре петуха.

48. «Ну ка Петя, ну ка Петя…»

Ну ка Петя, ну ка Петя

Закусили, вытрем рот

и пойдем с тобою Петя

мы работать в огород.

Ты работай да не прыгай

туда сюда напоказ

я лопатой ты мотыгой

грядки сделаем как раз

ты смотри не отставай

ты гляди совсем закис

эта грядка под морковь

эта грядка под редис

грядки сделаны отменно

только новая беда

прёт из грядки непременно

то лопух то лебеда.

Эй, глядите, весь народ

вдруг пошел на огород

как солдаты

как солдаты

кто с мотыгой

кто с лопатой

1940

49. Дворник — дед Мороз

В шубе, в шапке, в душегрейке

Дворник трубочку курил,

И, усевшись на скамейке,

Дворник снегу говорил:

«Ты летаешь или таешь?

Ничего тут не поймешь!

Подметаешь, разметаешь,

Только бестолку метёшь!

Да к чему ж я говорю?

Сяду я да покурю».

Дворник трубку курит, курит…

И глаза от снега щурит,

И вздыхает, и зевает,

И внезапно засыпает.

«Глянь-ка, Маня! — крикнул Ваня.

Видишь, чучело сидит

И глазами-угольками

На метлу свою глядит.

Это вроде снежной бабки

Или просто дед Мороз.

Ну-ка, дай ему по шапке,

Да схвати его за нос!»

А оно как зарычит!

Как ногами застучит!

Да как вскочит со скамейки,

Да по-русски закричит:

«Будет вам ужо мороз —

Как хватать меня за нос!»

Даниил Хармс

1940

50. Что это было?

Я шел зимою вдоль болота

В галошах,

В шляпе

И в очках.

Вдруг по реке пронесся кто-то

На металлических

Крючках.

Я побежал скорее к речке,

А он бегом пустился в лес,

К ногам приделал две дощечки,

Присел,

Подпрыгнул

И исчез.

И долго я стоял у речки

И долго думал, сняв очки:

«Какие странные

Дощечки

И непонятные

Крючки!»

Даниил Хармс

<1940>

51. «Искала старушка букашек в цветах…»

Искала старушка букашек в цветах

И ловко ловила букашек сачком.

Но крепко держала старушка в руках

Лекарство и ключик, и палку с крючком.

Однажды старушка копалась в цветах

И вскрикнула вдруг, завертевшись волчком:

— Исчезли! Пропали! Да где ж они? Ах!

Лекарство, и ключик, и палка с крючком!

И с места не может старушка сойти,

Кричит: «Помогите!» И машет сачком.

Скорей помогите старушке найти

Лекарство, и ключик, и палку с крючком!

1940

52. Кораблик

По реке плывет кораблик,

Он плывет издалека.

На кораблике четыре

Очень храбрых моряка.

У них ушки на макушке,

У них длинные хвосты.

И страшны им только кошки,

Только кошки да коты!

Даниил Хармс

<1940>

53. Веселый старичок

Жил на свете старичок

Маленького роста

И смеялся старичок

Чрезвычайно просто:

«Ха-ха-ха

Да хе-хе-хе,

Хи-хи-хи

Да бух-бух!

Бу-бу-бу

Да бе-бе-бе,

Динь-динь-динь

Да трюх-трюх!»

Раз, увидя паука,

Страшно испугался,

Но, схватившись за бока,

Громко рассмеялся:

«Хи-хи-хи

Да ха-ха-ха,

Хо-хо-хо

Да гуль-гуль!

Ги-ги-ги

Да га-га-га,

Го-го-го

Да буль-буль!»

А увидя стрекозу,

Страшно рассердился,

Но от смеха на траву

Так и повалился.

«Гы-гы-гы

Да гу-гу-гу,

Го-го-го

Да бах-бах!

Ой, ребята,

Не могу!

Ой, ребята,

Ах, ах!»

Даниил Хармс

1940

54. Странный бородач

Бал веселый!

Бал парадный!

Шумный,

Пестрый,

Маскарадный!

Вход для школьников

открыт,

Для дошкольников —

Закрыт.

Вот смотри:

Стоят у входа

Коля с Петей.

Но смотри:

Одному четыре года,

А другому только три.

Говорят они: — Пустите! —

Но швейцар им: — Нет, друзья,

Вы сначала подрастите,

А таких пустить нельзя. —

Коля с Петей прочь отходят…

Вдруг к швейцару с булавой

Гражданин один подходит

С очень длинной бородой.

— Я на бал иду. Пустите.

Где тут вход? Я не пойму.

— Гражданин, сюда пройдите, —

Говорит швейцар ему.

Бал гремит, шумит, грохочет,

Все кругом несется вскачь,

Только громче всех топочет

Очень странный бородач.

Все танцующие люди

Собрались вокруг него.

Вот несут к нему на блюде

Ледяное эскимо.

Стихла музыка.

И вдруг

Закричали все вокруг:

— Эй, глядите-ка! Глядите!

У него две пары рук! —

Понемногу,

Постепенно

Всем понятно стало всё,

Что ведь это,

Несомненно,

Коля с Петей.

Вот и всё.

Д. Хармс

1940

1941

55. Цирк Принтинпрам

невероятное представление новая программа

Сто коров,

Двести бобров,

Четыреста двадцать

Учёных комаров

Покажут сорок

Удивительных

Номеров.

Четыре тысячи петухов

И четыре тысячи индюков

Разом

Выскочат

Из четырех сундуков.

Две свиньи

Спляшут польку.

Клоун Петька

Ударит клоуна Кольку.

Клоун Колька

Ударит клоуна Петьку.

Учёный попугай

Съест мочёную

Редьку.

Четыре тигра

Подерутся с четырьмя львами.

Выйдет Иван Кузьмич

С пятью головами.

Силач Хохлов

Поднимет зубами слона.

Потухнут лампы

Вспыхнет луна.

Загорятся под куполом

Электрические звёзды.

Учёные ласточки

Совьют золотые гнёзда.

Грянет музыка,

И цирк закачается…

На этом, друзья,

Представление

наше

КОНЧАЕТСЯ.

Даниил Хармс

1941

56. Кто кого перехитрил?

Вот сидят четыре зайца,

Я капкан поставлю тут,

И в капкан четыре зайца

Моментально попадут.

Ой! Ой! Ой! Ой!

Сам в капкан попал ногой!

— Зайцы, зайцы,

Поглядите!

Подойдите!

Помогите!

Надо мной смеются зайцы:

— Хи-хи-хи

Да ха-ха-ха!

Ты совсем теперь не страшен,

Не страшнее, чем блоха! —

Тут я разом как вскочу!

Как их за уши схвачу!

И с восторгом

Очень громко

Во весь голос закричу:

— Вот вам, зайцы, и блоха!

Не уйдете! Ха-ха-ха!

Даниил Хармс

1941

57. «Еду-еду на коне…»

Еду-еду на коне —

Просто восхитительно!

Вон козел бежит ко мне

Очень уж стремительно!

Вдруг верхом я на козле

Это удивительно!

Д. Хармс

1941

58. Неожиданный улов

Сын сказал отцу: — Отец,

Что же это наконец?

Шесть часов мы удим, удим,

Не поймали ничего.

Лучше так сидеть не будем

Неизвестно для чего.

— Замолчишь ты наконец! —

Крикнул с яростью отец.

Он вскочил, взглянул на небо.

Сердце так и ухнуло!

И мгновенно что-то с неба

В воду с криком бухнуло.

Сын, при помощи отца,

Тащит на берег пловца,

А за ним на берег рыбы

Так и лезут без конца!

Сын доволен. Рад отец.

Вот и повести конец.

Даниил Хармс

1941

59. «Девять…»

Девять

Картин

Нарисовано

Тут.

Мы разглядели их

В девять

Минут.

Но если б

Их было

Не девять,

А больше,

То мы

и глазели

На них бы

Подольше.

1941

60. Лиса и петух

Лиса поймала петуха

И посадила в клетку.

— Я откормлю вас,

Ха-ха-ха!

И съем вас

Как конфетку.

Ушла лисица,

Но в замок

Забыла сунуть ветку.

Петух

Скорей

Из клетки

Скок!

И спрятался

За клетку.

Не видя в клетке петуха,

Лисица влезла в клетку.

Петух же крикнул:

— Ха-ха-ха!

И запер дверь на ветку.

1941

Переводы

61. В. Буш

Плих и Плюх

Глава первая

Каспар Шлих, куря табак,

Нес под мышкой двух собак.

«Ну! — воскликнул Каспар Шлих, —

Прямо в речку брошу их!»

Хоп! взлетел щенок дугой,

Плих! и скрылся под водой.

Хоп! взлетел за ним другой,

Плюх! и тоже под водой.

Шлих ушел, куря табак;

Шлиха нет, и нет собак.

Вдруг из леса, точно ветер,

Вылетают Пауль и Петер,

И тотчас же с головой

Исчезают под водой.

Не прошло и двух минут,

Оба к берегу плывут,

Вылезают из реки,

А в руках у них щенки.

Петер крикнул: «Это мой!»

Пауль крикнул: «Это мой!»

«Ты будь Плихом!»

«Ты будь Плюхом!»

«А теперь бежим домой!»

Петер, Пауль, Плих и Плюх

Мчатся к дому во весь дух.

Глава вторая

Папа Фиттих рядом с мамой,

Мама Фиттих рядом с папой,

На скамеечке сидят,

Вдаль задумчиво глядят.

Вдруг мальчишки прибежали

И со смехом закричали:

«Познакомьтесь: Плюх и Плих!

Мы спасли от смерти их!»

«Это что ещё за штуки?» —

Грозно крикнул папа Фиттих.

Мама, взяв его за руки,

Говорит: «Не надо бить их!»

И к столу детей ведёт.

Плих и Плюх бегут вперёд.

Что такое?

Что такое?

Где похлёбка?

Где жаркое?

Две собаки Плюх и Плих

Съели всё за четверых.

Каспар Шлих, куря табак,

Увидал своих собак.

«Ну! — воскликнул Каспар Шлих, —

Я избавился от них!

Бросил в речку их на дно,

А теперь мне всё равно!»

Глава третья

Ночь.

Луна.

Не дует ветер.

На кустах не дрогнет лист.

Спят в кроватях

Пауль и Петер,

Слышен только

Храп и свист.

Плих и Плюх

Сидели тихо,

Но, услыша

Свист и храп,

Стали вдруг

Чесаться лихо

С громким стуком

Задних лап.

Почесав

зубами спины

И взглянув

с тоской вокруг,

На кровати

Под перины

Плих и Плюх

Полезли вдруг.

Тут проснулись оба брата

И собак прогнали прочь.

На полу сидят щенята.

Ах, как долго длится ночь!

Скучно без толку слоняться

Им по комнате опять, —

Надо чем-нибудь заняться,

Чтобы время скоротать.

Плих штаны зубами тянет,

Плюх играет сапогом.

Вот и солнце скоро встанет.

Посветлело всё кругом.

«Это что ещё за штуки!» —

Утром крикнул папа Фиттих.

Мама, взяв его за руки,

Говорит: «Не надо бить их!

Будь хорошим.

Не сердись.

Лучше завтракать садись!»

Светит солнце.

Дует ветер.

А в саду,

Среди травы,

Стали рядом

Пауль и Петер.

Полюбуйтесь каковы!

Грустно воют Плюх и Плих,

Не пускают цепи их.

Плих и Плюх в собачьей будке

Арестованы на сутки.

Каспар Шлих, куря табак,

Увидал своих собак.

«Ну! — воскликнул Каспар Шлих, —

Я избавился от них!

Бросил в речку их, на дно,

А теперь мне всё равно!»

Глава четвертая

Мышку, серую плутовку,

Заманили в мышеловку.

Эй, собаки,

Плюх и Плих!

Вот вам завтрак на двоих!

Мчатся псы и лают звонко;

Ловят быстрого мышонка,

А мышонок не сдаётся,

Прямо к Паулю несётся.

По ноге его полез

И в штанах его исчез.

Ищут мышку Плюх и Плих,

Мышка прячется от них.

Вдруг завыл от боли пёс,

Мышь вцепилась Плюху в нос!

Плих на помощь подбегает,

А мышонок прыг назад,

Плиха за ухо хватает

И к соседке мчится в сад.

А за мышкой во весь дух

Мчатся с лаем Плих и Плюх.

Мышь бежит,

За ней собаки.

Не уйти ей от собак.

На пути

Левкои,

Маки,

Георгины

И табак.

Псы рычат

И громко воют,

И ногами

Землю роют,

И носами

Клумбу роют,

И рычат,

И громко воют.

В это время Паулина,

Чтобы кухню осветить,

В лампу кружку керосина

Собиралась перелить,

Вдруг в окошко поглядела

И от страха побледнела,

Побледнела,

Задрожала,

Закричала:

«Прочь скоты!

Всё погибло.

Всё пропало.

Ах, цветы, мои цветы!»

Гибнет роза,

Гибнет мак,

Резеда и георгин!

Паулина на собак

Выливает керосин.

Керосин

Противный,

Жгучий,

Очень едкий

И вонючий!

Воют жалобно собаки,

Чешут спины

И бока.

Топчут розы,

Топчут маки,

Топчут грядки табака.

Громко взвизгнула соседка

И, печально крикнув: «У-у-у!»,

Как надломленная ветка,

Повалилась на траву.

Каспар Шлих, куря табак,

Увидал своих собак,

И воскликнул Каспар Шлих:

«Я избавился от них!

Я их выбросил давно,

И теперь мне всё равно!»

Глава пятая

Снова в будке Плюх и Плих.

Всякий скажет вам про них:

«Вот друзья, так уж друзья!

Лучше выдумать нельзя!»

Но известно, что собаки

Не умеют жить без драки.

Вот в саду, под старым дубом,

Разодрались Плих и Плюх.

И помчались друг за другом

Прямо к дому во весь дух.

В это время мама Фиттих

На плите пекла блины.

До обеда покормить их

Просят маму шалуны.

Вдруг из двери мимо них

Мчатся с лаем Плюх и Плих.

Драться в кухне мало места:

Табурет, горшок и тесто

И кастрюля с молоком

Полетели кувырком.

Пауль кнутиком взмахнул,

Плиха кнутиком стегнул.

Петер крикнул:

«Ты чего

Обижаешь моего?

Чем собака виновата?»

И кнутом ударил брата.

Пауль тоже рассердился,

Быстро к брату подскочил,

В волоса его вцепился

И на землю повалил.

Тут примчался папа Фиттих

С длинной палкою в руках.

«Ну, теперь я буду бить их!»

Закричал он впопыхах.

«Да, — промолвил Каспар Шлих, —

Я давно побил бы их.

Я побил бы их давно!

Мне-то, впрочем, всё равно!»

Папа Фиттих на ходу

Вдруг схватил сковороду,

И на Шлиха блин горячий

Нахлобучил на ходу.

«Ну, — воскликнул Каспар Шлих, —

Пострадал и я от них.

Даже трубка и табак

Пострадали от собак!»

Глава шестая

Очень, очень, очень, очень

Папа Фиттих озабочен…

«Что мне делать? — говорит, —

Голова моя горит.

Петер — дерзкий мальчуган,

Пауль — страшный грубиян,

Я пошлю мальчишек в школу,

Пусть их учит Бокельман!»

Бокельман учил мальчишек,

Палкой по столу стучал,

Бокельман ругал мальчишек

И как лев на них рычал.

Если кто не знал урока,

Не умел спрягать глагол, —

Бокельман того жестоко

Тонкой розгою порол.

Впрочем, это очень мало

Иль совсем не помогало,

Потому что от битья

Умным сделаться нельзя.

Кончив школу кое-как,

Стали оба мальчугана

Обучать своих собак

Всем наукам Бокельмана.

Били, били, били, били,

Били палками собак,

А собаки громко выли,

Но не слушались никак.

«Нет, — подумали друзья, —

Так собак учить нельзя!

Палкой делу не помочь!

Мы бросаем палки прочь».

И собаки в самом деле

Поумнели в две недели.

Глава седьмая и последняя

Англичанин мистер Хопп

Смотрит в длинный телескоп.

Видит горы и леса

Облака и небеса,

Но не видит ничего,

Что под носом у него.

Вдруг о камень он споткнулся,

Прямо в речку окунулся.

Шел с прогулки папа Фиттих,

Слышит крики: «Караул!»

«Эй, — сказал он, — посмотрите,

Кто-то в речке утонул».

Плих и Плюх помчались сразу,

Громко лая и визжа.

Видят — кто-то долговязый

Лезет на берег дрожа.

«Где мой шлем и телескоп?»

Восклицает мистер Хопп.

И тотчас же Плих и Плюх

По команде в воду бух!

Не прошло и двух минут,

Оба к берегу плывут.

«Вот мой шлем и телескоп!»

Громко крикнул мистер Хопп

И прибавил: «Это ловко!

Вот что значит дрессировка!

Я таких собак люблю,

Я сейчас же их куплю.

За собачек сто рублей

Получите поскорей!»

«О! — воскликнул папа Фиттих, —

Разрешите получить их!»

«До свиданья! До свиданья!

До свиданья, Плюх и Плих!»

Говорили Пауль и Петер,

Обнимая крепко их.

«Вот на этом самом месте

Мы спасли когда-то вас,

Целый год мы жили вместе,

Но расстанемся сейчас».

Каспар Шлих, куря табак,

Увидал своих собак.

«Ну и ну! — воскликнул он, —

Сон ли это, иль не сон?

В самом деле, как же так?

Сто рублей за двух собак!

Мог бы стать я богачом,

А остался не при чём».

Каспар Шлих ногою топнул,

Чубуком о землю хлопнул,

Каспар Шлих рукой махнул —

Бух!

И в речке утонул.

Трубка старая дымится,

Дыма облачко клубится.

Трубка гаснет наконец.

Вот и повести

конец.

1936

62. В. Буш

Как Володя быстро под гору летел

На салазочках Володя

Быстро под гору летел.

На охотника Володя

Полным ходом налетел.

Вот охотник

И Володя

На салазочках сидят,

Быстро под гору летят.

Быстро под гору летели —

На собачку налетели.

Вот собачка,

И охотник,

И Володя

На салазочках сидят,

Быстро под гору летят.

Быстро под гору летели —

На лисичку налетели.

Вот лисичка,

И собачка,

И охотник,

И Володя

На салазочках сидят,

Быстро под гору летят.

Быстро под гору летели

И на зайца налетели.

Вот и заяц

И лисичка,

И собачка,

И охотник,

И Володя

На салазочках сидят,

Быстро под гору летят.

Быстро под гору летели —

На медведя налетели!

И Володя с той поры

Не катается с горы.

1936

Проза

1928

63. Озорная пробка

В 124-м Детском доме, ровно в 8 часов вечера, зазвонил колокол.

Ужинать! Ужинать! Ужинать! Ужинать!

Девчонки и мальчишки бежали вниз по лестнице в столовую. С криком и топотом и хохотом каждый занимал свое место.

Сегодня на кухне дежурят Арбузов и Рубакин, а также учитель Павел Карлович или Палкарлыч.

Когда все расселись, Палкарлыч сказал:

— Сегодня на ужин вам будет суп с клецками.

Арбузов и Рубакин внесли котел, поставили его на табурет и подняли крышку. Палкарлыч подошёл к котлу и начал выкрикивать имена.

— Иван Мухин! Нина Веревкина! Федул Карапузов!

Выкликаемые подходили, Арбузов наливал им в тарелку суп, а Рубакин давал булку. Получивший то и другое шёл на свое место.

— Кузьма Паровозов! — кричал Палкарлыч. — Михаил Топунов! Зинаида Гребешкова! Громкоговоритель!

Громкоговорителем звали Сережу Чикина за то, что он всегда говорил во весь дух, а тихо разговаривать не мог.

Когда Сережка-Громкоговоритель подошел к котлу, — вдруг стало темно.

— Электричество потухло! — закричали на разные голоса.

— Ай, ай, ай, ты смотри, что ты делаешь! — громче всех кричал Громкоговоритель.

— Громкоговоритель в супе купается, — кричал Кузьма Паровозов.

— Смотри, не подавись клецками, — кричал Петр Сапогов.

— Тише, сидите на местах! — кричал Палкарлыч.

— Отдай мне мою булку! — кричала Зинаида Гребешкова.

Но тут стало опять светло.

— Электричество загорелось! — закричал Кузьма Паровозов.

— И без тебя вижу, — отвечала ему Зинаида Гребешкова.

— А я весь в супе, — кричал Громкоговоритель.

Когда немного поуспокоились, Палкарлыч опять начал выкрикивать:

— Петр Сапогов! Мария Гусева! Николай Пнёв!

На другой день вечером, когда Палкарлыч показывал детям новое гимнастическое упражнение, вдруг стало опять темно.

Федул Карапузов, Нина Веревкина и Николай Пнёв, повторяя движения Палкарлыча, поскользнулись в темноте и упали на пол.

Петр Сапогов, воспользовавшись темнотой, ударил Громкоговорителя кулаком в спину.

Кругом кричали:

— Опять потухло! Опять потухло! Принесите лампу! Сейчас загорится!

И действительно электричество опять загорелось.

— Это ты меня ударил? — спросил Громкоговоритель.

— И не думал, — отвечал Сапогов.

— Тут что-то неладно, — сказал Палкарлыч. — Ты, Мухин, и ты, Громкоговоритель, сбегайте в соседний дом и узнайте: если там электричество не тухло, как у нас, то надо будет позвать монтера.

Мухин и Громкоговоритель убежали и, скоро вернувшись, сказали, что, кроме как в Детском доме, электричество не тухло.

На третий день, с самого утра, по всему Детскому дому ходил монтер с длинной двойной лестницей-стремянкой. Он в каждой комнате ставил стремянку, влезал на нее, шарил рукой по потолку, по стенам, зажигал и тушил разные лампочки, потом зачем-то бежал в прихожую, где над вешалкой висел счетчик и мраморная дощечка с пробками. Следом за монтером ходили несколько мальчишек и с любопытством смотрели, что он делает. Наконец монтер, собираясь уходить, сказал, что пробки были не в порядке, и от легкой встряски электричество могло тухнуть. Но теперь все хорошо, и по пробкам можно бить хоть топором.

— Прямо так и бить? — спросил Петр Сапогов.

— Нет, это я пошутил, — сказал монтер, — но во всяком случае теперь электричество не погаснет.

Монтер ушел. Петр Сапогов постоял на месте, потом пошел в прихожую и долго глядел на счетчик и пробки.

— Что ты тут делаешь? — спросил его Громкоговоритель.

— А тебе какое дело, — сказал Петька Сапогов и пошел на кухню.

Пробило 2 часа, потом 3, потом 4, потом 5, потом 6, потом 7, потом 8.

— Ну, — говорил Палкарлыч, — сегодня мы не будем сидеть в темноте. У нас были пробки не в порядке.

— А что такое пробки? — спросила Мария Гусева.

— Пробки, это их так называют за их форму. Они…

Но тут электричество погасло, и стало темно.

— Потухло! — кричал Кузьма Паровозов.

— Погасло! — кричала Нина Веревкина.

— Сейчас загорится! — кричал Громкоговоритель, отыскивая в потьмах Петьку Сапогова, чтобы, как-бы невзначай, дать ему подзатыльник. Но Петька не находился. Минуты через полторы электричество опять загорелось. Громкоговоритель посмотрел кругом. Петьки нет как нет.

— Завтра позовем другого монтера, — говорил Палкарлыч. — Этот ничего не понимает.

«Куда бы мог пропасть Петька? — думал Громкоговоритель. — На кухне он, кажись, сегодня не дежурит. Ну ладно, мы с ним еще посражаемся».

На четвертый день позвали другого монтера. Новый монтер осмотрел провода, пробки и счетчик, слазил на чердак и сказал, что теперь-то уж все в исправности.

Вечером, около 8 часов, электричество потухло опять.

На пятый день электричество потухло, когда все сидели в клубе и рисовали стенгазету. Зинаида Гребешкова рассыпала коробочку с кнопками. Михаил Топунов кинулся помогать ей собирать кнопки, но тут-то электричество и погасло, и Михаил Топунов с разбега налетел на столик с моделью деревенской избы-читальни. Изба-читальня упала и разбилась. Принесли свечу, чтобы посмотреть, что произошло, но электричество загорелось.

На шестой день в стенгазете 124-го Детского дома появилась картинка; на ней были нарисованы человечки стоящие с растопыренными руками, и падающий столик с маленьким домиком. Под картинкой была подпись:

Электричество потухло

Раз, два, три, четыре, пять.

Только свечку принесли —

Загорелося опять.

Но, несмотря на это, вечером электричество все-таки потухало.

На седьмой день в 124-ый Детский дом приезжали какие-то люди. Палкарлыч водил их по дому и рассказывал о капризном электричестве. Приезжие люди записали что-то в записные книжки и уехали.

Вечером электричество потухло.

Ну, что тут поделаешь!

На восьмой день, вечером, Сергей Чикин, по прозванию Громкоговоритель, нес линейки и бумагу в рисовальную комнату, которая помещалась внизу около прихожей. Вдруг Громкоговоритель остановился. В прихожей, через раскрытую дверь, он увидел Петра Сапогова. Петр Сапогов, на ципочках, то и дело оглядываясь по сторонам, крался к вешалке, под которой висел счетчик и мраморная дощечка с пробками. Дойдя до вешалки, он еще раз оглянулся и, схватившись руками за вешалочные крючки, а ногами упираясь о стойку, быстро влез наверх и повернул одну пробку. Все потухло. Во втором этаже послышался визг и крик.

Минуту спустя электричество опять зажглось, и Петр Сапогов спрыгнул с вешалки.

— Стой! — крикнул Громкоговоритель, бросая линейки и хватая за плечо Петьку Сапогова.

— Пусти, — сказал Петька Сапогов.

— Нет, не пущу. Это ты зачем тушишь электричество?

— Не знаю, — захныкал Петька Сапогов.

— Нет, врешь! Знаешь! — кричал Громкоговоритель. — Из-за тебя меня супом облили. Шпана ты этакая.

— Честное слово, тогда не я тушил электричество, — завертелся Петька Сапогов. — Тогда оно само тухло. А вот когда монтер сказал, что по пробкам хоть топором бей, — ничего, я вечером и попробовал одну пробку ударить. Рукой, слегка. А потом взял ее да повернул. Электричество и погасло. С тех пор я каждый день тушу. Интересно. Никто починить не может.

— Ну и дурак! — сказал Громкоговоритель. — Смотри у меня; если еще раз потушишь электричество, я всем расскажу. Мы устроим товарищеский суд и тебе не поздоровится. А пока, чтобы ты помнил, получай! — и он ударил Петьку Сапогова в правую лопатку.

Петр Сапогов пробежал два шага и шлепнулся, а Громкоговоритель поднял бумагу и линейки, отнёс их в рисовальную комнату и, как ни в чём не бывало, пошел наверх.

На следующий, девятый, день Громкоговоритель подошел к Палкарлычу.

— Товарищ учитель, — сказал он, — разрешите мне починить электричество.

— А ты разве умеешь? — спросил Палкарлыч.

— Умею.

— Ну, валяй, попробуй, авось никому не удавалось, а тебе удастся.

Громкоговоритель побежал в прихожую, влез на вешалку, поковырял для вида около счетчика, постукал мраморную дощечку и слез обратно.

И что за чудо! С того дня в 124-ом Детском доме электричество горит себе и не тухнет.

Д. Баш

1928

64. Перо Золотого Орла

Было решено, что как только кончится немецкий урок, все индейцы должны будут собратся в тёмном корридоре за шкапами с физическими приборами. Из корридора нельзя было видеть, что делается за шкапами, и потому индейцы всегда собирались там для обсуждения своих тайных дел. Это место называлось «Ущельем Бобра».

Бледнолицые не имели такого тайного убежища и собирались, где попало, когда в зале, а когда в классе на задних скамейках. <Но зато у Гришки Тулонова, который был бледнолицым, была настоящая подзорная труба>. В эту трубу можно было смотреть и хорошо видеть всё, что творится на большом расстоянии. Индейцы предлогали бледнолицым обменять «Ущелье» на подзорную трубу, но Гришка Тулонов отказался. Тогда индейцы объявили войну бледнолицым, чтобы отнять у них подзорную трубу силой. Как раз после немецкого урока индейцы должны были собраться в Ущельи Бобра для военных обсуждений.

Урок подходил уже к концу и напряжение в классе всё росло и росло. Бледнолицые могли первые занять «Ущелье Бобра»; в виду военного положения это допускалось.

На второй парте сидел вождь каманчей Галлапун, Звериный Прыжок, или, как его звали в школе, Семён Карпенко, готовый каждую минуту вскочить на ноги. Рядом с Галлапуном сидел тоже индеец, великий вождь араукасов Чин-гак-хук. Он делал вид, что списывает с доски немецкие глаголы, а сам писал индейские слова, чтобы употреблять их во время войны.

Чин-гак-хук писал:

Ау — война

Кос — племя

Унем — большое

Инам — маленькое

Амик — бобр

Дэш-кво-нэ-ши — стрекоза

Аратоки — вождь

Тамарака — тоже вождь

Пильгедрау — воинственный клич индейцев

Оах — здравствуйте

Уч — да

Мо — орёл

Капек — перо

Кульмегуинка — бледнолицый

К-уру — чёрный

— Сколько минут осталось до звонка? — спросил своего соседа Галлапун.

— Восемь с половиной, — отвечал Чин-гак-хук, едва двигая губами и внимательно глядя на доску.

— Ну, значит, сегодня спрашивать не будет, — сказал Галлапун.

«Надо сказать Никитину, чтобы он минуты за две до звонка попросил-бы у учителя разрешение выйти из класса и спрятался-бы в Ущелье Бобра», — подумал про себя Галлапун и сейчас-же написал на кусочке бумажки распоряжение и послал его Никитину по телеграфу.

«Телеграфом» назывались две катушки, прибитые под партами, одна под партой Галлапуна, а другая под партой Никитина. На катушках была натянута нитка с привязанной к ней спичечной коробочкой. Если потянуть за нитку, то коробочка поползёт от одной катушке к другой.

Галлапун положил в коробочку своё распоряжение и потянул за нитку. Коробочка уплыла под парту и подъехала к Никитину. Никитин достал из неё распоряжение Галлапуна и прочел: «Галлапун, Звериный Прыжок, вождь каманчей, просит Курумиллу за две минуты до конца немецкого плена бежать <в> „Ущелье Бобра“ и охранять его от бледнолицых».

Внизу послания была нарисована трубка мира, тайный знак каманчей.

Курумилла, или как его звали бледнолицые учителя — Никитин, прочел распоряжение Галлапуна и послал ответ: «Курумилла, Чёрное Золото, исполнит просьбу Галлапуна, Звериного Прыжка».

Галлапун прочел ответ Никитина и успокоился. Теперь Никитин сделает всё, что требуется от индейского воина, и бледнолицым не удастся занять Ущелья.

— Ну, теперь «Ущелье» наше, — шепнул Чин-гак-хуку Галлапун.

— Да, — сказал Чин-гак-хук, — если только не помешают нам мексиканцы.

— Какие мексиканцы? — удивился Галлапун.

— А вот видишь, — сказал Чин-гак-хук, разворачивая лист бумаги. — Перед тобой план нашей школы, а вот посмотри, — это карта Северной Америки.

Я дал каждому классу американские названия. Например, Аляска на карте помещается наверху, в правом углу, а на плане нашей школы там находится класс Д. Потому класс Д я назвал Аляской. Классы А и Б на нашем плане стоят внизу. В Америке тут как раз Мексика. Наш класс — Техас, а класс бледнолицых — Канада. Вот посмотри сюда! — И Чин-гак-хук подвинул к Галлапуну лист бумаги с таким планом:

— Значит, мы техасцы? — спросил Галлапун.

— Конечно! — сказал Чин-гак-хук.

— Перестаньте разговаривать! — крикнул им учитель. Чин-гак-хук уставился на доску.

Вдруг раздался звонок. Шварц и Никитин вскочили со своих мест.

— Урок ещё не кончился! — крикнул учитель.

Шварц и Никитин сели.

— По моим часам осталось ещё три минуты до звонка, — сказал Чин-гак-хук.

— Значит, часы твои врут, — сказал Галлапун. — Но как-же быть? Ведь бледнолицые могут занять Ущелье.

— К следующему разу выучите §§ 14, 15, 16, 17 и 19, — диктовал учитель.

В корридоре уже поднимался шум. В классе Б, верно, уже кончился урок. Сейчас и индейцы освободятся, но вдруг бледнолицые раньше! Здесь важна каждая секунда.

— Ну, теперь в зал! — сказал учитель.

Никитина как ветром сдуло. Он вылетел из класса как пуля. Выскочив из дверей, он прямо всем телом налетел на Свистунова. Свистунов был самым сильным бледнолицым. Бледнолицые вышли из класса одновременно с индейцами, и Свистунов бежал в «Ущелье». За Никитиным выбежал из класса Галлапун. Увидев Галлапуна, Свистунов толкнул Никитина и кинулся к «Ущелью».

Но не даром Галлапуна звали Звериным Прыжком. Не успел Свистунов сделать и четырех шагов, как сзади его обхватили сильные руки Галлапуна. Кругом столпились мексиканцы, мальчишки и девчёнки, и смотрели на борьбу двух силачей.

— Эй-го-ге! — раздался крик Чин-гак-хука. В то время, как Галлапун бился с Свистуновым, Чин-гак-хук прибежал в «Ущелье».

— Эй-го-ге! — крикнул Чин-гак-хук.

Галлапун оставил Свистунова и присоединился к Чин-гак-хуку. «Ущелье Бобра» осталось за индейцами.

— Скорей, скорей, — торапился Чин-гак-хук, — надо обсудить военные дела до конца перемены. Осталось четыре минуты.

Все индейцы были уже в сборе. Никитин встал охранять вход в Ущелье, а Чин-гак-хук сказал:

— Краснокожие! Нас всех, не считая девчёнок, 11 человек. Бледнолицых хоть и больше, но мы храбрее их. У меня есть план войны. Я вам разошлю его по телеграфу. Если вы согласитесь, то мы предложим его бледнолицым, чтобы война шла правильно. Сейчас я предлогаю вам обсудить один вопрос. Мы все время на уроках думаем: как-бы бледнолицые не заняли Ущелья. Это мешает нам заниматься. Давайте предложим сейчас бледнолицым, чтобы они не занимали Ущелья без нас. Когда мы тут — пусть нападают. И кто во время звонка к уроку будет в Ущелье, — тому Ущелье и будет принадлежать на следующей перемене.

— Правильно! — в один голос ответели все краснокожие.

— Кто пойдет разговаривать с бледнолицами? — спросил Пирогов или, как его звали индейцы, — Пиррога, что значит лодка.

— Пусть Чин-гак-хук и идет разговаривать! — кричали индейцы.

— Я согласен, — сказал Чин-гак-хук, — только пусть раньше пойдет кто-нибудь и предупредит бледнолицых.

— Пусть Пиррога и пойдет, — сказал кто-то.

— Хорошо, — сказал Чин-гак-хук. — Но у индейцев есть такой обычай, что если человек идёт с миром, то он должен нести с собой трубку мира. У меня есть такая.

Чин-гак-хук достал из кармана маленькую трубочку, должно быть, своего отца. К трубке сюргучом были прикреплены куриные перья.

— Ступай в Страну Больших озер и покажи бледнолицым эту трубку, — сказал Чин-гак-хук Пирроге. — Потом приходи назад и приведи с собой кого ни будь из бледнолицых. Я поговорю с ним в тёмном корридоре, или как я это называю, — Калифорнии.

Пиррога взял трубку мира и пошёл из Ущелья. Выйдя в корридор, он был окружен толпой любопытных мексиканцев.

— Николай Пирогов

Поймай воробьев!

кричали ему мексиканцы. Но Пиррога шёл, гордо закинув голову, как и подобало ходить настоящему индейцу.

В Стране Больших озёр было очень шумно. Рослые жители Аляски носились по зале, ловя друг друга. Тут были и мексиканцы, но мексиканцы народ маленький, хоть и очень подвижный.

В углу Пиррога увидел бледнолицых. Они стояли и о чём-то сговаривались. Пиррога подошел к ним по ближе. Бледнолицые замолчали и уставились на Пиррогу.

Пиррога протянул им трубку мира и сказал:

— Оах! — что означало — здраствуйте.

Из толпы бледнолицых вышел Гришка Тулонов.

— Тебе чего нужно? — спросил он Пиррогу и прищурил глаза.

— Чин-гак-хук, вождь араукасов, хочет говорить с тобой, — сказал Пиррога.

— Так пусть приходит, — сказал Гришка Тулонов, — а ты это чего в руках держишь?

— Это трубка мира! — пояснил Пиррога.

— Трубка мира? А этого хошь? — и Тулонов показал Пирроге кулак.

— Пусть кто ни будь из вас пойдёт переговорить с Чин-гак-хуком, — сказал Пиррога, пряча трубку в карман.

— Ладно, я пойду, — сказал Свистунов.

Пиррога шёл впереди, а Свистунов шёл сзади, размахивая руками.

— Ты подожди в Калифорнии, — сказал Свистунову Пиррога, — а я сейчас позову Чин-гак-хука.

При входе в Ущелье Никитин остановил Пиррогу:

— Кто идет? — спросил Никитин.

— Я, — сказал Пиррога.

— Пароль? — спросил Никитин.

— Три яблока, — сказал Пиррога.

— Проходи, — сказал Никитин.

Чин-гак-хук уже ждал Пиррогу. Он сейчас же взял трубку мира и побежал в Калифорнию. В это время раздался звонок. Пришлось итти в класс.

Индейцы расселись по своим местам, но Чин-гак-хука не было. Сейчас должен начаться урок арифметики.

— Где же Чин-гак-хук? — волновался Галлапун.

— Не подрались-ли они? — сказал Пиррога.

— Я пойду посмотрю, — сказал Галлапун и пошел к двери.

Но из класса не вышел, так как по корридору шёл уже учитель. Галлапун сел на своё место. Учитель вошёл в класс и сел за столик.

В это время дверь бесшумно приоткрылась и закрылась. Чин-гак-хук на четверинках юркнул под парту к Никитину. Учитель повернул голову к двери, но там уже никого не было.

Галлапун был в восторге от Чин-гак-хука.

«Вот это индеец так индеец!» — думал он.

<Вдруг под партой что-то зашуршало и толкнуло колено Галлапуна. Это была коробочка индейского «телеграфа». В коробочке была записка: «Вождь каманчей Галлапун, урони карандаш и начни его искать. Я подползу. Вождь араукасов Чин-гак-хук».

Учитель начал урок. Он каждую минуту мог заметить отсутствие Чин-гак-хука, а потому Галлапун скорей уронил карандаш и наклонился его поднять>.

Минуту спустя Чин-гак-хук сидел уже рядом с Галлапуном.

— Свистунов на всё согласен, — сказал он Галлапуну. — Мы можем быть спокойны, что без нас Ущелье они не займут. Теперь надо нашим разослать мои правила войны.

Чин-гак-хук достал большой лист бумаги и написал:

«Индейцы! Мы объявили войну бледнолицым. Но кто останется победителем? Тот, кто завладеет Ущельем и подзорной трубой? Это поведёт к драке и нас выставят из школы. Я предлогаю другое. В зоологическом саду есть клетка с орлом.

У орла другой раз выпадают перья, и сторожа втыкают их в дверце клетки с внутренней стороны. Если согнуть проволочку, то можно достать одно перо.

Сегодня мы идём после большой перемены на экскурсию в зоологический сад. Так вот я и предлогаю считать победителем того, кто первый достанет перо орла.

Я уже говорил со Свистуновым и он передаст это бледнолицым.

Вождь араукасов Чин-гак-хук».

Чин-гак-хук показал проэкт войны Галлапуну и опустил его в телеграфную коробочку. Вскоре проэкт, подписанный всеми индейцами, вернулся к Чин-гак-хуку.

— Все согласны, — сказал Чин-гак-хук и стал внимательно слушать учителя.

— Тр-р-р-р-р-р-р! — зазвенел звонок.

Индейцы, не торопясь, записали уроки и вышли из класса. Бледнолицые поджидали их уже в корридоре.

— Эй вы! — кричали бледнолицые, — пора воевать, идите в Ущелье, а мы вас отуда вышибем!

Галлапун вышел вперёд и низко поклонился.

— Бледнолицые! — сказал он, — Ущелье Бобра достаточно велико, что бы поместить в себе и нас и вас. Стоит ли драться из за него, когда оно может принадлежать тому, кто первый выскочит из класса. Я предлогаю другое. Пойдёмте все в Ущелье и обсудим мое предложение.

В Ущелье набралось столько народу, сколько могло туда поместиться.

<1928>

65. О том, как Колька Панкин летал в Бразилию, а Петька Ершов ничему не верил

1

Колька Панкин решил прокатиться куда-нибудь подальше.

— Я поеду в Бразилию, — сказал он Петьке Ершову.

— А где эта Бразилия находится? — спросил Петька.

— Бразилия находится в Южной Америке, — сказал Колька, — там очень жарко, там водятся обезьяны и попугаи, растут пальмы, летают колибри, ходят хищные звери и живут дикие племена.

— Индейцы? — спросил Петька.

— Вроде индейцев, — сказал Колька.

— А как туда попасть? — спросил Петька.

— На аэроплане или на пароходе, — сказал Колька.

— А ты на чем поедешь? — спросил Петька.

— Я полечу на аэроплане, — сказал Колька.

— А где ты его возьмешь? — спросил Петька.

— Пойду на аэродром, попрошу, мне и дадут, — сказал Колька.

— А кто же это тебе даст? — спросил Петька.

— А у меня там все знакомые, — сказал Колька.

— Какие же это у тебя там знакомые? — спросил Петька.

— Разные, — сказал Колька.

— Нет у тебя там никаких знакомых, — сказал Петька.

— Нет, есть! — сказал Колька.

— Нет, нет! — сказал Петька.

— Нет, есть!

— Нет, нет!

— Нет, есть!

— Нет! Нет!

Колька Панкин и Петька Ершов решили пойти на следующее утро на аэродром.

2

Колька Панкин и Петька Ершов на следующий день рано утром вышли из дому. Идти на аэродром было далеко, но так как погода была хорошая и денег на трамвай не было, то Колька и Петька пошли пешком.

— Обязательно поеду в Бразилию, — сказал Колька.

— А письма писать мне будешь? — спросил Петька.

— Буду, — сказал Колька, — а как обратно приеду, привезу тебе обезьяну.

— А птицу привезешь? — спросил Петька.

— И птицу привезу, — сказал Колька, — какую хочешь колибри или попугая?

— А какая лучше? — спросил Петька.

— Попугай лучше, он может разговаривать, — сказал Колька.

— А петь может? — спросил Петька.

— И петь может, — сказал Колька.

— По нотам? — спросил Петька.

— По нотам не может. А вот ты что-нибудь споешь, а попугай повторит, — сказал Колька.

— А ты обязательно привезешь мне попугая? — спросил Петька.

— Обязательно, — сказал Колька.

— А ну, как нет? — сказал Колька.

— Сказал, что привезу, значит привезу, — сказал Колька.

— А не привезешь! — сказал Петька.

— А привезу! — сказал Колька.

— А нет! — сказал Петька.

— А да! — сказал Колька.

— А нет!

— А да!

— А нет!

— А да!

— А нет!

Но тут Колька Панкин и Петька Ершов пришли на аэродром.

3

На аэродроме было очень интересно. Аэропланы друг за другом бежали по земле, а потом — раз, два, три — оказывались уже в воздухе, — сначала низко, а потом выше, а потом еще выше, а потом, покружившись на одном месте, улетали и совсем. На земле стояло еще штук восемь аэропланов, готовых тоже разбежаться и улететь. Колька Панкин выбрал один из них и, указывая Петьке Ершову, сказал:

— В Бразилию я полечу на этом вот аэроплане.

Петька снял кепку и почесал голову. Надел кепку опять и спросил:

— А аэроплан этот тебе дадут?

— Дадут, — сказал Колька, — у меня там знакомый авиатор.

— Знакомый? А как его зовут? — спросил Петька.

— Очень просто — Павел Иванович, — сказал Колька.

— Павел Иванович? — переспросил Петька.

— Ну да, — сказал Колька.

— И ты его попросишь? — спросил Петька.

— Конечно. Вот пойдем вместе, ты услышишь, — сказал Колька.

— А если он тебе не даст аэроплана? — спросил Петька.

— Ну, как не даст! Попрошу, так даст, — сказал Колька.

— А если ты не попросишь? — спросил Петька.

— Попрошу, — сказал Колька.

— А испугаешься! — сказал Петька.

— Нет, не испугаюсь, — сказал Колька.

— Слабо! — сказал Петька.

— Нет, не слабо! — сказал Колька.

— Слабо! — сказал Петька.

— Нет, не слабо! — сказал Колька.

— Слабо!

— Нет, не слабо!

— Слабо!

— Нет, не слабо!

Колька Панкин и Петька Ершов побежали к авиатору.

4

Авиатор стоял около аэроплана и промывал в бензине, налитом в маленькое корытце, какие-то винтики. Сам он был одет во все кожаное, а рядом на земле лежали кожаные перчатки и кожаный шлем.

Колька Панкин и Петька Ершов подошли.

Авиатор достал из бензина винтики, положил их на краешек аэроплана, а в бензин положил новые винтики и стал их мыть.

Колька посмотрел-посмотрел и сказал:

— Здрасте, Павел Иванович!

Авиатор посмотрел сначала на Кольку, потом на Петьку, а потом опять отвернулся. Колька же постоял-постоял и снова сказал:

— Здрасте, Павел Иванович.

Авиатор посмотрел тогда сначала на Петьку, потом на Кольку, а потом сказал, почесывая одной ногой другую ногу:

— Меня зовут не Павел Иванович, а Константин Константинович, и никакого Павла Ивановича я не знаю.

Петька прыснул в кулак, Колька ударил Петьку, Петька сделал серьезное лицо, а Колька сказал авиатору:

— Константин Константинович, мы с Петькой Ершовым решили лететь в Бразилию, не одолжите ли вы нам ваш аэроплан?

Авиатор начал хохотать:

— Ха-ха-ха ха-ха-ха! Это вы что же — серьезно решили лететь в Бразилию?

— Да, — сказал Колька.

— А вы полетите с нами? — спросил Петька.

— А вы что же думали, — закричал авиатор, — что я вам так машину дам? Нет, шалишь. Вот если вы мне заплатите, то в Бразилию свезти я вас могу. Что вы мне за это дадите?

Колька пошарил в карманах, но ничего не нашел.

— Денег у нас нет, — сказал он авиатору, — может быть, вы нас так свезете?

— Нет, так не повезу, — сказал авиатор и отвернулся что-то чинить в аэроплане.

Вдруг Колька взмахнул руками и закричал:

— Константин Константинович! Хотите перочинный ножик?

Очень хороший, в нем три ножа. Два, правда, сломанные, но один зато целый и очень острый. Я раз как-то ударил им в дверь и прямо насквозь прошиб.

— Когда же это было? — спросил Петька.

— А тебе что за дело? Зимой было! — рассердился Колька.

— А какую же это дверь ты прошиб насквозь? — спросил Петька.

— Ту, которая от чулана, — сказал Колька.

— А она вся целая, — сказал Петька.

— Значит, поставили новую, — сказал Колька.

— Нет, не ставили, дверь старая, — сказал Петька.

— Нет, новая, — сказал Колька.

— А ты мне ножик отдай, — сказал Петька, — это мой ножик, я тебе дал его только веревку с бельем перерезать, а ты и совсем взял.

— Как же это так — твой ножик? — Мой ножик, — сказал Колька.

— Нет, мой ножик! — сказал Петька.

— Нет, мой! — сказал Колька.

— Нет, мой! — сказал Петька.

— Нет, мой!

— Нет, мой!

— Ну, ладно, шут с вами, — сказал авиатор, — садитесь, ребята, в аэроплан, полетим в Бразилию.

5

Колька Панкин и Петька Ершов летели на аэроплане в Бразилию. Это было здорово интересно. Авиатор сидел на переднем сиденьи, был виден только его шлем. Все было очень хорошо, да мотор шумел очень уж и говорить трудно было. А если выглянуть из аэроплана на землю, то ух, как просторно, — дух захватывает! А на земле все маленькое-маленькое и не тем боком друг к другу повернуто.

— Петь-ка! — кричит Колька, — смотри, какой город ко-ря-вень-кий!

— Что-о-о? — кричит Петька.

— Го-род! — кричит Колька.

— Не слы-шу! — кричит Петька.

— Что-о-о? — кричит Колька.

— Скоро ли Брази-лия? — кричит Петька.

— У какого Васи-ли-я? — кричит Колька.

— Шапка улете-ла-а! — кричит Петька.

— Сколько! — кричит Колька.

— Вчера-а! — кричит Петька.

— Северная Америка! — кричит Колька.

— На-ви-да-ри-ди-и-и! — кричит Петька.

— Что? — кричит Колька.

Вдруг в ушах стало пусто и аэроплан начал опускаться.

6

Аэроплан попрыгал по кочкам и остановился.

— Приехали, — сказал авиатор.

Колька Панкин и Петька Ершов огляделись.

— Петька, — сказал Колька, — гляди, Бразилия-то какая!

— А это Бразилия? — спросил Петька.

— Сам-то, дурак, разве не видишь? — сказал Колька.

— А что это там за люди бегут? — спросил Петька.

— Где? А, вижу, — сказал Колька. — Это туземцы, дикари.

Видишь, у них белые головы. Это они сделали себе прическу из травы и соломы.

— Зачем? — спросил Петька.

— Так уж, — сказал Колька.

— А смотри, по-моему, это у них такие волосы, — сказал Петька.

— А я тебе говорю, что это перья, — сказал Колька.

— Нет, волосы! — сказал Петька.

— Нет, перья! — сказал Колька.

— Нет, волосы!

— Нет, перья!

— Нет, волосы!

— Ну, вылезайте из аэроплана, — сказал авиатор, — мне лететь нужно.

7

Колька Панкин и Петька Ершов вылезли из аэроплана и пошли навстречу туземцам. Туземцы оказались небольшого роста, грязные и белобрысые. Увидя Кольку и Петьку, туземцы остановились. Колька шагнул вперед, поднял правую руку и сказал:

— Оах! — сказал он им по-индейски.

Туземцы открыли рты и стояли молча.

— Гапакук! — сказал им Колька по-индейски.

— Что это ты говоришь? — спросил Петька.

— Это я говорю с ними по-индейски, — сказал Колька.

— А откуда ты знаешь индейский язык? — спросил Петька.

— А у меня была такая книжка, по ней я и выучился, — сказал Колька.

— Ну ты, ври больше, — сказал Петька.

— Отстань! — сказал Колька. — Инам кос! — сказал он туземцам по-индейски.

Вдруг туземцы засмеялись.

— Кэрэк эри ялэ, — сказали туземцы.

— Ара токи, — сказал Колька.

— Мита? — спросили туземцы.

— Брось, пойдем дальше, — сказал Петька.

— Пильгедрау! — крикнул Колька.

— Пэркиля! — закричали туземцы.

— Кульмэгуинки! — крикнул Колька.

— Пэркиля, пэркиля! — кричали туземцы.

— Бежим! — крикнул Петька, — они драться хотят.

Но было уже поздно. Туземцы кинулись на Кольку и стали его бить.

— Караул! — кричал Колька.

— Пэркиля! — кричали туземцы.

«Мм-ууу», — мычала корова.

8

Избив как следует Кольку, туземцы, хватая и бросая в воздух пыль, убежали. Колька стоял встрепанный и сильно измятый.

— Пе-пе-пе-пе-петька, — сказал он дрожащим голосом. — Здорово я тузе-зе-зе-земцев разбил. Одного сю-сю-сю-сюда, а другого ту-ту-ту-туда.

— А не они тебя побили? — спросил Петька.

— Что ты! — сказал Колька. — Я как пошел их хватать: раз-два, раз-два, раз-два!

«Мм-ууу» — раздалось у самого колькиного уха.

— Ай! — вскрикнул Колька и побежал.

— Колька. Ко-олька-а-а! — кричал Петька.

Но Колька бежал без оглядки.

Бежали-бежали,

бежали-бежали,

бежали-бежали, и только добежав до леса, Колька остановился.

— Уф! — сказал он, переводя дух.

Петька так запыхался от бега, что ничего не мог сказать.

— Ну, и бизон! — сказал Колька, отдышавшись.

— А? — спросил Петька.

— Ты видел бизона? — спросил Колька.

— Где? — спросил Петька.

— Да ну, там. Он кинулся на нас, — сказал Колька.

— А это не корова была? — спросил Петька.

— Что ты, какая же это корова. В Бразилии нет коров, — сказал Колька.

— А разве бизоны ходят с колокольчиками на шее? — спросил Петька.

— Ходят, — сказал Колька.

— Откуда же это у них колокольчики? — спросил Петька.

— От индейцев. Индейцы всегда поймают бизона, привяжут к нему колокольчик и выпустят.

— Зачем? — спросил Петька.

— Так уж, — сказал Колька.

— Неправда, бизоны не ходят с колокольчиками, а это была корова, — сказал Петька.

— Нет, бизон! — сказал Колька.

— Нет, корова! — сказал Петька.

— Нет, бизон!

— Нет, корова!

— Нет, бизон!

— А где же попугаи? — спросил Петька.

9

Колька Панкин сразу даже растерялся.

— Какие попугаи? — спросил он Петьку Ершова.

— Да ты же обещал поймать мне попугаев, как приедем в Бразилию. Если это Бразилия, то должны быть и попугаи, — сказал Петька.

— Попугаев не видать, зато вон сидят колибри, — сказал Колька.

— Это вон там на сосне? — спросил Петька.

— Это не сосна, а пальма, — обиделся Колька.

— А на картинках пальмы другие, — сказал Петька.

— На картинках другие, а в Бразилии такие, — рассердился Колька. — Ты смотри, лучше, колибри какие.

— Похожи на наших воробьев, — сказал Петька.

— Похожи, — согласился Колька, — но меньше ростом.

— Нет, больше! — сказал Петька.

— Нет, меньше! — сказал Колька.

— Нет, больше! — сказал Петька.

— Нет, меньше! — сказал Колька.

— Нет, больше!

— Нет, меньше!

— Нет, больше!

— Нет, меньше!

Вдруг за спинами Кольки и Петьки послышался шум.

10

Колька Панкин и Петька Ершов обернулись.

Прямо на них летело какое-то чудовище.

— Что это? — испугался Колька.

— Это автомобиль, — сказал Петька.

— Не может быть! — сказал Колька. — Откуда же в Бразилии автомобиль?

— Не знаю, — сказал Петька, — но только это автомобиль.

— Не может быть! — сказал Колька.

— А я тебе говорю, что автомобиль! — сказал Петька.

— Нет, не может быть, — сказал Колька.

— Нет, может!

— Нет, не может!

— Ну, теперь видишь, что это автомобиль? — спросил Петька.

— Вижу, но очень странно, — сказал Колька.

Тем временем, автомобиль подъехал ближе.

— Эй, вы, ребята, — крикнул человек из автомобиля. — Дорога в Ленинград направо или налево?

— В какой Ленинград? — спросил Колька.

— Как в какой! Ну, в город как проехать? — спросил шофер.

— Мы не знаем, — сказал Петька, а потом вдруг заревел.

— Дяденька, — заревел он, — свези нас в город.

— Да вы сами-то что, из города? — спросил шофер.

— Ну да, — ревел Петька, — с Моховой улицы.

— А как же вы сюда попали? — удивился шофер.

— Да вот Колька, — ревел Петька, — обещал в Бразилию свезти, а сам сюда привез.

— В Брусилово… Брусилово… Постойте, Брусилово это дальше, это где-то в Черниговской губернии, — сказал шофер.

— Чилиговская губерния… Чилийская республика… Чили… Это южнее, это там, где и Аргентина. Чили находится на берегу Тихого океана, — сказал Колька.

— Дяденька, — захныкал опять Петька, — свези нас домой.

— Ладно, ладно, — сказал шофер. — Садитесь, все равно машина пустая. Только Брусилово не тут, Брусилово — это в Черниговской губернии.

И вот Колька Панкин и Петька Ершов поехали домой на автомобиле.

11

Колька Панкин и Петька Ершов ехали сначала молча. Потом Колька посмотрел на Петьку и сказал:

— Петька, — сказал Колька, — ты видел кондора?

— Нет, — сказал Петька. — А что это такое?

— Это птица, — сказал Колька.

— Большая? — спросил Петька.

— Очень большая, — сказал Колька.

— Больше вороны? — спросил Петька.

— Что ты! Это самая большая птица, — сказал Колька.

— А я ее не видал, — сказал Петька.

— А я видел. Она на пальме сидела, — сказал Колька.

— На какой пальме? — спросил Петька.

— На той, на которой и колибри сидела, — сказал Колька.

— Это была не пальма, а сосна, — сказал Петька.

— Нет, пальма! — сказал Колька.

— Нет, сосна! — сказал Петька, — пальмы растут только в Бразилии, а тут не растут.

— Мы и были в Бразилии, — сказал Колька.

— Нет, не были! — сказал Петька.

— Нет, были! — сказал Колька.

— Не-бы-ли, — закричал Петька.

— Были, были, были, бы-ли-и-и! — кричал Колька.

— А вон и Ленинград виднеется, — сказал шофер, указывая рукой на торчащие в небо трубы и крыши.

ВСЁ

Даниил Хармс

1928

66. 17 лошадей

У нас в деревне умер один человек и оставил своим сыновьям такое завещание.

Старшему сыну оставляю 1/2 своего наследства,

среднему сыну оставляю 1/3 своего наследства, а

младшему сыну оставляю 1/9 своего наследства.

Когда этот человек умер, то после его смерти осталось всего только 17 лошадей и больше ничего. Стали сыновья 17 лошадей между собой делить.

«Я, — сказал старший, — беру ½ всех лошадей. Значит 17: 2 это будет 8 ½».

— «Как же ты 8½ лошадей возьмешь? — спросил средний брат. — Не станешь же ты лошадь на куски резать?»

— «Это верно, — согласился с ним старший брат, — только и вам своей части не взять. Ведь 17 ни на 2, ни на 3, ни на 9 не делится!»

— «Так как же быть?»

— «Вот что, — сказал младший брат, — я знаю одного очень умного человека, зовут его Иван Петрович Рассудилов, он-то нам сумеет помочь».

— «Ну что ж, зови его», — согласились два другие брата.

Младший брат ушел куда-то и скоро вернулся с человеком, который ехал на лошади и курил коротенькую трубочку. «Вот, — сказал младший брат, — это и есть Иван Петрович Рассудилов».

Рассказали братья Рассудилову свое горе. Тот выслушал и говорит: «Возьмите вы мою лошадь, тогда у вас будет 18 лошадей и делите спокойно». Стали братья 18 лошадей делить.

Старший взял 1/2 — 9 лошадей,

средний взял 1/3 — 6 лошадей,

а младший взял 1/9 — 2 лошади.

Сложили братья своих лошадей вместе. 9+6+2, получилось 17 лошадей. А Иван Петрович сел на свою 18-ю лошадь и закурил свою трубочку.

«Ну что, довольны?» — спросил он удивленных братьев и уехал.

Д. Хармс

1928

67. Во-первых и во-вторых

ВО-ПЕРВЫХ, запел я песенку и пошел.

ВО-ВТОРЫХ, подходит ко мне Петька и говорит: «Я с тобой пойду». — И оба мы пошли, напевая песенки.

В-ТРЕТЬИХ, идем и смотрим, стоит на дороге человек ростом с ведерко.

«Ты кто такой?» — спросили мы его. «Я — самый маленький человек в мире». — «Пойдем с нами». — «Пойдем».

Пошли мы дальше, но маленький человек не может за нами угнаться. Бегом бежит, а все-таки отстает. Тогда мы его взяли за руки. Петька за правую, я за левую. Маленький человек повис у нас на руках, едва ногами земли касается. Пошли мы так дальше. Идем все трое и песенки насвистываем.

В-ЧЕТВЕРТЫХ, идем мы и смотрим, лежит возле дороги человек, голову на пенек положил, а сам такой длины, что не видать, где ноги кончаются. Подошли мы к нему поближе, а он как вскочит на ноги, да как стукнет кулаком по пеньку, так пенек в землю и ушел. А длинный человек посмотрел вокруг, увидел нас и говорит: «Вы, — говорит, — кто такие, что мой сон потревожили?» — «Мы, — говорим мы, — веселые ребята. Хочешь с нами пойдем?» — «Хорошо», — говорит длинный человек, да как шагнет сразу метров на двадцать. «Эй, — кричит ему маленький человек, — обожди нас немного!» Схватили мы маленького человека и побежали к длинному. — «Нет, — говорим мы, — так нельзя, ты маленькими шагами ходи».

Пошел длинный человек маленькими шагами, да что толку? Десять шагов сделает и из вида пропадает. — «Тогда, говорим мы, пусть маленький человек тебе на плечо сядет, а нас ты подмышки возьми». Посадил длинный человек маленького себе на плечо, а нас подмышки взял и пошел.

— «Тебе удобно?» — говорю я Петьке. — «Удобно. А тебе?» — «Мне тоже удобно», — говорю я. И засвистели мы веселые песенки. И длинный человек идет и песенки насвистывает, и маленький человек у него на плече сидит и тоже свистит — заливается.

В-ПЯТЫХ, идем мы и смотрим — стоит поперек нашего пути осел. Обрадовались мы и решили на осле ехать. Первым попробовал длинный человек. Перекинул он ногу через осла, а осел ему ниже колена приходится. Только хотел длинный человек на осла сесть, а осел взял да и пошел, и длинный человек со всего размаху на землю сел. Попробовали мы маленького человека на осла посадить. Но только осел несколько шагов сделал — маленький человек не удержался и свалился на землю. Потом встал и говорит: «Пусть длинный человек меня опять на плече понесет, а ты с Петькой на осле поезжай». Сели мы, как маленький человек сказал, и поехали. И всем хорошо. И все мы песни насвистываем.

В-ШЕСТЫХ, приехали мы к большому озеру. Глядим, у берега лодка стоит. — «Что ж, поедем на лодке?» — говорит Петька. Я с Петькой хорошо в лодке уселись, а вот длинного человека с трудом усадили. Согнулся он весь, сжался, коленки к самому подбородку поднял.

Маленький человек где-то под скамейкой сел, а вот ослу места-то и не осталось. Если бы еще длинного человека в лодку не сажать, тогда можно было бы и осла посадить. А вдвоем не помещаются. — «Вот что, — говорит маленький человек, — ты, длинный, вброд иди, а мы осла в лодку посадим и поедем». Посадили мы осла в лодку, а длинный человек вброд пошел, да еще нашу лодку на веревочке потащил. Осел сидит, пошевельнуться боится, верно, первый раз в лодку попал. А остальным хорошо. Едем мы по озеру, песни свистим. Длинный человек тащит нашу лодку и тоже песни поет.

В-СЕДЬМЫХ, вышли мы на другой берег, смотрим стоит автомобиль. — «Что же это такое может быть?» — говорит длинный человек. — «Что это?» — говорит маленький человек. — «Это, — говорю я, — автомобиль». «Это машина, на которой мы сейчас и поедем», — говорит Петька. Стали мы в автомобиле рассаживаться. Я и Петька у руля сели, маленького человека спереди на фонарь посадили, а вот длинного человека, осла и лодку никак в автомобиле не разместить. Положили мы лодку в автомобиль, в лодку осла поставили, все бы хорошо, да длинному человеку места нет. Посадили мы его в лодку — ослу места нет. Посадили мы в автомобиль осла и длинного человека — лодку некуда поставить.

Мы совсем растерялись, не знали, что и делать, да маленький человек совет подал: «Пусть, — говорит, — длинный человек в автомобиль сядет, а осла к себе на колени положит, а лодку руками над головой поднимет».

Посадили мы длинного человека в автомобиль, на колени к нему осла положили, а в руки дали лодку держать. — «Не тяжело?» — спросил его маленький человек. — «Нет, ничего», — говорит длинный. Я пустил мотор в ход, и мы поехали.

Все хорошо, только маленькому человеку впереди на фонаре сидеть неудобно, кувыркает его от тряски, как ваньку-встаньку. А остальным ничего. Едем мы и песни насвистываем.

В-ВОСЬМЫХ, приехали мы в какой-то город. Поехали по улицам. На нас народ смотрит, пальцами показывает: — «Это что, — говорит, — в автомобиле дубина какая стоит, себе на колени осла посадил и лодку руками над головой держит. Ха! ха! ха! А впереди-то какой на фонаре сидит. Ростом с ведерко! Вон его как от тряски-то кувыркает. Ха! ха! ха!»

А мы подъехали прямо к гостинице, лодку на землю положили, автомобиль поставили под навес, осла к дереву подвязали и зовем хозяина. Вышел к нам хозяин и говорит: «Что вам угодно?» — «Да вот, — говорим мы ему, — переночевать нельзя ли у вас?» — «Можно», — говорит хозяин и повел нас в комнату с четырьмя кроватями. Я и Петька легли, а вот длинному человеку и маленькому никак не лечь. Длинному все кровати коротки, а маленькому не на что голову положить. Подушка выше его самого и он мог только стоя к подушке прислониться. Но так как мы все очень устали, то легли кое-как и заснули. Длинный человек просто на полу лег, а маленький на подушку весь залез, да так и заснул.

В-ДЕВЯТЫХ, проснулись мы утром и решили дальше путь продолжать. Тут вдруг маленький человек и говорит: «Знаете что? Довольно нам с этой лодкой да автомобилем таскаться. Пойдемте лучше пешком». — «Пешком я не пойду, — сказал длинный человек, — пешком скоро устанешь». — «Это ты-то, такая детина, устанешь?» — засмеялся маленький человек. — «Конечно, устану, — сказал длинный, — вот бы мне какую-нибудь лошадь по себе найти». — «Какая же тебе лошадь годится? — вмешался Петька. — Тебе не лошадь, а слона нужно». — «Ну, здесь слона-то не достанешь, — сказал я, — здесь не Африка». Только это я сказал, вдруг слышны на улице лай, шум и крики.

Посмотрели в окно, глядим — ведут по улице слона, а за ним народ валит. У самых слоновьих ног бежит маленькая собачонка и лает во всю мочь, а слон идет спокойно, ни на кого внимания не обращает. «Вот, — говорит маленький человек длинному, — вот тебе и слон как раз. Садись и поезжай». — «А ты на собачку садись. Как раз по твоему росту», — сказал длинный человек. «Верно, — говорю я, — длинный на слоне поедет, маленький на собачке, а я с Петькой на осле». И побежали мы на улицу.

В-ДЕСЯТЫХ, выбежали мы на улицу. Я с Петькой на осла сели, маленький человек у ворот остался, а длинный за слоном побежал. Добежал он до слона, вскочил на него и к нам повернул. А собачка от слона не отстает, лает и тоже к нам бежит. Только до ворот добежала, тут маленький человек наловчился и прыгнул на собаку. Так мы все и поехали. Впереди длинный человек на слоне, за ним я с Петькой на осле, а сзади маленький человек на собачке. И всем нам хорошо и все мы песенки насвистываем.

Выехали мы из города и поехали, а куда приехали и что с нами приключилось, об этом мы вам в следующий раз расскажем.

Д. И. Хармс

1928

68. О том, как старушка чернила покупала

На Кособокой улице, в доме № 17 жила одна старушка. Когда-то жила она вместе со своим мужем и был у неё сын. Но сын вырос большой и уехал, а муж умер, и старушка осталась одна.

Жила она тихо и мирно, чаёк попивала, сыну письма посылала, а больше ничего не делала.

Дома же говорили про старушку, что она с луны свалилась.

Выйдет старушка другой раз летом на двор, посмотрит вокруг и скажет:

— Ах ты, батюшки, куда же это снег делся?

А соседи засмеются и кричат ей:

— Но, виданное ли дело, чтобы снег летом на земле лежал? Ты, что, бабка, с луны свалилась, что ли?

Или пойдет старушка в керосинную лавку и спросит:

— Почем у вас французские булки?

Приказчики смеются:

— Да что вы, гражданка, откуда же у нас французские булки? С луны вы что ли свалились!

Ведь вот какая была старушка!

Была раз погода хорошая, солнечная, на небе ни облачка. На Кособокой улице пыль поднялась. Вышли дворники улицу поливать из брезентовых кишок с медными наконечниками. Льют они воду прямо в пыль, сквозь, навылет. Пыль с водой вместе на землю летит. Вот уж лошади по лужам бегут, и ветер без пыли летит пустой.

Из ворот 17-го дома вышла старушка. В руках у неё зонтик с большой блестящей ручкой, а на голове шляпка с черными блёстками.

— Скажите, — кричит она дворнику, — где чернила продаются?

— Что? — кричит дворник.

Старушка ближе:

— Чернила! — кричит.

— Сторонитесь! — кричит дворник, пуская струю воды.

Старушка влево и струя влево.

Старушка скорей вправо, и струя за ней.

— Ты что, — кричит дворник, — с луны свалилась, видишь, я улицу поливаю!

Старушка только зонтиком махнула и дальше пошла.

Пришла старушка на рынок, смотрит: стоит какой-то парень и продает судака большого и сочного, длиной с руку, толщиной с ногу. Подкинул он рыбу на руках, потом взял одной рукой за нос, покачал, покачал и выпустил, но упасть не дал, а ловко поймал другой рукой за хвост и поднес старушке.

— Вот, — говорит, — за рупь отдам.

— Нет, — говорит старушка, — мне чернила…

А парень ей и договорить не дал.

— Берите, — говорит, — не дорого прошу.

— Нет, — говорит старушка, — мне чернила…

А тот опять:

— Берите, — говорит, — в рыбе пять с половиной фунтов весу, — и как бы от усталости взял рыбу в другую руку.

— Нет, — сказала старушка, — мне чернила нужны.

Наконец-то парень расслышал, что говорила ему старушка.

— Чернила? — переспросил он.

— Да, чернила.

— Чернила?

— Чернила.

— А рыбы не нужно?

— Нет.

— Значит, чернила?

— Да.

— Да вы что, с луны что ли свалились! — сказал парень.

— Значит нет у вас чернил, — сказала старушка и дальше пошла.

— Мяса парного пожалуйте! — кричит старушке здоровенный мясник, а сам ножом печенки кромсает.

— Нет ли у вас чернил? — спросила старушка.

— Чернила! — заревел мясник, таща за ногу свиную тушу.

Старушка скорей подальше от мясника, уж больно он толстый да свирепый, а ей уж торговка кричит:

— Сюда пожалуйте! Пожалуйте сюда!

Старушка подошла к её ларьку и очки надела. А торговка улыбается и протягивает ей банку с черносливами.

— Пожалуйте, — говорит, — таких нигде не найдете.

Старушка взяла банку с ягодами, повертела её в руках и обратно положила.

— Мне чернила нужны, а не ягоды, — говорит она.

— Какие чернила — красные или черные? — спросила торговка.

— Черные, — говорит старушка.

— Черных нет, — говорит торговка.

— Ну тогда красные, — говорит старушка.

— И красных нет, — сказала торговка.

— Прощайте, — сказала старушка и пошла.

Вот уж и рынок кончается, а чернил нигде не видать.

Вышла старушка из рынка и пошла по какой-то улице.

Вдруг смотрит — идут друг за дружкой, медленным шагом, пятнадцать ослов. На переднем осле сидит верхом человек и держит в руках большущее знамя. На других ослах тоже люди сидят и тоже в руках вывески держат.

«Это что же такое?» — думает старушка. «Должно быть, это теперь на ослах как на трамваях ездят». — Эй! — крикнула она человеку, сидящему на переднем осле. — Обожди немного. Скажи, где чернила продаются?

А человек на осле не расслышал, видно, что старушка ему сказала, а поднял какую-то трубу с одного конца узкую, а с другого широкую, раструбом. Узкий конец приставил ко рту да как закричит туда, прямо старушке в лицо, да так, что за семь верст услыхать можно:

СПЕШИТЕ УВИДЕТЬ ГАСТРОЛИ ДУРОВА. В ГОСЦИРКЕ! В ГОСЦИРКЕ! МОРСКИЕ ЛЬВЫ — ЛЮБИМЦЫ ПУБЛИКИ. ПОСЛЕДНЯЯ НЕДЕЛЯ! БИЛЕТЫ ПРИ ВХОДЕ!

Старушка с испуга даже зонтик уронила. Подняла она зонтик да от страха руки так дрожали, что зонтик опять упал.

Старушка зонтик подняла, покрепче его в руках зажала, да скорей, скорей по дороге, да по панели повернула из одной улицы в другую и вышла на третью широкую и очень шумную.

Кругом народ куда-то спешит, а на дороге автомобили катят и трамваи грохочут.

Только хотела старушка на другую сторону перейти, вдруг:

— Тарар-арарар-арар-ррррр! — автомобиль орет.

Пропустила его старушка, только на дорогу ступила, а ей:

— Эй, берегись! — извозчик кричит.

Пропустила его старушка и скорей на ту сторону побежала. До середины дороги добежала, а тут:

Джен-джен! Динь-динь-динь! — трамвай несется.

Старушка было назад, а сзади:

Пыр-пыр-пыр-пыр! — мотоциклет трещит.

Совсем перепугалась старушка, но хорошо добрый человек нашелся, схватил он её за руку и говорит:

— Вы что, — говорит, — будто с луны свалились! Вас же задавить могут. — И потащил старушку на другую сторону.

Отдышалась старушка и только хотела доброго человека о чернилах спросить, оглянулась, а его уж и след простыл.

Пошла старушка дальше, на зонтик опирается, да по сторонам поглядывает, где бы про чернила узнать. А ей навстречу идет старичок с палочкой. Сам старенький и седенький. Подошла к нему старушка и говорит:

— Вы, видать, человек бывалый, не знаете ли, где чернила продаются?

Старичок остановился, поднял голову, подвигал своими морщинками и задумался. Постояв так немного, он полез в карман, достал кисетик, папиросную бумагу и мундштук. Потом медленно свернул папиросу и, вставив её в мундштук, спрятал кисетик и бумагу обратно и достал спички. Потом закурил папиросу и, спрятав спички, прошамкал беззубым ртом:

— Шешиши пошаются в макашише.

Старушка ничего не поняла, а старичок пошел дальше.

Задумалась старушка.

Чего это никто про чернила толком сказать ничего не может.

Не слыхали они о чернилах никогда что ли?

И решила старушка в магазин зайти и чернила спросить.

Там-то уж знают.

А тут рядом и магазин как раз. Окна большие, в целую стену. А в окнах всё книги лежат.

«Вот, думает старушка, сюда и зайду. Тут уж наверно чернила есть, раз книги лежат. Ведь книги-то, чай, пишутся чернилами».

Подошла она к двери, двери стеклянные и странные какие-то. Толкнула старушка дверь, а её саму что-то сзади подтолкнуло. Оглянулась, смотрит — на неё другая стеклянная дверь едет.

Старушка вперед, а дверь за ней. Всё вокруг стеклянное и всё кружится. Закружилась у старушки голова, идет она и сама не знает, куда идет. А кругом всё двери, двери, все они кружатся и старушку вперед подталкивают.

Топталась, топталась старушка вокруг чего-то, насилу высвободилась, хорошо еще, что жива осталась.

Смотрит старушка — прямо большие часы стоят и лестница вверх ведет. Около часов стоит человек. Подошла к нему старушка и говорит:

— Где бы мне про чернила узнать?

А тот к ней даже головы не повернул, показал только рукой на какую-то дверку, небольшую, решетчатую.

Старушка приоткрыла дверку, вошла в неё, видит — комната, совсем крохотная, не больше шкафа. А в комнатке стоит человек. Только хотела старушка про чернила его спросить…

Вдруг: Дзинь! Дджжжинн! и начал пол вверх подниматься.

Старушка стоит, шевельнуться не смеет, а в груди у неё будто камень расти начал. Стоит она и дышать не может.

Сквозь дверку чьи-то руки, ноги и головы мелькают, а вокруг гудит, как швейная машинка. Потом перестало гудеть и дышать легче стало. Кто-то дверку открыл и говорит:

— Пожалуйте, приехали, шестой этаж, выше некуда.

Старушка, совсем как во сне, шагнула куда-то выше, куда ей показали, а дверка за ней захлопнулась и комнатка-шкапик опять вниз поехала.

Стоит старушка, зонтик в руках держит, а сама отдышаться не может. Стоит она на лестнице, вокруг люди ходят, дверьми хлопают, а старушка стоит и зонтик держит.

Постояла старушка, посмотрела, что кругом делается, и пошла в какую-то дверь.

Попала старушка в большую, светлую комнату. Смотрит — стоят в комнате столики, а за столиками люди сидят. Одни, уткнув носы в бумагу, что-то пишут, а другие стучат на пишущих машинках. Шум стоит будто в кузнице, только в игрушечной.

Направо у стенки диван стоит, на диване сидит толстый человек и тонкий. Толстый что-то рассказывает тонкому и руки потирает, а тонкий согнулся весь, глядит на толстого сквозь очки в светлой оправе, а сам на сапогах шнурки завязывает.

— Да, — говорит толстый, — написал я рассказ о мальчике, который лягушку проглотил. Очень интересный рассказ.

— А я вот ничего выдумать не могу, о чем бы написать, — сказал тонкий, продевая шнурок через дырочку.

— А у меня рассказ очень интересный, — сказал толстый человек. — Пришел этот мальчик домой, отец его спрашивает, где он был, а лягушка из живота отвечает: ква-ква! Или в школе: учитель спрашивает мальчика, как по-немецки «с добрым утром», а лягушка отвечает: ква-ква! Учитель ругается, а лягушка: ква-ква-ква! Вот какой смешной рассказ, — сказал толстяк и потер свои руки.

— Вы тоже что-нибудь написали? — спросил он старушку.

— Нет, — сказала старушка, — у меня чернила все вышли.

Была у меня баночка, от сына осталась, да вот теперь кончилась.

— А что, ваш сын тоже писатель? — спросил толстяк.

— Нет, — сказала старушка, — он лесничий. Да только он тут не живет. Раньше я у мужа чернила брала, а теперь муж умер, и я одна осталась. Нельзя ли мне у вас тут чернил купить? — вдруг сказала старушка.

Тонкий человек завязал свой сапог и посмотрел сквозь очки на старушку.

— Как чернила? — удивился он.

— Чернила, которыми пишут, — пояснила старушка.

— Да ведь тут чернил не продают, — сказал толстый человек и перестал потирать свои руки.

— Вы как сюда попали? — спросил тонкий, вставая с дивана.

— В шкафу приехала, — сказала старушка.

— В каком шкафу? — в один голос спросили толстый и тонкий.

— В том, который у вас на лестнице вверх и вниз катается, — сказала старушка.

— Ах, в лифте! — рассмеялся тонкий, снова садясь на диван, так как теперь у него развязался другой сапог.

— А сюда вы зачем пришли? — спросил старушку толстый человек.

— А я нигде чернил найти не могла, — сказала старушка, — всех спрашивала, никто не знал. А тут, смотрю, книги лежат, вот и зашла сюда. Книги-то, чай, чернилами пишутся!

— Ха, ха, ха! — рассмеялся толстый человек. — Да вы прямо как с луны на землю свалились!

— Эй, слушайте! — вдруг вскочил с дивана тонкий человек. Сапога он так и не завязал, и шнурки болтались по полу. — Слушайте, — сказал он толстому, — да ведь вот я и напишу про старушку, которая чернила покупала.

— Верно, — сказал толстый человек и потер свои руки.

Тонкий человек снял свои очки, подышал на них, вытер носовым платком, одел опять на нос и сказал старушке:

— Расскажите вы нам о том, как вы чернила покупали, а мы про вас книжку напишем и чернил дадим.

Старушка подумала и согласилась.

И вот тонкий человек написал книжку:

О ТОМ, КАК СТАРУШКА ЧЕРНИЛА ПОКУПАЛА.

Д. Хармс

1928

1930

69. «Друг за другом»

К нам в редакцию пришел человек в мохнатой шапке, в валеных сапогах и с огромной папкой под мышкой.

— Что вам угодно? — спросил его редактор.

— Я изобретатель. Моя фамилия Астатуров, — сказал вошедший. — Я изобрел новую детскую игру. Называется она «Друг за другом».

— Покажите, — сказал редактор.

Изобретатель развернул папку, достал из нее картон и разложил его на столе. На картоне было нарисовано 32 квадрата: 16 желтых и 16 синих. Изобретатель достал из папки 8 картонных фигурок и поставил их перед доской.

— Вот, — сказал изобретатель, — видите восемь фигурок: четыре желтых и четыре синих. Называются они так: первая фигура изображает корову и называется «корова».

— Простите, — сказал редактор, — но ведь это не корова.

— Это не важно, — сказал Астатуров. — Вторая фигура самовар и называется «врач», желтые и синие фигуры совершенно одинаковы.

— Позвольте, — сказал редактор, — но желтый врач совсем не похож на синего.

— Это не важно, — сказал Астатуров, — сейчас я вам объясню, как надо играть в эту игру. Играют двое. Сначала они расставляют фигуры по местам. Желтые фигуры на желтые квадраты, синие — на синие.

— Что же дальше? — спросил редактор.

— Дальше, — сказал Астатуров, — игроки начинают двигать фигуры. Первый — желтый самовар, второй — синий самовар. Постепенно фигуры идут навстречу друг другу и, наконец, меняются местами.

— А что же дальше? — спросил редактор.

— Дальше, — сказал Астатуров, — фигуры идут обратно в том же порядке.

— Ну и что же? — спросил редактор.

— Всё, — торжествующе сказал Астатуров.

— Поразительно глупая игра, — сказал редактор.

— То есть как глупая? — обиделся изобретатель.

— Да к чему же она? — спросил редактор.

— Для времяпровождения, — сказал изобретатель Астатуров.

Мы не выдержали и рассмеялись.

— Смеетесь, — сказал Астатуров, сердито собирая со стола фигуры и доску, — и без вас обойдусь. Пойду в Комитет по делам изобретений.

Астатуров хлопнул дверью и вышел.

— Товарищи, — сказал редактор, — хорошо бы сходить кому-нибудь из нас в Комитет по делам изобретений. Надо думать, что среди очень ценных изобретений попадаются и смешные. Ведь мы можем дать в журнал рассказ о таких же веселых изобретателях, как изобретатель Астатуров. Кто хочет идти?

— Я, — сказал я.

— Так идите же скорей, сейчас же, — крикнул редактор. — Кстати, узнайте об изобретателях вообще.

Я пришел в Комитет по делам изобретений при ВСНХ. Меня провели к сотруднику патентного отдела.

— Что вам угодно? — спросил сотрудник патентного отдела.

— Мне бы хотелось узнать, что надо изобретателю, чтобы делать значительные и полезные изобретения, — сказал я.

— Раньше всего, — сказал сотрудник, — давайте решим, что мы будем считать полезным и значительным изобретением, — с этими словами он порылся в кипе бумаг, которые лежали по всей комнате, достал две бумажки и сказал:

— Я прочту вам две заявки на изобретения, поданные двумя изобретателями. Выслушайте их и скажите, какое из этих изобретений для нас более важное и полезное.

Я сел и приготовился слушать.

— Вот, — сказал сотрудник, — первое изобретение: изобретатель Лямзин. Изобретение называется «Солнцетермос»[15]. Изобретение состоит вот в чем: «два шара из стекла, один внутри другого, помещаются на высокой мачте. Устройство дает на весь мир ослепительный свет, от которого можно укрыться только плотными шторами». Теперь слушайте второе изобретение. Изобретатель Серебряков. Он изобрел способ производства картона из отбросов бумаги, опилок, древесной коры и мха.

— Конечно, — сказал я, — важнее и полезнее «Солнцетермос».

— Вы ошибаетесь, — сказал сотрудник. — Изобретение Серебрякова для нас и важнее и полезнее «Солнцетермоса».

— Почему? — удивился я.

— Очень просто, — ответил сотрудник. — «Солнце-термос» может быть и замечательная штука, но, во-первых, — оно не осуществимо, так как оно совершенно не подтверждено наукой, а во-вторых, оно нам сейчас и не нужно вовсе, тогда как производство картона из отбросов, если оно будет применено во всей бумажной промышленности, даст нам в год 23 миллиона рублей экономии, или такое незначительное на вид изобретение, как золотник для паровоза, изобретенный Тимофеевым, даст нам в год экономии в пять миллионов рублей.

— Что же надо изобретателю, — сказал я, — чтобы дать полезные и нужные изобретения?

— Во-первых, — сказал сотрудник патентного отдела, — изобретателю надо много учиться. Мы часто видим у изобретателей стремление разрешить крупные задачи без достаточной для этого научной подготовки. — Во-вторых, — продолжал сотрудник, — изобретатель должен знать все, что сделано в его области до него, не то он может запоздать со своим изобретением лет на 50. Один изобретатель изобрел двухконечные спички, которые можно зажигать с двух концов. Изобретатель имел благую цель — экономию древесного материала. Но его труды пропали даром.

— Почему? — спросил я.

— Потому что такие спички изобрели уже в Германии 70 лет тому назад, — ответил сотрудник. — В-третьих, всякое изобретение должно быть экономно. Один человек изобрел способ механической разводки пилы. Способ сложный и дорогой. А к чему он? Разводка пилы от руки и проще, и удобней, и дешевле. Наконец, всякое изобретение должно быть разумно. К нам в год поступает свыше 20 000 заявок на изобретения. Среди очень ценных и полезных изобретений попадается немало изобретений вздорных и нелепых.

— Вот как раз это второе, о чем я хотел вас расспросить, — сказал я сотруднику патентного отдела.

— Кое-что я вам могу рассказать, — сказал сотрудник, — слыхали вы о таком Мясковском?

— Нет, — сказал я, — не слыхал.

— Замечательный человек этот Мясковский, — сказал сотрудник, — к нам от него поступает множество бесполезных и нелепых изобретений. Вот одно из них.

Сотрудник порылся в папках, нашел бумажку и прочел:

«Зонтик для работающих в поле. Делается он так: на деревянные стойки натягивается полотно. Стойки ставятся на колеса. Ты работаешь на поле и по мере работы на другом месте передвигаешь за собой палатку».

— Да зачем же это надо? — спросил я.

— То-то и оно-то, что не надо, — сказал сотрудник. — А вот вам изобретение другого такого же изобретателя: «способ раскроя платья: животное (изобретатель, по-видимому, подразумевает шкуру убитого животного) рубят на две части. Срезывается шея и хвост и получаются два пиджака. Один из них со стоячим воротником». Портных не надо, — сказал сотрудник, — а вот вам новый способ самосогревания.

— Какой же это способ, — спросил я.

— Способ простой, — ответил сотрудник, — проще быть не может.

Он достал другую бумажку и прочел: Способ самосогревания: дыши себе под одеяло, и тепло изо рта будет омывать тело. Одеяло же сшей в виде мешка.

Я захохотал.

— Это еще что, — сказал сотрудник, улыбаясь, — тут нам один человек принес способ окраски лошадей.

— Зачем же их красить, — спросил я.

— Ясно, что ни к чему, — сказал сотрудник, — но вы послушайте способ окраски: «чтобы окрасить лошадь в другой цвет, надо связать ей передние и задние ноги и опустить ее в чан с кипяченым молоком».

Я хохотал на всю комнату.

— Подождите, — крикнул сотрудник, — вы прочтите вот это объявление из американской газеты. Оно перепечатано в советском журнале «Изобретатель».

Я взял журнал и прочел следующее. «Ново! Небывало! Необходимо всем и каждому! Прибор, помещающийся на голове, при помощи которого шляпа снимается автоматически. Достаточно небольшого наклона головы, чтобы шляпа приветственно поднялась вверх. Незаменимо, когда обе руки заняты чемоданами».

Едва я успел дочитать до конца, как в комнату ворвался человек.

— Я опять к вам, — крикнул он сотруднику патентного отдела.

На лице сотрудника выразился испуг. Я оглянулся и увидел человека в мохнатой шапке, в валеных сапогах и с огромной папкой под мышкой. Я сразу узнал его — это был Астатуров. Но Астатуров, не замечая меня, подлетел к столу, разложил папку и крикнул:

— Я изобрел новую детскую игру «Друг за другом». Хочу получить на нее патент. Сейчас я вам ее покажу.

— Да это и не надо, — сказал сотрудник. — Вы подайте заявку на патент и напишите объяснение.

Но Астатуров не слушал сотрудника, он уже расставил фигуры по местам и объяснял.

— Первая фигура изображает корову и называется «корова». Вторая — самовар и называется «самовар», третья — паровоз и называется «паровоз», четвертая человека и называется «врач».

— Хорошо, — сказал сотрудник, — но вы подайте письменное заявление.

Астатуров продолжал.

— Игроки начинают играть: первый игрок передвигает желтую корову, второй передвигает синюю, первый желтый самовар, второй — синий… Постепенно фигуры идут навстречу друг другу, и, наконец, меняются местами…

— Да вы подайте же заявление, — перебил Астатурова сотрудник патентного отдела.

— Слушайте дальше, — кричал Астатуров, — переменявшись местами, фигуры идут обратно в том же порядке.

— Ну и что же? — спросил сотрудник.

— Всё, — торжествующе сказал Астатуров.

— Да какая же это игра? — сказал сотрудник патентного отдела. Но тут я не выдержал и рассмеялся.

— Смеетесь, — крикнул Астатуров, — и без вас обойдусь.

Он схватил свою шапку и выбежал из комнаты. Я кинулся следом за ним. Астатуров промчался по двум-трем улицам, и я видел, как он завернул в большой магазин детских игрушек.

Я постоял немного на улице, а потом не вытерпел и заглянул в магазин.

Астатуров стоял перед прилавком и говорил:

— Третья фигура паровоз и называется «паровоз», четвертая — человек и называется «врач».

1930

70. «В редакцию вошли два человека…»

В редакцию вошли два человека. Оба сняли шапки и поклонились.

Один был курчавый, а другой совершенно лысый.

— Что вам угодно? — спросил редактор.

— Я писатель Пузырёв, — сказал совершенно лысый.

— А я художник Бобырёв, — сказал курчавый.

<1930>

71. «В Америке в каждой школе висит плакат…»

В Америке в каждой школе висит плакат:

Каждый мальчик и каждая девочка

должны есть горячую овсянку

— Я не хочу горячей овсянки, — сказал Том Плампкин.

— Она такая паршивая, — сказал Дэви Чик.

— И вонючая, — сказал Том Плампкин.

— И щёлкает на зубах, — сказал Дэви Чик.

Том Плампкин достал из кармана кусок бумажки, сложил её фунтиком, переложил туда с тарелки овсянку, и спрятал фунтик обратно в карман.

Дэви Чик достал из кармана металлическую баночку из-под зубного порошка и тоже переложив туда свою овсянку спрятал баночку в карман.

<1930–1931>

1933

72. Профессор Трубочкин

<1>

В редакцию Чижа вошел человек маленького роста, с черной косматой бородой, в длинном черном плаще и в широкополой черной шляпе. Под мышкой этот человек держал огромный конверт, запечатанный зеленой печатью.

— Я — знаменитый профессор Трубочкин, — сказал тоненьким голосом этот странный человек.

— Ах, это вы профессор Трубочкин! — сказал редактор. — Мы давно ждем вас. Читатели нашего журнала задают нам различные вопросы. И вот мы обратились к вам, потому что только вы можете ответить на любой вопрос. Мы слыхали, что вы знаете все.

— Да, я знаю все, — сказал профессор Трубочкин. Я умею управлять аэропланом, трамваем и подводной лодкой. Я умею говорить по-русски, по-немецки, по-турецки, по-самоедски и по-фистольски. Я умею писать стихи, читать книжку, держа ее вверх ногами, стоять на одной ноге, показывать фокусы и даже летать.

— Ну, это уж невозможно, — сказал редактор.

— Нет, возможно, — сказал профессор Трубочкин.

— А ну-ка полетите, — сказал редактор.

— Пожалуйста, — сказал профессор Трубочкин и влез на стол. Профессор разбежался по столу, опрокинул чернильницу и банку с клеем, сбросил на пол несколько книг, порвал чью-то рукопись и прыгнул на воздух. Плащ профессора распахнулся и защелкал над головой редактора, а сам профессор замахал руками и с грохотом полетел на пол.

Все кинулись к профессору, но профессор вскочил на ноги и сказал:

— Я делаю всё очень скоро. Я могу сразу сложить два числа любой величины.

— А ну-ка, — сказал редактор, — сколько будет три и пять?

— Четыре, — сказал профессор.

— Нет, — сказал редактор, — вы ошиблись.

— Ах да, — сказал профессор, — девятнадцать!

— Да нет же, — сказал редактор, — вы ошиблись опять. У меня получилось восемь.

Профессор Трубочкин разгладил свою бороду, положил на стол конверт с зеленой печатью и сказал:

— Хотите я вам напишу очень хорошие стихи?

— Хорошо, — сказал редактор.

Профессор Трубочкин подбежал к столу, схватил карандаш и начал быстро-быстро писать. Правая рука профессора Трубочкина стала вдруг мутной и исчезла.

— Готово, — сказал профессор Трубочкин, протягивая редактору лист бумаги, мелко-мелко исписанный.

— Куда девалась ваша рука, когда вы писали? — спросил редактор.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся профессор. — Это когда я писал, я так быстро двигал рукой, что вы перестали ее видеть.

Редактор взял бумагу и начал читать стихи:

Жик жик жик.

Фок фок фок.

Рик рик рик.

Шук шук шук.

— Что это такое? — вскричал редактор, — я ничего не понимаю.

— Это по-фистольски, — сказал профессор Трубочкин.

— Это такой язык? — спросил редактор.

— Да, на этом языке говорят фистольцы, — сказал профессор Трубочкин.

— А где живут фистольцы? — спросил редактор.

— В Фистолии, — сказал профессор.

— А где Фистолия находится? — спросил редактор.

— Фистолия находится в Компотии, — сказал профессор.

— А где находится Компотия? — спросил редактор.

— В Чучечии, — сказал профессор.

— А Чучечия?

— В Бамбамбии.

— А Бамбамбия?

— В Тилипампампии.

— Простите, профессор Трубочкин, что с вами? — сказал вдруг редактор, вытаращив глаза. — Что с вашей бородой?

Борода профессора лежала на столе.

— Ах! — крикнул профессор, схватил бороду и бросился бежать.

— Стойте! — крикнул редактор.

— Держите профессора! — крикнул художник Тутин.

— Держите! держите! держите его! — закричали все и кинулись за профессором. Но профессора и след простыл.

В коридоре лежал плащ профессора, на площадке лестницы — шляпа, а на ступеньках — борода.

А самого профессора не было нигде.

По лестнице вниз спускался мальчик в серой курточке.

Редактор и художник вернулись в редакцию.

— Смотрите, остался конверт! — крикнул писатель Колпаков.

На столе лежал конверт, запечатанный зеленой печатью. На конверте было написано:

«В редакцию журнала „Чиж“».

Редактор схватил конверт, распечатал его, вынул из конверта лист бумаги и прочел:

«Здравствуй, редакция „Чижа“.

Я только что вернулся из кругосветного путешествия. Отдохну с дороги и завтра приду к вам.

Я знаю всё и буду давать ответы на все вопросы ваших читателей.

Посылаю вам свой портрет. Напечатайте его на обложке „Чижа“ № 7.

Это письмо передаст вам Федя Кочкин.

Ваш профессор Трубочкин».

— Кто это Федя Кочкин? — спросил писатель Колпаков.

— Не знаю, — сказал редактор.

— А кто же это был у нас и говорил, что он профессор Трубочкин? — спросил художник Тутин.

— Не знаю. Не знаю, — сказал редактор. — Подождем до завтра, когда придет настоящий профессор Трубочкин и сам все объяснит. А сейчас я ничего не понимаю.

<2>

Писатель Колпаков, художник Тутин и редактор «Чижа» сидели в редакции и ждали знаменитого профессора Трубочкина, который знает решительно все.

Профессор обещал придти ровно в 12 часов, но вот уже пробило два, а профессора все еще нет.

В половине третьего в редакции зазвонил телефон. Редактор подошел к телефону.

— Я слушаю, — сказал редактор.

— Ба-ба-ба-ба-ба, — раздались в телефоне страшные звуки, похожие на пушечные выстрелы.

Редактор вскрикнул, выпустил из рук телефонную трубку и схватился за ухо.

— Что случилось? — крикнули писатель Колпаков и художник Тутин и кинулись к редактору.

— Оглушило, — сказал редактор, прочищая пальцем ухо и тряся головой.

— Бу-бу-бу-бу-бу! — неслось из телефонной трубки.

— Что же это такое? — спросил художник Тутин.

— А кто его знает, что это такое! — крикнул редактор, продолжая мотать головой.

— Подождите, — сказал писатель Колпаков, — мне кажется, я слышу слова.

Все замолчали и прислушивались.

— Бу-бу-бу… буду… бу-бу… больше… боль… валы балу… ту-бу-бу! — неслось из телефонной трубки.

— Да ведь это кто-то говорит таким страшным басом! — крикнул художник Тутин.

Редактор сложил ладони рупором, поднес их к телефонной трубке и крикнул туда:

— Алло! Алло! Кто говорит?

— Великан Бобов-бов-бов-бов! — послышалось из телефонной трубки.

— Что? — удивился редактор. — Великанов же не бывает!

— Не бывает, а я великан Бобов, — ответила с треском трубка.

— А что вам от нас нужно? — спросил редактор.

— Вы ждете к себе профессора Трррррубочкина? — спросил голос из трубки.

— Да, да, да! — обрадовался редактор. — Где он?

— Хра-хра-хра-хра-хра! — захохотала трубка с таким грохотом, что редактору, писателю Колпакову и художнику Тутину пришлось зажать свои уши.

— Это я! Это я! — хра! — хра! — хра! поймал профессора Трррррубочкина. И не пущу его к вам — ам-ам-ам! кричал странный голос из трубки.

— Профессорррр Трррррубочкин мой врач рач-рач-рач, рык эрык кыкырык… — затрещало что-то в трубке и вдруг стало тихо. Из телефонной трубки шел дым.

— Этот страшный великан кричал так громко, что, кажется, сломал телефон, — сказал редактор.

— Но что ж с профессором? — спросил писатель Колпаков.

— Надо спасать профессора! — крикнул редактор. — Бежим к нему на помощь!

— Но куда? — спросил художник Тутин. — Мы даже не знаем, где живет этот великан Бобов.

— Что же делать? — спросил писатель Колпаков. Вдруг опять зазвонил телефон.

— Телефон не сломан! — крикнул редактор и подбежал к телефону.

Редактор снял телефонную трубку и вдруг опять повесил ее на крючок. Потом опять снял трубку, крикнул в нее:

— Алло! Я слушаю, — и отскочил от трубки шагов на пять.

В трубке что-то очень слабо защелкало. Редактор подошел ближе и поднес трубку к уху.

— С вами говорит Федя Кочкин, — послышалось из телефонной трубки.

— Да, да, я слушаю! — крикнул редактор.

— Профессор Трубочкин попал к великану Бобову. Я бегу спасать профессора Трубочкина. Ждите моего звонка. До свидания. — И редактор услышал, как Федя Кочкин повесил трубку.

— Федя Кочкин идет спасать профессора Трубочкина, — сказал редактор.

— А что же делать нам? — спросил писатель Колпаков.

— Пока нам придется только ждать.

<3>

Секретное письмо

Я, писатель Колпаков, получил сейчас телеграмму от Феди Кочкина. Федя сообщает, что он нашел профессора Трубочкина и великана Бобова, и послезавтра приведет их в редакцию. Я сказал об этом только художнику Тутину. Больше об этом никто ничего не знает. Вы, ребята, тоже молчите, никому не говорите, что скоро профессор Трубочкин придет в редакцию. Вот-то все удивятся! А я вам в 12-м номере «Чижа» расскажу, как все произошло.

Писатель Колпаков

<4>

В редакции «Чижа» был страшный беспорядок. На столах, на стульях, на полу и на подоконниках лежали кучи писем с вопросами читателей к профессору Трубочкину.

Редактор сидел на тюке писем, ел булку с маслом и раздумывал, — как ответить на вопрос: «почему крокодил ниже бегемота?»

Вдруг в коридоре раздался шум, топот, дверь распахнулась — и в редакцию вбежали писатель Колпаков и художник Тутин.

— Ура! Ура! — крикнул художник Тутин.

— Что случилось?

Тут дверь опять отворилась и в редакцию вошел мальчик в серой курточке.

— Это еще кто такой? — удивился редактор.

— Ура-а! — вскричали Колпаков и Тутин.

На шум в редакцию «Чижа» собрались люди со всего издательства. Пришли: водопроводчик Кузьма, и типограф Петров, и переплетчик Рындаков, и уборщица Филимонова, и лифтер Николай Андреич, и машинистка Наталья Ивановна.

— Что случилось? — кричали они.

— Да что же это такое? — кричал редактор.

— Ура-а! — кричал мальчик в серой курточке.

— Ура-а! — подхватили писатель Колпаков и художник Тутин.

Никто ничего не мог понять.

Вдруг в коридоре что-то стукнуло раза четыре, что-то хлопнуло, будто выстрелило, и согнувшись, чтобы пролезть в дверь, вошел в редакцию человек такого огромного роста, что, когда он выпрямился, голова его почти коснулась потолка.

— Вот и я, — сказал этот человек таким страшным голосом, что задребезжали стекла, запрыгала на чернильнице крышка и закачалась лампа.

Машинистка Наталья Ивановна вскрикнула, переплетчик Рындаков спрятался за шкап, раздевальщик Николай Андреич почесал затылок, а редактор подошел к огромному человеку и сказал:

— Кто вы такой?

— Кто я такой? — переспросил огромный человек таким громким голосом, что редактор зажал уши и замотал головой.

— Нет, уж вы лучше молчите! — крикнул редактор.

В это время в редакцию вошел коренастый человек, с черной бородкой и блестящими глазами. Одет он был в кожаную куртку, на голове его была кожаная фуражка.

Войдя в комнату, он снял фуражку и сказал:

— Здравствуйте.

— Смотрите-ка! — крикнул типограф Петров, — его портрет был помещен в седьмом номере «Чижа».

— Да ведь это профессор Трубочкин! — крикнула уборщица Филимонова.

— Да, я профессор Трубочкин, — сказал человек в кожаной куртке. — А это мой друг великан Бобов, а этот мальчик — мой помощник, Федя Кочкин.

— Ура! — крикнул тогда редактор.

— Я был у великана Бобова, — сказал профессор. — Два месяца подряд мы вели с ним научный спор о том, кто сильнее: лев или тигр. Мы бы еще долго спорили, но пришел Федя Кочкин и сказал нам, что читатели «Чижа» ждут ответов на свои вопросы.

— Давно ждут, — сказал редактор и показал рукой на груды открыток и конвертов, больших пакетов и маленьких записок. — Видите, что у нас тут делается. Это все вопросы от наших читателей.

— Ну, теперь я на все отвечу, — сказал профессор Трубочкин. — Бобов, собери, пожалуйста, все эти конверты и бумажки, и снеси их, пожалуйста, ко мне на дом пожалуйста.

Бобов засучил рукава, достал из кармана канат, связал из писем и пакетов четыре огромных тюка, взвалил их себе на плечи и вышел из редакции.

— Ну вот, — сказал профессор Трубочкин, — тут осталось еще штук двести писем. На эти я отвечу сейчас.

Профессор Трубочкин сел к столу, а Федя Кочкин стал распечатывать письма и класть их стопочкой перед профессором. Федя Кочкин делал это так быстро, что у всех присутствующих закружились головы, и они вышли из редакции в коридор.

Последним вышел редактор.

— Ура! — сказал редактор. — Теперь все наши читатели получат ответы на свои вопросы.

— Нет, не все, — сказали писатель Колпаков и художник Тутин,

А ТОЛЬКО ТЕ,

КТО ПОДПИШЕТСЯ

НА «ЧИЖ»

НА

1934 ГОД.

1933

1934

73. Как Маша заставила осла везти ее в город

Вот осел везет таратайку, а в таратайке едет Маша. Светит солнце. На деревьях растут яблоки.

Вдруг осел остановился.

Маша сказала ослу: «Ну, пожалуйста. Поезжай в город». А осел помахал хвостом и остался стоять на месте.

Маша показала ослу кнут и сказала: «Посмотри, что у меня есть». Но осел только пошевелил ушами и остался стоять на месте.

Тогда Маша выпрягла осла из таратайки. И опять запрягла его в таратайку, но только хвостом вперед.

Потом Маша достала ножницы и срезала у осла кусочек гривы. Осел с удивлением смотрел на Машу.

Маша села опять в таратайку и, сделав из гривы усы и бороду, наклеила их себе на лицо.

Осел вытаращил глаза и в ужасе начал пятиться.

Осел пятился и тащил за собой таратайку. И вот, таким образом, Маша и приехала в город.

Д. Хармс

1934

1935

74. Семь кошек

Вот так история! Не знаю, что делать. Я совершенно запутался. Ничего разобрать не могу.

Посудите сами: поступил я сторожем на кошачью выставку.

Выдали мне кожаные перчатки, чтобы кошки меня за пальцы не цапали, и велели кошек по клеткам рассаживать и на каждой клетке надписывать — как которую кошку зовут.

— Хорошо, — говорю я, — а только как зовут этих кошек?

— А вот, — говорят, — кошку, которая слева, зовут Машка, рядом с ней сидит Пронька, потом Бубенчик, а эта Чурка, а эта Мурка, а эта Бурка, а эта Штукатурка.

Вот остался я один с кошками и думаю: «Выкурю-ка я сначала трубочку, а уж потом рассажу этих кошек по клеткам».

Вот курю я трубочку и на кошек смотрю.

Одна лапкой мордочку моет, другая на потолок смотрит, третья по комнате гуляет, четвертая кричит страшным голосом, еще две кошки друг на друга шипят, а одна подошла ко мне и меня за ногу укусила.

Я вскочил, даже трубку уронил.

— Вот, — кричу, — противная кошка! Ты даже и на кошку-то не похожа. Пронька ты, или Чурка, или, может быть, Штукатурка?

Тут вдруг я понял, что я всех кошек перепутал. Которую как зовут — совершенно не знаю.

— Эй, — кричу, — Машка! Пронька! Бубенчик! Чурка! Мурка! Бурка! Штукатурка!

А кошки на меня ни малейшего внимания не обращают.

Я им крикнул:

— Кис-кис-кис!

Тут все кошки зараз ко мне свои головы повернули.

Что тут делать?

Вот кошки забрались на подоконник, повернулись ко мне спиной и давай в окно смотреть.

Вот они все тут сидят, а которая тут Штукатурка и которая тут Бубенчик?

Ничего я разобрать не могу.

Я думаю так, что только очень умный человек сумеет отгадать, как какую кошку зовут.

Посмотри на эту картинку и скажи: которая кошка Машка, которая Пронька, которая Бубенчик, которая Чурка, которая Мурка, которая Бурка и которая Штукатурка.

1935

75. Сказка

— Вот, — сказал Ваня, кладя на стол тетрадку, — давай писать сказку.

— Давай, — сказала Леночка, садясь на стул.

Ваня взял карандаш и написал:

«Жил-был король…»

Тут Ваня задумался и поднял глаза к потолку. Леночка заглянула в тетрадку и прочла, что написал Ваня.

— Такая сказка уже есть, — сказала Леночка.

— А почём ты знаешь? — спросил Ваня.

— Знаю, потому что читала, — сказала Леночка.

— О чем же там говорится? — спросил Ваня.

— Ну, о том, как король пил чай с яблоками и вдруг подавился, а королева стала бить его по спине, чтобы кусок яблока выскочил из горла обратно. А король подумал, что королева дерется, и ударил ее стаканом по голове. Тут королева рассердилась и ударила короля тарелкой. А король ударил королеву миской. А королева ударила короля стулом. А король вскочил и ударил королеву столом. А королева повалила на короля буфет. Но король вылез из-под буфета и пустил в королеву короной. Тогда королева схватила короля за волосы и выбросила его в окошко. Но король влез обратно в комнату через другое окно, схватил королеву и запихал ее в печку. Но королева вылезла через трубу на крышу, потом спустилась по громоотводу в сад и через окно вернулась обратно в комнату. А король в это время растапливал печку, чтобы сжечь королеву. Королева подкралась сзади и толкнула короля. Король полетел в печку и там сгорел.

— Вот и вся сказка, — сказала Леночка.

— Очень глупая сказка, — сказал Ваня. — Я хотел написать совсем другую.

— Ну, напиши, — сказала Леночка.

Ваня взял карандаш и написал:

«Жил-был разбойник…»

— Подожди! — крикнула Леночка. — Такая сказка уже есть.

— Я не знал, — сказал Ваня.

— Ну, как же, — сказала Леночка, — разве ты не знаешь о том, как один разбойник, спасаясь от стражи, вскочил на лошадь, да с размаху перевалился на другую сторону и упал на землю. Разбойник выругался и опять вскочил на лошадь, но снова не рассчитал прыжка, перевалился на другую сторону и упал на землю. Разбойник поднялся, погрозил кулаком, прыгнул на лошадь и опять перемахнул через нее и полетел на землю. Тут разбойник выхватил из-за пояса пистолет, выстрелил из него в воздух и опять прыгнул на лошадь, но с такой силой, что опять перемахнул через нее и шлёпнулся на землю. Тогда разбойник сорвал с головы шапку, растоптал ее ногами и опять прыгнул на лошадь и опять перемахнул через нее, шлёпнулся на землю и сломал себе ногу. А лошадь отошла в сторону. Разбойник прихрамывая подбежал к лошади и ударил ее кулаком по лбу. Лошадь убежала. В это время прискакали стражники, схватили разбойника и отвели его в тюрьму.

— Ну, значит, о разбойнике я писать не буду, — сказал Ваня.

— А о ком же будешь? — спросила Леночка.

— Я напишу сказку о кузнеце, — сказал Ваня.

Ваня написал:

«Жил-был кузнец…»

— Такая сказка тоже есть! — закричала Леночка.

— Ну? — сказал Ваня и положил карандаш.

— Как же, — сказала Леночка. — Жил-был кузнец. Вот однажды ковал он подкову и так взмахнул молотком, что молоток сорвался с рукоятки, вылетел в окно, убил четырех голубей, ударился о пожарную каланчу, отлетел в сторону, разбил окно в доме брандмейстера, пролетел над столом, за которым сидели сам брандмейстер и его жена, проломил стену в доме брандмейстера и вылетел на улицу. Тут он опрокинул на землю фонарный столб, сшиб с ног мороженщика и стукнул по голове Карла Ивановича Шустерлинга, который на минуточку снял шляпу, чтобы проветрить свой затылок. Ударившись об голову Карла Ивановича Шустерлинга, молоток полетел обратно, опять сшиб с ног мороженщика, сбросил с крыши двух дерущихся котов, перевернул корову, убил четырех воробьев и опять влетел в кузницу и прямо сел на свою рукоятку, которую кузнец продолжал еще держать в правой руке. Все это произошло так быстро, что кузнец ничего не заметил и продолжал дальше ковать подкову.

— Ну, значит, о кузнеце уже написана сказка, тогда я напишу сказку о себе самом, — сказал Ваня и написал:

«Жил-был мальчик Ваня…»

— Про Ваню тоже сказка есть, — сказала Леночка. — Жил-был мальчик Ваня, и вот однажды подошел он к…

— Подожди, — сказал Ваня, — я хотел написать сказку про самого себя.

— И про тебя уже сказка написана, — сказала Леночка.

— Не может быть! — сказал Ваня.

— А я тебе говорю, что написана, — сказала Леночка.

— Да где же написана? — удивился Ваня.

— А вот купи журнал «Чиж» № 7, и там ты прочтешь сказку про самого себя, — сказала Леночка.

Ваня купил «Чиж» № 7 и прочитал вот эту самую сказку, которую только что прочитал ты.

Д. Хармс-Шардам

1935

76. Про собаку Бубубу

Жила была очень умная собака. Звали её Бубубу.

Она была такая умная, что умела даже рисовать.

И вот однажды она нарисовала картину. Но никто не мог понять, что было на картине нарисовано.

Прибежала Мышка-Малышка, посмотрела на картинку, понюхала раму и сказала:

— Нет, я не знаю, что на картине нарисовано. Может быть, сыр, пи-пи-пи! А может быть — свечка, пю-пю-пю!

Пришел петух Ерофей. Встал на цыпочки, посмотрел на картину и сказал:

— Нет, я не знаю, что на картине нарисовано. Может быть, это пшенная каша, ку-ка-ре-ку! А может быть — это деревянное корыто, ре-ку-ка-ре!

Пришла Уточка-Анюточка. Посмотрела на картину с одного бока и сказала:

— Кря-кря-кря!

Это завитушка,

Кря-кря-кря!

Может быть, лягушка.

А потом посмотрела на картину с другого бока и сказала:

— Кря-кря-кря!

Это не лягушка.

Кря-кря-кря!

Это завитушка!

Прибежала обезьяна Марья Тимофеевна, почесала бок, посмотрела на картину и сказала:

— Бал-бал-бал-бал.

Бол-бол-бол-бол.

— Эй! — крикнули обезьяне, — говори понятнее!

А она опять:

— Лок! вок! мок! рок!

Лук! Лак! Лик! Лек!

— А ну тебя! — крикнули обезьяне. — Непонятно ты говоришь!

А обезьяна почесала ногой затылок и убежала.

Наконец, пришел знаменитый художник Иван Иваныч Пнёв. Он долго ерошил волосы и смотрел на картину и наконец сказал:

— Нет, никто не знает, что нарисовано на картине, и я не знаю.

Тут вышла умная собака Бубубу, взглянула на свою картину и закричала:

— Ах-ах! Ав-ав! Да ведь картина-то повернута к вам не той стороной. Ведь вы смотрите на заднюю сторону картины. Вот смотрите!

И с этими словами собака Бубубу повернула картину.

Картина была такая замечательная, что мы решили напечатать ее в 1-м номере журнала «Чиж» 1936 года.

Д. Хармс

1935

77. Храбрый Ёж

Стоял на дворе ящик.

Подошли звери к ящику, стали его осматривать, обнюхивать и облизывать.

А ящик-то вдруг раз, два, три — и открылся.

А из ящика-то раз, два, три — змея выскочила.

Испугались звери и разбежались.

Один ёж не испугался, кинулся на змею и раз, два, три — загрыз ее. А потом сел на ящик и закричал: «Кука-реку!»

Нет, не так! Ёж закричал: «ав-ав-ав!»

Нет, и не так! Ёж закричал: «мяу-мяу-мяу!»

Нет, опять не так! Я и сам не знаю как.

Кто знает, как ежи кричат?

1935

78. Ломка костей

Был у меня приятель. Звали его Василий Петрович Иванов. В 10 лет он был уже ростом со шкаф, а к 15 годам он и в ширину так раздался, что стал на шкаф походить.

Мы с ним вместе в одной школе учились. В школе его так и звали «шкафом». Очень он был огромный.

И сила была в нем страшная. Мы на него всем классом нападали, а он нас, как щенят, раскидает в разные стороны, а сам стоит посередине и смеется.

Вышел однажды такой случай. Устроили мы в школе вечерний спектакль. И вот, во время самого спектакля, понадобилось зачем-то на сцену поставить кафедру. Кафедру надо было принести из класса, кафедра тяжелая, ну, конечно, обратились к Васе за помощью.

А надо сказать, что во всех классах лампочки были вывернуты, чтобы освещать зал и сцену. А потому в классах было темно.

Вася кинулся за кафедрой в класс, да в темноте вместо кафедры ухватился за печь, выломал ее из стены и выворотил в коридор. Потом пришлось этот класс ремонтировать и новую печь ставить. Вот какой сильный был мой приятель Вася Иванов.

Окончить школу Васе не удалось. К учению он был мало способен и сколько ни учился, так и не мог запомнить, сколько будет семью шесть. Память у него была плохая и сообразительность медленная.

Я из IV класса в V перешел, а Вася на второй год в IV остался. А потом и вовсе из школы ушел и уехал с родителями в Японию.

Вот в Японии-то с ним и произошел случай, о котором я хочу рассказать.

Приехал Вася с родителями в Японию. Родители решили Васю на какую-нибудь службу пристроить. Но служба не подыскивается. Разве если только грузчиком. Да уж очень это невыгодно.

Вот кто-то и сказал Васиным родителям: «Да вы, говорит, пристройте вашего сына борцом. Вон он какой у вас сильный. А японцы борьбу любят. Только они в этом деле большие мастера. Так что пусть ваш сын в их школе борцов поучится. И есть тут такая школа, где учитель японец, господин Курано, по-русски хорошо говорит. Так что вашему сыну там как раз удобно будет. Окончит школу и знаменитым борцом станет».

Обрадовались Васины родители.

— Где же, — говорят, — эта школа помещается?

— Там-то и там, — говорят им, — на такой-то японской улице.

Вот привели Васю родители в японскую школу борьбы. Вышел к ним старичок японец, маленький, желтенький, весь сморщенный, на сморчка похож, посмотрел на них и по-русски спрашивает:

— Вам кого, — спрашивает, — нужно?

— А нам, — говорят Васины родители, — нужно господина Курано, учителя японской борьбы.

Старичок японец посмотрел на Васю, ручки потер и говорит:

— Это я и есть Курано, мастер джиу-джитсу. А вы, я вижу, ко мне ученика привели.

— Ах! — говорят Васины родители, — вот он, наш сын. Научите его вашему искусству.

— Что ж, — говорит японский старичок, — видать, ваш сын довольно сильный молодой человек.

— О! — говорят Васины родители, — такой сильный, что просто ужас!

— Ну это, — говорит японский старичок, — еще не известно. А впрочем, если хотите, я могу взять его на испытание.

— Очень хотим, — говорят Васины родители. — Возьмите, пожалуйста.

И вот Вася остался на испытание у господина Курано, а Васины родители домой ушли.

— Идемте за мной, — сказал господин Курано и повел Васю за собой во внутренние комнаты.

Идет Вася за господином Курано и боится стену плечом задеть, чтобы дом не сломался, такой домик хрупкий, будто игрушечный.

Вот пришли они в комнату, устланную соломенными ковриками. Стены тоже соломенными ковриками обиты. А в комнате ученики господина Курано занимаются: хватают друг друга за руки, на пол валятся, опять вскакивают и друг друга через голову перебрасывают.

Господин Курано постоял немного, посмотрел, что-то по-японски полопотал, руками помахал и опять к Васе по-русски обращается:

— Пусть, — говорит, — мои ученики дальше занимаются, а мы с вами пойдемте вон в ту отдельную комнату.

Вошли они в пустую комнату, тоже обитую соломенными ковриками.

— Ну, — сказал господин Курано, — вы знаете, что такое джиу-джитсу?

— Нет, — говорит Вася, — не знаю.

— А это, — говорит господин Курано, — и есть наша наука борьбы. По-русски слово джиу-джитсу значит «ломка костей», потому что мы такие приемы знаем, что действительно одним ударом ладони даже берцовую кость сломать можем. Только вы не бойтесь, я вам костей ломать не буду.

— Да я и не боюсь, — сказал Вася, — я ведь крепкий.

— Ну, — говорит господин Курано, — на свою крепость вы особенно не надейтесь. Сейчас мы посмотрим, какая ваша крепость. Снимайте вашу куртку и засучите рукава. Я посмотрю, какие у вас на руках мускулы.

Вася снял куртку, засучил рукава и согнул руку. Мускулы на руке вздулись шарами. Японец ощупал Васину руку и покачал головой.

— Вот смотрите, — сказал господин Курано, — мы больше всего ценим вот этот мускул, который у вас довольно слабый.

С этими словами господин Курано засучил свой рукав и показал Васе свою худую и жилистую руку.

— Вот я руку сгибаю, — сказал господин Курано, — вы видите вот тут, сбоку на локте, шарик. Это и есть мускул, который мы ценим больше всего. А у вас-то он слабый. Ну ничего. Со временем и у вас будет крепкий. А теперь возьмите меня под мышки и поднимите.

Вася взял господина Курано под мышки и поднял его легко, как маленький пустой самоварчик.

— Так, — сказал господин Курано, — теперь поставьте меня обратно на землю.

Вася поставил господина Курано на пол.

— Хорошо, — сказал господин Курано, — некоторая сила у вас имеется. А теперь ударьте меня.

— Хы-хы! — сказал Вася. — Как же это я вас ударю?

— А так, возьмите и ударьте! — сказал господин Курано.

— Мне как-то совестно! — сказал Вася.

— Ах! — с досадой сказал господин Курано. — Какие глупости! Говорят вам, ударьте меня! Ну? Ну, ударьте же!

Вася посмотрел на господина Курано. Это был маленький жиденький старичок, чуть не в два раза меньше Васи, с морщинистым личиком и прищуренными глазками. Один Васин кулак был не меньше головы господина Курано.

«Что же, — подумал Вася, — я его ударю, а он тут же и скончается».

— Ну же, ударьте меня! ударьте меня! — кричал господин Курано.

Вася поднял руку и нерешительно толкнул господина Курано в плечо.

Господин Курано слегка покачнулся.

— Это не удар! — крикнул он. — Надо бить сильнее!

Вася слегка ударил господина Курано в грудь.

— Сильнее! — крикнул господин Курано.

Вася ударил сильнее. Господин Курано покачнулся, но продолжал стоять на ногах.

— Сильнее! — крикнул он.

Вася ударил еще сильнее. Господин Курано сильнее покачнулся, но все же на ногах устоял.

«Ишь ты», — подумал Вася.

— Сильнее! — крикнул господин Курано.

«Ладно же», — подумал Вася, развернулся и что есть силы ударил кулаком господина Курано. Но господина Курано перед Васей не оказалось, и Вася, не встретив сопротивления, пробежал несколько шагов и стукнулся об стену.

— Ишь вьюн какой! — сказал Вася.

А господин Курано уже опять стоял перед Васей и, гримасничая лицом, говорил:

— Не унывайте же, молодой человек! Еще раз ударьте меня, да посильнее!

«Ах так! — подумал Вася, — я тебя, сморчок, сейчас пристукну!» — и решил бить сильно, но осторожно, с расчетом, чтоб не упасть.

Вася размахнулся уже рукой, как вдруг сам получил в бок электрический удар. Вася вскрикнул и схватил господина Курано за шею. Но господин Курано нырнул куда-то вниз, и Вася вдруг потерял равновесие и, перелетев через японца, шлепнулся на пол.

— А! — крикнул Вася и вскочил на ноги. Но тут же получил по ногам удар и опять потерял равновесие.

Господин Курано схватил Васю за руки и дернул куда-то в сторону. Вася переступил ногами и опять почувствовал себя в устойчивом положении, но только собрался схватить господина Курано, как опять получил удар в бок и вдруг, очутившись головой вниз, чиркнул ногами по потолку и, перелетев через японца, опять шлепнулся на пол.

Вася вскочил, дико озираясь, но сейчас же опять полетел вокруг японца и очутился на полу в лежачем положении.

Совершенно ошалев, Вася вскочил с пола и кинулся к двери.

— Куда же вы? — крикнул ему господин Курано.

Но Вася выскочил в комнату, где занимались ученики господина Курано.

Растолкав их, он выбежал в коридорчик, а оттуда на улицу.

Домой Вася прибежал без куртки с всклокоченными волосами.

— Что с тобой? — вскрикнула Васина мама.

— Где твоя куртка? — вскричал Васин папа.

В Японии Васе не понравилось, и он вернулся обратно в Ленинград.

Теперь Василий Петрович Иванов живет в Ленинграде и служит в автобусном парке. Его работа заключается в том, что он перетаскивает с места на место испорченные автобусы.

Мне, как школьному товарищу, он рассказал историю с японским учителем джиу-джитсу, но вообще же рассказывать об этом он не любил.

<1935>

79. «В прошлом году я был на ёлке…»

В прошлом году я был на ёлке у своих приятелей и подруг. Было очень весело.

На ёлке у Яшки — играл в пятнашки, на елке у Шурки — играл в жмурки, на ёлке у Нинки — смотрел картинки, на ёлке у Володи — плясал в хороводе, на елке у Лизаветы — ел шоколадные конфеты, на ёлке у Павлуши — ел яблоки и груши.

А в этом году пойду на ёлку в школу — там будет ещё веселее.

Ваня Мохов

<1935?>

Середина 1930-х

80. «— Вот, Леночка, — сказала тётя, — я ухожу…»

— Вот, Леночка, — сказала тётя, — я ухожу, а ты оставайся дома и будь умницей: не таскай кошку за хвост, не насыпай в столовые часы манной крупы, не качайся на лампе и не пей химических чернил. Хорошо?

— Хорошо, — сказала Леночка, беря в руки большие ножницы.

— Ну вот, — сказала тётя, — я приду часа через два и принесу тебе мятных конфет. Хочешь мятных конфет?

— Хочу, — сказала Леночка, держа в одной руке большие ножницы, а в другую руку беря со стола салфетку.

— Ну, до свидания, Леночка, — сказала тётя и ушла.

— До свиданья! До свиданья! — запела Леночка, рассматривая салфетку. Тётя уже ушла, а Леночка всё продолжала петь.

— До свиданья! До свиданья! — пела Леночка. — До свиданья, тётя! До свиданья, четырёхугольная салфетка!

С этими словами Леночка заработала ножницами.

— А теперь, а теперь, — запела Леночка, — салфетка стала круглой! А теперь — полукруглой! А теперь стала маленькой! Была одна салфетка, а теперь стало много маленьких салфеток!

Леночка посмотрела на скатерть.

— Вот и скатерть тоже одна! — запела Леночка. — А вот сейчас их будет две! Теперь стало две скатерти! А теперь три! Одна большая и две поменьше! А вот стол всего один!

Леночка сбегала на кухню и принесла топор.

— Сейчас из одного стола мы сделаем два! — запела Леночка и ударила топором по столу. Но сколько Леночка ни трудилась, ей удалось только отколоть от стола несколько щепок.

81. «Был Володя на ёлке. Все дети плясали…»

Был Володя на ёлке. Все дети плясали, а Володя был такой маленький, что ещё даже и ходить-то не умел.

Посадили Володю в креслице.

Вот Володя увидел ружье: «Дай! Дай!» — кричит. А что «дай», сказать не может, потому что он такой маленький, что говорить-то ещё не умеет.

А Володе всё хочется: аэроплана хочется, автомобиля хочется, зеленого крокодила хочется. Всего хочется!

«Дай! Дай!» — кричит Володя.

Дали Володе погремушку.

Взял Володя погремушку и успокоился.

Все дети пляшут вокруг ёлки, а Володя сидит в креслице и погремушкой звенит.

Очень Володе погремушка понравилась!

82. «В пионер-лагере живут два приятеля…»

В пионер-лагере живут два приятеля Коля Кокин и Ваня Мокин. Коля Кокин сильный, здоровый и бодрый, лучший физкультурник лагеря. Ваня слабый и хилый, не любит физкультуры. В целом ряде случаев Ваня Мокин попадает в смешные и глупые положения из-за своей слабости и неловкости. Ваня ленив; он хотел бы стать сильным сразу.

Благодаря одному научному, фантастическому изобретению Ваня становится необычайно сильным. Падающая ему на голову балка разбивается вдребезги без ущерба для него. Он может рукой остановить поезд и т. д.

Неожиданно, когда он вызывает своего приятеля Колю на борьбу, — эта сила кончается. Но теперь Ваня, узнав ощущение сильного человека, начинает заниматься физкультурой.

83. «Меня спросили, как устроен автомобиль…»

Меня спросили, как устроен автомобиль.

— Не знаю, — сказал я.

— Нет, всё-таки расскажите, как он устроен, — пристали ко мне.

— Не знаю, — сказал я, — отстаньте.

И действительно я совершенно не знаю, как устроен автомобиль.

Однако, меня в покое не оставили.

Однажды я гулял в Летнем Саду.

Вдруг ко мне подошёл мальчик и сказал:

— Дяденька, пойдёмте вот сюда, я вам тут покажу.

Я пошёл за мальчиком. А мальчик подвёл меня к скамеечке, на которой сидело четыре здоровенных парня. Один из них показал мне кулак и сказал:

— Ну, рассказывай, как устроен автомобиль. А не то во!

Но я быстро убежал.

Вечером я собирался ложиться спать. Я подошёл к кровати и вдруг увидел, что под одеялом уже кто-то лежит. Я хотел закричать, но из-под одеяла выпрыгнул человек в коричневом пиджаке и с папироской в зубах.

— Я есть водопроводчик, — крикнул этот человек, — рассказывай, как устроен автомобиль!

Но я убежал и спрятался в кухне под стол.

На другой день всё было спокойно.

Но 1-го марта, как сейчас помню, я брал ванну. А ванна, надо сказать, у меня маленькая, железная и, чтобы вылить из неё воду, надо её просто опрокинуть.

Так вот вымылся я в ванне и опрокинул её, чтобы вылить воду. А из ванны вдруг вывалился человек.

Я с испуга чуть-чуть не съел мыло.

— Кто вы такой? — спросил я дрожащим голосом.

— Я наборщик, — сказал человек. — Нельзя вместе с водой из ванны выплёскивать наборщика. Но это всё к делу не относится. Я желаю знать, как устроен автомобиль.

С этими словами наборщик схватил меня за шиворот.

— Видите ли, — сказал я, — автомобиль устроен таким образом, что двигается при помощи двигателя.

— Знаю, — сказал наборщик. — А что же дальше?

— Главные части двигателя суть: карбюратор, цилиндры, магнето и коленчатый вал, — сказал я.

— Ничего не понял, — сказал наборщик.

— А я-то чем виноват, — сказал я.

Наборщик достал из кармана кусок бумаги и карандаш.

— Вот, — сказал он, — нарисуйте мне, как всё это выглядит.

— Хм, — сказал я и нарисовал.

— Так вот, — сказал я, — цилиндр закрыт со всех сторон, но наверху есть трубочка, по которой идёт в цилиндр смесь.

— А почему она туда идёт? — спросил наборщик.

— А потому, что её туда тянут или, как говорится, всасывают.

В цилиндре сделан поршень, как в насосе. Вот. Если поршень потянуть вниз, то поршень высосет из трубочки смесь.

— А почему? — спросил наборщик.

— Ну уж это вы, батенька, узнайте, как насос действует, тогда и это поймёте.

— Ну, хорошо, хорошо, понимаю, — сказал наборщик. — А дальше что?

— А дальше, когда поршень дойдёт до самого низу, трубочка наверху закроется. Значит, что же у нас получилось? Поршень внизу, трубочка, по которой вошла смесь, закрыта и цилиндр полон смеси. Вот.

Теперь давайте толкать поршень наверх. Поршень начнёт выталкивать смесь обратно. Но трубочка закрыта и смеси некуда уйти. Остается смеси только сжаться. И вот поршень поднимается наверх и сжимает смесь. Когда поршень дошёл почти до самого верха и сжал смесь, — смесь взрывается.

— А почему? — спросил наборщик.

— А потому, что её подожгли электрической искрой. Дело в том, что на крышке цилиндра вставлена фарфоровая пробка, а сквозь неё проходит электрический провод и кончики провода торчат в цилиндре. Если по проводу пустить электрический ток, то между кончиками провода в цилиндре проскачет искра. Эта искра и взорвет смесь. Фарфоровая пробка называется свеча и помещается на цилиндре так:

Наборщик посмотрел на чертёж.

— Понимаю, — сказал он. — Дальше.

— Дальше, — сказал я, — вот что.

Смесь взрывается. Ей становится мало места. Она хочет разорвать цилиндр. Но стенки цилиндра очень прочные и не разрываются и только поршень летит вниз. И места для смеси становится больше. Теперь, когда поршень опять внизу, на крышке цилиндра открывается другая трубочка. Если теперь толкать поршень наверх, то он выгонит всю смесь в эту вторую трубочку.

Вот я нарисовал цилиндр.

— Это не цилиндр, а квадрат, — сказал наборщик.

— Тьпфу ты, — плюнул я.

— А вы не плюйтесь, — заметил наборщик.

— Фу ты, — сказал я. — Это не квадрат, а чертёж цилиндра. Вот я вам нарисую чертёж.

— Ну вот, это карбюратор, — сказал я. — Тут смешивают бензин с воздухом.

— А зачем? — спросил наборщик, нахмурив брови.

— Ну как бы вам это сказать, — сказал я. — Автомобильный двигатель работает тем, что сгорает бензин.

— Ну! — мрачно сказал наборщик.

— Ну так вот, чтобы бензин лучше сгорал, его смешивают с воздухом. Ведь вы знаете, что без воздуха ничего не горит, а чтобы хорошо горело, надо побольше воздуха.

— Так, понятно, — сказал наборщик, закуривая трубку.

— Ну так вот, карбюратор и сделан для того, чтобы смешивать бензин с воздухом, — сказал я.

— А как же это делается? — спросил наборщик.

— А вот как: бензин из первого сосуда, по тоненькой трубочке, идёт во второй сосуд, открытый снизу. Тут бензин разбрасывается фонтаном вверх и по трубе бежит в цилиндры. Но так как второй сосуд снизу открыт, то бензин засасывает за собой воздух и по дороге в цилиндры смешивается с воздухом. И то, что попадает в цилиндры, называется не бензином, а «смесью».

— Так, понятно, — сказал наборщик, — но что это за цилиндры?

— Цилиндры, — сказал я, — это сосуды с толстыми стенками, в них быстро сгорает смесь или даже, вернее, не сгорает а взрывается.

84. «Купил я как-то карандаш, пришёл домой и сел рисовать…»

Купил я как-то карандаш, пришёл домой и сел рисовать. Только хотел домик нарисовать, вдруг меня тётя Саша зовёт. Я положил карандаш и пошёл к тёте Саше.

— Ты меня звала? — спросил я тётю.

— Да, — сказала тётя. — Вон смотри на стенке, таракан это или паук?

— По-моему, это таракан, — сказал я и хотел уйти.

— Да что ты! — крикнула тётя Саша. — Убей же его!

— Ладно, — сказал я и полез на стул.

— Ты возьми вот старую газету, — говорила мне тётя. — Поймай его газетой и в ванную под кран.

Я взял газету и потянулся к таракану. Но вдруг таракан щёлкнул и перепрыгнул на потолок.

— И-и-и-и-и-и! — завизжала тётя Саша и выбежала из комнаты.

Я и сам испугался. Я стоял на стуле и смотрел на чёрную точку на потолке. Чёрная точка медленно ползла к окну.

— Боря, ты поймал? Что же это такое? — спросила тётя из-за двери взволнованным голосом.

Тут я почему-то повернул голову и в ту же секунду соскочил со стула и отбежал на середину комнаты. На стене около того места, где я только что стоял, сидело ещё одно такое же непонятное насекомое, но больших размеров, длинной в полторы спички. Оно глядело на меня двумя чёрными глазками и шевелило маленьким ротиком, похожим на цветок.

— Боря, что с тобой!? — кричала из коридора тётя.

— Тут ещё одно! — крикнул я.

Насекомое смотрело на меня и дышало как воробей.

— Фу, какая гадость, — подумал я. Меня даже всего передёрнуло.

А что, если оно ядовитое? Я не выдержал и с криком кинулся к двери. Едва я запахнул дверь за собой, как в неё изнутри что-то с силой ударило.

— Вот оно, — сказал я, переводя дух. Тётушка уже бежала из квартиры.

— Я к себе в квартиру больше не войду! Не войду! Пусть делают, что хотят, но в квартиру я не войду! — кричала тётушка на лестнице собравшимся жильцам нашего дома.

— Да вы скажите, Александра Михайловна, что же это было? — спрашивал Сергей Иванович из 53-го номера.

— Не знаю, не знаю, не знаю! — кричала тётушка. Только так в дверь ударило, что пол и потолок затрясся.

— Это скорпион. У нас их на юге сколько угодно, — сказала жена адвоката со второго этажа.

— Да, но в квартиру я не пойду! — повторила тётя Саша.

— Гражданка! — крикнул человек в фиолетовых штанах, перегнувшись с верхней площадки. — Мы не обязаны ловить скорпионов в чужой квартире. Ступайте к управдому.

— Верно, к управдому! — обрадовалась жена адвоката.

Тётя Саша отправилась к управдому.

Сергей Иванович из 53-го номера сказал, уходя к себе в квартиру:

— Однако, это не скорпион. Во-первых, откуда здесь быть скорпиону, а во-вторых, скорпионы не прыгают.

85. «I. Однажды лев, слон, жирафа, олень…»

I

Однажды лев, слон, жирафа, олень, страус, лось, дикая лошадь и собака поспорили, кто из них быстрее всех бегает.

Спорили, спорили и чуть было не подрались.

Услыхал Гриша Апельсинов, что звери спорят, и говорит им:

— Эх вы, глупые звери! Зря вы спорите! Вы лучше устройте состязание. Кто первый вокруг озера обежит, тот значит и бегает быстрее всех.

Звери согласились, только страус сказал, что он не умеет вокруг озера бегать.

— Ну и не бегай, — сказал ему лось.

— А вот побегу, — сказал страус.

— Ну и беги! — сказал жираф.

Звери выстроились в ряд, Гриша Апельсинов махнул флажком и звери побежали.

II

Лев несколько скачков сделал, устал и пошёл под пальмами отдохнуть.

Остальные звери дальше бегут. Впереди всех страус несётся, а за ним лось и жирафа.

Вот страус испугался, чтобы его жирафа и лось не обогнали, повернул к ним голову и крикнул:

— Эй, слушайте! Давайте из озера всю воду выпьем! Все звери вокруг озера побегут, а мы прямо по сухому дну поперёк побежим и раньше всех прибежим!

— А ведь верно! — сказали лось и жирафа, остановились и начали из озера воду пить.

А страус подумал про себя:

— Вот дураки! Пускай они воду пьют, а я дальше побегу.

И страус побежал дальше, да только забыл голову повернуть и, вместо того, чтобы вперёд бежать, побежал обратно.

III

А лось и жирафа пили пили, пили пили, наконец, жирафа говорит:

— Я больше не могу.

И лось говорит:

— Я тоже больше не могу.

Побежали они дальше, да уж быстро бежать не могут. Так их от воды раздуло.

А слон увидел это и ну смеяться!

Стоит и смеётся! Стоит и смеётся!

А собаку по дороге блохи заели. Села она и давай чесаться!

Сидит и чешется! Сидит и чешется!

Так что первыми олень и дикая лошадь прибежали.

IV

А слон-то всё стоит и смеётся, стоит и смеётся!

V

А собака-то всё сидит и чешется, сидит и чешется!

VI

А жирафа-то всё бежит!

VII

А слон-то всё смеётся!

VIII

А собака-то всё чешется!

86. Заяц и Ёж

Однажды ёж оступился и упал в реку. Вода в реке была холодная и ёж очень озяб. Хотел ёж на солнце погреться, а погода была пасмурная, солнце было покрыто облаками.

Сел ёж на полянку и стал ждать, когда солнце из-за облаков выглянет.

Сидит ёж на полянке. С него вода капает. Холодно ему.

Вдруг видит — бежит по полянке заяц.

— Эй, заяц! — крикнул ёж. — Пойди-ка сюда!

Подошёл заяц к ежу и говорит:

— Ты чего меня звал?

— Вот, — говорит ёж, — я давно хотел с тобой поговорить. Все говорят, что ты трус. Как тебе не стыдно?

— Да ты что? — удивился заяц. — Зачем же ты меня обижаешь?

— Потому, — сказал ёж, — что ты трус и я хочу научить тебя, как храбрым стать.

— Я и без твоей помощи очень храбрый, — сказал заяц. — Я и так ничего не боюсь.

— Нет, — сказал ёж, — ты трус, а вот я…

Ёж вдруг замолчал, открыл рот, закрыл глаза и поднял голову.

Заяц посмотрел на ежа и испугался.

— Что это с ним? — подумал заяц. — Он, должно быть, сумасшедший!

Заяц прыгнул в сторону и спрятался в кусты.

А ёж дернул головой и вдруг чихнул: апчхи!

Потом ёж вытер лапкой нос, открыл глаза, посмотрел и видит: нету зайца.

— Вот так штука! — сказал ёж. — Куда же это он пропал? Эй, заяц, где ты?

А заяц сидит за кустом и молчит.

Ёж собрался домой пойти, но вдруг остановился, закрыл глаза, открыл рот, сначала немного, потом пошире, потом ещё шире и вдруг мотнул головой в сторону и громко чихнул: апчхи!

— Будьте здоровы! — сказал кто-то около ежа.

Ёж открыл глаза и увидел перед собой зайца.

— Где ты был? — спросил его ёж.

— Как, где был? — сказал заяц. — Нигде не был. Так всё тут и стоял.

— Не может быть, — сказал ёж, — я тебя не видел. Я тебя даже крикнул, а ты…

Ёж вдруг замолчал, вытянул вперёд свой нос, потом поднял его кверху, потом поднял его ещё выше, потом ещё выше, потом зажмурил глаза, поднял нос ещё выше и вдруг опустил его к самой земле и громко чихнул: апчхи!

— У меня, кажется, начинается насморк, — сказал ёж, открывая глаза. И вдруг увидел, что заяц опять исчез.

Ёж посмотрел кругом и почесал лапкой затылок.

— Нет, — сказал ёж. — Этот заяц просто… ап… ап… апчхи! — чихнул еж.

— Исполнение желаний! — сказал кто-то около ежа.

Ёж открыл глаза и увидел зайца.

— Да что же это такое? — сказал ёж, пятясь от зайца.

— А что? — спросил заяц.

— Послушай, — сказал ёж, — ты всё время был тут?

— Да, — сказал заяц, — я всё время тут стоял.

— Тогда я ничего не понимаю! — сказал ёж. — То ты исчезаешь, то опять… ап… ап… ап… апчхи!

Ёж осторожно открыл один глаз, но сейчас же закрыл его и открыл другой. Зайца не было.

— Он опять исчез! — сказал тихо ёж, открывая оба глаза.

— Это не заяц, а просто… ап… ап… ап… апчхи!

— Будьте здоровы! — сказал заяц над самым ухом ежа.

— Караул! Спасите! — закричал ёж, сворачиваясь шариком и выставляя во все стороны свои острые иголки.

— Ты чего кричишь? — спросил заяц.

— Отстань! — закричал ёж. — Я на тебя смотреть боюсь! Ты всё время исчезаешь! Я ничего не понимаю! Уходи прочь!

— Подожди, — сказал заяц, — ты хотел научить меня как храбрым стать.

И с этими словами заяц опять прыг в кусты.

— Чтобы стать храбрым, — сказал ёж, высовывая мордочку, но вдруг увидел, что заяц опять исчез.

— Ай-ай-ай! Опять… апчхи! опять исчез! — закричал ёж и кинулся бежать.

Бежит ёж, остановится, чихнёт и дальше бежит. Чихнёт и опять бежит.

А заяц выскочил из кустов и давай смеяться.

— Ха-ха-ха! — смеётся заяц. — Вот храбрец нашёлся! меня храбрости учить хотел! Ха-ха-ха!

Вот какую историю рассказал мне мой знакомый дрозд.

Он сам это всё видел. Потому что невдалеке на дереве сидел.

1936

87. «Однажды Петя Гвоздиков ходил по квартире…»

Однажды Петя Гвоздиков ходил по квартире. Ему было очень скучно. Он поднял с пола какую-то бумажку, которую обронила прислуга. Бумажка оказалась обрывком газеты. Это было неинтересно. Петя попробывал поймать кошку, но кошка забралась под шкап. Петя сходил в прихожую за зонтиком, чтобы зонтиком выгнать кошку из под шкапа. Но когда Петя вернулся, то кошки уже под шкапом не было. Петя поискал кошку под диваном и за сундуком, но кошки нигде не нашёл, зато за сундуком Петя нашёл молоток. Петя взял молоток и стал думать, что бы им такое сделать. Петя постучал молотком по полу, но это было скучно. Тут Петя вспомнил, что в прихожей на стуле стоит коробочка с гвоздями. Петя пошёл в прихожую, выбрал в коробочке несколько гвоздей, которые были подлиннее, и стал думать, куда-бы их забить. Если была бы кошка, то конечно было бы интересно прибить кошку гвоздём за ухо к двери, а хвостом к порогу. Но кошки не было. Петя увидел рояль. И вот от скуки Петя подошёл и вбил три гвоздя в крышку рояля.

9 октября 1936 года

88. Пушкин

Вот однажды подошел ко мне Кирилл и сказал:

— А я знаю наизусть «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя».

— Очень хорошо, — сказал я. — А тебе нравятся эти стихи?

— Нравятся, — сказал Кирилл.

— А ты знаешь, кто их написал? — спросил я Кирилла.

— Знаю, — сказал он.

— Кто? — спросил я Кирилла.

— Пушкин, — сказал Кирилл.

— А ты понимаешь, про что там написано? — спросил я.

— Понимаю, — сказал Кирилл, — там написано про домик и про старушку.

— А ты знаешь, кто эта старушка? — спросил я.

— Знаю, — сказал Кирилл, — это бабушка Катя.

— Нет, — сказал я, — это не бабушка Катя. Эту старушку зовут Арина Родионовна. Это няня Пушкина.

— А зачем у Пушкина няня? — спросил Кирилл.

— Когда Пушкин был маленький, у него была няня. И когда маленький Пушкин ложился спать, няня садилась возле его кроватки и рассказывала ему сказки или пела длинные русские песни. Маленький Пушкин слушал эти сказки и песни и просил няню рассказать или спеть ему ещё. Но няня говорила: «Поздно. Пора спать». И маленький Пушкин засыпал.

— А кто такой Пушкин? — спросил Кирилл.

— Как же ты выучил стихи Пушкина наизусть и не знаешь, кто он такой! — сказал я. — Пушкин это великий поэт. Ты знаешь, что такое поэт?

— Знаю, — сказал Кирилл.

— Ну скажи, что такое поэт, — попросил я Кирилла.

— Поэт, это который пишет стихи, — сказал Кирилл.

— Верно, — сказал я, — поэт пишет стихи. А Пушкин великий поэт. Он писал замечательные стихи. Всё, что написал Пушкин, — замечательно.

— Ты говоришь, Пушкин был маленький, — сказал Кирилл.

— Нет, — сказал я. — Ты меня не так понял. Сначала Пушкин был маленький, как и все люди, а потом вырос и стал большим.

— А когда он был маленький, он писал стихи? — спросил Кирилл.

— Да, писал, — сказал я. — Но сначала он начал писать стихи по-французски.

— А почему он писал сначала по-французски? — спросил меня Кирилл.

— Видишь ли ты, — сказал я Кириллу. — В то время, когда жил Пушкин, в богатых домах было принято разговаривать на французском языке. И вот родители Пушкина наняли ему учителя французского языка. Маленький Пушкин говорил по-французски так же хорошо, как и по-русски, прочитал много французских книг и начал сам писать французские стихи. С родителями Пушкин говорил по-французски, с учителем по-французски, с сестрой тоже по-французски. Только с бабушкой и с няней маленький Пушкин говорил по-русски. И вот, слушая нянины сказки и песни, Пушкин полюбил русский язык и начал писать стихи по-русски.

В это время часы, висевшие на стене, пробили два часа.

— Ну, — сказал я Кириллу, — тебе пора идти гулять.

— Ой, нет, — сказал Кирилл. — Я не хочу гулять. Расскажи мне ещё про Пушкина.

— Хорошо, — сказал я, — я расскажу тебе о том, как Пушкин стал великим поэтом.

Кирилл забрался на кресло с ногами и приготовился слушать.

— Ну так вот, — начал я, — когда Пушкин подрос, его отдали в Лицей. Ты знаешь, что такое Лицей?

— Знаю, — сказал Кирилл, — это такой пароход.

— Нет, что ты! — сказал я. — Какой там пароход! Лицей — это так называлась школа, в которой учился Пушкин. Это была тогда самая лучшая школа. Мальчики, которые учились там, должны были жить в самом Лицее. Их учили самые лучшие учителя и Лицей посещали знаменитые люди.

В Лицее вместе с Пушкиным училось тридцать мальчиков. Многие из них были тоже молодыми поэтами и тоже писали стихи. Но Пушкин писал стихи лучше всех. Пушкин писал очень много, а иногда бывали дни, когда он писал стихи почти всё время: и на уроке в классе, и на прогулке в парке и даже проснувшись утром в кровати он брал карандаш и бумагу и начинал писать стихи. Иногда ему стихи не удавались. Тогда он кусал от досады карандаш, зачеркивал слова и надписывал их вновь, исправлял стихи и переписывал их несколько раз. Но когда стихи были готовы, они получались всегда такие лёгкие и свободные, что казалось, будто Пушкин написал их безо всякого труда.

Лицейские товарищи Пушкина читали его стихи и заучивали их наизусть. Они понимали, что Пушкин становится замечательным поэтом. А Пушкин писал стихи всё лучше и лучше.

И вот однажды в Лицей на экзамен приехал старик Державин…

— А зачем он приехал? — спросил меня Кирилл.

— Ах да, — сказал я, — ведь ты, может быть, не знаешь, кто такой Державин. Державин тоже великий поэт, и до Пушкина думали, что Державин самый лучший поэт, царь поэтов.

Державин был уже очень стар. Он приехал в Лицей, уселся в кресло и на воспитанников Лицея смотрел сонными глазами.

Но когда вышел Пушкин и звонким голосом начал читать свои стихи, Державин сразу оживился. Пушкин стоял в двух шагах от Державина и громко и сильно читал свои стихи. Голос его звенел.

Державин слушал. В глазах его показались слёзы.

Когда Пушкин кончил, Державин поднялся с кресла и кинулся к Пушкину, чтобы обнять его и поцеловать нового замечательного поэта. Но Пушкин, сам не понимая, что он делает, повернулся и убежал. Его искали, но нигде не могли найти.

— А где же он был? — спросил меня Кирилл.

— Не знаю, — сказал я. — Должно быть, куда-нибудь спрятался. Уж очень он был счастлив, что его стихи понравились Державину!

— А Державин? — спросил меня Кирилл.

— А Державин, — сказал я, — понял, что ему на смену появился новый великий поэт, может быть, ещё более великий, чем он сам.

Кирилл сидел на кресле некоторое время молча. А потом вдруг неожиданно спросил меня:

— А ты видел Пушкина?

— И ты можешь посмотреть на Пушкина, — сказал я. — В этом журнале помещён его портрет.

— Нет, — сказал Кирилл, — я хочу посмотреть на живого Пушкина.

— Это невозможно, — сказал я. — Пушкин умер ровно сто лет тому назад. Теперь нам дорого всё, что осталось от Пушкина. Все его рукописи, каждая даже самая маленькая записка, написанная им, гусиное перо, которым он писал, кресло, в котором он когда-то сидел, письменный стол, за которым он работал, — всё это хранится в Ленинграде в Пушкинском музее.

<А в Селе Михайловском ещё до сих пор стоит маленький домик, в котором когда-то жила пушкинская няня Арина Родионовна. Про этот домик и про свою няню Пушкин писал стихи. Это те стихи, которые ты выучил сегодня наизусть>.

Хармс

18 декабря 1936 года

89. «Володя сидел за столом и рисовал…»

Володя сидел за столом и рисовал.

Нарисовал Володя домик, в окне домика нарисовал человечка с черной бородой, рядом с домиком нарисовал дерево, а вдали нарисовал поле и лес. А потом нарисовал около домика кустик и стал думать, что бы ещё нарисовать. Думал, думал и зевнул. А потом зевнул ещё раз и решил нарисовать под кустиком зайца.

Взял Володя карандаш и нарисовал зайца.

Заяц получился очень красивый, с длинными ушами и маленьким пушистым хвостиком.

— Эй-ей-ей! — закричал вдруг из окна домика человечек с чёрной бородой. — Откуда тут заяц? Ну-ка я его сейчас застрелю из ружья!

Дверь в домике открылась и на крыльцо выбежал человечек с ружьём в руках.

— Не смейте стрелять в моего зайца! — крикнул Володя.

Заяц пошевелил ушами, дрыгнул хвостиком и поскакал в лес.

«Бах!» — выстрелил из ружья человечек с чёрной бородой.

Заяц поскакал ещё быстрее и скрылся в лесу.

— Промахнулся! — крикнул человечек с чёрной бородой и бросил ружьё на землю.

— Я очень рад, что вы промахнулись, — сказал Володя.

— Нет! — закричал человечек с чёрной бородой. — Я, Карл Иванович Шустерлинг, хотел застрелить зайца и промахнулся! Но я его застрелю! Уж я его застрелю!

Карл Иванович схватил ружьё и побежал к лесу.

— Подождите! — крикнул Володя.

— Нет, нет, нет! Уж я его застрелю! — кричал Карл Иванович.

Володя побежал за Карлом Ивановичем.

— Карл Иванович! Карл Иванович! — кричал Володя. Но Карл Иванович, ничего не слушая, бежал дальше.

Так они добежали до леса. Карл Иванович остановился и зарядил ружьё.

— Ну, — сказал Карл Иванович, — теперь только попадись мне этот заяц!

И Карл Иванович вошёл в лес.

Володя шёл за Карлом Ивановичем.

В лесу было темно, прохладно и пахло грибами.

Карл Иванович держал ружьё наготове и заглядывал за каждый кустик.

— Карл Иванович, — говорил Володя. — Пойдемте обратно. Не надо стрелять в зайчика.

— Нет, нет! — говорил Карл Иванович. — Не мешайте мне!

Вдруг из куста выскочил заяц и, увидя Карла Ивановича, подскочил, перевернулся в воздухе и пустился бежать.

— Держи его! — кричал Карл Иванович.

Володя бежал за Карлом Ивановичем.

— О-о-о! — кричал Карл Иванович. — Сейчас я его! Раз, два, три!

Чёрная борода Карла Ивановича развевалась в разные стороны. Карл Иванович скакал через кусты, кричал и размахивал руками.

— Пуф! — сказал Карл Иванович, останавливаясь и вытирая рукавом лоб. — Пуф! Как я устал!

Заяц сел на кочку и, подняв ушки, смотрел на Карла Ивановича.

— Ах ты, паршивый заяц! — крикнул Карл Иванович. — Ещё дразнишься!

И Карл Иванович опять погнался за зайцем. Но, пробежав несколько шагов, Карл Иванович остановился и сел на пень.

— Нет, больше не могу, — сказал Карл Иванович.

<1936>

1930-е

90. «Было лето. Светило солнце. Было очень жарко…»

Было лето. Светило солнце. Было очень жарко. В саду висел гамак. А в гамаке сидел маленький мальчик по имени Платон.

Платон сидел в гамаке, качался и щурил на солнце глаза.

Вдруг из-за куста сирени что-то выглянуло и опять спряталось.

Платон хотел вскочить и посмотреть, что это такое, но вылезти из гамака было трудно. Гамак качался и приятно поскрипывал, вокруг летали бабочки и жужжали пчёлы, было слышно, как в доме шумит примус, и Платон продолжал лежать в гамаке и качаться.

Из-за куста сирени опять что-то выглянуло и спряталось.

— Должно быть, это наша кошка Женька, — подумал Платон.

Действительно, из-за куста вышла кошка, но только это была не Женька. Женька была серая с белыми пятнами, а эта была вся серая, без пятен.

— Откуда у нас такая кошка? — подумал Платон. И вдруг увидел, что кошка была в очках. Мало того, во рту кошка держала маленькую трубочку и курила.

Платон, вытараща глаза, смотрел на кошку. А кошка, увидя Платона, подошла к нему, вынула изо рта трубочку и сказала:

— Простите пожалуйста! Вы не знаете, где тут живет Платон?

— Это я, — сказал Платон.

— Ах, это вы? — сказала кошка. — В таком случае пойдёмте со мной вот за этот куст, там вас поджидает одна особа.

Платон вылез из гамака и пошёл за кошкой.

За кустом на одной ноге стояла цапля.

Увидя Платона, она хлопнула крыльями, мотнула головой и щёлкнула клювом.

— Здравствуйте! — сказала цапля и протянула Платону ногу.

Платон хотел пожать её ногу и протянул для этого руку.

— Не смейте этого делать! — сказала кошка. — Рукопожатия отменены! Если хотите здороваться, здоровайтесь ногами!

Платон протянул ногу и коснулся своей ногой ноги цапли.

— Ну вот, вы уже и поздоровались! — сказала кошка.

— Трагдра Поретимте! — сказала цапля.

— Да, тогда полетимте! — сказала кошка и вспрыгнула цапле на спину.

— Куда полетим? — спросил Платон. Но цапля уже схватила его клювом за шиворот и начала подниматься на воздух.

— Пустите меня! — крикнул Платон.

— Вы говорите глупости! — сказала кошка, сидя на спине у цапли. — Если мы вас выпустим, вы упадете и расшибетесь.

Платон взглянул вниз и увидал под собой крышу своего дома.

— Куда мы летим? — спросил Платон.

— Туда, — сказала кошка и махнула своими лапками в разные стороны.

Платон посмотрел вниз и увидел внизу сады, улицы и маленькие домики.

На площади стояло несколько человек и, приложив руки козырьками к глазам, смотрели наверх.

— Спасите меня! — закричал Платон.

— Марчать! — крикнула цапля, широко раскрыв клюв.

Платон почувствовал, как у него в груди что-то сжалось, в ушах сильно засвистело, и площадь с маленькими людьми начала быстро увеличиваться.

— Он падает! Лови его! — услыхал Платон над собой голос кошки.

1940

91. Лиса и заяц

Жили-были два друга: зайчик Серый Хвостик и лисица Рыжий Хвостик.

Построили они себе домики и стали друг к другу в гости ходить.

Чуть только лисица к зайчику не идет, зайчик бежит к лисице и кричит:

«Рыжий Хвостик! Что с тобой?»

А если зайчик к лисице не идет, лисица к зайчику бежит и кричит:

«Серый Хвостик! Что с тобой?»

Как-то зайчик Серый Хвостик

Прибежал к лисице в гости.

«Отвори-ка!» Тук! Тук! Тук!

Вдруг он слышит: «Что за стук?

Видишь: поздно, скоро ночь.

Уходи-ка лучше прочь!»

Зайчик думает: «Постой,

Я ведь тоже не простой!»

Вот лисица Рыжий Хвостик

Прибегает к зайцу в гости.

«Отвори-ка!» Тук! Тук! Тук!

Отвечает зайчик вдруг:

«Нет, голубушка, шалишь,

Слишком рано ты стучишь!»

И с тех пор два лучших друга

Вечно злятся друг на друга.

Даниил Хармс

1940

Драматические произведения

92. Цирк Шардам

Представление в 2-х действиях

I отделение

Вертунов (вздыхает, сидит на просцениуме, подпирает голову рукой, опять вздыхает. На сцену выходит директор. Играет музыка. Директор кланяется. Музыка замолкает).

Директор (в публику). Здравствуйте.

Вертунов (печально). Прощайте.

Директор (в публику). Кто сказал «прощайте»? Никто не сказал? Ну, хорошо…

Вертунов (вздыхая). Нет, нехорошо.

Директор. Кто сказал «нехорошо»? Никто не сказал? Та-ак…

Вертунов. Нет, не так.

Директор. Да что же это такое!?

Вертунов. Ох-ох-ох.

Директор. Кто это вздыхает? Где он? Может быть, он под стулом? Нет. Может быть, за стулом? Тоже нет. Эй, слушайте! где вы?

Вертунов. Я тут.

Директор. Что вы тут делаете?

Вертунов. Ничего я не делаю, а просто сижу.

Директор. Зачем же вы нам мешаете?

Вертунов. Никому я не мешаю.

Директор. Как же не мешаете, когда не даете мне говорить!

Вертунов. А вы себе говорите да говорите.

Директор. Послушайте! Разве вы не знаете, что это кукольный цирк и мы должны начинать наше представление. А вы тут сидите.

Вертунов (вскакивая). Это кукольный цирк! Да ведь я вас уже второй месяц ищу! Думал, и не найду никогда. Вот радость-то! Нет уж, дозвольте, я вас поцелую. (Целует директора).

Директор (отбиваясь). Позвольте, позвольте. Кто вы такой и что вам нужно?

Вертунов. Зовут меня Вертунов, и хочу я у вас на сцене выступать.

Директор. Что же вы на сцене делать будете?

Вертунов. Да что прикажете, то и буду делать.

Директор. Гм… По канату ходить умеете?

Вертунов. Нет, по канату ходить не умею.

Директор. Гм. А на руках по полу ходить умеете?

Вертунов. Нет. Это тоже не умею.

Директор. Гм… Так что же вы умеете?

Вертунов. Я, видите ли, умею летать.

Директор. Летать? Это как же летать?

Вертунов. Ну, как летать. Знаете, просто так, по-обыкновенному: поднимусь от пола и полечу.

Директор. Ну, вы мне голову не морочьте. Человек летать не может.

Вертунов. Нет, может.

Директор. Нет, не может.

Вертунов. А я говорю, может!

Директор. А ну, полетите.

Вертунов. Вот и полечу!

Директор. Ну, летите, летите!

Вертунов. Вот и полечу!

Директор. Ну что же вы не летите?

Вертунов. Я умею по-собачьи лаять. Может, вам нужен такой номер?

Директор. Ну, полайте.

Вертунов. Ав-ав-ав-ав! (Совершенно непохоже на собачий лай).

Директор. Нет, такого номера нам не нужно.

Вертунов. А может, нужно?

Директор. Говорят вам, не нужно.

Вертунов. А может, все-таки…

Директор. Слушайте, сейчас мы начинаем наше представление. Прошу вас, уйдите со сцены.

Вертунов. Я на одной ноге стоять умею. (Становится на одну ногу).

Директор. Уходите, уходите.

Вертунов (уходит, но из-за кулис говорит). Я хрюкать умею: хрю-хрю-хрю. (Совершенно непохоже на хрюканье).

Директор. Уходите, говорят вам. (Вертунов исчезает.) Ух, какой надоедливый! (откашливается и говорит в публику). Кхм, кхм… Начинаем наше цирковое представление…

Вертунов (из-за кулис). Я умею ржать. (Директор оглядывается. Вертунов исчезает).

Директор (в публику). Цирковое представление. Первое отделение на земле, второе под водой, а третье — пойдемте домой.

I

ГОНГ

Директор. Первым номером нашей программы знаменитый наездник Роберт Робертович Лепехин.

Никто не может укусить себя за локоть.

Никто не может спрятаться в спичечную коробку.

А также никто не может скакать на лошади лучше Роберта Робертовича Лепехина.

Музыка!

Играет музыка. Выезжает Роберт Робертович Лепехин. Начинается вольтижировка и джигитовка. Потом Лепехин соскакивает с лошади, раскланивается и убегает. На сцену выбегает клоун верхом на палке с лошадиной головой и с букетом цветов в руке.

Клоун. Браво, браво! Очень хорошо! Ыыыыы! Это я, а это букет! Ыыыыыыы! По-русски раз, два, три, а понемецки: ейн, цвей, дрей. Ыыыыыыы! Таблица умножения требует умственного напряжения. А мое такое положение, что мне не надо таблицы умножения! Ыыыыыыы! (Убегает).

На сцену осторожно выходит Вертунов и, озираясь, идет к рампе.

Директор (идет вперед, чтобы объявить номер). Зачем вы опять тут?

Вертунов. Да я хотел только показать, как муха летает.

Директор. Что? Как муха летает?

Вертунов (оживляясь). А вот смотрите. Полное впечатление полета мухи. (Семенит по сцене, машет часто руками и приговаривает: тюк, тюк, тюк, тюк!).

Директор (внушительно). Моментально уйдите отсюдова.

Вертунов стоит, вытянув голову, смотрит на директора.

Директор (топая ногой). Уу!

Вертунов поспешно убегает.

II

ГОНГ

Директор. Следующим номером нашей программы выступит канатная балерина Арабелла Мулен-Пулен. Музыка!

Играет музыка. Выбегает Арабелла. Канатный номер. Выходит клоун с букетом.

Клоун. Браво, браво! Очень хорошо! Ыыыыыыы! По-русски раз, два, три, а по-немецки: ейн, цвей, дрей! Ыыыыыыы!

Арабелла раскланивается перед публикой. Клоун раскланивается перед Арабеллой, делает книксен. Арабелла убегает. Клоун падает. Выходит директор. Клоун встает и отходит в сторону.

III

ГОНГ

Директор. Следующим номером нашей программы воздушный акробат Володя Каблуков.

Клоун. Следующим номером нашей программы воздушный акробат Сережа Петраков.

Директор (громко и настойчиво). Не Сережа Петраков, а Володя Каблуков!

Клоун. Не Володя Каблуков, а Сережа Петраков!

Директор. Следующим номером нашей программы воздушный акробат

(вместе)Володя Каблуков!

Клоун. Сережа Петраков!

Директор. Володя Каблуков!

Клоун. (вместе) Сережа Петраков!

Директор. Володя Каблуков!

Клоун. (вместе) Сережа Петраков!

Играет музыка. Выходит акробат и начинает свой номер. Директор стоит слева у рампы, клоун проходит потихоньку справа.

Клоун. Браво, браво! Очень хорошо, Сережа Петраков!

Директор. Да это же не Сережа Петраков, а Володя Каблуков!

Клоун. Замечательно, Сережа Петраков!

Директор. Да что же это такое? (В публику). Это Володя Каблуков! Честное слово — это Володя Каблуков.

Вертунов (за кулисами). Дозвольте выступить. Я хожу на четвереньках и полное впечатление, будто ходит козел.

Директор (отчаянным голосом). Ах, нет, нет! Не надо! Уходите!

Вертунов. Дозвольте выступить.

Директор. Потом, потом. Не сейчас. Уходите!

Вертунов. А потом можно будет?

Директор. Потом, потом! Уходите!

Акробат продолжает свой номер. Играет музыка. Опасный момент. Музыка перестает играть. Барабанная дробь. Из-за кулис справа высовывается Вертунов. Акробат кончает номер, раскачивается, сидя на трапеции.

Вертунов. Выступать?

Директор машет на Вертунова рукой. Но Вертунов выползает на сцену на четвереньках. Директор кидается к Вертунову.

Вертунов. Я козе-е-ел! Я козе-е-ел! Мэ-э! Мэ-э!

Директор (шипит). Убирайтесь вон! (Толкает Вертунова). Убирайтесь вон! О! Скандал! Какой скандал! Вон! Да что же это такое? Ооо!

IV

ГОНГ

Директор (печальным голосом). Следующим номером нашей программы партерные акробаты Крюкшин и Клюкшин. Музыка!

Играет музыка. Выходят партерные акробаты и начинают свой номер. Закончив номер, Крюкшин и Клюкшин раскланиваются и уходят. Выходит директор. Музыка смолкает.

Директор. Ну, этот номер прошел хорошо. И Вертунова не было.

V

ГОНГ

На сцену выходит Вертунов.

Директор (не замечая Вертунова). Следующим номером нашей программы Матильда Дердидас. Чудеса… (Чихает).

Вертунов. Будьте здоровы.

Директор (не замечая Вертунова). Благодарю вас. Чудеса дрессировки. Дрессированные звери. (Чихает).

Вертунов. Будьте здоровы.

Директор. Благодарю вас.

Вертунов. Дозвольте выступить.

Директор (с ужасом поворачиваясь к Вертунову). Это опять вы?

Вертунов. Я подпрыгивать умею.

Директор. Да что же это такое? Я же сказал вам, что вы нам не нужны. Уходите. Уходите. И не смейте больше приходить.

Музыка. Выбегает Матильда. Вертунов и директор уходят. Начинается дрессировка. Футбол.

Матильда раскланивается и уходит. Выходит директор. Директор заглядывает за кулисы, смотрит наверх и по сторонам.

Директор. Ну, пока нигде нет этого ужасного Вертунова, начнем скорее наш следующий номер.

VI

ГОНГ

Директор. Жонглер-филиппинец! Имя у него тоже филиппинское! Зовут его Ам гам глам Каба лаба Саба лаба Самба гиб чип либ Чики кики Кюки люки Чух шух Сдугр пугр Оф оф Прр.

Эй, музыка!

Играет музыка. Директор стоит в ожидании. На сцену выходит вместо жонглера Вертунов.

Директор (в ужасе). Опять Вертунов!

Музыка замолкает.

Вертунов. Дозвольте выступить…

Директор. Я не могу вас выпустить, потому что сейчас выступает Ам гам глам Каба лаба Саба лаба Самба гиб чип либ Чики кики Кюки люки Чух шух Сдугр пугр Оф оф Прр.

Вертунов. А вы сейчас выпустите меня, а потом пусть выступает Ам гам глам Каба лаба Саба лаба Самба гиб чип либ Чики кики Кюки люки Чух шух Сдугр пугр Оф оф Прр.

Директор. Нет, говорят вам. Сейчас выступит Ам гам глам Каба лаба Саба лаба Самба гиб чип либ Чики кики Кюки люки Чух шух Сдугр пугр Оф оф Прр.

Эй, музыка!

Директор гонит Вертунова. Оба уходят. На сцену выходит жонглер. Номер. Заканчивается номер, жонглер бросает на воздух большой шар. Шар на воздухе раскалывается и из него на парашюте спускается клоун с букетом в руке.

Клоун. Браво, браво! Очень хорошо! Ыыыыыыы!

Выходит директор.

Клоун протягивает букет жонглеру. Тот хочет взять букет, но клоун поворачивается к нему спиной и протягивает букет директору.

Директор. Это что?

Клоун. Это букет.

Директор. Это кому?

Клоун. Это вам.

Директор. Это от кого?

Клоун. Это от меня, а это (ударяет директора букетом) от публики. Ыыыыыыы!

Директор. Ах, мошенник! Грабитель! Нахал! Убью! Руки-ноги обломаю!

Музыка играет. Директор наскакивает на клоуна. Клоун на парашюте взлетает наверх. Музыка смолкает.

Директор (оставшись один). Какой нахал.

VII

ГОНГ

Директор. Следующим номером нашей программы ужасный силач Парамон Огурцов. Одной рукой может поднять семьдесят пять кило картошки. Однажды он сидел на табуретке в саду и ел порцию мороженого с вафлями. День был жаркий. Пели птицы и жужжали пчелы. Вдруг Парамона Огурцова укусил за ногу муравей. Парамон Огурцов вскочил, рассердился и со всего размаху ударил кулаком по табуретке. И табуретка исчезла. И только год спустя, когда в этом месте рыли колодец, нашли исчезнувшую табуретку под землей на глубине четырех с половиной метров. Вот с какой силой ударил по табуретке Парамон Огурцов! А вот и он сам.

Выходит силач и под музыку шагает вокруг сцены. Силач подходит к директору. Из-за силача выходит Вертунов.

Директор. О-ох! (Падает. Музыка смолкает).

Вертунов. Позвольте выступить. Умею слегка увеличиваться в росте.

Директор (наскакивая). Выступить? О! Пожалуйста! Становитесь вот сюда! Выступайте! Увеличивайтесь в росте! Ха-ха-ха! (Демонически хохочет).

Вертунов становится на указанное место лицом к публике. Директор что-то говорит силачу. Тот подходит и сзади ударяет Вертунова по голове. Вертунов проваливается. Играет музыка.

Директор. Ура! Ура! Провалился под землю! Ура! Больше нет Вертунова! Ура! (Директор приплясывает под музыку. Силач показывает свой номер).

Директор. А теперь антракт минут на десять для установки аквариума.

Потом опускается занавес.

Конец первого отделения.

Антракт.

II отделение

Играет музыка. Выходит директор. Кланяется. Музыка смолкает.

Директор. Ну вот. Начинаем наше второе отделение. Вертунова больше нет, и никто не будет мешать… (Играет музыка). Стойте. Подождите же. Да не играйте же. Я же не кончил говорить. (Музыка смолкает). Так вот, вы видите на сцене стеклянный аквариум, и артисты… (Играет музыка). Да подождите же. Стойте. (Музыка смолкает). Я же говорю. Так вот. Артисты наденут водолазные костюмы и будут… (Играет музыка). Да что же это такое! Перестаньте играть. (Музыка смолкает). Говорить не дают. (В публику). Артисты в водолазных костюмах спустятся в стеклянный аквариум, где и будут под водой проделывать свои номера. Вы увидите под водой в клетке дрессированную акулу. Это очень опасно. Аквариум может разбиться, и тогда вода зальет весь цирк. Но Вертунова нет, нам никто не будет мешать, а потому все пройдет благополучно. Итак, а…

После слов «свои номера» из-под пола начинает медленно вылезать Вертунов. Щека у него повязана в белый горошек платком. Директор его сначала не замечает. Но, заметив, обрывается на полуслове и молча стоит, вытянув вперед шею.

Вертунов (вылезая из-под земли, хриплым голосом). Дозвольте выступить.

Директор молча стоит в столбняке.

(Хрипло). Меня по голове грохнули. Я провалился в подвал. Там я простудился и охрип. Но все ж таки я еще петь могу. Дозвольте выступить.

Директор. Мне дурно. (Падает без чувств на пол и головой разбивает аквариум. Звон разбитого стекла. На сцену течет вода. Играет музыка).

Вертунов. Ой! Ой! Вода! Пожар! Караул! Гра-а-бят! (Убегает).

Вода наполняет сцену. В аквариуме вода убывает, на сцене пребывает. Сцена «Затопление цирка». Словесная партитура. Шум воды. Играет музыка. За сценой голоса. Тишина. Сцена залита водой. Растут водоросли. Проплывают большие и маленькие рыбы. Наконец, из глубины выплывает директор.

Директор (отдуваясь). Брр. Брр. Пуф. Пуф. Пуф. Пуф. Вот так история. Пуф. Этот Вертунов довел меня до того, что я упал в обморок и, падая, разбил головой аквариум. Пуф. Пуф. Присяду отдохнуть.

Выплывает балерина.

Балерина. Ах, ах! Что такое случилось? Я, кажется, под водой.

Директор. Да разбился аквариум и вода залила весь театр.

Балерина. Какой ужас! (Уплывает). Ах. Ах. Ах.

Директор. А мы не успели надеть водолазные костюмы.

Выплывает силач Парамон Огурцов.

Силач. Пуф. Пуф. Что такое произошло?

Директор. Успокойтесь. Мы просто утонули.

Силач. Вот те на. (Уплывает).

Директор. Может быть, я уже умер?

Выплывает жонглер.

Жонглер (волнуясь и ничего не понимая).

Бэ бэ бэ бэ бэ

Сяу сяу

Крю крю крю

Тяу тяу тяу

Прим прим прим

Дыр дыр дыр

Буль буль буль

Директор. Совершенно правильно, это вода. Вода.

Жонглер (ничего не понимая).

Тям тям тям

Гом гом гом

Чук чук чук

Буль буль буль

(Уплывает).

Директор. Если я умер, то я не могу двигаться. А ну-ка пошевелю рукой. Шевелится. Ну-ка пошевелю ногой (шевелит ногой). Шевелится. А ну-ка пошевелю головой (шевелит головой). Тоже шевелится. Значит, я жив. Ура!

Голос Лепехина. Тпрр. Нннооо… Тпрррр… Эй… Нннооо… (Выплывает Лепехин верхом на лошади).

Лепехин. Тпррр… Говорят тебе тпррр. Что такое случилось? Тпррр.

Директор. Разбился аквариум. Вода залила театр. Мы все под водой.

Лепехин. Тпррррр… Что?… Тпр… (Лошадь уносит Лепехина за кулисы).

Голос Лепехина. Что такое? Тпррр… Ннооо… Что такое? Тпррр…

Директор. Значит, я жив. И он жив. И все мы живы.

Выплывает вверх ногами Ваня Клюкшин.

Ваня Клюкшин. Объясните мне, что это значит?

Директор. Это значит, что все мы живы, хотя находимся под водой.

Ваня Клюкшин. Категорически ничего не понимаю. (Уплывает).

Директор. А я начинаю понимать… Ура! Все понял. Мы находимся под водой и с нами ничего не делается, потому что мы деревянные актеры.

Балерина. Неужели и я деревянная?

Директор. Ну конечно.

Балерина. Не может быть, ведь я так хорошо танцую.

Директор. Ну что ж такого! Вот я, например, деревянный, и несмотря на это, я очень умный.

На сцену выходит Матильда Дердидас и вывозит клетку с акулой.

Директор. Что это такое?

Матильда. Это мой дрессированный акуль Пиньхен. Я буду показывайт свой номер.

Директор. А она не вырвется из клетки?

Матильда. О нет, чтобы открыть клетка, надо нажать вот на этот ручка. Мой акуль этого не может. Он очень послюшный. Але оп! (Акула выплывает).

Директор. А почему она так смотрит на меня?

Матильда. Потому что он хочет кушать.

Директор. А что она ест?

Матильда. О, абсолютно все. Вчера он съель велосипед, две рояль, эйн подушка, цвей кофейный мельниц и четыре тольстый книги.

Директор. М-да. А людей он ест?

Матильда. Ах, я. О, да. Она съель мой знакомый Карль Иваныч Шустерлинг.

Директор. Гм… А сегодня она ничего еще не ела?

Матильда. Нет, сегодня она голодный.

Директор. Чем же вы будете ее сегодня кормить?

Матильда. Ах, у меня есть ейн Камель, один верблюд.

Директор. Так вы покормите ее поскорей.

Матильда. Але оп! Сейчас я приведу верблюд. А вы посмотрийть не садиться на этот ручка.

Директор. Нет, уж лучше я с вами пойду, Матильда Карловна! Матильда Карловна, подождите меня.

Матильда и доктор уплывают.

На сцену выходит Вертунов.

Вертунов. Фу, плаваю под водой, точно рыба. А разве я рыба? Ни сом, ни щука, ни карась, ни окунь. Охо-хо-хо. (Садится на рычаг клетки, клетка открывается. Из клетки тихо уплывает акула). Ну как теперь из воды вылезти? Тут меня где-то по голове гирей трахнули и я в подвал провалился. Может, на том месте дырка в полу осталась. Я ее поковыряю ногой, может, вода сквозь нее в подвал вытечет. Пойду искать, где эта дырка-то. Под водой сразу и не найдешь. (Уходит).

Выходят директор и Матильда Дердидас, ведя за собой верблюда.

Матильда. Ну вот, сейчас мы моей Пиньхен дадим эйн порцион верблюд. Это очень мало, но… ах, ах.

Директор. Что такое?

Матильда. Ах, мой Пиньхен ушель.

Директор. Караул! Спасайся, кто может! Караул!

Выбегает Ваня Клюкшин.

Ваня. Что случилось?

Матильда. Мой Пиньхен! Мой Пиньхен! (Убегает с верблюдом вместе).

Ваня. Что это значит?

Директор. Вы понимаете, она вырвалась из этой клетки.

Ваня. Значит, она сумасшедшая?

Директор. Она голодная.

Ваня. Так дайте ей бутерброд с котлетой.

Директор. Что ей котлета? Она вчера съела два рояля, велосипед и еще что-то.

Ваня. Да ну?

Директор. На сегодня у нее верблюд, но ей одного верблюда мало.

Ваня. А она и верблюдов ест?

Директор. Она все ест. Она и людей ест.

Ваня. Ой, ой, ой, даже людей!

Директор. Стойте тут, а я пойду посмотрю там. Матильда Карловна! Матильда Карловна! (Уходит).

Ваня. Вот так штука! Кто бы мог подумать! Такая красивая и такая обжора.

Выплывает клоун.

Клоун. Ыыыыы! Вот и я.

Ваня. Ты слышал?

Клоун. Слышал.

Ваня. А что ты слышал?

Клоун. А я ничего не слышал. Ыыыыы.

Ваня. Тьфу. Я тебе серьезно говорю. Ты знаешь, что наша дрессировщица Матильда Дердидас съела рояль?

Клоун. Рояль?

Ваня. Даже два рояля и велосипед.

Клоун. Съела?

Ваня. Да, съела.

Клоун. Ыыыыы.

Ваня. Напрасно ты смеешься. Она пошла есть верблюда, я сам видел. А потом будет есть людей.

Клоун. Она и меня съест?

Ваня. И тебя и меня.

Клоун. Ой-ой-ой-ой. Ай-ай-ай-ай.

Директор (пробегая через сцену). Она уже съела верблюда.

Ваня. Ой-ой-ой-ой.

Клоун. Ой-ой-ой-ой.

Входит Матильда.

Матильда. Пиньхен, Пиньхен.

Ваня и Клоун (падая на колени). А-а-а-а-а-а-а! Бе-бе-бе-бе, пощадите!

Клоун. Я невкусный, он вкуснее.

Ваня. Нет, неправда. Я соленый. Он лучше.

Клоун. Не верьте ему. Он вовсе не соленый. Он очень вкусный.

Матильда. О, их ферштее нихте, я не понимай. Где мой Пиньхен, Пиньхен, Пиньхен. (Убегает).

Директор (пробегая через сцену). Караул! Спасайся кто может! Караул!

Силач (проплывая). Кто? Что? Почему? Откуда? Как? Где? Куда? Зачем? Кого? Чего? (Уплывает).

Балерина (проплывая). Ах-ах-ах-ах. Их-их-их-их.

Жонглер (пробегая).

Тяу тяу тяу

Сяу сяу сяу

Кяу кяу кяу

Мяу мяу мяу.

Лепехин (верхом на лошади). Тпрр… Нноо… Тпррр… Шалишь… Тпр… Куда несешь. Тпррр… Ннооо… Тпрр…

Крюкшин. Объясните нам, что такое случилось? Я категорически ничего не понимаю. (Оба проплывают. Один вверх ногами).

Проплывает молча акула.

Матильда (проплывая за акулой). О, мой Пиньхен, мой Пиньхен.

Жуткая пауза.

Ваня. Ты видел?

Клоун. Видел.

Ваня. Ну, что?

Клоун. По-моему, она хочет съесть эту рыбу.

Ваня. Знаешь что?

Клоун. Что?

Ваня. Давай убежим.

Клоун. Давай убежим.

Ваня. Ну, беги вперед, а я за тобой.

Клоун. Ну хорошо, я побегу за тобой, а ты беги впереди меня.

Ваня. Нет, уж лучше я побегу за тобой, а ты беги впереди.

Клоун. Знаешь что?

Ваня. Ну?

Клоун. Давай я сосчитаю до трех, и мы побежим сразу вместе.

Ваня. Хорошо, считай.

Клоун. По-русски: раз, два, три.

Ваня убегает.

А по-немецки: эйн, цвей, дрей.

Клоун убегает. Выходит Вертунов.

Вертунов. Ну где она? Где она? (Ходит по сцене, ищет, нагибается, касаясь рукой пола). Будто где-то тут… Вот… кажись она самая… Так и есть! (Прочищает дыру. Слышен шум воды). Вода пошла. Ура!

Играет музыка. Выплывает акула.

Ой! Что это такое?

Акула бросается на Вертунова.

Ой-ой-ой!

Затемнение. Световые эффекты. Музыка.

Голос Матильды. О, Пиньхен. Мой Пиньхен.

Сцена «Спуск воды». Словесная партитура. Шум воды. Играет музыка.

Яркий свет. Цирк освобожден от воды. На сцене лежит дохлая акула. Играет музыка. Выходит директор. Раскланивается. Музыка смолкает.

Директор. Обещанная мною подводная пантомима отменяется. Аквариум разбился. Театр залило водой, из клетки вырвалась акула, и мы все чуть не погибли. Виной всему гражданин Вертунов, но его проглотила акула, и теперь мы окончательно от него избавились. А затем морское чудовище подохло без воды. Теперь его нечего бояться. Смотрите. (Директор ударяет акулу ногой).

Акула. Ой, больно!

Директор (отскакивая). Что такое? Кто сказал «больно»? Никто не сказал… Так вот видите, я ударяю акулу ногой.

Акула. Ай-ай-ай. Не лягайте меня.

Директор. Что такое? Это акула говорит. Как же так?

Акула. Это я говорю.

Директор. Что ва-ва-ва-ва-вам ну-ну-ну-ну-ну-жно?

Акула. Дозвольте выступить.

Директор. Да что-о-оо же э-э-э-это та-а-а-а-акое.

Акула. Сейчас я живот распорю.

Директор. Ой-ой-ой! Нет, не надо. Выступайте.

Акула. Сейчас. (Из акулы вылезает Вертунов).

Вертунов. Ну вот, я распорол ей живот, и теперь я опять на свободе. Значит, можно выступать? Я умею стоять на голове.

Директор. О-ох! (Садится на пол). Я же знаю, что вы ничего не умеете. Вам сейчас покажут, как надо стоять на голове. Эй, Ваня Клюкшин!

Выходит Ваня Клюкшин.

Покажите ему, как нужно стоять на голове.

Ваня. Это очень просто. Смотрите! Оп! (Ваня становится на голову. В это время вбегает Матильда).

Матильда. Где мой Пиньхен? Что стало с мой Пиньхен?

Ваня падает.

Ваня (лежа на полу). Ой, пощадите. А-а-а-а-а. Не губите!

Директор. Ну что вы, что вы. Это не так страшно. Это с каждым может случиться.

Ваня. Ой, страшно!

Директор. Это же пустяки.

Ваня. Хороши пустяки. Ой-ой-ой-ой.

Директор. Ему, кажется, дурно.

Матильда. Сейчас я принесу немного воды. С вода будет легко. (Уходит).

Ваня. Ой-ой-ой-ой. Уж лучше без воды. Ой-ой-ой. (Стонет).

Вбегает клоун.

Клоун. Ыыыыыыы. Браво, браво. Очень хорошо. Ыыыы. (Увидя Ваню). Что с ним?

Директор. Он хотел встать на голову, да не вышло, и он очень расстроился.

Клоун (к Ване). Слушай. Ну чего ты плачешь? Ну хочешь, я встану на голову. Ну, смотри. (Клоун становится на голову. В это время входит Матильда со стаканом воды. Клоун падает).

Матильда. Ну вот, я принесла вода.

Клоун. Ой-ой-ой-ой! Бе-бе-бе-бе-бе! Не погубите, ой, не погубите.

Директор. Что же это такое?

Матильда. А, еще один. Сейчас я обоих вот с этот вода.

Клоун и Ваня (на коленях). Ой-ой-ой! А-а-а-а-а-а. Бе-бе-бе-бе. Не надо воды. Пощадите нас. Ой, не погубите!

Директор. Да перестаньте же, в самом деле.

Клоун и Ваня. Ой, нет, не перестанем. Зачем мы? Лучше возьмите его. (Указывая на Вертунова).

Директор. Да зачем же его, вы лучше.

Клоун и Ваня. Нет, мы хуже, он лучше.

Директор. Ну, хорошо, хорошо! Успокойтесь только. Вертунов! Хочешь быть вместо клоуна и акробата?

Вертунов. Конечно, хочу.

Директор. Ну, слышите. Он согласен.

Клоун и Ваня. Ай-ай-ай-ай-ай. Не верим.

Директор. Да успокойтесь. Сейчас он вам покажет.

Матильда. Абсолют ничего не понимаю. Пойду искать мой Пиньхен. (Уходит).

Директор. Вертунов! Вы будете у ковра.

Вертунов. А где этот ковер?

Директор. Какой ковер?

Вертунов. Да вы сказали, что я буду у ковра.

Директор. Это значит, что вы будете клоуном.

Клоун. Позвольте я.

Директор. Вы же сами отказались и просили, чтобы вместо вас был Вертунов.

Ваня и Клоун. Нет, нет. Совсем не то. Мы хотели, чтобы его съели.

Директор. Съели?

Ваня и Клоун. Ну да. Чтобы она его съела.

Директор. Кто — она?

Клоун. Ну она… дрессировщица.

Директор. Ничего не понимаю.

Ваня. Ну, она хотела съесть нас.

Клоун. Но мы невкусные.

Ваня (указывая на Вертунова). Он вкуснее.

Директор. Что такое?

Клоун. Она съела рояль.

Ваня. И велосипед.

Клоун. И верблюда, и швейную машинку, и четыре кофейных мельницы.

Директор. Кто? Матильда?

Клоун и Ваня. Ну да — Матильда.

Директор. Ха-ха-ха!

Клоун и Ваня. Почему вы смеетесь?

Директор. Ха-ха-ха! Вы все перепутали. Не Матильда Дердидас съела рояль, велосипед и верблюда, а акула Пиньхен.

Входит Матильда.

Матильда. О, где мой Пиньхен? Кто видел мой Пиньхен?

Клоун и Ваня на всякий случай отходят в сторону.

Директор. Вашего Пиньхена уже нет.

Матильда. А где он?

Директор. Ваша акула без воды подохла.

Матильда. О? она биль такой ласковый. Верните обратно мой акуль. Мой добрый Пиньхен.

Директор. Ваш добрый ласковый Пиньхен проглотил вот этого гражданина.

Матильда. О, он любиль кушать живой человек.

Вертунов. Да, я нашел дырку в полу. И пока я ее прочищал, чтобы вода могла уйти в эту дырку, на меня что-то наскочило и проглотило.

Директор. Так это вы избавили нас от воды?

Вертунов. Да, я.

Директор. Так, выходит, что вы наш спаситель.

Вертунов. Дозвольте выступить.

Директор. Я вас беру в свою труппу. Мы вас научим. Вы будете клоуном, акробатом, певцом и танцором.

Матильда. О, мой Пиньхен кушаль вас. Он любиль вас. И я тоже буду любиль вас.

Директор. Итак, гражданин Вертунов поступает к нам в цирк на обучение. Надо много учиться, чтобы стать хорошим циркачом.

Вертунов. Ура! Я буду учиться у вас. Я буду учиться у вас.

Клоун и Ваня. Ты будешь учиться у нас.

Вертунов. Я клоуном буду, борцом, акробатом, певцом и танцором зараз.

Все. Ты клоуном будешь, борцом, акробатом, певцом и танцором зараз.

Директор. А сейчас мы вам покажем, как нужно работать. Сейчас выступит воздушный акробат Володя Каблуков.

Музыка. Номер Каблукова.

Вертунов. А теперь можно мне выступить?

Директор. Выступайте. (В публику). Сейчас вы увидите номер с участием гражданина Вертунова — Ваня Клюкшин и Джонни Крюкшин. Эй, музыка!

Играет музыка. Номер.

Занавес.

<1935>

Примечания

Список сокращений цитируемых источников

Александров. 1980 — Александров А. А. Материалы Д. И. Хармса в Рукописном отделе Пушкинского дома // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1978 год. Л., 1980.

Александров. 1984 — Александров А. «Учитель, ученик…» // Детская литература. 1984. № 2.

Бармин. 1931 — Бармин А. Веселая книжка // Детская литература: Критический сб. М.; Л., 1931.

Бахтерев. 1984 — Бахтерев И. Когда мы были молодыми // Воспоминания о Н. Заболоцком. Изд. 2-е. М., 1984.

Бегак. 1936 — Бегак Б. Стихи и дети // Книга и революция. 1936. № 10.

Бегак. 1936а — Бегак Б. Социальная тема в поэзии для детей // Детская литература. 1936. № 19.

Берггольц. 1932 — Берггольц О. Книга, которую не разоблачили // Наступление. 1932. 16 марта; № 3. 22 марта.

Борисов. 1993 — Борисов С. Б. Эстетика «черного юмора» в российской традиции // Из истории русской эстетической мысли: Межвузовский сб. науч. трудов. СПб., 1993.

Гернет. 1988 — Гернет Н. О Хармсе // Нева. 1988. № 2.

Гроб, Жаккар. 1992 — Гроб Т., Жаккар Ж.-Ф. Хармс — переводчик или поэт барокко? // Шестые Тыняновские чтения: Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига; М., 1992.

Ив. Не-Топорышкин. 1928 — Ив. Не-Топорышкин. Топор для детей // Бегемот. 1928. № 18.

Калашникова. 1984 — Калашникова Р. Б. Обэриуты и В. Хлебников: (звуковая организация стиха) // Проблемы детской литературы. Петрозаводск, 1984.

Кальм. 1929 — Кальм Д. Против халтуры в детской литературе // Литературная газета. 1929. 16 декабря.

Левина. 1981 — Левина Е. М. Небылицы и небыличность в детском фольклоре и детской литературе // Проблемы детской литературы. Петрозаводск, 1981.

Летят по небу шарики. — Хармс Д. Летят по небу шарики / Подгот. текстов и статья А. Александрова и Н. Кавина. Красноярск, 1990.

Маршак и др. 1972 — Маршак С., Михалков С., Чуковский К. В редакцию журнала «Крокодил» // Маршак С. Собр. соч.: В 8 т. М., 1972. Т. 8.

Патреев-Мещеряк. 1931 — Патреев-Мещеряк А. «Ёж» залез в джунгли // Нижегородский просвещенец. 1931. № 10.

Полное собрание сочинений — Хармс Д. Полн. собр. соч.: <В 5 т. 6 кн.>. СПб., 1997–2002.

Путилова. 1997 — Русская поэзия детям: В 2 т. / Вступит. статья, сост., подгот. текста и примеч. Е. Путиловой. СПб., 1997. Т. 2. (Новая библиотека поэта).

Рахтанов. 1971 — Рахтанов И. Рассказы по памяти. М., 1971.

Семенов. 1982 — Семенов Б. Время моих друзей. Л., 1982.

Тренин. 1939 — Тренин В. О «смешной» поэзии // Детская литература. 1939. № 9.

ЧС. — Частное собрание.

Чуковский. 1940 — Чуковский К. Заметки читателя // Литературная газета. 1940. 17 ноября.

Юдин В. «Трюх-трюх!» // Крокодил. 1963. № 4.

Aizlewood. 1991 — Aizlewood R. Towards an interpretation of Kharms’s Sluchai // Daniil Kharms and the Poetics of the Absurd: Esseys and Materials / Ed. by N. Cornwell. London, 1991.

Стихотворения

1927

1. Ёж. 1928. № 1 (в оглавлении — Иванович).

Первое из опубликованных стихотворных произведений Хармса для детей. С Иваном Ивановичем Самоваром впервые встречаемся в «Комедии города Петербурга» (т. 1, 343). В настоящем стихотворении один из вариантов свойственной Хармсу инверсии — в данном случае это автоинверсия по отношению к ранее написанному «взрослому» стихотворению «О том, как иван иванович попросил и что из этого вышло» (см.: т. 1, примеч. к 1).

По автохарактеристике Хармса на допросе 1 января 1932 г., (см. Приложение I) стихотворение является антисоветским «…в силу своей абсолютной, сознательно проведенной мною оторванности от конкретной советской действительности. Это — типично буржуазная детская книжка (отд. изд. в 1929 г. — Комм.), которая ставит своей целью фиксирование внимания детского читателя на мелочах и безделушках с целью отрыва ребенка от окружающей действительности, в которой, согласно задачам советского воспитания, он должен принимать активное участие. Кроме того, в этой книжке мною сознательно идеализируется мещански-кулацкая крепкая семья с огромным самоваром — символом мещанского благополучия». Некоторые нюансы имеются в характеристике, данной А. Введенским в показаниях 26 декабря 1931 г.: «…является политически враждебной современному строю потому, что она прививает ребенку мещанские идеалы старого режима и, кроме того, содержит в себе элементы мистики, поскольку самовар фетишируется».

А. Бармин по поводу настоящего текста писал: «Интересны экспериментальные стихи Д. Хармса. Хармс, опираясь на детское творчество, нашел те условия, в которых слова и способы соединения слов входят в сознание с наибольшим эффектом. <…> Ребенок чувствует игру в разных способах соединения слов» (Бармин. 1931. С. 72–73).

В. Тренин назвал настоящий текст лучшей вещью Хармса и отметил, что стихотворение построено «на повторах, сходных с синтаксическим строем народного стиха» (Тренин. 1939. С. 24).

пыхал паром кипяток — Ср. с «бьётся в чашке кипяток» (т. 1, 93).

шкап — Об устойчивости этого мотива у Хармса см.: т. 1, примеч. 19.

ВСЁ — см.: т. 1, примеч. 1.

1928

2. Ёж. 1928. № 2. Автограф — ИРЛИ.

Печатается по автографу (как и все печатавшиеся произведения Хармса для детей, они подвергались редактированию в соответствии с нормативной орфографией и пунктуацией, что лишало их характерных хармсовских «неправильностей»).

По свидетельству И. Бахтерева, фамилия персонажа была первоначально его (Бахтерева) собственным псевдонимом, использовавшимся при сочинении коллективной «эпистолярной поэмы» (Бахтерев, Заболоцкий и Хармс), украшавшей стену его комнаты (Бахтерев. 1984. С. 80). Иван Тапорышкин стал впоследствии одним из постоянных персонажей журнала «Ёж», но какова в этом авторская роль Хармса — неясно; можно лишь указать на сохранившийся хармсовский автограф фрагмента текста:

Иван Тапорышкин подошёл к Макару Свирепому и сделав таинственное лицо сказал: «Теперь мы приедем очень скоро. Я всё привёл в порядок». «То есть как в порядок?» — удивился Макар Свирепый.

Май — июнь 1929

Макар Свирепый — псевдоним Н. М. Олейникова.

В показаниях 23 декабря 1931 г. (см. Приложение I) Хармс давал стихотворению такую автохарактеристику: «К наиболее бессмысленным своим стихам, как, например, стихотворение „о Топорышкине“, которое, ввиду крайней своей бессмыслицы, было осмеяно даже советской юмористической прессой, я отношусь весьма хорошо, расценивая их как произведения качественно превосходные. И сознание, что они неразрывно связаны с моими непечатающимися заумными произведениями, приносило мне большое внутреннее удовлетворение».

Говоря об отзывах прессы, Хармс мог иметь в виду подписанную псевдонимом рецензию в журнале «Бегемот»: «Что же касается Даниила Хармса, автора нашумевшего топора, то мы не собираемся его топить. Мы бы только хотели, чтобы он, по примеру Яна Гуса, сгорел, если не откажется писать такие топорные вещи» (Ив. Не-Топорышкин. 1928. С. 7). В парижских «Последних новостях» появился также неодобрительный отзыв Г. Адамовича: «Не только дети логике не научатся, но и взрослые разучатся, прочитав стихотворение» (цит. по: Путилова. 1997. С. 719). Эту традицию, уже после «возвращения» Хармса в литературу, продолжил B. Юдин: «Есть детские стихи — „перевертыши“, в которых юные читатели прекрасно разбираются. Но можно ли разобраться в вышеприведенной абракадабре?» (Юдин. 1963. C. 9; ответ в защиту Хармса: Маршак и др. 1972. С. 531).

Современная исследовательница отмечает фольклорную основу стихотворения: «В этом произведении все говорит о прекрасном знании фольклора и талантливом его использовании. Это перевертыш-скороговорка, описывающий картину охоты (по типу прозаических небылиц об охоте и охотниках). Эффект переверзии, способ варьирования одних и тех же мотивов, зиждется на принципе метатезы (троп, характерный в равной мере и для фольклорного перевертыша)» (Левина. 1981. С. 122–123).

3. Ёж. 1928. № 7, 8.

Один из множества написанных Хармсом текстов рекламы журнала.

4. Ёж. 1928. № 10.

5. Ёж. 1928. № 12.

По отзыву А. Бармина об этом стихотворении: «Интонация Хармса настолько выразительна, что её одной достаточно иногда для замыкания конструкции произведения» (Бармин. 1931. С. 73).

6. Отд. изд.: Л., 1928.

В своих показаниях от 1 января 1932 г. (см. Приложение I) Хармс отнес «Театр» к «особо халтурным произведениям»: «Помимо того, что эта книжка не сообщает детям абсолютно никаких полезных сведений, — она и по форме своей является чрезвычайно скверной, антихудожественной». По отзыву В. Тренина: «Стилистически „Театр“ Хармса неравнозначен: здесь есть и отзвуки лубочных комических стихов, давно уже вошедших в детский фольклор… И неожиданное отражение агитационных частушек Маяковского из плакатов „Роста“» (Тренин. 1939. С. 23).

1929

7. Детская литература. 1985. № 12.

8. Ёж. 1929. № 6.

Печатается по тексту отдельного изд. (М., 1930) с воспроизведением подписи журнальной публикации.

Рассказ о чтении Хармсом этого стихотворения в детской аудитории см.: Семенов. 1982. С. 266–268. По отзыву B. Юдина: «Стишки написаны, скажем прямо, „поперек“ во всех отношениях» (Юдин. 1963. С. 9).

9. Ёж. 1929. № 10 (повторено в № 11 и 12). Машинопись — ИРЛИ.

В машинописи ст. 21: «Как разбойник ночной».

10. Ёж. 1929. № 12. Автограф — ИРЛИ.

Печатается по тексту отдельного изд. (Игра. М., 1930), с сохранением заглавия, конечного «ВСЁ», подписи и даты автографа.

По воспоминаниям И. Рахтанова, читалось в студенческом общежитии на Мытной ул. (Рахтанов. 1971. C. 120). В. Тренин охарактеризовал стихотворение как «…уже вполне самостоятельное и по теме и по форме. <…> Все стихотворение строится на двух приемах: применении нерифмованного четырехударного хорея на всем протяжении вещи и на настойчивом повторении отдельных ритмико-синтаксических комплексов и целых фраз. Этот прием очень редок в „книжной“ поэзии, но типичен для фольклора: для песен и стихотворных сказок» (Тренин. 1939. С. 24).

По наблюдению Р. Калашниковой: «Заумь определяет основную тональность стихотворения…» (Калашникова. 1984. С. 93).

ВСЁ — см. примеч. 1.

1930

11. Отдельное изд.: М., 1931. Повторно: Чиж. 1935. № 9 (с заменой в ст. 2: «Сорок лучших октябрят»). Автографы — ИРЛИ и альбом автографов К. Чуковского «Чукоккала».

Печатается по тексту первой публикации с восстановлением даты по автографу ИРЛИ. Сохранился издательский договор Хармса на книгу с обязательством представить ее 15 июля 1930 г.

На полях автографа ИРЛИ подсчеты Хармса математической точности стихотворного текста.

В показаниях 23 декабря 1931 г. (см. Приложение I) Хармс назвал книгу «политически-вредным», «контрреволюционным» произведением; «тема пионерского движения подменена мною простой маршировкой, которая передана мною и в ритме самого стиха. С другой стороны, внимание детского читателя переключается на комбинации цифр» (см. также показания 1 января 1932 г.). И. Андроников 27 января 1932 г. (там же) сказал, что «…книжка Хармса… носит издевательский характер над пионерским движением… представляет собой гнусный поклеп на пионеров, только и делающих, что марширующих, из десятков которых складывается (отдельно мальчиков и девочек) совершенно механически миллион».

Подобное мнение в печати высказала О. Берггольц, назвав книгу образцом дискредитации пионерской тематики, а самого Хармса «литературным белогвардейцем» (Берггольц. 1932; заметим, что О. Берггольц не могла не знать, что к моменту ее выступления в печати Хармс был уже осужден). Напротив, Б. Бегак, найдя нужным целиком воспроизвести хармсовское стихотворение (по тексту повторной публикации), отметил: «Очень своеобразными средствами Хармс создает ощущение коллектива» (Бегак. 1936а. С. 45).

В. Тренин назвал «Миллион» вещью, «в которой тема раскрывается в неожиданной цифровой игре. В основе это считалка, ритмизация таблицы умножения, игра, известная всем школьникам. Маршевый ритм этой вещи… восходит к фольклору» (Тренин. 1939. С. 24).

ВСЁ — см. примеч. 1.

12. Ёж. 1930. № 24. Автограф — в альбоме автографов К. Чуковского «Чукоккала».

Современный ему критик так отозвался о стихотворении Хармса: «Наша страна находится в окружении капиталистических стран. Все дети знают, что нам надо крепить оборону страны, надо готовиться к обороне. Знают, что и на суше, и на воде, и в воздухе, и под водой нам приходится держать стражу, чтобы защитить наши границы от ожидаемого нападения. Казалось бы, уж поэтому к вопросу надо подойти всерьез, а тут, — не угодно ли? — такая беспардонная, глупейшая, вредная безделушка. Но автору всё нипочем. Он „затронул военизацию“ или попросту „пошутил“. <…> Быть может, это возмутительная неряшливость… Или стопроцентная халтура, обернувшаяся во вражью шкуру? Вполне возможно. Этому веришь» (Патреев-Мещеряк. 1931. С. 56–57).

О фольклорных источниках стихотворения пишет Е. Левина: «…великолепная поэтическая игра… построенная также на переверзии и небыли, которая тут же разоблачается, но разоблачается весьма своеобразно» (Левина. 1981. С. 123).

13. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ (зачеркнут).

1931

14–16. Октябрята. 1931. № 1.

17. Ёж. 1931. № 19–20.

По автохарактеристике Хармса: «Тема о… пионерском лагере подменена мною сознательно темой естествоведческой и внимание ребенка переключается на те предметы, которые необходимо заготовить на зиму» (см. Приложение I).

Смотрите — // Это новый советский художник — ср.: т. 1, 221.

18. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.

19. Вечерний Ленинград. 1981. 28 марта.

20. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.

21. Полное собрание сочинений. Т. 3. Автограф — ИРЛИ.

Топоним, вероятно, здесь не имеет значения, поскольку в двух других набросках текста фигурируют Фонтанка, 27 и 101.

1933

22. Летят по небу шарики (контаминация нескольких вариантов). Автограф — ИРЛИ (5 разных вариантов).

Наиболее содержательные варианты:

<1>

Профессор:

Прекратите этот крик

я профессор и старик

я с галдёжем не в ладу

я от крика упаду.

Ребята:

Тихо!

тихо!

тихо!

ша!

Профессор:

Я сижу едва дыша!

Вьется кончик бороды.

Дайте мне стакан воды.

Ребята:

Тихо!

Тихо!

Тихо!

ша!

Профессор:

Я сижу едва дыша

в ухе звон

в глазах круги

Боже Боже помоги!

Этот текст частично зачеркнут.

<2>

Профессор Трубочкин

входя:

Здравствуйте!

Здравствуйте!

Здравствуйте!

Здравствуйте!

Ребята:

Здравствуйте!

Здравствуйте!

Здравствуйте!

Здравствуйте!

Профессор Трубочкин:

Я к вам приехал

Из страны котлет.

Ребята:

Такой страны как будто нет.

Профессор Трубочкин:

Тогда я был в стране

где в озере стерляжья уха.

Ребята:

Но это тоже чепуха.

Профессор Трубочкин:

Позвольте,

я однако видел сам,

как пар от озера

клубами поднимался к небесам

И жители той местности

уху хлебали ложками

и заедали

вынутыми из воды картошками.

Я сам попробовал уху.

Уха была на букву ять.

Ребята:

Всё это занимательно,

Но чепуха опять.

Против этого текста помета Хармса: «Плохо!»

<3>

Профессор Трубочкин:

Здравствуйте!

Здравствуйте!

Здравствуйте!

Здравствуйте!

Ребята:

Здравствуйте!

Здравствуйте!

Здравствуйте!

Здравствуйте!

Профессор:

Я знаменитый профессор наук

Прибыл из Южной Америки я

сядьте ребята скорее вокруг

вам расскажу об Америке я.

Ребята:

Расскажите!

Расскажите!

Расскажите!

Расскажите!

Профессор:

Тихо! Тихо!

Не кричать!

Задавайте мне вопросы

я вам буду отвечать.

Дети:

Расскажите нам о том

Расскажите нам о сём

Расскажите расскажите

Расскажите обо всём.

Профессор:

Тихо! Тихо! Тихо! Тихо!

Не шуметь и не кричать!

Задавайте мне вопросы

я вам буду отвечать.

Петя:

Что такое бегемот?

Профессор:

Это вот…

Это вот…

Это вот такого роста

не пройти ему и в дверь,

это… это, это просто…

это просто страшный зверь.

Профессор Трубочкин являлся одним из постоянных персонажей «Чижа», преимущественно благодаря текстам Хармса (см. 72 и примеч.). Конструкцию стихотворения ср.: т. 2, 193<13>.

1935

23. Чиж. 1935. № 3, 4.

24. Ёж. 1935. № 5.

Ср. со «Вступлением» к «Медному всаднику» Пушкина.

25. Летят по небу шарики.

26. Чиж. 1935. № 12. Автограф — ИРЛИ (вариант с правкой и иным заглавием):

Все бегут, летят и скачат

Едет едет

Ваня Мохов

На собаке

Бу бу бу,

А за ним

В аэроплане

Маша умница

Летит.

По волнам

Бежит кораблик

Раздувая паруса.

Едет едет

Из далёка

Храбрый доктор

Гулливер.

Ветер воет,

Воздух свищет,

Быстро мчится

паровоз,

И верхом

на паровозе

Мчится

Коля Петраков.

Поднимая

Пыль клубами

Карл Иваныч

Шустерлинг

На стальном

велосипеде

Мчится

С трубкою

в зубах.

А за ним

Бежит и скачет

Обезьяна

в колпаке.

А за ней

бежит хозяин

с толстой палкою

В руке

А за ним

Бежит корова,

А за ней

Бежит петух,

А за ним

Рыча сурово

скачет тигр

Во весь дух.

А за тигром

По дороге

По камням

бежит народ

Я стою

расставив ноги

широко

разинув рот.

Это что

скажите

значит

Объясните

Отчего

Все бегут,

летят

и скачат?

Почему

и для чего?

Все бегут

летят

и скачат, —

Отвечает

мне народ, —

Потому что

это значит

наступает

Новый год.

Потому что

Это значит

Новый год

уже настал.

Значит

Все бегут

и скачат

подписаться

На журнал!

Тут и я

Калоши скинул,

От волненья

Задрожал,

Шапку на уши

Надвинул

И как вихорь

Побежал.

Мы летим

бежим

и скачем

Ничего

не видя.

Лишь

мы поём

Кричим

и плачем:

Чиж!

Чиж!

Чиж!

Чиж!

Дайте нам!

Скорее дайте!

Чиж!

Чиж!

Чиж!

Чиж!

Даниил Хармс

Текст наполнен персонажами сказок братьев Гримм, которые тогда печатались в журнале, а также постоянными «героями» «Чижа», и в их числе Карл Иваныч Шустерлинг (см. ниже), имя которого Хармс использовал также в качестве псевдонима. С. Борисовым отмечен возможный прототип: Карл Иваныч Шустерл из книги «Гутен морген, Карл Иваныч! Сборник немецких комических куплетов», Одесса, 1904 (Борисов. 1993. С. 151).

1936

27. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.

После первой строфы зачеркнуто:

Мы кричали ему: посмотри в телескоп!

Посмотри в телескоп астроном!

Он сбегал по ступеням в таинственный сад

И стоял посредине травы

Он смотрел с удивленьем вперёд и назад

Он смотрел с удивленьем вперёд и назад

Он смотрел с удивленьем вперёд.

Мы бежим и кричим, подбегаем к нему

И даём ему в руки бокал

Он обводит глазами таинственный сад

И бокал за подставку берёт

Он глядит с удивленьем вперёд и назад

Он глядит с удивленьем вперёд и назад

Он глядит с удивленьем вперёд.

А. Александров обратил внимание на сходство этого стихотворения с «выходит Мария отвесив поклон…» (см.: т. 1, 42; Александров. 1980. С. 79).

28. Чиж. 1936. № 5.

Карл Иванович Шустерлинг — см. примеч. 26.

29. Чиж. 1936. № 8.

1937

30. Чиж. 1937. № 3. Автограф — ИРЛИ.

В ст. 3 первоначально было: «и в длинный путь», затем: «и в путь пошел». Н. Гернет вспоминала, что вследствие публикации этого стихотворения редакции журнала было рекомендовано не печатать произведений Хармса (Гернет. 1988. С. 204).

С текстом связаны многочисленные политические интерпретации, между тем он впрямую связан с хармсовской онтологией и имеет разнообразные источники: фольклорные, оккультные, литературные. Р. Айзлвуд напомнил о «басне» К. Пруткова «Однажды нес пастух куда-то молоко…» с подобной просьбой в последнем стихе (Aizlewood. 1991. Р. 120).

31. Сверчок. 1937. № 4.

1938

32–34. Чиж. 1938. № 3.

35–36. Чиж. 1938. № 10.

37–38. Чиж. 1938. № 11.

39. Чиж. 1938. № 12 (с нотами музыки Т. Вилькорейской). Автографы — ИРЛИ и РНБ.

1939

40. Чиж. 1939. № 4 (с нотами музыки С. Заранек).

41. Чиж. 1939. № 5.

42. Чиж. 1939. № 7/8.

43. Чиж. 1939. № 9.

1930-е

44. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.

После первой строфы зачеркнуто:

И странное солнце

Над странной страною

Смеется над странной луной.

И странные звезды

Веселой толпою

Летают над странной страной.

45. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.

46. Полное собрание сочинений. Т. 3.

Слева от текста записан фрагмент, место которого неясно:

Вот вагон, в нём бак с водой,

Бак с водой проточной,

Чтоб не высох чудный сад

Чудный сад цветочный.

47. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ (зачеркнут).

48. Полное собрание сочинений. Автограф — ИРЛИ.

1940

49. Чиж. 1940. № 1.

А оно как зарычит // Как ногами застучит — цитата из «Мойдодыра» К. Чуковского.

50. Чиж. 1940. № 3.

По наблюдению Б. Хаимского, весь видимый мир Хармс описывает как нуждающийся в расшифровке.

51. Чиж. 1940. № 4.

52. Чиж. 1940. № 5.

Е. Левина отмечает в стихотворении «небыличный антропоморфизм» (Левина. 1981. С. 123).

53. Чиж. 1940. № 6.

О разнообразной реакции читателей на это стихотворение см.: Семенов. 1984. С. 268–269.

По мнению К. Чуковского: «Конечно, озорная игривость в детских стихах — чрезвычайно ценное качество, и Даниил Хармс неоднократно давал прекрасные её образцы, но в данном случае мы имеем дело с антихудожественным сумбуром, который не имеет никакого отношения к юмору, ибо переходит в развязность» (Чуковский. 1940).

Учитывая занятия Хармса буддизмом, Б. Хаимский отметил, что герой стихотворения ведет себя в соответствии с наставлениями дзен-буддиста, причем звуки его смеха подобны священному слогу «му» в дзенских упражнениях.

54. Чиж. 1940. № 10.

Вот и всё — см.: т. 1, примеч. 2.

1941

55. Чиж. 1941. № 3.

Принтинпрам — ср.: т. 2, 143.

56. Чиж. 1941. № 3.

57. Чиж. 1941. № 4.

58. Чиж. 1941. № 4.

Своеобразный парафраз пушкинского «Утопленника»(?).

59. Чиж. 1941. № 6.

60. Литературная газета. 1968. 13 ноября. Автограф — ЦГАЛИ.

Печатается по тексту первой публикации.

Переводы

61. Чиж. 1936. № 8–12 (с обозначением: «перевел с немецкого Д. Хармс»). Отдельное изд.: М.; Л., 1937 (переработанный и дополненный текст с указанием: «вольный перевод Д. Хармса»). Автографы обеих редакций — ИРЛИ.

Переводы разных авторов из немецкого поэта В. Буша публиковались по-русски с конца XIX в. и были чрезвычайно популярны, а имена персонажей его произведений — Макс и Мориц, например, — становились нарицательными (так называли друг друга поэтессы — соответственно М. Н. Рыжкина и А. И. Оношкович-Яцына; см.: Путилова. 1997. Т. 2. С. 684–686). Появление перевода Хармса благожелательно отмечено: Бегак. 1936. С. 36). Текст Хармса, как справедливо обозначено в отдельном изд., является достаточно свободным пересказом книжки В. Буша.

Папа Фиттих на ходу // Вдруг схватил сковороду — парафраз из стихотворения Маршака «Вот какой рассеянный».

Ну и ну! — воскликнул он, — // Сон ли это, иль не сон? — автоцитата (см.: т. 1, 324).

62. Чиж. 1936. № 12. Автограф — ИРЛИ.

Ни в публикации, ни в автографе нет указаний на то, что это стихотворение является переводом. Т. Гроб и Ж.-Ф. Жаккар установили, что оригинальный текст — стихотворение В. Буша «Die Rutschpartie» (Гроб, Жаккар. 1992. С. 42). Как и предыдущий, настоящий текст переводился до Хармса на русский язык (см., например: В. Буш. Забавные рассказы про смелые проказы / Перев. Н. А. Ратомского. СПб., 1912 — под загл.: «Катанье на салазках»). В автографе 9-й строфы (и в этом положении по всему тексту): «Что-то там недоглядели…»

Проза

1928

63. Ёж. 1928. № 1. Печатается по дополненному тексту отдельного изд. (М.; Л., 1928) с воспроизведением подписи первой публикации.

Возможно, в рассказе отразились впечатления Хармса от недавней учебы в электротехникуме.

64. Летят по небу шарики (контаминация нескольких вариантов незавершенного текста).

В автографе обширная правка и подчеркивания синим и красным карандашом. Во имя связности текста приходится воспроизводить несколько зачеркнутых Хармсом фрагментов. Вместе с тем приводим наиболее крупный самостоятельный фрагмент, вычеркнутый Хармсом:

не удастся занять ущелье — далее следует:

Но вдруг с задней парты поднялась рука.

— Свистунов, — сказал учитель немецкого языка, — ты зачем руку поднял?

— Позвольте выйти, товарищ учитель, — сказал Свистунов.

— Иди, — сказал с раздражением учитель и, повернувшись к доске, стал пояснять, как образуется прошедшее время глаголов.

Свистунов пошёл к двери, нагло посматривая на Галлапуна. Свистунов был товарищем Гришки Тулонова и самым сильным из бледнолицых. Если он займёт Ущелье до конца урока, то придется в эту же перемену начинать войну, не обсудив военных действий. Остаться без подзорной трубы и без ущелья, это позор индейцам и торжество бледнолицым. А Свистунов уже вышел из класса.

Галлапун вскочил со своего места, чтобы кинуться за Свистуновым, но Чин-гак-хук удержал его за руку.

— Постой, — сказал Чин-гак-хук, — когда учитель отвернётся к доске, ты незаметно под партой подползи к двери и беги за Свистуновым.

Учитель же, как нарочно, стоял лицом к классу и говорил о неправильных глаголах.

— Товарищ учитель, разрешите мне выйти, — закричал Галлапун, не вытерпев ожидания.

— Да вы что? — удивился учитель, — один за другим. Сейчас будет звонок и тогда иди, а пока сиди себе на месте.

— Не могу ждать. Пустите, товарищ учитель, — умоляющим голосом сказал Галлапун.

— Ну ладно, иди, но смотри: завтра я спрошу тебя урок и чтоб ты знал!

Галлапун не слушал, что говорит ему учитель. Он кинулся к двери и выскочил в залу. Тут он бегом пустился к Ущелью Бобра. У шкапов с физическими приборами стоял Свистунов. Галлапун, увидев Свистунова, остановился и тяжело дыша от быстрого бега, уставился в лицо бледнолицего врага. Оба молчали, смотря друг на друга с грозным видом. Свистунов был выше Галлапуна и шире его в плечах. Но Галлапун славился своей ловкостью и цепкими пальцами, а Свистунов знал это и молча стоял, сжав свои кулачища.

— Ущелье Бобра принадлежит нам, — сказал Галлапун, трясясь от напряжения.

— Кому это вам? — спросил Свистунов, хмуря брови.

— Нам индейцам, — сказал Галлапун.

— А мне плевать на индейцев, — сказал Свистунов и хихикнул.

— Если ты сейчас же не уйдешь отсюда, то я…

Галлапун не знал, что и сказать, и замолчал.

— Ты не треплись, — сказал Свистунов, боком подходя к Галлапуну, — и ступай-ка обратно в класс.

Свистунов совсем близко подошёл к Галлапуну и даже касался его своим плечом. Галлапун не пошевелился и только не спускал глаз с правой руки Свистунова.

— Я отсюдова никуда не уйду, — сказал Галлапун.

— Нет уйдёшь, — проревел Свистунов, толкая плечом Галлапуна.

— Пожалуйста, не толкайся, — сказал Галлапун и оттолкнул Свистунова.

Свистунов подался плечом назад, но ноги его остались на месте.

— Ты ещё сам толкаться вздумал! — крикнул Свистунов и так толкнул Галлапуна, что тот на два шага отскочил в сторону. Галлапун взмахнул руками, чтобы не потерять равновесия, и кинулся к Свистунову.

— Пусти меня в ущелье! — крикнул он, хватая Свистунова за плечо. Но Свистунов резким движением вырвался из рук Галлапуна и прыгнул к входу в ущелье.

— Пошёл вон! — сказал он и встал в позу боксёра.

Но недаром Галлапуна звали именно Галлапуном, Звериным прыжком! Не успел Свистунов и глазом моргнуть, как Галлапун уже обхватил руками его шею и гнул её книзу. Руки Свистунова болтались по воздуху, стараясь поймать Галлапуна, но все усилия были напрасны. Галлапун извивался всем телом и с каждой секундой всё ниже и ниже пригибал Свистунова. И вдруг оба повалились на пол! Падая, Галлапун разжал свои руки и в тот же момент был сдавлен как тисками. Теперь он был во власти бледнолицего силача. Никакая ловкость не могла освободить его от этого железного объятия. Галлапун чувствовал, что ему не хватает воздуха, но всё ещё крепился, не желая сдаваться перед Свистуновым. Свистунов сопел, как медведь под самым ухом Галлапуна, и Галлапун слышал, как это сопение перешло в какой-то рокот, будто со всех сторон хлопали дверями и топали ногами. Шум всё рос, но в глазах Галлапуна пошли чёрные круги. Он напряг последние силы и вдруг совершенно неожиданно почувствовал облегчение.

Кругом, куда ни глянешь, виднелись ноги и руки, всё быстро двигалось и толкалось. Галлапун ещё не успел притти в себя и смотрел с удивлением вокруг. Кто-то помог Галлапуну встать на ноги и подойти к шкафу.

— Стой здесь, а я пойду нашим на помощь, — сказал ему голос Чин-гак-хука.

Только тут Галлапун догадался, что наступила перемена и подоспевшие индейцы стащили с него ошалевшего Свистунова. Теперь шёл бой за овладение Ущельем Бобра. Индейцы оттеснили бледнолицых и Ущелье на этот раз осталось в руках у индейцев. Галлапун увидал среди противников Свистунова и, стыдясь своей слабости, кинулся в самую гущу сражения. Первым в ущелье вошёл Чин-гак-хук.

— Ой-гоге! — крикнул он оттуда.

— Вперед, ребятки! — крикнул ему в ответ Гришка Тулонов.

— Ура! — поддержал Тулонова Свистунов и бледнолицые с новыми силами полезли к входу в ущелье.

Этого индейцы не ожидали, и неизвестно, чем бы всё кончилось, но над всем этим шумом раздался крик часовых:

— Сова летит! Сова летит!

Это значило, что приближалась опасность со стороны преподавателей или заведующего школой.

В одно мгновение бой утих. Свирепые лица воинов превратились в самые невинные рожицы. Свистунов из грозного силача бледнолицых превратился в обыкновенного пятнашку и краснокожие индейцы рассыпались в разные стороны, вдруг испугавшись Свистунова.

По коридору прошёл Петр Иванович, учитель арифметики, и, посмотрев на весёлую игру мальчишек, улыбнулся.

65. Ёж. 1928. № 2. Отд. изд.: М., 1928; М.; Л., 1930 (с измененным заглавием и дополнениями). Автограф — ИРЛИ (фрагмент).

Печатается по тексту последнего из указанных изд. с воспроизведением подписи журнальной публикации.

Пэркиля! — закричали туземцы — финское ругательство; таким образом выясняется, что «туземцы» — это финны, в действительности аборигены этих мест.

ВСЁ — см.: т. 1, примеч. 2.

66. Ёж. 1928. № 8.

Один из ряда текстов, демонстрирующих увлечение Хармса «парадоксальной» математикой.

67. Ёж. 1928. № 11. Отд. изд.: М.; Л., 1929. Автограф — ЧС.

Печатается по отдельному изд. с воспроизведением подписи журнальной публикации.

В показаниях А. Введенского 26 декабря 1931 г. (см. Приложение I) об этом рассказе говорится, что он «…привносит в детскую литературу очевидные элементы бессмыслицы, прививающие ребенку буржуазную идеологию».

Д. Кальм крайне отрицательно характеризовал первое издание книги Хармса: «Гиз культивирует „бессмыслинку“. Гиз выпускает непонятные, нелепые, чудовищные вещи, вроде „Во-первых“ Д. Хармса, которые ни по формальным признакам, ни тем более по своему содержанию ни в какой мере неприемлемы» (Кальм. 1929). В том же номере «Литературной газеты» напечатаны письма возмущенных читателей. Через две недели газета опубликовала ответное письмо детской секции ЛО ВССП (среди подписавшихся — Хармс).

ведут по улице слона и далее — сцена из басни И. Крылова «Слон и Моська».

68. Ёж. 1928. № 12.

Печатается по отдельному изд. (М.; Л., 1929). Топографию маршрута «путешествия» старушки едва ли можно в точности установить, но несомненно, что конечный пункт — это редакция журнала «Ёж», помещавшаяся по адресу: пр. 25-го Октября, д. 28.

1930

69. Ёж. 1930. № 9.

Из записных книжек Хармса явствует, что он сам занимался составлением игр для детей и посылал их для утверждения в различные инстанции (не разысканы). Так что, вероятно, в рассказе отразилась его собственная работа в этой области.

ВСНХ — Всероссийский Совет народного хозяйства.

70. Полное собрание сочинений. Т. 2.

Первоначальные фамилии персонажей: Пугачёв и Мукочёв.

71. Полное собрание сочинений. Т. 2.

1933

72. Чиж. 1933. № 7, 8, 11, 12.

В архиве Хармса остались неопубликованными несколько текстов этой серии; приводим их ниже, воспроизводя в угловых скобках вычеркнутые фрагменты, когда без них прерывается смысловая связь текстов:

<1>

Профессор Трубочкин в опасности

Профессор Трубочкин знает всё. Но есть один человек, который считает, что профессор Трубочкин ничего не знает. Этот человек Софрон Бобов. <Себя он называет великаном Бобовым. Действительно он очень высокого роста и очень сильный>. Вот портрет Софрона Бобова, нарисованный художником Тутиным. Как видите, портрет очень не ясный, но это потому, что у художника Тутина, когда он рисовал Софрона Бобова, очень тряслись руки. А руки у Тутина тряслись потому, что Софрон Бобов мог каждую минуту разорвать верёвки.

<2>

Я, писатель Колпаков, хожу теперь с повязанной головой. Я уже два месяца не брился, пятнадцать ночей не спал и десять дней не обедал. Я бегал по всему Ленинграду и разыскивал профессора Трубочкина. Но я его не нашёл. Профессор Трубочкин пропал. Зато вчера мне удалось отыскать великана Бобова. Оказалось, что Бобов совсем не великан. Даже я выше его ростом. Но зато Бобов обладает страшным голосом. Когда я спросил его: «где профессор Трубочкин?», Бобов начал мне что-то объяснять, но с таким грохотом, что я ничего не понял. Сначала у меня зазвенело в ушах и закружилось в голове, а потом вдруг стало совсем тихо. Я видел, как Бобов открывал и закрывал рот, и как от этого дрожит на столе посуда, качается на потолке лампа и лежащая на полу катушка с нитками то закатывается под диван, то опять выкатывается из-под дивана обратно. Тогда я понял, что я оглох. Я выскочил на улицу, сел в трамвай и поехал в редакцию. В трамвае передо мной стоял какой-то человек. Я спросил его: «Вы сейчас выходите?» Он мне ничего не ответил. Я подождал немного и спросил опять: «Вы сейчас выходите?» Он опять ничего мне не ответил. Тогда я сказал очень громко: «Да вы выходите сейчас или нет?» Человек повернул ко мне голову и, молча глядя мне в глаза, восемь раз открыл и закрыл рот. Тут я обозлился и закричал на весь вагон: «Да вы выходите или нет?» Вдруг все повернули ко мне головы и стали молча открывать и закрывать рты и махать руками. Тогда я вспомнил, что я ведь оглох. Я поскорее слез с трамвая и пешком пошёл в ушиную лечебницу. Доктор долго ковырял чем-то у меня в ушах, а потом забинтовал мне всю голову. Теперь я хожу с повязанной головой и ничего не слышу. Но где профессор Трубочкин? Если кто услышит что-нибудь о профессоре Трубочкине, то пусть немедленно сообщит об этом по адресу: Ленинград, Дом книги, Редакция журнала «Чиж», писателю Колпакову.

<3>

Профессор Трубочкин лежал на полу, связанный по рукам и ногам толстой веревкой. Рядом, на табурете, сидел очень толстый человек и курил трубку. Это был великан Бобов.

Великанов нет, есть только очень высокие люди. А Бобов даже не был очень высоким человеком. Но сам себя он называл великаном.

— Ты, профессор Трубочкин, знаешь всё, — говорил великан Бобов. — А я ничего не знаю. Почему это так?

— Потому что ты лентяй. Вот почему ты ничего не знаешь, — сказал профессор Трубочкин. — А я знаю так много, потому что я всё время что-нибудь изучаю. Вот даже сейчас, — я лежу связанный, разговариваю с тобой, а сам в голове повторяю таблицу умножения.

— Ох уж эта таблица умножения! — сказал великан Бобов. — Сколько я её ни учил, так и не мог выучить. Одиножды один — четыре! Это я ещё запомнил, а уж больше ничего в голове не осталось!

— Да, наука легко не даётся.

По-видимому, на протяжении публикации историй о профессоре Трубочкине Хармс трансформировал первоначальный замысел. Первая часть содержит свойственный подобным текстам Хармса мотив дискредитации науки.

1934

73. Чиж. 1934. № 2. Автограф — ИРЛИ.

С этого текста произошло рождение еще одного постоянного персонажа журнала — Умной Маши, приключения которой, как и во многих других случаях, сочинялись разными авторами. Возможно, у Хармса ее образ возник по аналогии (инверсии) с Умной Эльзой из сказки братьев Гримм — переводами их сказок намеревался заниматься Хармс.

1935

74. Чиж. 1935. № 1.

75. Чиж. 1935. № 7. Автограф — ИРЛИ.

Сюжеты Леночкиных сказок по конструкции схожи с историями или случаями «взрослого» Хармса.

«Жил был кузнец…» …и положил карандаш — далее зачеркнутый вариант:

— Ну как же, — сказала Леночка. — Разве ты не знаешь о том, что один кузнец ковал подкову и поднял руку с молотком. Вдруг у него в плече что-то щёлкнуло. Кузнец попробовал опустить руку, а она не опускается. Тогда кузнец попробовал хотя бы молоток из рук выпустить. Но пальцы ни за что не разжимались. Кузнец испугался и побежал к своей жене. Жена увидела, что кузнец бежит к ней с вытаращенными глазами и с поднятой рукой, а в руке держит огромный молоток, — закричала и кинулась бежать.

Карл Иванович Шустерлинг — см. примеч. 26.

76. Чиж. 1935. № 11.

На обложке предыдущего (10) номера журнала был напечатан текст, предварявший появление публикуемого (его автор тоже Хармс).

Жила была собака. Звали собаку Бубубу. Закричишь «Бубубу!», а собака то из под кровати выбежит, то со стола соскочет, то из под дивана вылезет.

Вот перед вами семь картинок. Посмотрите и скажите, на каких картинках собака есть, а на каких картинках собаки нет. И пока собаку на картинках ищете то, чтобы скорее ее найти, зовите потихонечку: «Бубубу! Бубубу! Бубубу!» (Автограф — ИРЛИ).

Бубубу — ср. с 26 и 92.

77. Чиж. 1935. № 12.

78. Летят по небу шарики.

Возможно, отразились впечатления Хармса от собственных его занятий борьбой джиу-джитсу.

79. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.

Середина 1930-х

80. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.

81. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.

82. Полное собрание сочинений. Т. 3.

83. Полное собрание сочинений. Т. 3. Автограф — ИРЛИ.

Часть текста, по-видимому, утрачена.

В 1930-е гг. была популярна т. н. деловая книга — научно-популярная литература, в игровой форме знакомившая детей с различными областями знаний. Рассказ Хармса принадлежит к этому роду литературы.

Нельзя вместе с водой из ванны выплёскивать наборщика — парафраз известной идиомы (см.: т. 1, примеч. 106).

84. Полное собрание сочинений. Т. 3. Автограф — ИРЛИ.

85. Костер. 1986. № 12. Автограф — ИРЛИ.

86. Летят по небу шарики (контаминация нескольких вариантов). Автограф — ИРЛИ.

Вариант начала:

— Кто умнее, ёж или заяц? — спросил меня мой знакомый дрозд.

— По-моему, ёж умнее, — сказал я.

— Я тоже так думал, — сказал дрозд. — Но вот я расскажу вам один случай и вы увидите, кто из них умнее.

— Расскажите пожалуйста, — сказал я дрозду.

— Чик! Чирик! Трэк-трук! Дррррр! Фиу-фиу! Вик-вик! Дррррррр! — начал дрозд.

Но я сказал:

— Нет, — сказал я, — я вашего птичьего языка не понимаю. Расскажите мне, пожалуйста, по-человечески.

— Хорошо, — сказал дрозд, перепрыгивая на самую нижнюю ветку. — Я расскажу вам человеческим языком.

И мой знакомый дрозд рассказал мне такую историю.

1936

87. Летят по небу шарики.

Над текстом помета Хармса: «1) Выдумать задание в 2 минуты. Заполнить эту страницу в 10 м. на сюжет: Мальчик Петя Гвоздиков забил гвоздями рояль».

88. Мурзилка. 1987. № 6. Автограф — ИРЛИ (несколько вариантов).

Первый лист автографа публикуемого текста (до слов: «— Когда Пушкин был маленький, у него») перечеркнут и сопровожден пометой Хармса: «Плохо», но мы публикуем его, поскольку дальнейший текст, непосредственно его продолжающий, оставлен автором в неприкосновенности. Текст в угловых скобках перечеркнут, но имеет помету Хармса: «восстановить», поэтому мы его воспроизводим.

Приводим также один из многочисленных вариантов — наиболее пространный и связный:

Пушкин

Сто двадцать лет тому назад многие люди думали так, что самый лучший русский поэт — это старик Державин. И сам Державин знал, что он самый лучший русский поэт. И вот однажды старик Державин сидел в кресле, а перед ним стоял мальчик и звонким голосом читал свои стихи. С первых же слов Державин насторожился. Мальчик стоял в двух шагах от Державина. Он читал слегка нараспев, громко и сильно. Голос его звенел. Державин слушал. Глаза его наполнились слезами. Каждое слово казалось ему прекрасным. И вот, когда мальчик прочитал свои стихи и замолчал, Державин понял, что перед ним стоит поэт ещё лучший, чем он сам. С тех пор прошло много лет, и теперь мы все знаем, что тот мальчик, который читал Державину свои стихи — наш самый лучший, самый любимый, самый великий поэт — Пушкин. У Пушкина было два сына и вот однажды Пушкин сказал про своих сыновей: «Пусть они не будут поэтами, потому что всё равно не напишут стихов лучше, чем писал их отец». Прошло ровно сто лет с тех пор, как умер Пушкин, но лучше Пушкина ещё никто не писал стихов. Мы читаем стихи Пушкина и учим их наизусть. И тот, кто знает наизусть много пушкинских стихов, — тот молодец! И если ты не знаешь ни одного пушкинского стиха, сейчас же достань, где хочешь, какие нибудь пушкинские стихи и выучи их наизусть. И если ты не знаешь, как зовут Пушкина, то запомни, что зовут его Александр Сергеевич. Запомни, что когда Пушкин был маленький, у него была няня, Арина Родионовна. Когда маленький Пушкин ложился спать, няня садилась возле его кроватки и рассказывала ему сказки. Сказки были интересные, страшные, весёлые и смешные. Пушкин слушал няню и просил её рассказать ещё. Но няня говорила: «Поздно, Саша. Пора спать». И маленький Пушкин засыпал. Когда Пушкин подрос, ему наняли учителя француза. Француз говорил с Пушкиным по-французски и научил его по-французски читать и писать. Пушкин читал много французских книг, знал наизусть много французских стихов и даже сам попробовал писать свои стихи по-французски. И вот однажды учителю попалась в руки тетрадь с французскими стихами Пушкина. Учитель начал читать стихи вслух и громко над ними смеяться. И вдруг маленький Пушкин пришёл в бешенство, подскочил к французу, вырвал у него из рук свою тетрадь, бросил её в горящую печку, расплакался и убежал.

Пушкин очень любил свою няню. И даже потом, когда он вырос и стал знаменитым писателем, он всякий раз, когда бывал у себя в селе Михайловском, заходил в маленький домик, где жила его старушка няня, садился с ней на крылечко и просил её рассказывать ему сказки.

Пушкин стоял в двух шагах от Державина и читал громко и слегка нараспев. Голос его звенел.

Державин внимательно слушал. Глаза его наполнились слезами. Каждое слово казалось ему прекрасным. И вот, когда Пушкин кончил читать свои стихи и замолчал, Державин понял, что перед ним стоит поэт ещё лучший, чем он сам. Державин встал с кресла, чтобы обнять и поцеловать нового поэта, а Пушкин повернулся и убежал.

Его искали по всему лицею, но найти не могли.

А. Александров обратил внимание на близость (иногда вплоть до повторения отдельных фраз) оставшегося неопубликованным очерка Хармса «Пушкин» тексту, напечатанному без имени автора в № 2 «Чижа» за 1937 г.

Возможно, опубликованный текст — результат коллективного творчества.

Кирилл — так звали сына сестры Хармса, Е. И. Грицыной, которая с семьей жила в одной квартире с Хармсом.

89. Летят по небу шарики (контаминация нескольких вариантов). Автографы — ИРЛИ и РНБ (несколько вариантов).

Приводим наиболее значительные варианты:

<1>

Человечек посмотрел прямо на Володю и нахмурил брови.

— Кто вы такой? — спросил Володю человечек.

— Я Володя Петушков, ученик 1-го класса, 1-ой ступени, — сказал Володя.

— А-а-а! — сказал человек с черной бородой, протягивая Володе руку. — Разрешите с вами познакомиться. Зовут меня Карл Иванович Шустерлинг. Вот это мой домик, в котором я живу. Пойдемте ко мне, я вам покажу интересные книжки с картинками.

Володя вошёл в домик. В домике было две комнаты. В комнатах стояли столы и стулья, а на столах

<2>

— А это мой домик, в котором я живу. Пойдемте ко мне в домик, я покажу вам интересные вещи.

Володя сделал к домику несколько шагов и хотел уже взойти на крылечко, как вдруг земля задрожала, вокруг что-то загудело, подул страшный ветер и через Володину голову полетели огромные комки.

— Скорее! Скорее! — закричал Карл Иванович. — Скорее бегите за мной! Начинается землетрясение!

Карл Иванович схватил Володю за руку и побежал с ним в поле.

Небо потемнело и покрылось тучами. Из туч блистали яркие молнии и грохотал такой гром, что у Володи заломило в ушах и заныли зубы.

— Куда мы бежим? — крикнул Володя Карлу Ивановичу.

— А-о-а! — прокричал что-то Карл Иванович. Разобрать слов было невозможно, так вокруг звенело, свистело и грохотало.

— Что-о-о? — крикнул Володя.

— И-и-э-э-у-у! — отвечал что-то Карл Иванович, продолжая бежать вперед и таща за собой Володю.

Карл Иванович Шустерлинг — см. примеч. 26.

1930-е

90. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.

1940

91. Отдельное изд.: Л., 1940.

Драматические произведения

92. Современная драматургия. 1992. № 1. Автографы и машинопись с правкой — ИРЛИ и РНБ.

Печатается по тексту первой публикации.

Основной текст сохранился в виде машинописи с правкой Хармса и режиссерскими ремарками основательницы и режиссера Петроградского театра марионеток Л. В. Шапориной. В начале 1935 г. Театр марионеток был создан при Союзе писателей и просуществовал чуть больше года. Для этого театра и была написана пьеса, которая, как явствует из пометы Шапориной на ее тексте, была сдана в окончательном виде 8 августа, но репетиции начались уже 5 августа. Премьера состоялась в октябре 1935 г. Наряду с машинописным текстом сохранился автографический вариант (без начала и окончания) — вероятно, первая редакция пьесы, имеющая существенные отличия, которую приводим ниже:

Исчезновение Вертунова

(конец первого действия)

Директор. Сейчас выступит знаменитый факир Хариндрона́та Пиронгроха́та Чери́нгромбо́м бом ха́та! Он приехал из Индии и привез с собой страшную ядовитую змею. Сейчас он покажет вам удивительные индусские фокусы. Смотрите на него.

На сцену под музыку выходит Вертунов. Директор бросается на Вертунова.

Что! Вы опять тут! Держите его! Убью!

Вертунов, а за ним директор, убегают. На сцену с другой стороны выходит факир. Начинаются номера факира. На сцену выходит директор. Глядя на искусство факира, директор время от времени восклицает: «Замечательно! Удивительно! А, как это поразительно!» Под конец факир дудит в дудочку. На сцене появляется ящик. Факир открывает ящик, показывает, что он пустой, и говорит директору:

Факир. Бангалибамба усурсенкус тетер граха́!

Директор. А! Хорошо, хорошо, сейчас объясню. Дорогие зрители! Факир Хариндрона́та Пиронгроха́та Чери́нгромбо́м бом ха́та просит сказать вам, что сейчас он покажет индусский фокус с волшебным ящиком. Факир Хариндрона́та Пиронгроха́та Чери́нгромбо́м бом ха́та просит обратить ваше внимание на то, что ящик совершенно пустой.

Факир закрывает ящик и говорит заклинание, потом открывает ящик и играет на дудочке. Из ящика выползает змея. Начинается номер со змеей. По окончании номера змея опять залезает в ящик. Факир закрывает ящик, произносит заклинание, открывает ящик опять и показывает, что он пустой.

Директор. Ах, а где же змея?

Факир. Граха́.

Директор. Граха́. Исчезла! Вот здорово! А что, если в ящик (стучит по ящику) положить ну скажем… ну… ну вот эту табуретку! (Стучит по табуретке). Если ее сунуть в ящик, она тоже исчезнет. Тоже граха́.

Факир. Граха́.

Директор. Вот это интересно! Ну-ка, попробуем! (Сует табуретку в ящик и закрывает крышку). Что теперь надо делать?

Факир подходит к ящику, отстраняет директора и произносит заклинание. Потом открывает ящик. Ящик пустой.

Факир. Граха́.

Директор (заглядывая в ящик). Действительно, граха́! Вот это ловко!

Вертунов(выходя на сцену). Дозвольте выступить.

Директор(кидается к Вертунову и рычит. Потом вдруг останавливается, хлопает себя рукой по лбу и говорит). Ааа-а! Вот это я ловко придумал! Вертунов! Вы хотите выступить?

Вертунов. Очень бы хотелось выступить-то!

Директор. Сейчас! Обождите минутку! (Подходит к факиру). Гражданин факир Хариндрона́та Пиронгроха́та Чери́нгромбо́м бом ха́та, скажите мне, пожалуйста, вот если этого вот человека, вон, Вертунова, сунуть в ящик, он тоже граха́?

Факир. Граха́.

Директор. Вот это здорово! Наконец-то я от него избавлюсь! Ура! Вертунов! Идите скорее сюда! (В публику). Волшебное исчезновение Вертунова! (Вертунову). Полезайте в ящик!

Вертунов. Зачем же в ящик?

Директор. Ну скорее, скорее!

Факир (подталкивает Вертунова и начинает говорить заклинание). Гырабам Дырабам Ширабам Дуринли! Гырабам Дырабам Ширабам Пундири!

Вертунов. Зачем в ящик! Не хочу в ящик! Пустите!

Факир закрывает за Вертуновым крышку и еще раз произносит заклинание. Сначала из ящика слышны крики Вертунова: «Пустите! Не хочу! Ой, спасите!» Но когда факир произносит: «Граха́! граха́, граха́!» крики смолкают. Факир открывает ящик. Ящик пустой.

Факир. Граха́.

Директор. Граха́! Исчез! Вертунов граха́! Исчез Вертунов! Ура-а-а!

Конец первого действия

Второе отделение

Директор. Ну вот, начинаем наше второе отделение. Вертунова больше нет, и никто не будет нам мешать… Смотрите! Вы видите на арене стеклянный аквариум. Так вот, артисты наденут водолазные костюмы, спустятся в аквариум и будут под водой проделывать свои номера. Это очень опасно: аквариум может разбиться, и тогда вода зальет весь цирк. Но Вертунова нет, нам никто мешать не будет, и потому все пройдет благополучно! Сейчас выступит канатная балерина Арабелла Мулен-Пулен. Музыка. (Увидя ящик). Вот безобразие! Не убрали ящика! Иван Иванович! (На сцену выбегает клоун). Этот ящик надо убрать. (Директор уходит).

Клоун подходит к ящику и пробует его сдвинуть с места. Но ящик с места не двигается.

Клоун. Ой-ой-ой! Какой тяжелый ящик! Ваня Крюкшин, пойди-ка сюда!

Выходит Ваня Крюкшин.

Клоун. Ну-ка, помоги мне сдвинуть этот ящик.

Ваня. Сейчас.

Оба пробуют сдвинуть ящик, но ящик не двигается.

Ваня. Почему же он такой тяжелый!

Клоун. Знаешь что? Давай откроем ящик и посмотрим, что там внутри.

Ваня. Правильно! Давай откроем!

Открывают ящик. Ящик пустой.

Ваня. Вот так штука! Пустой, а такой тяжелый!

Закрывают ящик. В ящике стук.

Клоун. Что это?

Ваня. Что это?

Голос из ящика. О! Выньте меня из ящика!

Клоун и Ваня отбегают в сторону.

Клоун. Кто там?

Голос из ящика. Это я! Вертунов!

Клоун. Где же ты?

Вертунов. В ящике!

Клоун и Ваня смотрят в ящик.

Клоун. Ты видишь Вертунова?

Ваня. Нет.

Клоун. И я не вижу!

Голос. Ой, спасите! Ой, помогите!

Дно ящика выламывается и оттуда выглядывает голова

Вертунова.

Ваня. Вот так штука!

Клоун. Как же это так?

Вертунов. Ой! Да меня тут какой-то факир, что ли, в этот ящик посадил. А в ящике-то два дна. Я под второе-то дно и провалился. А потом меня что-то сверху прижало, и оказался я в темноте. Я слышал, как тут говорили, что будто я куда-то пропал, а никуда я не пропал! Все время тут и сидел! Ой! А теперь мне руки и ноги свело, и спина даже болит! Ой! Помогите мне вылезти из ящика!

Клоун. Сейчас, сейчас! (Тянет Вертунова из ящика). Ваня Крюкшин! Помоги мне!

Тянут вдвоем Вертунова.

Вертунов. Ой, больно! Ой-ой-ой-ой!

Клоун. Ничего, ничего! Потерпи немного! Сейчас мы тебя вытянем!

Тянут Вертунова. У него вытягивается шея, руки и ноги.

Наконец Вертунов вылезает из ящика и становится на пол.

Клоун и Ваня. Ай-ай-ай! Что это с ним?

Вертунов. Что же это со мной? А? Что вы со мной сделали?

Клоун. Да мы вас вытаскивали из ящика и немножко растянули.

Вертунов. Немножко растянули! Я вам покажу, как меня растягивать! Куда же я таким покажусь? Какой я был раньше красивый! А теперь на кого же я похож?

Клоун. Успокойтесь, товарищ Вертунов! Вы вовсе уж не такой смешной, как вы думаете. Посмотрите на себя в зеркало.

Вертунов. Где у вас тут зеркало?

Клоун. А вот посмотритесь в аквариум.

Вертунов смотрится в аквариум.

Вертунов. Что! Это я такой! Нет! Нет, нет! Это зеркало врет! Это зеркало врет! Врет! врет!

Вертунов разбивает аквариум. Звон разбитого стекла. На сцену течет вода. Играет музыка.

Вертунов. Караул! Вода!

Ваня. Вода! Вода!

Клоун. Аквариум разбился! Спасайтесь!

Вертунов. Вода! Караул! Тонем! Спасите!

Затопление цирка. Сцена затоплена водой. Выплывает директор.

Директор. Брр. Брр. Пуф. Пуф. Вот так история! Этот Вертунов (чтоб ему пусто было!) появился, говорят, опять и разбил аквариум. Пуф. Пуф. Цирк залило водой.

Выплывает дрессировщица Зоя Гром.

Зоя. Ах, ах! Что такое случилось! Я, кажется, под водой!

Директор. Да. Вертунов (чтоб ему пусто было!) разбил, говорят, аквариум, и вода залила весь цирк.

Зоя. Ах, какой ужас. (Уплывает).

Директор. А мы не успели надеть водолазные костюмы!

Выплывает факир.

Факир. Директор! Директор!

Директор. А! Это вы, факир Хариндрона́та Пиронгроха́та Чери́нгромбо́м бом ха́та!

Факир. Какой я факир! Какой я бом бом ха́та! Где моя змея!

Директор. Как же это, вы индус и вдруг по-русски говорите?

Факир. Какой я индус! Не индус я! Да не в этом дело! Где моя змея? Ведь если она вырвется из ящика, она всех съест! Где моя змея? (Уплывает).

Директор. С одной стороны вода, с другой стороны змея. Что делать?

Выплывает Лепехин верхом на лошади.

Лепехин. Тпр… Нноо! Тпр… Говорят тебе тпрр! Эй! Что такое случилось?

Директор. Мы все утонули!

Лепехин. Что?… Тпрр!.. Что такое?… Тпрр, говорят тебе! Тпр! (Лошадь уносит Лепехина).

Директор. Значит, я утонул. Но тогда, значит, я умер!

Выплывает Силач кверху ногами.

Силач. Объясните мне, что это значит?

Директор. Это значит, что мы все утонули и умерли.

Силач. Ничего не понимаю! (Уплывает).

Директор. Я тоже ничего не понимаю! Если я умер, то я не могу двигаться. А ну-ка пошевелю рукой. Шевелится! Ну-ка, пошевелю ногой! Тоже шевелится! Ура! Значит, я жив!.. Но как же так?… Аааа! Начинаю понимать. Ура! Все понял! Мы находимся под водой, но от воды с нами ничего не делается, потому что мы деревянные!

Выплывает балерина.

Балерина. Ах! Ах! Ах! Ах! Я, кажется, утонула!

Директор. Да, мы все утонули, но так как мы деревянные, то с нами от воды ничего не делается.

Балерина. Фу, какие вы глупости говорите! Нет! Нет! Нет! Какая же я деревянная, если я такая красивая!

Директор. А вот голова моя тоже деревянная, а очень, очень умная!

Балерина. Ах! Смотрите! Что это такое плывет сюда?

Директор. Где? Это? Ой-ой-ой-ой-ой! Спасайся, кто может! Это индусская змея! Она вырвалась из ящика, и теперь она нас всех съест!

Балерина. Змея! Спасите! Спасите!

Балерина и директор убегают налево. Справа на сцену выплывает, шипя и извиваясь, змея. Потом уплывает налево. Справа выбегает факир.

Факир. Где моя змея? Где змея? Не видали вы мою змею? Где моя змея?

Факир убегает налево. Справа на ящике верхом выплывает Вертунов.

Вертунов. Где этот халдей, или факир, или как его там! Попадись он только мне! Я его самого в ящик засажу! Ведь какой я был раньше красивый! А теперь на что я стал похож? Ну что это за ноги? Тпфу! Смотреть на них не могу! А рука? Тпфу! Еще хуже, чем нога! Ооооо! Попадись мне только этот факир! (Уплывает налево).

Справа выплывает змея, извиваясь проплывает через всю сцену и уплывает налево. Справа выходит директор с ломом в руках.

Директор. Хоть голова у меня и деревянная, а очень, очень умная! Я выдумал, как освободиться от воды и от змеи! Вот этим ломом я пробью в полу дырку, и вода через эту дырку вытечет в подвал. А потом я этим ломом убью змею! Вот как я ловко придумал своей деревянной головой! Ну-с, начинаю. (Стучит ломом по полу). Раз… два… три… четыре… пять… Ура! Вода пошла в подвал! Ну теперь пойду искать змею!

Выплывает Вертунов.

Вертунов. Где этот факир? Попадись мне этот факир!

На сцену выплывает змея.

Вертунов. Ой! Что это? Никак змея! Ой, спасите! Ой-ой-ой-ой-ой! (Змея хватает Вертунова и уплывает с ним наверх).

Играет музыка.

Сцена: «Спуск воды».

Музыка.

Сцена пуста. На сцену выбегает факир.

Факир. Где моя змея! Где моя змея!

Сверху слышен страшный крик, и на сцену падает Вертунов, обвитый змеей.

Факир. Вот она! Вот она! (Играет на дудочке. Змея оставляет Вертунова. Факир продолжает играть на дудочке, и змея заползает в ящик. Вертунов встает, расправляется и подходит к факиру).

Вертунов. А! Вот ты где!

Факир. Что вам угодно?

Вертунов. Ты факир?

Факир. Да, я факир!

Вертунов. Это твой ящик?

Факир. Да, это мой ящик.

Вертунов. А! Вот тебя-то мне и нужно! Это ты меня в этот ящик посадил?

Факир. Я по-русски не понимаю.

Вертунов. Нет, это, брат, врешь! Только что по-русски говорил, а сейчас вдруг сразу и не понимаю! Полезай в ящик!

Факир. Ой, я не виноват!

Вертунов. А кто же виноват?

Факир. Это директор велел мне вас в ящик посадить.

Вертунов. Врешь?

Факир. Честное слово.

Вертунов. Хм… Пойду поймаю директора. (Уходит).

Факир. Пока Вертунов ищет директора, удеру-ка я домой! (Хватает ящик и хочет убежать, но сталкивается с директором).

Директор. Куда это вы спешите?

Факир. Да вот поймал змею в ящик и спешу ее поскорее домой отнести.

Директор. А змея уже в ящике?

Факир. Ну да, она чуть Вертунова не задушила.

Директор. Как Вертунова?

Факир. Ну да, она обвилась вокруг Вертунова и чуть-чуть его не задушила. Но я ее дудочкой в ящик заманил и Вертунова спас.

Директор. Да зачем же вы Вертунова спасли! Значит, он опять тут!

Факир. Тут, тут и вас разыскивает.

Директор. Вертунов опять тут! Опять будет нам мешать! Да подайте мне Вертунова! Я его в бараний рог изогну!

Факир с ящиком уходит. На сцену выбегает Вертунов.

Вертунов(увидя директора). А, вот вы где!

Директор, увидя Вертунова, вскакивает и падает на пол.

Вертунов. Товарищ директор! Товарищ директор!

Директор молчит.

Вертунов. Что это с ним?

Директор (приподнимая голову). Это вы Вертунов?

Вертунов. Вот то-то и оно-то! Теперь меня и узнать нельзя! А все это из-за вас! Запихали меня в ящик! Я там чуть не задохнулся! А потом меня ваши клоуны вытаскивали из ящика и вон как вытянули! Ну, на кого я стал теперь похож! А какой я был раньше красивый!

Директор. Да ведь вы теперь в тысячу раз интереснее стали! Ведь вы теперь стали великаном. Вы теперь перед публикой выступать можете! Хотите выступить?

Вертунов. Знаем, как это выступить! Вы меня опять в ящик посадите!

Директор. Да нет же! Теперь вы можете выступить по-настоящему. Выступите, пожалуйста!

Вертунов. Не хочу!

Директор. Ну, пожалуйста! Я прошу вас! Выступите!

Вертунов. Ой, не знаю. Надо подумать.

Директор. Вот хорошо. Пойдите, подумайте, а потом и выступите.

Вертунов. Ну хорошо, я пойду подумаю! (Уходит).

Директор. Вот ведь чудеса. Какой был плюгавенький, а теперь какой интересный стал. Обязательно упрошу его, чтобы он выступил. А сейчас выступит…

Помимо приведенного, дополнительным свидетельством об общем замысле пьесы может служить фрагмент текста (автограф), имеющий авторское заглавие:

К цирку Шардам

вставные номера

Директор: Жила была Эстер Бубушвили. И вот села она однажды на верблюда и поехала через пустыню в гости к своей тёте. (Выезжает Эстер на верблюде). Солнце палит. Вокруг песок. Дует горячий ветер. Дует горячий ветер. Вокруг песок. А солнце палит. Эстер Бубушвили смотрит направо, смотрит налево. Ей хочется пить. Запас воды кончился. Вокруг песок. Воды нигде нет. Ай ай ай!

Клоун: Ай ай ай!

Др.: Воды нигде нет! ай ай ай!

Клоун:

Кл.: Так хочется пить!

Др.: Так хочется пить!

Кл.: А знаете что?

Др.: Что?

Кл.: Я принесу ей воды!

Др.: Вот это хорошо! (Клоун убегает).

Др.: Сейчас! Подождите немного. Вам сейчас принесут воды. Да подождите же! Сейчас вам принесут воды. (Прибегает клоун с водой).

Др.: Ну вот выпейте воды. (Кл. и Др. поят Эстер и верблюда).

Эстер садится на верблюда, раскланивается и уезжает.

Др.: Пустыня! Солнце! Песок! Горячий ветер! Эстер Бубушвили едет в гости к своей тёте.

Немку Матильду и вообще ситуацию проглатывания, которая в финале идентифицируется с актом любви, можно соотнести с «Крокодилом» Достоевского (любопытно, что из этой повести Хармс использовал в своих текстах имена четырех из всего пяти ее персонажей).

Шардам — один из псевдонимов Хармса.

Вертунов — Здесь Хармс вспомнил фамилию одного из героев «Комедии города Петербурга» (с таким же беспокойным характером; см.: т. 1, 343).

Сцена «Затопление цирка» Словесная партитура — в тексте отсутствует.

Сцена «Спуск воды» Словесная партитура — приводим ее по автографу Хармса:

В тексте «К Цирку Шардам вставные номера»:

Эстер — навеяно воспоминаниями об Э. Русаковой (см. вступит. статью к т. 1).

Бубушвили — ср. в текстах того же года: 26 и 27.

Приложения

Приложение I

Дело № 4246–31 г.

Материалы настоящего Дела уже публиковались[16]. Точно названное в «Предварительной справке» А. Б. Устинова[17], это Дело, конечно, не было ни в исторической перспективе, ни по составу подследственных обращенным против ОБЭРИУ: в конце 1931 г. ОБЭРИУ как объединение уже довольно долгое время нигде не фигурировало и никак не проявляло себя, а среди 7 человек, проходивших по Делу № 4246–31 г., лишь трое (Хармс, Введенский и Бахтерев) в 1927–1928 гг. к нему принадлежали. Упоминаемые в допросах (навязанные подследственным?) Е. Шварц, Н. Олейников, С. Маршак, Л. Липавский (помимо одного лишь Н. Заболоцкого) — все это люди, имевшие прямое отношение к детскому сектору Ленинградского государственного издательства, и очевидно, что именно таково было направление удара ОГПУ.

1-й том Дела на 145 листах[18] дает документированную картину ареста и следствия: ордера на аресты и обыски, протоколы допросов, обвинительное заключение, постановления выездной сессии Коллегии ОГПУ. Ниже следует обзор документов Дела и публикация протоколов допросов, в которых орфография и пунктуация приведены в соответствие с современными нормами, не отмечаются особо вставки и не воспроизводятся зачеркнутые отдельные слова и фразы (за исключением большого перечеркнутого фрагмента в протоколе допроса И. Андроникова, который приводим ввиду его содержательности).

10 декабря 1931 г. по «Постановлению о производстве обыска и задержании подозреваемого» в квартире № 8 дома 11/1 по Надеждинской улице произведен обыск у Д. И. Ювачева (Хармса), который «подозревается в том, что он является участником антисоветской нелегальной группировки литераторов» (л. 2). Из протокола обыска следует, что «взято для доставления в ПП ОГПУ <…> мистическая литература, рукописи и разная переписка», а комната опечатана. При обыске Хармса не было, а присутствовал его отец И. П. Ювачев и дворник А. А. Дружина, за которую, по ее неграмотности, расписался муж сестры Хармса В. Грицин (л. 3–3 об.). Арестован Хармс был в тот же день на квартире своего приятеля П. П. Калашникова (о нем см. ниже) и заполнил «Анкету арестованных и задержанных с зачислением за ОГПУ» (л. 5–5 об.). Далее в Деле следует ордер от 25 декабря на распечатание комнаты Хармса, «выемку вещественных доказательств» и вновь опечатание (л. 6). Трудно судить, почему и каким образом именно к 25 декабря выяснилось, «что в запечатанной квартире <…> остались вещественные доказательства, могущие дополнить следственный материал» (л. 7), но в протоколе значится изъятие в этот день «одного ящика с разными рукописями» в присутствии И. П. Ювачева и управдома Кильдеева (л. 8–9), чья фамилия отчетливо напоминает хармсовского персонажа Калдеева из его стихотворения «Фадеев, Калдеев и Пепермалдеев…» (т. 1, 115).

Далее следуют аналогичные материалы, касающиеся А. Введенского: ордер и постановление о производстве обыска и аресте от 10 декабря 1931 г. по адресу: Съезжинская, д. 37/65, кв. 14 (л. 10–13); протокол обыска с указанием об изъятии «разной переписки личного характера и рукописей» и опечатании «одного книжного шкафа» (л. 14–15 об.)[19]. Введенский оказался в тюрьме с чемоданом, 10 белыми воротничками, прибором для чистки ногтей, двумя бумажниками, литфондовским билетом № 483, фотокарточкой и другими мелочами (квитанция о принятии вещей — л. 17).

Следующий комплект стандартных документов от 10 декабря 1931 г. — на обыск и арест П. П. Калашникова по адресу: Петропавловская ул., д. 4, кв. 36 (л. 18–19). Согласно протоколу, изъяты: «1) разная переписка и рукописи; 2) книги разные, 12 шт.; 3) бинокль полевой; 4) кинжалы 2; 5) значки разные; 6) печать; 7) ковер; 8) мешок. (Кинжалы — старинный французский и китайский)». Комната опечатана. Указано о задержании на квартире Калашникова Хармса (л. 20). Из анкеты арестованного следует, что Петр Петрович Калашников родился в Астрахани 13 ноября 1893 г., окончил университет. Имеет мать, Анну Федоровну, 55 лет, акушерку, проживающую в Астрахани. По окончании университета в 1916 году преподавал в ряде высших учебных заведений вплоть до 1929 г., а с этого времени «занимаюсь рисованием, что служит средством к существованию» (л. 21–21 об.).

10 декабря 1931 г. выписан ордер на обыск и арест А. В. Туфанова, из квартиры которого на Нижегородской ул., д. 12, кв. 12, согласно протоколу, изъяты: «1) рукописи; 2) переписка; 3) документы; 4) разные книги; 5) кинжалы 2; 6) золотая монета в 5 руб. старой чеканки», а комната опечатана (л. 22–24).

В тот же день был арестован Н. М. Воронич в своей квартире в Мытнинском пер., д. 5, кв. 30. На обыске изъяты: «1) разная переписка; 2) рисунки собственного творчества; 3) фотокарточки и документы» (л. 32–33, 35). Из «Анкеты» следует, что Николай Михайлович Воронич родился в г. Вильно 15 августа 1888 г., окончил Чугуевское военное училище «военного времени», затем Академию художеств. Имеет жену, Веру Артуровну Гвоздецкую, и сестер: Ольгу Михайловну Равицкую, архитектора, Наталию Михайловну Барик, сестру милосердия, и Марию Михайловну Ковалевскую, проживающую в Вильно. До 1 марта 1917 г. служил в Главном штабе Северо-Западного фронта; затем — в Петроградском секторе войск внутренней охраны; на момент ареста — преподаватель изобразительного искусства в 56-й трудовой школе (л. 34–34 об.).

Наконец, последний из арестованных 10 декабря все по тому же Делу — И. Л. Андроников. На его квартире в Саперном переулке, д. 11, кв. 53, как и у остальных пяти «подельников», был произведен обыск и изъяты: «1) разная переписка и редакционный материал в рукописях; 2) рукопись в гранках Меркульевой „Фабрика точностей“; 3) различные старые обращения к народу в период с 1917–1918 г. (Обращения принадлежат Анне Яковлевне Гуревич)» (л. 36–38). С марта по сентябрь 1931 г. И. Андроников являлся секретарем редакции журналов «Еж» и «Чиж», а с 1 сентября — секретарем детского сектора издательства «Молодая гвардия» («Анкета», л. 39–39 об.).

Таким образом, 10 декабря были арестованы Хармс, Введенский, Калашников, Туфанов, Воронич и Андроников.

14 декабря по тому же Делу арестован И. В. Бахтерев, проживавший по ул. Некрасова, д. 60, кв. 81, где в результате обыска изъяты «разные рукописи гр. Бахтерева» и опечатана комната (л. 26–30). В «Анкете для арестованных и задержанных» записано, что Игорь Владимирович Бахтерев родился в Ленинграде в августе 1908 г. Окончил 101-ю советскую школу и Высшие курсы искусствоведения. Имеет мать Анну Ивановну, 46 лет, бухгалтера завода им. Ленина, и брата Олега Владимировича, токаря завода Марти. Работал журналистом «в ленинградских и московских газетах и журналах. Теперь работаю в „Молодой гвардии“» (л. 30).

Так была собрана семерка обвиняемых по Делу об «антисоветской нелегальной группировке писателей» (как формулировало ОГПУ в момент их ареста), и все семеро помещены в ДПЗ.

«Справочно-документальная» часть Дела завершается «Постановлениями о предъявлении обвинения и избрании меры пресечения»; все они выписаны 28 декабря 1931 г., а объявлены им, согласно подписям обвиняемых, 14 января 1932 г. Из них следует, что Хармс, Введенский, Туфанов и Бахтерев являются членами антисоветской группы писателей; Калашников «изобличается в том, что на его квартире происходили систематические сборища антисоветской группы лиц, а также в том, что вел систематическую антисоветскую агитацию»; Воронич «состоит участником антисоветской группы литераторов и художников, систематически собиравшихся на квартире у Калашникова», и всех их постановлено привлечь в качестве обвиняемых по ст. 58–10 УК РСФСР[20], а «мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрать содержание под стражей в ДПЗ» (л. 43–48).

Что касается И. Андроникова, то до 29 января 1932 г. в Деле отсутствует какой-либо касающийся его судьбы документ, а 29 января вынесено «Постановление об изменении меры пресечения способов уклонения от следствия и суда», которое гласит: «<…> принятую в отношении гр. Андроникова И. Л. меру пресечения (содержание под стражей в ДПЗ) изменить на освобождение из-под стражи» (л. 40).

Далее следуют протоколы допросов всех участников Дела.

Исследования «жанровых» свойств таких текстов, в изобилии появившиеся в последнее десятилетие, продемонстрировали как сугубо прагматические мотивировки «откровенного» их содержания, так и абсолютно ирреальные. В этом смысле, как ни абсурдно прозвучит наше утверждение, дать достоверную и убедительную трактовку названных материалов, полагаем, одновременно и очень просто, и совершенно невозможно.

Посему уклоняемся от этого пути, а лишь отметим некоторые внешние обстоятельства.

Вот, прежде всего, хронология хода следствия: первым после ареста, 11 декабря, допрошен Хармс, 12 декабря — Введенский, Калашников, 13 — Введенский, Туфанов, 15 — Введенский, 16 — Воронич, 18 — Хармс, 20 — Введенский, Андроников, 23 — Хармс, Бахтерев, 26 — Введенский, 1 января 1932 г. — Хармс, 3 — Калашников, Туфанов, 9 — Воронич, Введенский, 10 — Введенский, 13 — Хармс, 17 — Введенский, 27 — Введенский, Андроников.

Заметно, что более всего следствию надобен был Введенский, которого допрашивали сначала три дня подряд (как никого другого), потом еще был период допросов в два дня подряд, и вообще интенсивнее других; что Воронич, например, понадобился следователю лишь через шесть дней после ареста, Андроников же — лишь через 10 дней; Бахтерев, присоединенный к Делу через несколько дней после ареста остальных шестерых участников, дожидался допроса более недели — и это оказался исключительно короткий и его единственный допрос.

Все протоколы (кроме протокола последнего допроса А. Введенского и протоколов допросов И. Андроникова) написаны рукой следователя. Очевидно, что после беседы с подследственным следователь А. Бузников «переводил» их показания на сухой, казенный язык протокола, ни на минуту не выпуская из виду конечную цель следствия, подтасовывая под нее сведения, полученные от арестованных. Это предположение ярко подтверждает разница стиля, языка, допустим, последнего протокола допроса А. Введенского, написанного собственноручно, и протоколов его же предыдущих допросов.

О том, что следствие необходимо было привести к определенному результату, говорит и тот факт, что особенно навязчиво проходят в показаниях разных подследственных одни и те же фамилии: Маршак, Олейников, Е. Шварц, Заболоцкий. Но так же несомненно, что многое из записанного в протоколах (особенно Введенского и Хармса) адекватно их творческому и жизненному мироощущению.

Протоколы допросов Д. И. Хармса

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

1931 года декабря мес. 11 дня я, уполномоченный СПО Бузников А. В.[21], допрашивал в качестве обвиняемого гражданина ХАРМСА Даниила Ивановича, и на первоначально предложенные вопросы он показал:

1. Фамилия ХАРМС (ЮВАЧЕВ)

2. Имя, отчество Даниил Иванович

3. Возраст (год рождения) 1905

4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство, подданство) Ленинград, сын надворного советника, мать дворянка

5. Местожительство (постоянное и последнее) Надеждинская, 11, кв. 8

6. Род занятий (последнее место службы и должность) литератор, штатной работой не занимаюсь

7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, занятия до революции и последнее время)

— отец — Иван Павлович, сестра — Елизавета Ивановна Грицина. За границей у меня знакомая Надежда Александровна Надеждина — редактор русских газет, с которой я переписываюсь

8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников) неимущий

9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальная, где, когда и т. п.) среднее и незаконченное высшее

10. Партийность и политические убеждения б/п

11. Сведения об общественной и революционной работе никакой общественной работы не веду

12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее) нет

13. Служба у белых нет

Показания по существу дела

Я работаю в области литературы. Я человек политически немыслящий, но по вопросу, близкому мне, вопросу о литературе, заявляю, что я не согласен с политикой Советской власти в области литературы и <нрзб> желаю, в противовес существующим на сей счет правительственным мероприятиям, свободы печати, как для своего творчества, так и для литературного творчества близких мне по духу литераторов, составляющих вместе со мной единую литературную группу.

Даниил Хармс

11 декабря 1931 года

Допросил А. Бузников <подпись>

(л. 49–50)

Становясь на путь искреннего признания, показываю, что являлся идеологом антисоветской группы литераторов, в основном работающих в области детской литературы, куда помимо меня входили А. Введенский, Бахтерев, Разумовский, Владимиров (умер), а несколько ранее Заболоцкий и К. Вагинов. Творчество нашей группы распадалось на две части. Это, во-первых, были заумные, по существу контрреволюционные стихи, предназначенные нами для взрослых, которые, в силу своих содержания и направленности, не могли быть отпечатаны в современных советских условиях и которые мы распространяли в антисоветски настроенной интеллигенции, с которой мы были связаны общностью политических убеждений. Распространение этой вышеотмеченной части нашего творчества шло путем размножения наших литературных произведений на машинке, раздачи этих произведений в списках, через громкое чтение их в различных антисоветских салонах, в частности на квартире у П. П. Калашникова, человека монархически настроенного, к которому собирались систематически антисоветски настроенные лица. Кроме того, мы выступали с нашими произведениями для взрослых и перед широкими аудиториями, напр. в Доме печати и в университете, где в последний раз аудитория, состоящая из студентов, реагировала на наше выступление чрезвычайно бурно, требуя отправки нас в Соловки и называя нас контрреволюционерами. Вторая часть нашего творчества относится к области детской литературы. Свои детские произведения мы считали, в отличие от вещей, предназначаемых для взрослых, не настоящими, работа над которыми преследует задачу получения материальных средств к существованию. В силу своих политических убеждений и литературной платформы мы сознательно привносили в область детской литературы политически враждебные современности идеи, вредили делу советского воспитания подрастающего поколения. Наша заумь, противопоставленная материалистическим установкам советской художественной литературы, целиком базирующаяся на мистико-идеалистической философии, является контрреволюционной в современных условиях.

Признаю, что, находясь во главе упомянутой выше группы детских литераторов, я творил антисоветское дело. В дальнейших своих показаниях я детализирую и расширю данный протокол.

Даниил Хармс

18 декабря 1931 года

Допросил: А. Бузников <подпись>

(л. 51 об. — 53)

Наша группа стала работать в области детской литературы с 1927-го года.

В область детской литературы наша группа привнесла элементы своего творчества для взрослых, т. е. заумь, которую я в предыдущем протоколе назвал контрреволюционной. Наиболее заумными являются следующие мои детские произведения: «Иван Иванович Самовар», стихи «о Топорыжкине», «Как старушки покупали чернила», «Во-первых и во-вторых» и др. Весьма приближаются к форме заумного творчества такие произведения Введенского: «Кто», «Железная дорога», «Бегать, прыгать» и др. в этом же роде. К наиболее бессмысленным своим стихам, как, напр., стихотворение «о Топорышкине», которое, ввиду крайней своей бессмыслицы, было осмеяно даже советской юмористической прессой, я отношусь весьма хорошо, расценивая их как произведения качественно превосходные. И сознание, что они неразрывно связаны с моими непечатающимися заумными произведениями, приносило мне большое внутреннее удовлетворение. Я должен был, ввиду предъявляемых требований, в дальнейшем несколько отойти от прямо заумных произведений, типа указанных выше, и начать писать несколько более конкретно. Однако такие мои вещи, как «Миллион» и «Что нужно заготовлять на зиму», не стали от этого менее политически вредными, контрреволюционными, чем произведения вышеназванные. В обоих книжках, и в «Миллионе», и в «заготовках», общественно-политические темы сознательно подменены мною естествоведческими темами. В «Миллионе» тема пионерского движения подменена мною простой маршировкой, которая передана мною в ритме самого стиха, с другой стороны, внимание детского читателя переключается на комбинации цифр. В книжке «Что мы заготовляем на зиму» тема о том же пионерском лагере подменена мною сознательно темой естествоведческой, и внимание ребенка переключается на те предметы, которые необходимо заготовить на зиму. Я квалифицирую эти книжки как политически враждебные современному политическому строю, которые вместе со мной разделяла и вся группа. В тех случаях, когда ради материальных соображений я пытался приспособиться к предъявляемым общественностью к детской литературе требованиям, у меня получались явно халтурные произведения, как, например, стихи, написанные мною для журнала «Октябрята». Детские произведения, названные выше, и другие, принадлежащие как моему перу, так и творчество остальных членов группы, зачитывались и обсуждались в кругу членов группы и близких группе лиц. Встречали полное одобрение.

Резюмируя свое показание, признаю, что деятельность нашей группы в области детской литературы носила антисоветский характер и нанесла значительный вред делу воспитания подрастающего советского поколения. Наши книжки отрывали читателя от современной конкретной действительности, действовали разлагающим образом на воображение ребенка. В частности, с этой точки зрения могу еще указать на стихотворение под названием «Врун», помещенное в журнале «Еж», которое содержит элементы бессмыслицы.

Даниил Хармс

23 декабря 1931 года

Допросил: А. Бузников <подпись>

(л. 53 об. — 56)

Наша группа, как я указывал в предыдущих своих показаниях, работала в области детской литературы в течение нескольких лет.

За это время нами было написано и сдано в печать большое количество прозаических и стихотворных книжек для детей, которые надо подразделить на произведения халтурные и антисоветские.

К халтурным произведениям из своих книжек я отношу следующие: «Театр», «Озорная пробка» и три стихотворения, помещенные в ж. «Октябрята», одно из которых называлось «Соревнование». Эти произведения для детей были написаны мною в минимально короткий срок и исключительно ради получения гонорара.

Особо халтурной из вышеназванных произведений я считаю книжку «Театр». Помимо того что эта книжка не сообщает детям абсолютно никаких полезных сведений, — она и по форме своей является чрезвычайно скверной, антихудожественной. То же самое следует сказать и о книжке «Озорная пробка», которую я написал за два часа. Что же касается стихотворения для ж. «Октябрята», то в этом случае имело большое значение то обстоятельство, что эти произведения я писал на советские темы: соревнование и т. д., которые были мне враждебны в связи с моими политическими убеждениями и которые я, следовательно, не мог изложить художественно приемлемо.

Творчество члена нашей группы Введенского также в некоторой своей части носит халтурный характер. Это относится к первым произведениям Введенского на советские темы, которые носили приспособленческо-халтурный характер. Переименовать эти произведения я сейчас затрудняюсь, так как забыл их названия. Как халтурно-приспособленческое я могу квалифицировать и все творчество для детей другого члена нашей группы — Заболоцкого.

К антисоветским произведениям я отношу следующие политически враждебные произведения для детей, вышедшие из-под пера членов нашей группы: мои — «Миллион», «Как старушка чернила покупала», «Иван Иванович Самовар», «Как Колька Панкин летал в Бразилию», «Заготовки на зиму» и друг.; Введенского — из тех, что я помню, — «Авдей-Ротозей», «Кто», «Бегать-прыгать», «Подвиг пионера Мочина» и др.

Мое произведение «Миллион» является антисоветским потому, что эта книжка на тему о пионердвижении превращена сознательно мною в простую считалку. В этой книжке я сознательно обошел тему, заданную мне, не упомянув ни разу на протяжении всей книжки слово «пионер» или какое-либо другое слово, свидетельствующее о том, что речь идет о советской современности. Если бы не рисунки — кстати, также сделанные худ. Конашевичем в антисоветском плане, — то нельзя было [бы] понять, о чем идет речь в книжке: об отряде пионеров или об отряде белогвардейских бойскаутов, тем более что я отделил в содержании книжки девочек от мальчиков, что, как известно, имеет место в буржуазных детских организациях и, напротив, глубоко противоречит принципам пионердвижения.

Другая из названных выше, моя книжка «Иван Иванович Самовар», является антисоветской в силу своей абсолютной, сознательно проведенной мною оторванности от конкретной советской действительности. Это — типично буржуазная детская книжка, которая ставит своей целью фиксирование внимания детского читателя на мелочах и безделушках с целью отрыва ребенка от окружающей действительности, в которой, согласно задачам советского воспитания, он должен принимать активное участие. Кроме того, в этой книжке мною сознательно идеализируется мещански-кулацкая крепкая семья с огромным самоваром — символом мещанского благополучия.

В книжке «Заготовки на зиму» я, так же как и в «Миллионе», сознательно подменил общественно-политическую тему о пионерском лагере темой естествоведческой: о том, что из предметов домашнего обихода следует заготовить на зиму. Таким путем внимание ребенка переключается, отрывается от активно-общественных элементов советской жизни. С этой точки зрения я называю эту книжку не только антисоветской, но и вредительской, поскольку она относится к самому последнему периоду моего творчества, когда я был хорошо уже знаком с теми последними требованиями, которые предъявлялись критикой к советской детской литературе.

Из названных мною выше произведений члена нашей группы А. И. Введенского особо останавливаюсь на книжке «Авдей-Ротозей», которая, воспевая крепкого зажиточного мужичка и издеваясь над деревенской беднотой, является кулацкой и антисоветской.

Детские произведения, названные мною выше, и другие зачитывались и обсуждались в кругу членов группы и близких группе лиц.

Создание такого рода произведений, как «Миллион», «Иван Иванович Самовар» и др., обусловливалось моими политическими убеждениями, враждебными современному политическому строю, которые вместе со мной разделяла и вся группа.

Резюмируя свое показание, признаю, что деятельность нашей группы в области детской литературы носила антисоветский характер и принесла значительный вред делу воспитания подрастающего советского поколения.

Даниил Хармс

В данном показании 112 строчек

1 января 1932 года

Даниил Хармс

Допросил: А. Бузников <подпись>

(л. 57–59)

В основе моей антисоветской деятельности, о которой я показывал ранее, лежали политические взгляды, враждебные существующему политическому строю. В силу того что я обычно и намеренно отвлекал себя от текущих политических вопросов — я принципиально не читаю газет, — свои политические воззрения я оформлял при помощи близких мне людей — членов нашей группы. В беседах с ними я выявлял себя как сторонника и приверженца политического режима, существовавшего до революции. Будущее страны рисовалось мне как реставрация этого строя. Я ждал того момента, очень часто представлял его себе мысленно, с тем чтобы сразу после его завершения приступить к активнейшей творческой деятельности. Я полагаю, что реставрация старого режима предоставила бы нашей группе заумников широкие возможности для творчества и для опубликования этого творчества через посредство в печати. Кроме того, я учитываю и всегда учитывал, что мои философские искания, идущие по пути идеалистической философии и тесно соприкасающиеся с мистикой, гораздо более созвучны политическим и общественным формам дореволюционного порядка, чем современному политическому строю, основанному на материалистической философии. Моя философия, которую я разрабатывал и искал, сознательно отрешившись от современной мне действительности, изолировав себя от влияния этой действительности, глубоко враждебна современности и никогда не сможет к ней приблизиться. Это видно хотя бы из того положения, что я считаю неприемлемым для себя, в силу своих философских воззрений, прикладную направленность науки. Только тогда, по-моему, наука достигнет абсолютных высот, будет способна проникнуть в глубину тайн мироздания, когда утеряет свой утилитарный практический характер. Понятно, насколько это противоречит современным установкам на науку, трактуемую большевиками как один из рычагов для построения социалистического общества. Естественно, что, сознавая всю глубину противоречия, лежащего между моими философскими взглядами, моим творчеством и современным политическим строем, я искал для себя оформления своих политических воззрений, т. е. наиболее близкой для меня формы политического правления. В беседах с Калашниковым, Введенским и др., подчас носивших крайне антисоветский характер, я приходил к утверждению о необходимости для России монархического образа правления. Поскольку эти беседы повторялись изо дня в день, я все более свыкался с мыслью о необходимости разрушения советской политической системы и восстановления старого порядка вещей. Грядущая перемена стала для меня как бы само собой разумеющимся положением, причем характер этой перемены был для меня в значительной степени безразличен. Я понимал, что изменение строя невозможно без вооруженной борьбы, но я старался не вдумываться глубоко в этот вопрос, поскольку здесь имелось глубокое противоречие с моими философскими воззрениями, отрицающими необходимость борьбы и всякого рода насилия. Таким образом, уйдя с головой в заумное творчество и в мистико-идеалистические философские искания, я сознательно противопоставил себя современному общественно-политическому порядку. В свою очередь, это противопоставление вынуждало меня искать такого политического порядка, при котором такое противопоставление отсутствовало бы. При помощи близких мне творчески и идеологически людей, политически более осведомленных, нежели я сам, я укрепился в своих стремлениях к разрушению существующего строя.

Даниил Хармс

Среда 13 января 1932 года

Допросил А. Бузников <подпись>

(л. 59 об. — 62)

Протоколы допросов А. И. Введенского

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

1931 года Декабря мес. 12 дня я, уполномоченный СПО Бузников А. В., допрашивал в качестве обвиняемого гражданина Введенский Александр Иванович и на первоначально предложенные вопросы он показал:

1. Фамилия ВВЕДЕНСКИЙ

2. Имя, отчество Александр Иванович

3. Возраст (год рождения) 1904

4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство) Ленинград, отец из духовного звания, мать дворянка

5. Местожительство (постоянное и последнее) Съезжинская, 37, кв. 14

6. Род занятий (последнее место службы и должность) литератор

7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время) разведен, брат — Владимир Иванович, отец — Иван Викторович, Евгения Ивановна Поволоцкая-Введенская — мать, сестра — Евгения Ивановна

8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников) заработок

9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальная, где, когда и т. п.) среднее

10. Партийность и политические убеждения б/п

11. Сведения об общественной и революционной работе

12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее) не судился

13. Служба у белых

Показания по существу дела Показания свои начинаю со следующей страницы.

А. Введенский <подпись>

Арест мой органами ГПУ, происшедший на ст. Любань по пути моего следования в Новый Афон, не явился для меня неожиданностью в силу следующих обстоятельств, которые я постараюсь изложить со всей искренностью и правдивостью.

Я входил, совместно с писателями Хармсом, Бахтеревым, ранее Заболоцким и др., в антисоветскую литературную группу, которая сочиняла и распространяла объективно контрреволюционные стихи.

Большинство членов группы работает в области советской детской литературы, что дает материальную основу для нашего существования.

Большая часть наших литературных произведений, которая носит объективно контрреволюционный характер и которую мы считали лучшей и гораздо более ценной, чем легальное наше творчество, ходит по рукам в рукописных списках и в отпечатанных на машинке экземплярах, в том числе распространяется среди учащихся университета. Кроме того, группа искала случая — и находила эти случаи — выступать перед широкой аудиторией с пропагандой в литературной форме своих объективно контрреволюционных политических и идеалистически-мистических идей. Например, припоминаю случай антисоветского выступления группы в университете, происшедшего около года тому назад, — выступали тогда Хармс и Бахтерев, — вызвавший резкий отпор со стороны большинства присутствующих студентов, часть из которых, на основании прослушанного ими, требовала немедленной высылки группы в Соловки.

Естественным выводом из сказанного явилась та тревожная обстановка, которая имела место внутри группы и вокруг нее. Опасения предстоящего ареста нашей группы органами ГПУ обострились в наших разговорах и предположениях на сей счет в последнее время, особенно в связи с последней дискуссией о путях детской литературы, на которой представители пролетарской литературы и советской общественности, Серебряков, Чумандрин и др., дали не расходящееся с действительностью определение нашему творчеству как контрреволюционного.

Наша группа смыкалась с антисоветски настроенными лицами из среды гуманитарной интеллигенции: художники, научные сотрудники, в различных салонах, в частности на квартире у научного сотрудника Калашникова П. П., где происходили систематические сборища.

Записано с моих слов правильно

А. Введенский.

12 дек. 1931 г.

Допросил: А. Бузников <подпись>

(л. 63–64 об.)

В нашу группу, существо и деятельность которой я определил в предыдущем показании, входили кроме меня Хармс Даниил, Бахтерев, Разумовский Александр Владимирович и Заболоцкий, который в последнее время отошел от нас. К нашей группе, как к активному в антисоветском плане ядру, примыкали различные лица из среды гуманитарной интеллигенции, политически близкие нам по своим антисоветским и мистическим настроениям. Из названных лиц могу назвать следующих: Калашникова Петра Петровича, на квартире которого происходили систематические сборища, сопровождаемые развратными оргиями, Бруни Георгий Юльевич, художник Эйснер Алексей Петрович, проживающий по Октябрьскому проспекту, Воронич, Лорис-Мелихов, художницы Порэт и Глебова, работающие в области детской литературы и определяемые как приспособленцы в своем художественном творчестве, х-ца Сафонова Елена Васильевна, на квартире которой происходят сборища антисоветских лиц, Лихачев Иван Алексеевич и др. На сборищах у Калашникова и у других лиц велись антисоветского характера разговоры, рассказывались антисоветские контрреволюционные анекдоты, напр. анекдот «пламенный привет», а также имели место чисто монархические высказывания, в частности Калашников кричал: «да здравствует императорский штандарт», а Хармс заявлял, что он «принципиальный сторонник и приверженец старого строя».

Для меня лично также одно время были характерны монархические настроения, и я определял свое политическое кредо тремя словами: «бог, царь и религия». Различные наши сборища сопровождались также литературными читками, причем читались и контрреволюционные произведения, принадлежащие творчеству членов группы и литераторам, близким к нашей группе. Одно из таких собраний с литературным чтением происходило в конце сентября мес. на квартире Калашникова, и на этом сборище присутствовали Хармс, я, Глебова, Порэт, Браудо Ал-р Моисеевич, писатель-прозаик Конст. Вагинов и сам Калашников. В этот день я читал свою контрреволюционную поэму «Кругом возможно бог».

К. Вагинов читал стихи «Негр» и др. Д. Хармс прочел некоторые свои стихи. Вокруг прочитанного развернулась беседа, причем К. Вагинов выразил желанье, чтобы моя поэма была бы отпечатана хотя бы в незначительном количестве экземпляров.

Останавливаясь на творчестве нашей группы и подтверждая то определение, которое дано мною в предыдущем протоколе, изменяю его в том смысле, что оно носило не только объективно контрреволюционный характер, но и выражало наши контрреволюционные настроения и в силу этого являлось и субъективно контрреволюционным, что я хочу подчеркнуть здесь, желая оставаться до конца правдивым и искренним.

Наше литературное творчество распадалось на две части. С одной стороны, это была заумь, это были вещи, предназначенные для взрослых, насыщенные мистикой, смысловое содержание коих было чрезвычайно затемнено. К наиболее показательным следует из этих вещей отнести: «Кругом возможно бог», «Наташа и Куприянов», роман «Убийцы — вы дураки» и др., принадлежащие моему перу, затем вещи Хармса: «Бессмысленные стихи», «Елизавета Бам», мелкие произведения Бахтерева и т. д. Все эти вещи контрреволюционны по своему существу и мистически-идеалистической направленности.

С другой стороны, мы работали в области детской литературы. Эту область литературы наша группа избрала совершенно сознательно и намеренно, так как здесь царствовал полнейший аполитизм, позволивший нам развернуться и, не входя в конфликт со своими политическими и философскими убеждениями, развивать свою литературную деятельность в этой области ради получения средств к существованию. Я признаю, что в области детской литературы при попустительстве людей, руководящих и направляющих ее, мы протаскивали политически враждебные целям советского воспитания детей идеи. В этом смысле наше заумное, не предназначенное к печати творчество смыкалось с нашей работой в области детской литературы. Безусловно, например, заумны детские книжки Хармса — «Иван Иванович Самовар», «Врешь, врешь, врешь» и др. Моя детская книжка «Кто» и т. д. С этой точки зрения я признаю, что наша деятельность в области детской литературы являлась политически вредной, являлась сознательным актом нашей борьбы с Советской властью на идеологическом фронте.

А. Введенский

13 декабря 1931 г.

Допросил: А. Бузников <подпись>

(л. 65 об. — 68 об.)

В детский отдел Ленотгиз’а наша группа, о которой я показывал в предыдущих протоколах, пришла в 1928 году. Идейное и художественное руководство в отделе принадлежало С. Я. Маршаку — известному детскому писателю, для которого до последнего времени характерна была так назыв. аполитичность в творчестве. К Маршаку мы пришли с нашими вещами для взрослых, которые мы называли настоящими своими произведениями, — в противовес детским книжкам, считающимся нами как ненастоящие, написанными для получения материальных средств к существованию. Наше творчество в целом было одобрено Маршаком, и он предложил нам работать в детском отделе. Большинство вещей, вышедших из-под пера нашей группы и вышедших в Ленотгиз’е по разряду детской книги, которые в предыдущем своем протоколе я определил как политически враждебные современности, прошли через тщательную формальную редакцию Маршака. Все наши заумные детские книжки, которые находились в глубочайшем противоречии с задачами советского воспитания подрастающего поколения, целиком одобрялись и поддерживались Маршаком. Напротив, когда в самое последнее время я лично попытался выступить с подлинно советской тематикой, я встретил отпор со стороны Маршака. По поводу моей книжки «Густав Мейер», написанной ко дню МЮДа, Маршак в личном разговоре со мной высказался весьма отрицательно и предложил, придравшись к якобы имеющимся формальным недостаткам книжки, кардинально переделать ее, что вызвало во мне такую реакцию, что я было совсем отказался от этой своей книжки, если бы не безоговорочное признание ее зав. детским сектором Мол. гв. Гисиным, после чего Маршак в очень неловкой форме пытался выкрутиться перед руководством. Внимание и поддержка Маршака, оказываемые им нашей группе, распространялись настолько далеко, что наша группа пользовалась особыми привилегиями в детском отделе Ленотгиз’а: нас принимали вне очереди, Маршак работал с нами у себя на дому и т. д. В этой своей политике, направленной к культивированию нашей антисоветской группы в детском отделе, Маршак встречал полную поддержку со стороны работающих в отделе на руководящих постах партийцев, в особенности Дитрих, и главным образом Олейникова. Олейников — редактор «Ежа» относился чрезвычайно положительно ко всему нашему творчеству в целом, в том числе и к прямо контрреволюционным заумным нашим произведениям для взрослых. Эти произведения встречали с его стороны полную поддержку и одобрение, причем он поддерживал нас в наших устремлениях продолжать в указанном направлении творческую работу. Я слышал, что Олейников проявлял повышенный интерес к Троцкому, и в нашей группе много говорилось о странном поведении Олейникова на семинаре по диамату в Комакадемии, где Олейников задавал вопросы мистико-идеалистического свойства.

Одновременно происходило сращивание нашей антисоветской группы с аппаратом детского сектора на бытовой основе. Устраивались вечеринки, на которых, помимо меня, Хармса и др., присутствовали Олейников, Дитрих, а также беспартийные специалисты детской книги Е. Шварц, Маршак и т. д. Устраивались также совместные попойки. В этих попойках в последнее время стал принимать участие новый секретарь детского сектора И. Л. Андроников, о котором в нашей группе говорилось, что он князь по происхождению, и которого, как человека более близкого нам, я счел возможным повести на квартиру к Калашникову (о Калашникове смотреть мои показания выше).

Я признаю, что детский сектор Ленотгиза, в силу изложенных выше обстоятельств, являлся превосходным плацдармом для антисоветской деятельности нашей группы и что со стороны подавляющего большинства работников детского сектора мы встретили сознательную поддержку этой деятельности.

15 декабря 1931 г.

А. Введенский

Допросил: А. Бузников <подпись>

(л. 69–69 об.)

Наша поэтическая заумь, т. е. особая форма стихотворного творчества, принятая в нашей антисоветской группе детских писателей, является контрреволюционной в силу того, что она целиком исходит из мистико-идеалистической философии и активно противопоставлялась нами засилию материализма в СССР. Однако, придерживаясь заумной формы поэтического творчества, мы считали, что хотя она противоречит смысловому значению слова и внешне непонятна, но она обладает большой силой воздействия на читателя, достигаемой определенным сочетанием слов, примерно так же, как огромной силой воздействия обладает православная церковь, молитвы и каноны которой написаны на церковнославянском языке, абсолютно непонятном современной массе молящихся. Эта аналогия, возникшая в наших групповых беседах по поводу зауми, отнюдь не случайна: и церковные службы, происходящие на церковнославянском языке, и наша заумь имеют одинаковую цель: отвлечение определенно настроенных кругов от конкретной советской действительности, от современного строительства, дают им возможность замкнуться на своих враждебных современному строю позициях. Необходимо заявить, однако, что большинство наших заумных произведений содержат в себе ведущие идеи или темы. Если, например, мое заумное контрреволюционное произведение «Птицы» в отдельных своих строчках — хотя бы в таких: «и все ж бегущего орла не удалось нам уследить из пушек темного жерла ворон свободных колотить» — при всей их внешней монархической определенности нельзя переложить понятным языком, то о ведущей идее этого стихотворения следует сказать прямо: эта ведущая идея заключена в оплакивании прошлого строя, и в таком выражении она и понималась окружающими. То же самое следует сказать о произведении Хармса «Землю, говорят, изобрели конюхи» и о других его произведениях.

Мы часто вели в группе и, в частности, с Хармсом политические разговоры. Как человека, который принципиально не читает газет, я информировал Хармса о политических событиях. Моя информация и хармсовское восприятие этой информации носили глубоко антисоветский характер, причем основным лейтмотивом наших политических бесед была наша обреченность в современных советских условиях. Мы хорошо понимали, что ненавистные нам советские порядки нелегко сломать, что они развиваются и укрепляются помимо нашей и иной враждебной им воли, что мы представляем собой людей обреченных. Этот мотив обреченности, имеющий под собой в основе определенную систему политических, враждебных современности взглядов, пропитывал наши заумные произведения. Например, в моем произведении «Кругом возможно бог» ведущей идеей является идея смерти, но эта смерть не физическая, а смерть политическая, и мрачность, густо разлитая по всем строчкам этого произведения, целиком идет от сознания своей обреченности в условиях современной мне и враждебной мне действительности. Больше того, поэтическая форма зауми абсолютно не допускает введения в нее современных художественных образов. Например, слово «ударничество», или слово «соцсоревнование», или еще какой-либо советский образ абсолютно нетерпимы в заумном стихотворении. Эти слова диссонируют поэтической зауми, они глубоко враждебны зауми. Напротив, художественные образы и прямые понятия старого строя весьма близки и созвучны форме поэтической зауми. В подавляющем большинстве наших заумных поэтических и прозаических произведений («Кругом возможно бог», «Птицы», «Месть», «Убийцы — вы дураки» и пр. пр.) сплошь и рядом встречаются слова, оставшиеся теперь лишь в белоэмигрантском обиходе и чрезвычайно чуждые современности. Это — «генерал», «полковник», «князь», «бог», «монастырь», «казаки», «рай» и т. д. и т. п. Таким образом, ведущие идеи наших заумных произведений, обычно идущие от наших политических настроений, которые были одно время прямо монархическими, облекаясь различными художественными образами и словами, взятыми нами из лексикона старого режима, принимали непосредственно контрреволюционный, антисоветский характер.

Вот это, указанное мною, наличие ведущей идеи и ведущей настроенности в любом из наших заумных произведений, подтверждается некоторыми последними нашими заумными произведениями, в частности вещами моими и Заболоцкого, которые гораздо более понятны, нежели ранние наши произведения.

Поэма «Торжество земледелия» Заболоцкого носит, например, понятный характер, и ведущая его идея, четко и ясно выраженная, апологетирует деревню и кулачество. В моей последней поэме «Кругом возможно бог» имеются также совершенно ясные места, вроде: «и князь, и граф, и комиссар, и красной армии боец» или «глуп, как Карл Маркс», носят совершенно четкий антисоветский характер.

Резюмируя свои показания по этому вопросу, признаю, что форма поэтической зауми, культивируемая нашей антисоветской группой, являлась контрреволюционной, как по своей сущности, так и по содержанию.

20 декабря 1931 г.

А. Введенский

Допросил: А. Бузников <подпись>

(л. 70 об. — 73 об.)

По вопросу о деятельности нашей группы, охарактеризованной мною выше, в области детской литературы, признаю, что эта деятельность являлась антисоветской, что наша группа протаскивала в детскую литературу политически враждебные идеи и приносила очевидный вред делу воспитания подрастающего советского поколения. Как образцы политически враждебной литературы могу назвать все книги идеолога и организатора нашей группы Д. И. Хармса, в том числе «Иван Иванович Самовар», «Как старушка чернила покупала», «Миллион», «Заготовки на зиму» и др., свои книжки «Авдей-Ротозей», «Много зверей», «Летняя книжка», «Мяу», «На реке», «Бегать-прыгать», «Кто» и т. д., а также Заболоцкого — «Хорошие сапоги» и др.

Останавливаясь на ряде названных книжек, могу об отдельных из них, в подтверждение своей вышеприведенной общей формулировки, заявить следующее.

Книжка Хармса «Иван Иванович Самовар» является политически враждебной современному строю потому, что она прививает ребенку мещанские идеалы старого режима и, кроме того, содержит в себе элементы мистики, поскольку самовар фетишируется. Также следует особо остановиться на книжке «Во-первых и во-вторых», которая привносит в детскую литературу очевидные элементы бессмыслицы, прививающие ребенку буржуазную идеологию. Книжки Хармса «Миллион» и «Заготовки на зиму», относящиеся к самому последнему периоду деятельности группы, сознательно, в политических целях, подменяют общественно-политическую тематику тематикой внешне аполитичной, естествоведческого характера. Пионеров и пионерского движения, на тему о которых Хармс должен был писать, в этих книгах нет, и, таким образом, читатель, который, по плану издательства, должен был узнать об этих моментах советской жизни, знакомится в первом случае (книжка «Миллион») всего лишь с четырьмя правилами арифметики, а во втором (книжка «Заготовки на зиму») вообще не получает никаких полезных сведений. Необходимо отметить здесь же, что в «Миллионе» пионеры могут быть заменены бойскаутами, например, без всякой существенной переделки книжки.

Мое произведение для детей «Авдей-Ротозей» содержит в себе очевидное восхваление зажиточного кулака как единственно трудолюбивого и общественно полезного крестьянина, беднота же представлена мною в карикатурном образе Авдея-Ротозея, лежебоки и пьяницы. Этот образ советской бедноты заимствован был мною из антисоветских воззрений на политику партии в деревне, которых придерживалась наша группа в целом. В ряд с этой названной антисоветской книжкой должна быть поставлена моя «Летняя книжка» для детей, в которой советская деревня показывается детям как помещичья деревня. Прочие из названных мною выше книжек содержат в себе те или иные, более или менее ясно выраженные, враждебные современному строю идеи, и, кроме того, по форме изложения они тождественны буржуазной детской литературе (в частности, английской), воспитывающей детей, ради отрыва их от конкретной действительности, на художественных образах-бессмыслицах. Ввиду предъявляемых редакцией требований я сделал попытку подойти к революционной тематике. Однако в силу своего антисоветского прошлого, в силу давления на меня антисоветской группы, в которую я входил, я не в силах был освоить тему и создал ряд политически вредных книг, к которым следует отнести такие, как «Письмо Густава Мейера», «Подвиг пионера Мочина». В «Письме Густава Мейера» я исказил соотношение сил, убеждая ребенка-читателя в слабости и ничтожности немецкой буржуазии.

Как правило, детские произведения членов группы зачитывались до сдачи в печать в кругу членов группы, обсуждались и в отдельных случаях дорабатывались.

Подытоживая вышесказанное, должен заявить, что группа избрала для своей творческой деятельности область детской литературы потому, что в этой области наиболее бесконтрольно можно было протаскивать политически вредные идеи, что наше творчество для детей смыкалось с антисоветскими политическими взглядами группы, с одной стороны, а во-вторых, с контрреволюционным заумным творчеством группы, предназначенным ею для взрослых читателей.

26 декабря 1931 г.

А. Введенский

Допросил: А. Бузников <подпись>

(л. 74 об. — 77 об.)

Наше политическое кредо — в данном случае я говорю о себе, а во-вторых, о Хармсе, с которым, как мне кажется, я составлял совершенно слитное, единое целое даже по самым незначительным моментам, — складывалось следующим образом.

Совершенно очевидно, что мы, т. е. я и Хармс, в данном случае, в момент деятельности нашей антисоветской группы, были настроены резко враждебно к существующему в стране политическому строю. Политические формы этой враждебности принимали у нас крайне обостренный характер, доходя до крайне монархических устремлений. Мы желали установления в стране монархии в ее старорежимном оформлении. Причем верховного правителя страны — монарха мы рассматривали как некую мистическую фигуру, буквально как помазанника божия. Царь мог быть дураком, человеком, не способным управлять страной, монархия, т. е. единодержавное правление этого человека, не приспособленного к власти, могла быть бессмысленной для страны, но именно это и привлекало нас к монархическому образу правления страной, поскольку здесь в наиболее яркой форме выражена созвучная нашему творческому интеллекту мистическая сущность власти. В наших заумных, бессмысленных произведениях мы ведь тоже искали высший, мистический смысл, складывающийся из кажущегося внешне бессмысленного сочетания слов.

Была и другая линия притяжения меня и Хармса к старому строю, к монархии. Наше заумное, крайне декадентское творчество для взрослых глубоко враждебно переживаемому нами времени, выраженному в диктатуре пролетариата. Если в начале НЭПа, в период сравнительной идеологической свободы, мы имели возможность организовать публичные выступления наших заумных поэтов, могли рассчитывать на издание наших произведений, могли — и это главное — собрать вокруг себя нэпманскую аудиторию, которой наше творчество щекотало нервы и которая из классовых соображений могла поднять нас на щит, то по мере того, как диктатура становилась все крепче, упорнее, увереннее — в том числе и на идеологическом секторе, — эти надежды становились все более слабыми, превращались в дым, как мы хорошо это понимали. Мы брали тогда исторические примеры, анализировали старый монархический строй, вспоминали, что самые отъявленные футуристы имели возможность выступать перед широкими аудиториями, пользовались успехом, печатались и приходили к выводу, что и мы в условиях старого строя, поелику мы отнюдь не стали бы выступать с пропагандой революционных идей, абсолютно чуждых нам, могли свободно творить и делиться своим творчеством с широкой читающей публикой. Вот отсюда также рождались наши горячие симпатии к старому монархическому строю, который мы романтизировали, идеализировали в наших общих беседах. Отсюда и наше горячее желание восстановления старого строя. Это восстановление мы желали видеть безболезненным и бескровным. Это не значит, что мы были противниками вооруженной интервенции или какого-либо насильственного свержения Советской власти. Напротив, мы постоянно ощущали в себе огромную близость к зарубежной белой интеллигенции, которая идеологически была близка нам и в которой мы рассчитывали найти поддержку и сочувствие нашим творческим исканиям в области заумной поэзии. Но мы подходили к войне — а интервенция немыслима без кровопролитной борьбы — крайне индивидуалистично. Нас пугала необходимость с оружием в руках, рискуя жизнью, защищать свои монархические идеи. Пускай — мы думали — произойдет перемена строя без нас, а уж потом мы придем со своими стихами и встретим более или менее общее сочувствие. Таким образом, наши политические убеждения шли от нашего творчества, абсолютно чуждого современному строю, враждебного ему как по своему содержанию, так и по форме. В свою очередь, корни нашего контрреволюционного творчества лежат, без сомнения, во-первых, в нашем социальном прошлом — Хармс, например, по материнской линии был даже выходцем из придворной знати, — а во-вторых, в системе воспитания. Когда произошел переворот, мне было тринадцать лет. В гимназии им. Лентовской, где я учился, отсутствовал даже намек на советскую действительность. Преподаватель словесности воспитывал нас на декадентах и футуристах, причем доходил до чисто монархических утверждений в своих лекциях, находя что-то особо возвышенное в сочетании цветов трехцветного монархического флага, в звуках царского гимна и т. д. Нам не говорили ни о чем, что касалось советского строя и характеризовало бы этот строй с хорошей стороны, и одновременно не сообщали ничего отрицательного из эпохи старого режима. Практически почти я не знал ничего из условий старого режима, и в силу этого я вырос, политически идеализируя этот строй, одевая его в тогу романтизма и привлекательности.

9 января 1932 г.

А. Введенский

Допросил: Л. Бузников <подпись>

(л. 78–81 об.)

Одним из тех работников, которые содействовали укреплению в детском секторе из<дательст>ва нашей антисоветской группы, является Сам<уил> Яковл<евич> Маршак — известный детский писатель, работающий в качестве консультанта сектора. В значительной степени заботы и внимание, оказываемые Маршаком нашей группе, объясняются близостью формы и содержания произведений самого Маршака нашим произведениям: Маршак, как, между прочим, и Чуковский, идут в своем творчестве от английской детской литературы, которая, как известно, превыше всего ставит выдумку, фантазию, способную поразить ребенка. Это было очень близко основному нашему творчеству — зауми, и именно этот элемент поддерживался Маршаком в творчестве для детей нашей группы. Все или почти все наши детские книги проходили глубокую редактуру Маршака, а на некоторых из них Маршак с полным правом мог бы поставить свое соавторство. Внешний аполитизм, а по существу буржуазная направленность наших книг для детей, поддерживался всегда Маршаком. Когда партийная часть редакции поставила ребром вопрос о переключении детской литературы на советскую тематику, Маршак до известной степени встал в оппозицию к этому решению. Это видно хотя бы из отношения его к моей книжке «Густав Мейер», в которой я пытался приспособиться к советской тематике. Маршак в разговоре со мной чрезвычайно охаял эту книжку, что редко случалось по отношению к произведениям членов нашей группы, носящим антисоветский характер.

А. Введенский

17 января 1932 г.

Допросил: А. Бузников <подпись>

(л. 82–82 об.)

Наша группа детских литераторов познакомилась с ответственным работником Детского сектора Ленотгиз’а Олейниковым Николаем Макаровичем в 1927 году летом через Липавского-Савельева. С тех пор Олейников не переставал всячески протежировать нашей группе в детском секторе, заведующим коего он одно время являлся до своего назначения на должность ответственного редактора ж. ж. «Еж» и «Чиж». Помимо этого Олейников с большим вниманием относился ко второй — основной — части нашего творчества — к заумным контрреволюционным произведениям нашим для взрослых. Он собирал эти наши произведения, тщательно хранил их у себя на квартире. В беседах с нами он неоднократно подчеркивал всю важность этой стороны нашего творчества, одобряя наше стремление к культивированию и распространению контрреволюционной зауми. Льстя нашему авторскому самолюбию, он хвалил наши заумные стихи, находя в них большую художественность. Все это, а также и то, что в беседах с членами нашей группы Олейников выявлял себя как человека оппозиционно настроенного к существующему партийному и советскому режиму, убеждало нас в том, что Олейникова нам не следует ни пугаться и ни стесняться, несмотря на его партийную принадлежность. В последнем отношении весьма характерно то, например, обстоятельство, что Олейников весьма неохотно, как нам было известно, пошел в семинар, организованный при Ком. академии, для редакторов из<дательст>ва. Делясь с Хармсом впечатлениями об одном из докладов одного из руководителей семинара по диалектическому материализму, Олейников зло иронизировал над этим докладом, говоря, что с точки зрения сталинской философии понятие «пространства» приравнивается к жилплощади, а понятие «времени» к повышению производительности труда через соцсоревнование и ударничество. В контексте с указанным следует также поставить известный интерес Олейникова к Троцкому и к его трудам.

27 января 1932 г.

А. Введенский

Допросил: А. Бузников <подпись>

(л. 83–83 об.)

<написано рукой А. Введенского:

Продолжая свои показания о моих политических убеждениях, я хочу остановиться на той перестройке и переломе в моих взглядах, которые наступили за последние два года. Должен сразу же сказать, что, несмотря на такой довольно продолжительный срок, я в момент ареста находился еще только в самом начале того большого пути, который мне предстояло проделать, чтобы стать настоящим, подлинным борцом за социализм на идеологическом, в частности литературном, фронте.

Насколько мне кажется, причин этой перестройки две: одна — это процессы внутри меня, внутри моего творчества и философских взглядов, и другая — революция и советская действительность, которые воздействовали на меня и не могли не воздействовать, сколько бы я от них ни прятался. Касаясь моего творчества, я должен еще раз сказать, что оно по сути было глубоко враждебно советскому строю, точнее, мне казалось, что советский строй глубоко враждебен ему. Все мои произведения, оторванные от советской действительности, бессмысленные по форме, мистические по существу, все мои философские взгляды, крайний эгоцентризм, все мое мироощущение человека богемы — все это находилось в явном противоречии с окружающей меня жизнью. Но во мне самом, как мне это теперь стало ясным, во всей совокупности тех идей и ощущений, которые жили во мне, назревала та идеологическая катастрофа, которая произошла со мной в последнее время. Таким путем крайнего индивидуализма человек долго идти не может. Банкротство этого пути неизбежно. Всякие и всяческие пути мистицизма или аполитизма всегда все равно столкнутся и вступят в противоречие с жизнью, с действительностью. И тем сильнее, и тем больнее будет это столкновение, чем эта действительность жизнеспособнее и органичнее. Живи я за границей, среди разложившейся эмиграции, м. б., и до сих пор я писал бы, и думал, и чувствовал так же.

Но в наших условиях, где рабочий класс, под руководством коммунистической партии решительно и бодро преодолевая всякие трудности, строит социализм, где людям даже непонятны и по существу неинтересны даже всякого рода пессимистические и мистические настроения, тут это столкновение и происходит быстрее, тут оно бьет больней.

Стихи же мои, и мои ощущения, и мои взгляды уткнулись в смерть. С этого момента началась у меня критическая переоценка самого себя и своего творчества. Проходила она очень нелегко. Я понял, что дальше по этому пути идти некуда, что тут дорога либо в сумасшедший дом, либо в самоубийство, либо, наконец, в отчаянную и безнадежную борьбу с Сов. властью. Характерно, что когда я последнее время писал свои стихи, то они у самого меня вызывали чувство отвращения и даже страха. Я психически заболел. Но я понял, что всей этой мистике, всему этому эгоцентризму грош цена, что это ведет к полному психическому маразму.

С другой стороны, надо сказать, что, сколько бы я ни прятался от окружающей меня сов. действительности, из этого ничего не выходило. Я помню свои жалобы Хармсу на то, что у нас самый воздух советский, что я отравляюсь этим воздухом. И к счастью для меня, я наконец этим «воздухом» отравился. Довольно крупную роль тут сыграла и моя работа в детской литературе, правда только за самое последнее время, потому что в начале моего прихода в детскую литературу о ней можно было сказать, что это самое аполитичное и самое оторванное место от борьбы и строительства новой жизни. Там дышалось «легче», чем где бы то ни было, там было царство «чистого, свободного, аполитичного» искусства. Но начиная, если не ошибаюсь, с конца 1929 или начала 1930 г. ветер революции начал проникать и туда. Я не скрою, что первым моим побуждением для писания политических советских книг являлся вопрос материальный. Но как бы то ни было, а работа над такими вещами, а в связи с этим и новые методы работы — поездка в прошлом году на Сталингр<адский> тракт<орный> завод, в этом году в пионерский толмачевский лагерь, выступления перед рабочей аудиторией, вообще непосредственное столкновение с людьми других взглядов, других ощущений — не прошли даром. Я стал думать над своим местом в жизни. Я понял, что <4 строки густо зачеркнуты> сейчас нельзя быть в стороне, что сейчас надо твердо решать, где твое место, здесь, в ряду строителей нового мира, или там, вместе с эмиграцией, вместе с буржуазией, и я понял, что если я выбрал первое, выбрал сторону пролетариата, то я должен стать на путь решительной борьбы с самим собой, со своим прошлым и безоговорочно признать все свои ошибки и заблуждения. Я твердо и бесповоротно заявляю, что мое место здесь, по эту сторону, на стороне рабочего класса, строящего социализм.

Когда я говорю, что в момент ареста я находился еще только в начале пути моей перестройки, то это значит вот что: для писателя сейчас слишком мало самого только признания Сов<етской> власти. Писатель сейчас должен быть вооружен методом диал<ектического> матер<иализма>. В момент боя безоружные, которые могут только без толку кричать «ура», особой помощи бойцам принести не смогут. Сейчас, безусловно, такой момент боя. Я сейчас разоружился, я сбросил оружие мистики, формализма и контрреволюции, но новым марксистским оружием еще не овладел. Это ясно видно и на моих детских вещах, при всей субъективной искренности некоторых из них, я говорю о моих последних книжках «Густав Мейер», «Конная Буденного» и т. д., что они поверхностны, ура-революционны, они искажают действительность и не дают правильного соотношения сил. Собственно, м. б., одна-единственная моя вещь может получить право назваться вещью перестроившегося Введенского, это — П. В. О. (К обороне будь готов). Кроме того, несколько стихов в журн. учебн. Ленучгиза, где я работал последнее время. Надо сказать, что во мне еще много осталось пережитков и мистики и формализма, но я считаю, что твердой и решительной борьбой с ними и активной работой над переделкой своего миросозерцания я сумею наконец стать в ряды подлинных бойцов на идеологическо-литературном фронте.

А. Введенский

10–17 января 1932 г.

Протоколы допросов П. П. Калашникова

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

1931 года Декабря мес. 12 дня я, уполномоченный СПО Бузников А. В., допрашивал в качестве обвиняем. гражданина Калашникова Петра Петровича и на первоначально предложенные вопросы он показал:

1. Фамилия Калашников

2. Имя, отчество Петр Петрович

3. Возраст (год рождения) 1893

4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство) сын банковского служащего

5. Местожительство (постоянное и последнее) Петропавловская ул., д. № 4, кв. 36

6. Род занятий (последнее место службы и должность) занимаюсь рисованием таблиц, в прошлом научный сотрудник — биолог

7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время) холост

8. Имущественное положение (до и после революции, допрашиваемого и его родственников) заработок по частным заказам

9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальная, где, когда и т. п.) высшее

10. Партийность и политические убеждения б/п

11. Сведения об общественной и революционной работе не вел

12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее) не судился

13. Служба у белых нет

Показания по существу дела — С 1928 года до последнего времени у меня на квартире (Петропавловская ул., д. № 4, кв. 36) собиралась антисоветская группа литераторов и художников, в основном работающая в области детской литературы, во главе которой стоял и идеологом которой являлся писатель Дан. Хармс. Большая часть творчества указанной группы литераторов по причинам политического характера не могла быть и не может быть напечатана издательствами, действующими в СССР. Ища путей опубликования для указанной части своего литературного творчества, названная группа систематически читала и распространяла в рукописном виде и перепечатанными на пишущей машинке свои не предназначенные для печати литературные произведения.

12/XII 1931.

Петр Калашников

Допросил <подпись> (Бузников А. В.)

(л. 87–88)

Конкретизируя и детализируя данные мною ранее показания об антисоветской группе литераторов, собирающейся у меня на квартире, показываю следующее.

В названную группу входили в основном литераторы, работающие в области детской литературы: Дан. Хармс, Введенский А. И., Бахтерев, Разумовский, Андроников И. Л.

Названные лица систематически посещали мою квартиру, где встречались с некоторыми лицами, одновременно систематически посещавшими мою квартиру, из которых могу назвать следующих: Биншток Михаил Львович, автор ряда ненапечатанных антисоветских произведений, худ. Воронич, Бруни Георгий Юльевич, Карпинский Михаил Валерьянович, Барт Бруно Германович, Бахта Ироида Генриховна и ряд других лиц, которые относятся враждебно к существующему в стране строю. На собраниях у меня читались вслух антисоветского характера литературные произведения, причем припоминаю, что заумные свои стихи читал Хармс, читал также Введенский, однажды читал Вагинов, сам я также читал свой роман «Эликсир старости» и стихи. Прочитываемые произведения подвергались обсуждению и анализу, причем я указывал Хармсу и Введенскому на опасность их творчества и возможность истолкования его как контрреволюционного. Одновременно на подобного рода собраниях велись политического характера беседы, во время которых критиковались с отрицательной точки зрения мероприятия правительства и партии, рассказывались антисоветского характера анекдоты, а также имели место прямые монархические высказывания.

Признаю, что та заумь, которую развивала в детской литературе названная мною антисоветская группа литераторов, враждебна задачам советского воспитания детей.

Петр Калашников

Допросил <подпись> (Бузников А. В.)

(л. 89 об. — 90 об.)

Я и окружающие меня, аналогично со мной настроенные интеллигенты, коих я перечислил частично в своих предыдущих показаниях, являлись питательной средой для антисоветской группы названных мной ранее литераторов во главе с Д. И. Хармсом. Термин «питательная среда» я употребляю здесь в том смысле, что Хармс и другие члены группы, встречаясь со мной и близкими мне людьми у меня на квартире, усваивали и укрепляли в себе враждебные современному политическому строю идеи, а с другой стороны, развивали и обосновывали при моей помощи характерную для них и вытекающую из их политических убеждений мистическую настроенность.

Я часто вел с Д. И. Хармсом политические беседы, в которых разновременно имел возможность изложить ему свою политическую платформу и убедиться в том, что мои политические взгляды разделяются в значительной степени Хармсом и другими членами группы. Эта моя политическая платформа, оформившаяся за годы революции и наиболее активизировавшаяся в последнее время, выросла из чувства оскорбленности, обиженности всей русской интеллигенции, которую последняя испытывает благодаря отношению к ней партии и Советской власти. Я убежден, что Советская власть угнетает русскую интеллигенцию, поскольку не дает развиваться внутреннему «я» интеллигента, насилует его волю, заставляя отказаться от самостоятельности его существования, от права на свободную, согласно мировоззренческим установкам, творческую деятельность всякого истинного интеллигента. Я враг подобного насилия, и это лежит в основе моего враждебного отношения к современному политическому строю.

Развивая в беседах с Д. И. Хармсом и другими близкими мне лицами указанную точку зрения на причины моей активной антисоветской позиции, я детализировал и конкретизировал свои политические взгляды в связи с происходящими политическими событиями. Не останавливаясь подробно на существе каждой из бесед, я должен в общих чертах изложить содержание их следующим образом: я высказывал неоднократно ту точку зрения, что моим политическим идеалом является идеальная конституционная монархия с участием в управлении страной всех слоев населения, с широкими избирательными правами; монархия, в которой конституционный монарх является выразителем стремлений и желаний всех слоев населения родной мне страны. Я говорил, что в такой монархии не будет надобности в жандармах и в охранке, столь ненавистных массам по прошлым дореволюционным годам. Но я сознаюсь, что если бы мне пришлось увидеть стоящего на улице городового, вдруг появившегося здесь, то моим первым импульсом было бы обнять и приветствовать этого блюстителя порядка как символ низвержения ненавистного мне советского строя. Этим примером я хотел показать то, что, несмотря на свои идеально-монархические взгляды, я выбираю для себя из двух политических систем: монархии старого режима и Советской власти, — монархию. В основном низвержение существующего строя — и это я высказывал Д. И. Хармсу и другим — мыслилось мною, ввиду слабости белоэмигрантских и иностранных, как эволюционное перерастание Советской власти в буржуазно-демократическую республику, а затем в конституционную монархию. Но, допуская возможность интервенции, я приветствовал бы ее как ускорение перерастания, перевооружение существующего строя. Существенную роль в моем желании перемены существующего строя играла жалость, вырастающая из идейной близости к четырем миллионам белоэмигрантов, к огромной культурной силе, которая благодаря неудачам в гражданской войне была вынуждена покинуть родину и пребывает вдали от нее, лишенная возможности влиять на ее судьбы. Я не способен на прямое вредительство в силу того, что я считаю, что всякий вредительский акт направлен не только против Советской власти, но и против России, и, говоря в беседах с Хармсом и другими о вредительских процессах последнего времени (Промпартия и др.), я высказывался в том смысле, что истинно русская интеллигенция не способна на вредительство и что вредительские процессы нужны большевикам для того, чтобы сложить с себя вину за хозяйственные неудачи, переложить ответственность за эти неудачи на плечи интеллигенции. В беседах с Хармсом мы особенно часто останавливались также на вопросах, связанных с отсутствием при существующем советском строе свободы слова, собраний и печати, которые особо значительно затрагивали Хармса как литератора, не могущего в силу этого опубликовать в печати свои литературные произведения, враждебные современности.

Все эти политические беседы, а также совместное времяпре<про>вождение членов антисоветской группы литераторов с антисоветски настроенными представителями интеллигенции, посещающими мою квартиру, совместные чтения антисоветских и мистических произведений, совместные спиритические сеансы влияли — как я учитывал — на творчество и политические взгляды молодых литераторов, входящих в антисоветскую группу Хармса.

Петр Калашников

3/I 1932

В данном показании 108 строчек

Петр Калашников

Допросил: (Бузников А. В.) <подпись>

(л. 91–91 об.)

Протоколы допросов А. В. Туфанова

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

1931 года Декабря мес. 13 дня я, уполномоченный СПО Бузников А. В., допрашивал в качестве обвиняемого гражданина Туфанов Александр Васильевич и на первоначально предложенные вопросы он показал:

1. Фамилия Туфанов

2. Имя, отчество Александр Васильевич

3. Возраст (год рождения) 1877

4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство) из крестьян Архангельской губ., Шенкурского уезда

5. Местожительство (постоянное и последнее) Нижегородская, д. 12, кв. 12

6. Род занятий (последнее место службы и должность) литератор, в последнее время корректор ГИХЛ’а

7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время) женат, жена Мария Валентиновна

8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников) заработок

9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальная, где, когда и т. п.) высшее

10. Партийность и политические убеждения работал в анархическом союзе «Рабочих и крестьян» в 1918 году и был секретарем анархической газ. «Вольный плуг»

11. Сведения об общественной и революционной работе

12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее) судился за организацию нелегального собрания в 1906 г. и получил три месяца

13. Служба у белых сотрудник белогвардейской газ. «Возрождение Севера» в 1919 году.

Показания по существу дела: Признаю, что я являюсь теоретиком и идеологом поэтической зауми, базирующейся на реакционно-идеалистической философии Бергсона и являющейся в условиях современного политического строя контрреволюционной, поскольку она противопоставляется конкретности и материалистичности советской литературы, а во-вторых, служит средством отвлечения литературных кадров от советской действительности и средством вовлечения их в мистику и идеализм.

Признаю, что поэтическая заумь использовалась мною как форма, при помощи которой я излагал свои контрреволюционные националистические идеи (поэма «Ушкуйники», «Марфа Посадница» и т. д.). В названных литературных произведениях я пользовался также, как средством смыслового затемнения речи, церковнославянским языком и методом переключения исторических эпох, т. е. революционную современность, враждебную мне, пересказывал языком и через события исторически отдаленных времен. Однако моя поэзия, становясь непонятной для органов цензуры, хорошо понималась моими друзьями и моими непосредственными учениками. Заумь, таким образом, являлась для меня активным средством борьбы с революцией, которую я враждебно воспринял.

Подтверждая данные мною выше показания, должен заявить, что моя поэма «Ушкуйники» посвящена моему брату Николаю, который служил в белой армии.

На титульном листе книги стоит следующее: «Храбрейшему из славян, рыцарю Николаю, павшему с дружиной новгородских ушкуйников на Налепве в борьбе с Москвой». Это посвящение следует расшифровать следующим образом: «Моему брату, белогвардейцу Николаю, павшему в борьбе с Красной армией („Москвой“) вместе с белогвардейским отрядом».

Вся эта поэма, написанная методами и приемами поэтической зауми с привлечением для смыслового затемнения церковнославянского языка, переключает современную советскую действительность на XV век, на эпоху борьбы Вольного Новгорода с Москвой, причем под дружиной «новгородских ушкуйников» понимается мною белая армия, а под Москвой XV века — Красная Москва, Москва Ленина и большевиков. В этой своей поэме я пишу: «Погляжу с коня на паздерник как пазгает в подзыбице Русь». В точном смысловом содержании это значит, что «я, враг Советской власти, наблюдаю и радуюсь, как полыхает в подполье пожарище контрреволюции». В другом месте я пишу «…вода березки лихолетье дрогнула, захитилась в бору, и в тулуп дощатый на веретье от людей я песню завернул». «Вода березки» — это искусство чистой воды, которое в лихолетье, т. е. в революцию, ушло, загнано в подполье и требуется завертывать песнь в «тулуп дощатый», т. е. в заумь, чтобы иметь возможность говорить в советской действительности печатным словом, однако содержащим в себе контрреволюционные призывы, как, например, призыв к контрреволюционному восстанию, которым заканчивается моя песнь о «Ново-городе» и который дан в следующих строчках: «Коли власть не ко двору, выйдем с кличем: к топору! Ой-лю-лю по топору! Ой-лю-лю не ко двору!» И дальше: «Не пора ли — ух! точить Притупленные мечи!»

В 1928–29-м году под моим идейным и организационным руководством существовал орден «ДСО» — заумный орден. Наша организация, которая по своим действиям и по своему существу являлась антисоветской, регулярно собиралась на квартире студента Горного института, проживающего в Зимнем дворце (вход с набережной). В нашу организацию, которая ставила себе задачей установление и распространение зауми как средства борьбы с Советской властью, входили Дан. Хармс, А. Введенский, Заболоцкий, Вигилянский, сам Марков, Богаевский и др. Впоследствии к нам примкнул Бахтерев.

На наши собрания приезжал также из Москвы писатель Борис Черный. Творчество названных выше писателей, в основном моих учеников, является контрреволюционным, хотя отдельные из них, как, например, Вигилянский, признавали поэтическую заумь лишь частично. Опасаясь преследований со стороны органов ГПУ, мы прекратили собрания на квартире у Маркова, но не распались и продолжали собираться, в частности, на моей квартире, где регулярно бывали Дан. Хармс, Введенский, Бахтерев и другие, организовавшие затем заумную литературную организацию Обэриу, ставящую себе в основном те же задачи, что орден «ДСО». Используя детскую литературу как возможность работать там для получения материальных средств, они в силу своих контрреволюционных политических убеждений, используя заумь как форму (так наз. «инфантилизм» — детскость литературы для детей), они протаскивали в детскую литературу враждебные современности идеи. Я признаю, что, как теоретик поэтической зауми, вел борьбу с Советской властью на идеологическом фронте.

13/XII 31 г.

А. Туфанов

Допросил: (А. Бузников) <подпись>

(л. 93–98 об.)

В 1919-м году я находился у белых и сотрудничал в белогвардейской прессе, в частности в националистической газете «Возрождение Севера». С тех пор до последнего времени я не порывал связи с белогвардейскими кругами и с белоэмигрантской прессой, где я продолжал сотрудничать. Я состоял в переписке регулярной с белоэмигрантским журналистом и переводчиком Васильевым, проживающим в Риге (Латвия). Кроме того, я регулярно переписывался с белоэмигрантом Валрачевым, проживающим в Финляндии. Корреспонденции и стихотворения, предназначаемые мною для белоэмигрантской прессы, в частности для газ. «Накануне», издаваемой в Париже, и для «Новостей», издаваемой в Ревеле, я пересылал через вышеупомянутого Васильева. В разное время под видом частной корреспонденции я переслал Васильеву несколько своих контрреволюционных стихотворений — одно из них было посвящено Васильеву — и ряд антисоветского характера корреспонденций. Кроме того, я выслал Васильеву свою контрреволюционную поэму «Ушкуйники», подробно о которой я говорил в предыдущем протоколе. Эту же контрреволюционную поэму, после ее выхода из печати, я разослал для перепечатки и для отзывов по редакциям белоэмигрантских газет. Мою поэму получили «Последние новости», издаваемые в Париже, газеты «Возрождение», «Накануне» и другие белогвардейские редакции. Кроме того, я разослал поэму «Ушкуйники» различным белоэмигрантам, адреса которых частью мне были известны, а частью были сообщены мне переводчиком Таубе, ранее работавшим вместе со мной в из<дательст>ве «Прибой».

Мое сотрудничанье в белоэмигрантской прессе сопровождалось антисоветской подрывной работой внутри советской литературы. Я в качестве идеолога и организатора входил в заумный орден, в котором деятельное участие принимали антисоветски настроенные литераторы. Ядро этого ордена состояло из писателей Хармса Д. И., Введенского А. И., меня и Игоря Маркова, на квартире коего происходили собрания ордена. Квартира Маркова находилась на Дворцовой набережной. Орден носил двойное название: «ДСО» — заумное название и «Самовщина» — название, взятое из древнерусского лексикона, которое обозначает крайний индивидуализм. Это последнее название было взято нами по моему предложению намеренно, так как одной из программных задач ордена являлось полное и демонстративное отмежевание от советской литературы. Основным связующим нас лозунгом являлось чистое искусство, «искусство ради искусства». Мы сознательно шли к крайним формалистским формам искусства — зауми, желая уйти от враждебной нам советской действительности и увести от нее наших читателей и последователей. Помимо названного выше ядра ордена, собрания ордена посещали поэт Вигилянский, Бахтерев, конструктивист Борис Черный (Москва) и другие. Собрания ордена происходили регулярно — один раз в две недели. На собраниях велись обсуждения литературной и политической программ ордена, каковая в общих чертах изложена мною выше. На каждом из собраний регулярно устраивались читки. Я неоднократно выступал с чтением своей контрреволюционной поэмы «Ушкуйники». Введенский читал свои прозаические вещи, по большей части антисоветского характера. Одно из них мне хорошо запомнилось своей монархической направленностью. Называлось это произведение «Основание Санкт-Петербурга». На каждом собрании читал свои к.-р. произведения Д. И. Хармс. В дальнейшем наш орден распался, и из него выделилась антисоветская группа литераторов Хармса — Введенского — моих последователей в заумной форме творчества.

3 января 1932 г.

А. Туфанов

В данном показании 83 строчки.

А. Туфанов

Допросил: А. Бузников <подпись>

(л. 99–100)

Протокол допроса И. В. Бахтерева

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

1931 года XII мес. 23 дня я, уполномоченный СПО Бузников А. В., допрашивал в качестве обвиняемого гражданина ___ _____ и на первоначально предложенные вопросы он показал:

1. Фамилия Бахтерев

2. Имя, отчество Игорь Владимирович

3. Возраст (год рождения) 1908

4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство) сын инженер-механика, потомственного почетного гражданина

5. Местожительство (постоянное и последнее) Некрасова, 60, кв. 81

6. Род занятий (последнее место службы и должность) литератор

7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время) мать — Анна Ивановна — бухгалтер, брат — Олег

8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников) литературный заработок

9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальн., где, когда и т. п.) высшее — б<ывший> институт истории искусств

10. Партийность и политические убеждения б/п

11. Сведения об общественной и революционной работе

12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее) нет

13. Служба у белых нет

Показания по существу дела Я состоял членом антисоветской группы литераторов, куда, помимо меня, входили Дан. Хармс — идеолог и организатор группы, А. И. Введенский, Разумовский, Заболоцкий и ранее К. Вагинов. В основном члены группы работают в области детской литературы. Творчество группы распадалось на две части. С одной стороны, члены группы писали и сдавали в печать детские книжки, политически враждебные по существу, с другой — группа создавала контрреволюционные заумные произведения, которые затем распространялись путем чтения, и в рукописных, и в отпечатанных на машинке списках.

И. Бахтерев

1931

23/XII

Допросил: А. Бузников <подпись>

(л. 101–102)

Протоколы допросов Н. П. Воронича

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

1931 года XII мес. 16 дня я, уполномоченный СПО Бузников А. В., допрашивал в качестве обвиняемого гражданина ___ _____ и на первоначально предложенные вопросы он показал:

1. Фамилия Воронич

2. Имя, отчество Николай Павлович

3. Возраст (год рождения) 1888

4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство) из дворян, отец ротмистр пограничной стражи, сам б<ывший> офицер

5. Местожительство (постоянное и последнее) Ленинград, Петр<оградская> ст<орона>, Мытнинский пер., д. № 5, кв. 30

6. Род занятий (последнее место службы и должность) художник

7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время) женат, жена — Вера Артуровна Гвоздецкая, мать — Станислава Емельяновна Воронич, проживала в Вильне, сестра — Мария Михайловна, проживает в Вильне, также имею родственников в Варшаве

8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников) заработок

9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальн., где, когда и т. п.) высшее художественное

10. Партийность и политические убеждения б/п

11. Сведения об общественной и революционной работе не вел

12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее) не судился

13. Служба у белых не служил

Показания по существу дела На квартире у Петра Петровича Калашникова (Петропавловская, 4, кв. 36) систематически происходили антисоветского характера собрания. Эти собрания, кроме меня и самого Калашникова, посещали литераторы и художники, в основном работающие в области детской литературы. Калашникова посещали: Дан. Хармс, А. Введенский, худ<ожни>цы Порэт и Глебова, Бахтерев, худ<ожник> Рудаков, Андроников и др. На собраниях у Калашникова велись антисоветского характера беседы, читались антисоветские произведения.

Сам Калашников представляет из себя человека, настроенного резко антисоветски. Он ушел из университета, где ранее работал, из-за несогласия с современной советской политикой обучения и воспитания молодежи. Калашников по убеждениям определенный монархист. В своих неоднократных высказываниях по этому поводу он всегда определял себя как сторонника старого режима. Он постоянно надеялся на изменение политического строя путем интервенции, причем он высказывал желание установления после насильственного низвержения существующего строя монархии. Все советские порядки ему в полном смысле этого слова ненавистны. Особенное возмущение с его стороны вызывала коллективизация деревни и раскулачивание. Он говорил мне, что над русским мужиком творится насилье, что мужика разоряют, что вся эта политика обернется против Советской власти, что мужик восстанет и т. д. Должен отметить, что в начале революции Калашников — я давно его знаю — был настроен довольно лево, но потом постепенно пришел к вышеуказанной позиции и ныне особенно непримиримо относится к существующему строю. Тех, которые в какой-то степени, может быть и очень незначительной, не согласны с его политическими взглядами, он настойчиво разубеждает и весьма доволен, когда ему удается доказать свою правоту. Калашников занимается сейчас большим трудом, в котором стремится доказать, что религиозные мифы действительно когда-то существовали. Это ему нужно, по его словам, для того, чтобы опрокинуть материалистическую теорию, ему ненавистную.

Признаю, что я являлся членом антисоветской группы, собирающейся у Калашникова, основное ядро которой составляли Калашников, Хармс и Введенский.

В дальнейшем обязуюсь конкретизировать и расширить данное мною показание.

Написано с моих слов правильно

Н. Воронич

16/XII-31

Допросил: (Бузников А. В.) <подпись>

(л. 103–104 об.)

В период НЭПа я сошелся с П. П. Калашниковым (которого знал еще раньше — студентом) на почве отрицательного отношения к новому существующему строю. Калашникова на квартире посещало очень много людей, из которых я помню Хармса, Введенского, Бахтерева, Туфанова, Полянского, Вигилянского, Барт, Эйсенер, Рудакова, Пестинского, Павлова, Цветкова, Заболоцкого, Карпинского и др. Все вышеуказанные лица были явно антисоветского направления, высказываясь против власти.

Инициаторами таких сборищ у Калашникова являлись: сам Калашников, Хармс, Введенский, Бахтерев.

С тех пор как я вновь сошелся с Калашниковым, начались довольно частые посещения его квартиры мною и вышеуказанными людьми. Происходившие беседы носили явно антисоветский характер, на этих вечерах зачитывались к.-р. произведения Хармса, Введенского и др., и, как правило, вечера всегда оканчивались пьянкой.

Сам Калашников был явным монархистом. Ведя часто политические споры, он говорил, что все, что пишется о достижениях Сов. власти, — это чушь, очковтирательство, что современный порядок ни к черту не годится, и, сравнивая коммунистический манифест с существующим положением, он доказывал, что обещанные свобода совести, печати, слова и прочее — не даны. Калашникова часто спрашивали, почему он не служит или не читает каких-либо лекций, и Калашников всегда неизменно отвечал, что он с этой публикой не желает иметь никакого дела. Вообще Калашников всегда мечтал об интервенции и открыто проповедовал низвержение существующего строя.

Занимался Калашников и литературными трудами, которые не предназначались для печати, так как были насквозь к.-р. и по содержанию, и по форме; изучал религию, увлекался мистикой и оккультизмом, стараясь к этим занятиям привлечь и меня.

Развивая мысль о вышесказанном, я хочу показать, что, являясь выходцем из буржуазной среды, служа офицером в старой армии, я так же, как и Калашников, принял отрицательно новый советский строй. Не разбираясь, может быть, хорошо в политике, я стал поэтому соучастником этой антисоветской группы и, посещая калашниковские вечеринки, часто сам высказывал недовольство мероприятиями Советской власти.

Записано с моих слов правильно: Н. Воронич 9/I-32

Допросил: (Мельников В. С.) <подпись>

(л. 105 об. — 106 об.)

Протоколы допросов И. Л. Андроникова

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА[22]

1931 года декабря мес. 20 дня я, уполномоченный СПО Бузников, допрашивал в качестве обвиняемого гражданина _____ _____ и на первоначально предложенные вопросы он показал:

1. Фамилия Андроников

2. Имя, отчество Ираклий Луарсабович

3. Возраст (год рождения) 1908

4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство) г. Ленинград. Сын дворянина. Грузин. Гражданин СССР

5. Местожительство (постоянное и последнее) г. Ленинград, ул. Восстания, 36, кв. 53

6. Род занятий (последнее место службы и должность) Служащий. Работаю секретарем детского сектора издательства «Молодая гвардия»

7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время) отец — Луарсаб Николаевич Андроников, пенсионер, прежде доцент Тифлисского госуниверситета, мать — Екатерина Яковлевна, домохозяйка, брат Элевтер Луарсабович — студент Физ. Мех. института, сестра Елизавета Луарсабовна — научный сотрудник ГГО

8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников) заработок

9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальн., где, когда и т. п.) Высшее

10. Партийность и политические убеждения б/п, но стою на платформе Сов. власти

11. Сведения об общественной и революционной работе Общественную работу вел

12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее) не судился

13. Служба у белых не служил

Показания по существу дела Я знал о существовании группы Хармса — Введенского, в которую входили писатели Хармс, Введенский, Бахтерев, Разумовский, художники Глебова, Порэт, Гершов, а также Калашников и ему подобные. Существование образцов реакционного творчества (картины филоновской школы Порэт и Глебовой), любовь к старому строю, антисоветская сущность детских произведений Хармса, Введенского и личные беседы с ними, в которых они выявляли себя как убежденные противники существующего строя, свидетельствовали об антисоветских убеждениях названной группы литераторов. Эта группа в лице Хармса, Введенского и Бахтерева пыталась вовлечь меня в число своих членов. Они считали меня человеком, близким им по политическим убеждениям, враждебным современности, в чем их укрепляли еще слухи о том, что я якобы княжеского происхождения. Кроме того, в моем лице — секретаря детского сектора издательства «Молодая гвардия» — группа Хармса и Введенского могла рассчитывать укрепить свое влияние в детском секторе, а первоначально в «Еже» и «Чиже» для проталкивания своей контрреволюционной, антисоветской продукции. <С июня по ноябрь м<еся>ц этого года я неоднократно встречался с Хармсом и Введенским в редакции. В июле м<еся>це вместе с Введенским были у Калашникова. С Хармсом встречался в частной обстановке однажды на квартире Порэт и Глебовой и однажды у некоей Держ и неоднократно возвращался с работы в обществе Хармса. И Хармс и Введенский предложили в разных случаях, но в одинаковой форме перейти с ними на «ты», причем в этот переход на «ты» они вкладывали какое-то важное для них содержание. Хармс, например, сказал мне, многозначительно подчеркивая свои слова: «Я очень редко перехожу на „ты“, но если перехожу, то очень крепко». В октябре м<еся>це я был на квартире у Разумовского, где присутствовал и Бахтерев. Кроме этого, Хармс и Введенский приглашали меня неоднократно на попойки, организуемые группой у Калашникова.>[23]В тех детских произведениях, которые печатались в Ленгизе, группа протаскивала в детскую литературу враждебную, антисоветскую идеологию. Произведение Хармса «Что мы заготовляем на зиму» сознательно подменяет социально-политическую тему о жизни пионерского лагеря темой естествоведческой в буржуазном разрезе, что является очевидным образцом вредительства на идеологическом фронте. Советский детский читатель очень хорошо узнает из книжки Хармса, что следует из овощей заготовлять на зиму, но ничего не узнает о задачах и целях пионерского лагеря. Детская книжка Введенского «Письмо Густава Мейера» сделана по формальному принципу и с привлечением приемов поэтической зауми. Я был свидетелем того, как Введенский, перередактируя эту поэму, шел в построении новой редакции не от темы, а от созвучия в сочетаниях слов. В силу этого это произведение является ярким примером приспособленчества, под которым скрывается антисоветская сущность стихотворения. Введенский пишет: «Потом пошли мы с толпой ребят в один большой и зеленый сад, где много сытых капиталистов, увидев плакаты „Долой фашистов“, от страха дрожа бежали от нас» и т. д.

Здесь революционизация темы доведена сознательно Введенским до такого абсурда, что начинает звучать определенно контрреволюционно: германский капиталист, бегущий от немецкого пионера, тем более бегущий только от плаката «Долой фашистов». Это вещь безусловно бессмысленная, способная вызвать у читателя вообще лишь недоверие к факту борьбы немецких пионеров.

В редакцию «Ежа» тот же Введенский сдал халтурное приспособленческое стихотворение «Вызов на соцсоревнование», в котором актуальная мюдовская тема подменена набором слов. В строках этого стихотворения слово «чтобы» повторяется 5–6 раз совершенно неоправданно.

Я подробно останавливаюсь на рассмотрении творчества Введенского последнего периода («Густав Мейер», «ПВО») еще и потому, что за последнее время в детском секторе «Молодой гвардии» стало как-то усиленно распространяться мнение, будто в творчестве именно Введенского наметился перелом. Для меня и тогда и теперь, после того как я ознакомился с его творчеством в целом, совершенно ясно, что никакой органической перестройки в творчестве Введенского не намечалось, так же как и в творчестве остальных членов группы. Введенский писал книжку «Авдей-Ротозей», где давал ничем не прикрытую апологию кулака. Совершенно ясно, какого воздействия на ребят ждал от этой книжки Введенский, когда и теперь он пытается замаскировать контрреволюционную сущность своих произведений ура-революционной пошлой фразеологией (напр<имер> «Подвиг пионера Мочина», «Письмо Густава Мейера»), то от этого книжки его не делаются менее политически вредными, и даже, напротив, более вредны, так как в них протаскивается та же антисоветчина, только менее явная лишь для редакторов и цензуры. В книжке же Введенского «Бегать-прыгать», в которой отсутствует какая-либо тема, дана резко антисоветская, также издевательская концовка: «Конь мой шагает, гривой играет, гривой играет, гривой трясет: конь мой ученый, сам я Буденный», перефразирующая известную антисоветскую песенку о Буденном.

Дополняя свое показание о творчестве антисоветской группы детских писателей, должен заявить, что книжка Хармса «Миллион» носит издевательский характер над пионерским движением. Дополненная антисоветскими иллюстрациями художника В. Конашевича, она представляет собой гнусный поклеп на пионеров, только и делающих, что марширующих, из десятков которых складывается (отдельно мальчиков и девочек) совершенно механически миллион.

Для проталкивания в печать своих халтурных, приспособленческих и политически враждебных произведений для детей группа использовала редакторов ж<урналов> «Еж» и «Чиж» и детского сектора Шварца, Заболоцкого и др<угих>, с которыми группа поддерживала тесное общение и в нерабочей обстановке. В условиях ранее детского сектора, а за последнее время ж. ж. «Еж» и «Чиж» антисоветская группа Введенского и Хармса находилась в особо привилегированных условиях. Членам группы — Хармсу, Введенскому — их произведения оплачивались по самой высокой ставке (2 рубля за строчку), и не принятые по каким-либо причинам рукописи также, в противовес существующему порядку, оплачивались полностью (случай со стихотворением Введенского «Вызов на соцсоревнование»).

Я был неоднократным свидетелем оживленных уединенных бесед между Шварцем, Заболоцким, Хармсом и Введенским и др., которые прекращались, как кто-нибудь из посторонних к ним подходил.

На основании вышеизложенного признаю, что антисоветская группа детских писателей, охарактеризованная мною выше, сознательно стремилась различными обходными путями протащить антисоветские идеи в детскую литературу, используя для этих целей детский сектор Ленотгиза.

Показание написано собственноручно.

И. Андроников

Допросил: А. Бузников <подпись>

(л. 111–116 об.)

В детском секторе ГИЗ’а группа Введенского — Хармса опиралась на редакторов: Шварца, Заболоцкого, Олейникова и Липавского-Савельева, помогавших ей протаскивать свою антисоветскую продукцию.

Это выразилось в том, что произведения Хармса и Введенского оплачивались по самой высокой расценке — по 2 р. за стихотворную строчку, причем мне известен факт, когда не принятое редакцией ж<урнала> «Еж» стихотворение Введенского «Вызов на соцсоревнование» было оплачено полностью, также по самой высокой ставке. В отношении этих поэтов широко применялась не практикующаяся в ГИЗ’е система авансов по настояниям Шварца и Олейникова.

Идейная близость Шварца, Заболоцкого, Олейникова и Липавского с группой Хармса — Введенского выражалась в чтении друг другу своих новых стихов, обычно в уединенной обстановке, в разговорах, носивших подчас интимный характер, в обмене впечатлениями и мнениями, заставлявшими меня думать об общности интересов и идейной близости этих лиц.

В ГИЗ Хармс и Введенский приходили постоянно, проводя почти все время в обществе Шварца, Олейникова и Заболоцкого, к которым часто присоединялся Липавский, и оставались в нем по многу часов. Часто желая поговорить о чем-либо серьезном, уходили все вместе в пивную, под предлогом использования обеденного перерыва.

Я знал о том, что Введенский и Хармс часто встречались с вышеназванными редакторами друг у друга в гостях, собираясь то у Заболоцкого, то у Шварца или у кого-нибудь из членов группы. Сам я познакомился с Хармсом у Шварца осенью 1930 г. и впоследствии слышал от последнего характеристику, данную им Хармсу: «Это гениальный человек и совершенно замечательный поэт».

Все новое, что создавалось Заболоцким и Шварцем, сообщалось Хармсу и Введенскому, бывшими завсегдатаями детского сектора, или же мне приходилось слышать о том, что то или иное стихотворение Заболоцкого было прочтено и в частной обстановке.

Редкие, но совместные посещения Шварцем, Хармсом и Введенским симфонических концертов и совместное посещение Шварцем и Хармсом выставки картин художника Нико Пиросманишвили, а также на открывшейся выставке картин худ<ожника> Филонова, на которой я также встретил их, так же как и обмен мнениями по этому поводу в редакции в присутствии Введенского, Заболоцкого, Олейникова и Липавского, окончательно убедили меня в том, что эти люди связаны между собой идейной близостью, выражавшейся в их беседах и настроениях.

И. Андроников

27 января 1932 г.

Допросил: А. Бузников <подпись>

(л. 117–117 об.)

На этом заканчиваются протоколы допросов.

Далее следует «Обвинительное заключение по Делу № 4246–31 г. об антисоветской группе писателей в детском секторе Ленинградского Государственного издательства», утвержденное зам. полномочного представителя ОГПУ в Ленинградском военном округе И. Запорожцем 31 января 1932 г. и утвержденное прокурором Ленинградской области 14 марта 1932 г. Приведем из этого текста раздел.

Сущность обвинения

ПП ОГПУ в ЛВО ликвидирована антисоветская группа литераторов в детском секторе издательства «Молодая гвардия» (б. детский отдел ЛЕНОТГИЗ’а).

Группа организовалась в 1926 г. на основе к<онтр>р<еволюционных> монархических убеждений ее участников и вступила на путь активной к. — рев. деятельности.

Группа первоначально оформилась в нелегальный орден «ДСО» или «Самовщину», и а<нти>с<оветская> деятельность ее ограничивалась составом ордена.

В 1928 г. из состава ордена выделилась группа литераторов, активизировавшая свою а/с деятельность путем использования советской литературы и к.-р. деятельности среди гуманитарной интеллигенции (преимущественно литераторов и художников).

Антисоветская деятельность группы заключалась:

1. В регулярных нелегальных собраниях и обсуждении текущих политических проблем, вопросов идеологической борьбы с Советской властью, а/с произведений участников группы.

2. В вербовке новых членов в антисоветскую группу.

3. В политической борьбе с Советской властью методами литературного творчества:

а) путем протаскивания в печать литературных произведений для детей, содержащих к.-р. идеи и установки;

б) путем создания и нелегального распространения не предназначенных для печати литературных произведений для взрослых;

в) путем использования «заумного» творчества для маскировки и зашифровывания контрреволюционного содержания литературного творчества группы.

4. В организованной деятельности по захвату влияния на детский сектор издательства «Молодая гвардия», вовлечению в группу работников сектора, в целях укрепления и расширения антисоветской деятельности группы в области детской литературы (л. 120–122).

Далее в разделах: I. Возникновение антисоветской группы детских литераторов и ее состав; II. Политические установки группы; III. Практическая антисоветская деятельность группы; V[24]. Влияние группы на детский сектор издательства «Молодая гвардия» (по всему делу — в показаниях обвиняемых и в делопроизводстве ОГПУ — детский сектор приписывают то к ГИЗу, то к «Молодой гвардии»); VI. Связь члена группы Туфанова с белоэмигрантскими кругами, — обильно цитируя показания подследственных, доказывается их вина (л. 122–140).

РЕЗОЛЮТИВНАЯ ЧАСТЬ. На основании изложенного нижепоименованные <…>

ОБВИНЯЮТСЯ В ТОМ, ЧТО:

ХАРМС (ЮВАЧЕВ) ДАНИИЛ ИВАНОВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И МОНАРХИСТОМ ПО УБЕЖДЕНИЮ —

а) являлся идеологом и организатором антисоветской группы литераторов;

б) сочинял и протаскивал в детскую литературу политически враждебные идеи и установки, используя для этих целей детский сектор ЛЕНОТГИЗ’а;

в) культивировал и распространял особую поэтическую форму «зауми» как способ зашифровки антисоветской агитации;

г) сочинял и нелегально распространял антисоветские литературные произведения —

ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.

ВВЕДЕНСКИЙ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И МОНАРХИСТОМ ПО УБЕЖДЕНИЮ —

а) являлся членом руководящего ядра антисоветской группы литераторов;

б) сочинял и протаскивал в детскую литературу политически враждебные идеи и установки, используя для этих целей детский сектор ЛЕНОТГИЗ’а;

в) культивировал и распространял поэтическую форму «зауми» как способ зашифровки антисоветской агитации;

г) сочинял и нелегально распространял антисоветские литературные произведения —

ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.

ТУФАНОВ АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И ВЕЛИКОДЕРЖАВНЫМ НАЦИОНАЛИСТОМ ПО УБЕЖДЕНИЮ —

а) являлся идеологом и организатором антисоветской группы литераторов под названием «заумный орден ДСО»;

б) являлся корреспондентом белоэмигрантских газет;

в) сочинял и распространял антисоветские литературные произведения —

ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.

КАЛАШНИКОВ ПЕТР ПЕТРОВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И МОНАРХИСТОМ ПО УБЕЖДЕНИЮ —

а) состоял членом антисоветской группы литераторов и предоставлял свою квартиру для собраний группы;

б) вел контрреволюционную агитацию монархического характера;

в) сочинял и распространял антисоветские произведения;

г) предоставлял свою библиотеку, состоящую из оккультно-мистических и монархических старых изданий в пользование антисоветски настроенным лицам —

ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.

ВОРОНИЧ НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И МОНАРХИСТОМ ПО УБЕЖДЕНИЮ —

а) являлся членом антисоветской группы;

б) вел контрреволюционную агитацию монархического характера.

ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.

БАХТЕРЕВ ИГОРЬ ВЛАДИМИРОВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ —

а) являлся активным членом антисоветской группы литераторов.

ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.

Посему —

ПОЛАГАЛ БЫ:

По согласованию с Прокуратурой дело направить на внесудебное разбирательство Коллегии ОГПУ с перечислением за ней арестованных.

Вещественные доказательства,

отобранные при обыске у:

1. ЮВАЧЕВА (ХАРМС) Д. И. — рукописи, разная переписка и 10 мистико-оккультных книг.

2. ВВЕДЕНСКОГО А. И. — разная переписка.

3. ТУФАНОВА А. В. — рукописи, переписка, разные книги в колич. 7 экз., кинжала два.

4. КАЛАШНИКОВА П. П. — переписка, рукописи, 12 книг, бинокль полевой, два кинжала, знаки отличия старого режима.

5. ВОРОНИЧА Н. П. — переписка, порнографические рисунки, фотокарточки.

6. БАХТЕРЕВА И. В. — разная переписка — КОНФИСКОВАТЬ.

Отобранные у вышеуказанных лиц в ДПЗ вещи по квитанциям, также отобранные при обыске у

1. КАЛАШНИКОВА П. П. — мешок и ковер —

2. ТУФАНОВА А. В. — золотой пятирублевик старой чеканки, сданный в ДПЗ, —

ВОЗВРАТИТЬ ИМ ПОД РАСПИСКУ.

В отношении АНДРОНИКОВА ИРАКЛИЯ ЛУАРСАБОВИЧА за недоказанностью его вины — ДЕЛО ПРЕКРАТИТЬ.

УПОЛНОМОЧЕННЫЙ:

4 ОТД СПО Бузников <подпись>

НАЧ. СЕКР. ПОЛИТИЧ. ОТДЕЛА:

Лундин-Горин <подпись>

СОГЛАСЕН: НАЧ. СОУ: <подпись> (л. 141–144)

21 марта 1932 г. состоялось заседание выездной сессии Коллегии ОГПУ, которое, согласно протоколам, слушало дела обвиняемых и постановило:

«Бахтерева Игоря Владимировича из-под стражи освободить, лишив права проживания в Московской, Ленинградской обл. и погранокругах сроком на ТРИ года, считая срок с 14/XII-31 г.».

«Введенского Ал-дра Ивановича из-под стражи ОСВОБОДИТЬ, лишив права проживания в Московской, Ленинградской обл., Харьковском, Киевском, Одесском окр., СКК, Дагестане, Казани, Чите, Иркутске, Хабаровске, Ташкенте, Тифлисе, Омске, Омском р-не, на Урале и погранокругах сроком на ТРИ года, считая срок с 10/XII-31 г.». На обороте этой выписки из протокола отметка: «На заседании Президиума ЦИК СССР от 27.5.36 г. судимость с Введенского снята».

«Воронича Николая Михайловича (Павловича) выслать в Казахстан сроком на ТРИ года, считая срок с 10/XII-31 г.».

«Калашникова Петра Петровича заключить в концлагерь сроком на ТРИ года, считая срок с 10/XII-31 г. Библиотеку конфисковать». На обороте документа отметка: «Конфискована библиотека в 5429 томов. Отбывал срок в Свирских концлагерях».

«Ювачева (Хармс) Даниила Ивановича заключить в концлагерь сроком на ТРИ года, считая срок с 10/XII-31 г.». На обороте отметка: «Заседание Коллегии ОГПУ от 23.05.1932 г. постановило: Хармса досрочно освободить, лишив права проживания в 12 п. Уральской области на оставшийся срок».

«Туфанова Ал-дра Васильевича заключить в концлагерь сроком на ПЯТЬ лет, считая срок с 10/XII-31 г.».

Подготовка текстов и примечания

В. Сажина

Приложение II

Дело № 2196–41 г.

21–22 августа 1941 г. зам. начальника Управления НКВД ЛО ст. майор Госбезопасности Макаров и зам. прокурора Л. Грибанов, соответственно, утвердили следующий документ:

ПОСТАНОВЛЕНИЕ (НА АРЕСТ)

Гор. Ленинград, 1941 года, августа 20 дня. Я, Опер. Уполномоченный I отделения К<онтр>Р<еволюционного> О<тдела> УНКВД ЛО — сержант Госбезопасности Бурмистров, рассмотрев имеющиеся материалы о преступной деятельности —

Ювачева-Хармс Даниила Ивановича, 1905 г. рожд., урож. гор. Ленинграда, русского, б/п, гр-на СССР, детского писателя Горкома писателей, прожив. ул. Маяковского, 11/1, кв. 8,

НАШЕЛ:

что Ювачев-Хармс Д. И. к.-р. настроен, распространяет в своем окружении к.-р. клеветнические и пораженческие настроения, пытаясь вызвать у населения панику и недовольство Сов. правительством.

Ювачев-Хармс заявляет:

— «Советский Союз проиграл войну в первый же день. Ленинград теперь либо будет осажден или умрет голодной смертью, либо разбомбят, не оставив камень на камне. Тогда же сдастся и Балтфлот, а Москву уже сдадут после этого без боя».

И далее: — «Если же мне дадут мобилизационный листок, я дам в морду командиру, пусть меня расстреляют; но форму я не одену и в советских войсках служить не буду, не желаю быть таким дерьмом. Если меня заставят стрелять из пулемета с чердаков во время уличных боев с немцами, то я буду стрелять не в немцев, а в их из этого же пулемета».

Ювачев-Хармс ненавидит Советское правительство и с нетерпением ждет смены Сов. правительства, заявляя:

— «для меня приятней находиться у немцев в концлагерях, чем жить при Советской власти».

На основании вышеизложенного —

ПОСТАНОВИЛ

Ювачева-Хармса подвергнуть обыску и аресту, заключив в тюрьму УНКВД ЛО.

Оперуполномоченный I отделения,

сержант Гос. Безопасности

<Бурмистров> <подпись>

Начальник I отделения КРО,

лейтенант Гос. Безопасности

<Кожемякин> <подпись>

«Согласен»: Начальник КРО УНКВД Л/О

капитан / Гос. безопасности

<Занин> <подпись> (л. 2–3).

В соответствии с этим «Постановлением» 23 августа в квартире Хармса с 13 до 14.45 был произведен обыск, причем, судя по настоящему и нижеследующему протоколам, самого Хармса в этот час в квартире не было: в качестве лица, у которого произведен обыск, расписалась его жена М. В. Малич, и копия протокола обыска выдана была под расписку ей же (л. 10 об.). Кроме М. Малич, при обыске присутствовал «домработник Кильдеев» — уже известный по одному из обысков у Хармса в 1931 г., здесь еще указаны его имя и отчество: Ибрагим Киржанович, напоминающие о дворнике Ибрагиме из хармсовского рассказа (см. т. 2, примеч. к 69).

Изъято при обыске следующее:

1) Писем в разорванных конвертах 22 шт.

2) Записных книжек с разными записями 5 штук.

3) Религиозных разных книг 4 штуки.

4) Одна книга на иностранном языке.

5) Разная переписка на 3-х листах.

6) Одна фотокарточка (л. 10).

Что касается самого Хармса, то в деле имеется протокол его личного обыска:

ПРОТОКОЛ ЛИЧНОГО ОБЫСКА

гор. Ленинград 23 августа месяца 1941 г.

Сотр. УНКВД ЛО Цыганов

На основании ордера за № 550 от 23 Августа месяца 1941 г. в присутствии сотр. Коростелина

Руководствуясь ст. ст. 175–185 УПК, произвел обыск у Ювачева-Хармс Даниила Ивановича в здании УНКВД ЛО

Согласно ордера задержан Ювачев-Хармс Даниил Иванович

Изъято при обыске следующее:

1) Паспорт XII ПС № 679339, выдан 7/VI-41 г. 7 отделением милиции гор. Ленинграда на имя Ювачева-Хармса Даниила Ивановича.

2) Свидетельство об освобождении от воинской обязанности за негодностью по болезни № 49, выдано 3/XII-1939 г. Дзержинской районной комиссией гор. Ленинграда на имя Ювачева-Хармс Даниила Ивановича.

3) Копия свидетельства о браке и разные справки на имя Ювачева-Хармс Д. И. на 7 п/л.

4) Анализ № 26248 Тубдиспансера № 1. Выписка из акта освидетельствования № ГН 396623 ВТЭК и Профконсультационная путевка.

5) Заявление от Даниила Хармса на имя Ленсовета на

1 листе.

6) Стихи в рукописи «Элегия» на 2-х полулистах за подписью Александр Введенский.

7) Записная книжка с разными записями, одна.

8) Членский билет № 233 °Cоюза советских писателей СССР от 1/XII-1934 г. на имя Хармс Д. И.

9) Пять листов бумаги с разными рисунками в красках и с подписями.

10) фотокарточек 6 штук, две из них завизированы.

11) Книга «Новый завет» издания 1912 г. с пометками и записями на полях.

12) Бумажник старый коленкоровый с записью на обложке внутри отделения, один.

13) Два ж/д билета за № 0730 и 2350 — использованные.

14) Лупа в медной квадратной оправе — одна.

15) Часы белого металла, открытые, карманные за № 3232.

16) Кольцо белого металла с большим желтым камнем.

17) Кольцо желт. металла.

18) Три стопки и одна рюмка белого металла.

19) Портсигар белого металла, один.

20) Мундштук янтарн. с оправой желт. металла, один.

21) Две медные и одна дер. иконка.

22) Брошка формы восьмиугольника с разноцветными камнями и с надписью «Святый Иерусалим (Апок. XXI гл.) 22 апр. 1907 г. СПБ» желтого металла, одна. Два коробка спичек с инициалами «Д. Х.».

23) Иконка (брелок нашейный желтого металла с надписью «Благослови. Даниилу Ювачеву от Митрополита Антония 22 августа 1906 г.».

24) Крестик (нашейный) самодельный белого металла.

Обыск производился с 13 час. 20 мин до 14 час. При обыске заявлены жалобы:

1) на неправильности, допущенные при обыске и заключающиеся, по мнению жалобщика, в следующем не заявлено

2) на исчезновение предметов, не занесенных в протокол, а именно не заявлено

При обыске опечатано ничего не опечатано

Подпись лица, у которого производился обыск:

Дан. Хармс (Ювачев-Хармс Д. И.) <подпись>

Понятые Н. Коростелин <подпись> <Коростелин>

Производивший обыск сотрудник НКВД Цыганов

<подпись> <Цыганов>

Все претензии и поступившие заявления внесены в протокол.

За всеми справками, указывая № ордера, день его выдачи, когда был произведен обыск, обращаться в комендатуру УНКВД ЛО по проспекту Володарского, д. № 6, справочное бюро.

23 Августа 1941 года

Сотр. Цыганов <подпись>

Копию протокола обыска получил:

Д. Хармс (Ювачев-Хармс) <подпись>

(л. 9–9 об.)

Все драгоценности, а также трубка, тросточка, паспорт, членский билет № 233 °Cоюза писателей и множество мелочей, находившихся, по-видимому, в «полевой сумке», приняты по квитанции на тюремное хранение (л. 11–13).

В «Анкете арестованного», помимо общеизвестного, есть странности: в качестве места образования Хармс указал Физико-математический институт, а в пункте «Судимость» записал: «был под следствием в 1930 г., освобожден без предъявления обвинения» (л. 6–7). В «Словесном портрете», заполненном тюремным старшиной, отмечено, что арестованный «хромает на левую ногу» (л. 7 об.).

Далее следует «Акт медицинского освидетельствования», датированный тем же днем ареста, где в графе «Психическая сфера» записано: «В обстановке ориентируется. Имеет навязчивые идеи, внимание понижено. Высказывает фантастические идеи»; установлен диагноз «Психоз (шизофрения?)» и дано заключение: «К физическому труду не годен. Следовать этапом может» (л. 14–14 об.).

25 августа Хармс был подвергнут допросу. В предваряющей анкете на вопрос о прежних репрессиях показал:

«В 1930 г. арестовывался органами НКВД по обвинению в контрреволюционной деятельности, через 4 месяца был освобожден за прекращением дела. В 1935 г. арестовывался органами НКВД по обвинению в незаконной коммерческой деятельности, через несколько дней был освобожден за прекращением дела» (л. 15 об.).

Далее следуют:

Показания обвиняемого Ювачева-Хармс Даниила Ивановича

«25» августа 1941 г.

Допрос начат в 22 часа.

Вопрос:Расскажите о своих преступлениях против Советской власти.

Ответ:Никогда никаких преступлений, направленных против Советской власти, я не совершал.

Вопрос:Неправда. Следствие располагает данными о том, что вы проводили преступную антисоветскую деятельность, и предлагает дать правдивые показания.

Ответ:Еще раз повторяю, что никогда никаких преступлений, направленных против Советской власти, я не совершал. Допрос закончен в 24 часа. Протокол мною прочитан и с моих слов записан правильно. Дан. Хармс. <подпись>

Допросил: Зам. Нач. След. отделения

КРО УНКВД ЛО

<Артемов> (л. 15–16)

Таким образом, все, что было сказано между следователем и обвиняемым в течение двух часов допроса, уложилось в два вопроса и два лапидарных ответа.

Через день, 27 августа, было оформлено следующее:

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Город Ленинград, 1941 года, августа 27 дня, я. Зам. Нач. Следственного отделения КРО УНКВД ЛО — Артемов, рассмотрев след<ственное> дело № 2196–1941 года по обвинению

Ювачева-Хармс Даниила Ивановича,

НАШЕЛ:

Ювачев-Хармс Д. И. был арестован за проведение контрреволюционной пораженческой агитации среди своего окружения.

Будучи вызван на допрос, Ювачев-Хармс проявил признаки психического расстройства, а поэтому, руководствуясь ст. ст. 202 и 203 УПК РСФСР,

ПОСТАНОВИЛ:

Ювачева-Хармс Даниила Ивановича для определения его психического состояния направить в Психиатрическое отделение тюремной больницы для следственных заключенных.

Следствие по делу № 2196–1941 года приостановить. Копию настоящего постановления направить Ленгорпрокурору.

Зам. Нач. Следств. отд. КРО УНКВД ЛО

Артемов <подпись>

Согласен: Нач. Следств. отд. мл. лейтенант

Госуд. безопасности

Баскаков <подпись>

2 сентября Хармс был переведен в тюрьму № 2 на Арсенальной ул., д. 9, — что являлось эвфемизмом тюремной больницы. Здесь он обследовался, и через неделю, 10 сентября, врачи составили «Заключение о психическом состоянии следственного заключенного Ювачева-Хармс Даниила Ивановича, 1905 г. рождения, находящегося на испытании в отделении судебно-психиатрической экспертизы со 2 сентября 1941 г. по настоящее время».

За некоторыми деталями физического и психического состояния Хармса следовало:

Сведения со слов испытуемого: отец по профессии археолог, умер 83 лет от роду, находясь в течение 12-ти лет в заточении в Шлиссельбургской крепости, болел там душевным расстройством. Мать умерла 60-ти лет. В семье было 4 человека детей, один умер, из оставшихся испытуемый старший. В детстве перенес корь, скарлатину, ветряную оспу <…>. Кончил 9-летку, затем 3 года был в университете на физико-математическом факультете, но не кончил его. С 20-ти лет стал зарабатывать в качестве детского писателя, в последующем также занимался литературным трудом, однако года два как писать стало труднее, стал увлекаться своими идеями изобретательства (устранение небольшой погрешности). В текущем году прошел комиссию на предмет определения инвалидности по второй группе.

В 1939 году лежал в психдиспансере.

От военной службы был освобожден по ст. 7.

Психическое состояние и поведение: сознание ясное, правильно ориентирован во времени, месте и окружающем. Высказывает обширные бредовые идеи изобретательства. Считает, что он изобрел способ исправлять «погрешности», так называемый пекатум парвум. Считает себя особенным человеком с тонкой и более совершенной нервной системой, способной устранять «нарушенное равновесие» созданием своих способов. Бред носит характер нелепости, лишен последовательности и логики, так, например, объясняет причину ношения головных уборов, это желание скрыть мысли, без этого мысли делаются открытыми, «наружными». Для сокрытия своих мыслей обвязывает голову тесемкой или тряпочкой. Всем своим «изобретениям» дает особенное название и термин.

Критика к своему состоянию снижена. Эмоциональный тон бледный, с окружающими контакт избирательный, поверхностный.

Режиму отделения подчиняется пассивно. Вегетативные процессы без резких отклонений.

Документально: история болезни за № 410/11861 из нервно-психиатрического диспансера Василеостровского района указывает, что Ювачев-Хармс Даниил Иванович находился на излечении с 29 сентября 1939 г. по 5 октября 1939 г. с диагнозом шизофрения. За время пребывания отмечено: бредовые идеи изобретательства, отношения и преследования, считает свои «мысли открытыми и наружными», если не носит вокруг головы повязки или ленты, проявлял страх перед людьми, имел навязчивые движения и повторял услышанное. Выписан был без перемен. Подпись дир<ектора> — Пахомов.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

На основании вышеизложенного, а также данных дела и личного освидетельствования испытуемого, комиссия 10-го сентября 1941 г. с участием профессора Озерецкого Н. И. пришла к заключению, что Ювачев-Хармс Даниил Иванович страдает душевным расстройством в форме шизофрении.

Заболевание давнее, предсказание неблагоприятное.

Как душевнобольной, Ювачев-Хармс в инкриминируемом ему деянии является не ответственным, т. е. невменяемым, и подлежит лечению в психиатрической больнице.

Начальник Санчасти <д-р Родионова>

Профессор-психиатр <Озерецкий Н. И.>

Зав. псих. отд. <д-р Келчевская>

Эксперты-психиатры <д-р Волкова>

<д-р Ластовецкий>

<Печать>

10/IX-1941 г.

(л. 19–20)

Хармс остался в больнице.

22 октября «Заключение» было, по-видимому, затребовано следственным отделением НКВД (сопроводительное письмо — л. 18). Возможно, что тогда же вернулся из больницы и Хармс, но следствие возобновилось лишь через месяц с небольшим (в «Постановлении» от 26 ноября о возобновлении следствия сказано: «Принимая во внимание, что Ювачев-Хармс Д. И. возвратился из больницы с заключением судебно-психиатрической экспертизы, поэтому постановил: Следствие по делу № 2196–41 г. по обвинению Ювачева-Хармс Д. И. с сего числа возобновить» (л. 21).

В этот день допрашивался свидетель.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

К делу № 2196

1941 г., ноября мес. 26 дня. Я, оперупол. КРО УНКВД ЛО мл. лейт-т КБ Бурмистров, допросил в качестве свидетеля

1. Фамилия Оранжереева

2. Имя и отчество Антонина Михайловна

3. Год рождения 1897

4. Место рождения г. Ленинград

5. Местожительства пр. К. Либкнехта, д. 72, кв. 15

6. Нац. и гражд. (подданство) русская, гр-ка СССР

7. Паспорт

8. Род занятий Военно-медицинская академия, переводчица

9. Социальное происхождение из мещан

10. Социальное положение (род занятий и имущественное положение)

а) до революции на иждивении родителей

б) после революции служащая

11. Состав семьи одинокая

12. Образование (общее, специальное) высшее. В 1924 году окончила Ленинградск. университет по специальности географ-экономист

13. Партийность (в прошлом и настоящем) б/п

Показания свидетеля Оранжереева Антонина Михайловна «26» ноября 1941 г.

Допрос начат в 18 часов

Об ответственности за дачу ложных показаний я предупреждена по ст. 95 УК РСФСР и за отказ от дачи показания предупреждена по ст. 92 УК РСФСР. Ст. 95 и 92 УК РСФСР мне разъяснены.

А. Оранжереева <подпись>

Вопрос:Знаете ли Вы Ювачева-Хармс Даниила Ивановича?

Ответ:Да, Ювачева-Хармс Даниила Ивановича я знаю.

Вопрос:Когда и при каких обстоятельствах Вы с ним познакомились?

Ответ:С Хармсом-Ювачевым я познакомилась в ноябре месяце 1940 года через моего знакомого СНО Евгения Эдуардовича, арестованного органами НКВД в начале войны с фашистской Германией.

Вопрос:Были ли между Вами и Хармсом-Ювачевым какие-либо личные счеты или неприязненные отношения?

Ответ:Нет. Личных счетов и неприязненных отношений с Хармсом у меня не было, наоборот, наши отношения были дружественными.

Вопрос:Охарактеризуйте Ювачева-Хармса с политической стороны.

Ответ:Ювачева-Хармс могу охарактеризовать как человека, враждебно настроенного по отношению к ВКП(б) и Советской власти, занимающегося проведением антисоветской деятельности.

Вопрос:Расскажите, что Вам известно об антисоветской деятельности Ювачева-Хармс Даниила Ивановича?

Ответ:Мне известно, что Ювачев-Хармс, будучи антисоветски настроен, после нападения фашистской Германии на Советский Союз систематически проводил среди своего окружения контрреволюционную пораженческую агитацию и распространял антисоветские провокационные измышления. Ювачев-Хармс в кругу своих знакомых доказывал, что поражение СССР в войне с Германией якобы неизбежно и неминуемо. Хармс-Ювачев говорил, что без частного капитала не может быть порядка в стране. Характеризуя положение на фронте, Ювачев-Хармс заявлял, что Ленинград весь минирован, посылают защищать Ленинград невооруженных бойцов. Скоро от Ленинграда останутся одни камни, и если будут в городе уличные бои, то Хармс перейдет на сторону немцев и будет бить большевиков. Хармс-Ювачев говорил, что для того, чтоб в стране хорошо жилось, необходимо уничтожить весь пролетариат или сделать их рабами. Ювачев-Хармс высказывал сожаление врагам народа Тухачевскому, Егорову и др., говоря, что, если бы они были, они спасли бы Россию от большевиков. Других конкретных высказываний в антисоветском духе Ювачева-Хармса я теперь не помню.

Вопрос:Что Вы можете дополнить к своим показаниям?

Ответ:Больше по существу вопроса дополнить ничего не могу.

Допрос закончен 19 часов 30 м.

26/XI-41 г.

Протокол записан с моих слов правильно и мною прочитан.

А. Оранжереева <подпись>

Допросил опер. уп. I отд. КРО УНКВД ЛО

мл. л-т ГБ <Бурмистров> (л. 22–24)

Через два дня после возобновления следствия по делу Хармса и допроса свидетельницы Оранжереевой следователь Артемов оформил

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Гор. Ленинград, 1941 года, ноября 28 дня, я, Зам. Нач. 9-го отделения КРО УНКВД ЛО мл. лейтенант Госбезопасности Артемов, рассмотрев след<ственное> дело № 2196–41 г. по обвинению —

Ювачева-Хармс Даниила Ивановича, 1905 г. р., урож. г. Ленинграда, русского, гр-на СССР, б/п, писателя, прожив. по ул. Маяковского, 11, кв. 8,

НАШЕЛ

В УНКВД ЛО поступили данные о том, что проживающий в Ленинграде Ювачев-Хармс проводит контрреволюционную деятельность.

На основании этого Ювачев-Хармс Д. И. 23.VIII.41 г. был арестован.

Произведенным расследованием установлено, что Ювачев-Хармс Даниил Иванович действительно с начала войны между СССР и фашистской Германией проводил среди своего окружения контрреволюционную пораженческую агитацию, направленную к подрыву военной мощи Советского Союза, к разложению и деморализации тыла Красной армии.

Будучи вызван на допрос в качестве обвиняемого, Ювачев-Хармс Д. И. проявил признаки психического расстройства, в связи с чем был направлен для определения его психического состояния в Психиатрическое отделение тюремной больницы для следственных заключений.

Согласно заключения судебно-психиатрической экспертной комиссией Ювачев-Хармс Даниил Иванович с давнего времени страдает душевным расстройством в форме шизофрении и, как душевнобольной, являлся и является невменяемым, как к моменту совершения преступления, так и в настоящее время, и подлежит лечению в психиатрической больнице.

На основании изложенного, руководствуясь ст. 11 УК РСФСР,

ПОСТАНОВИЛ:

Следственное дело № 2196–41 г. по обвинению Ювачева-Хармс Даниила Ивановича в пр. пр. ст. 58–10, ч. II УК РСФСР по согласованию с Ленгорпрокурором направить на рассмотрение Военного трибунала пограничных и внутренних войск НКВД Лен. округа, для применения в отношении Ювачева-Хармс Д. И. мер принудительного лечения.

Зам. Нач. 9 отд. КРО УНКВД ЛО

мл. лейт. Госбезопасности

Артемов <подпись>

Нач. 9 отд. КРО УНКВД ЛО

ст. лейтенант Госбезопасности

Подчасов <подпись> (л. 25)

5 декабря 1941 г. прокурор Л. Грибанов утвердил настоящее постановление и распорядился направить дело в Военный трибунал войск НКВД ЛВО (л. 25). И уже 7 декабря «в закрытом судебном заседании без прения сторон», заслушав доклад прокурора Чебанова и сообщение содокладчика Орлова, Военный трибунал в составе председателя, бригвоенюриста Марчука, членов трибунала Орлова и Герасимова при секретаре Ковригиной

ОПРЕДЕЛИЛ:

«Ввиду того, что, согласно заключения судебно-психиатрической экспертизы от 10/IX-41 г., обвиняемый Ювачев-Хармс признан душевнобольным и невменяемым в инкриминируемом ему обвинении, но по характеру совершенного им преступления он является опасным для общества, руководствуясь ст. II УК РСФСР, Ювачева-Хармс направить в психиатрическую лечебницу для принудительного лечения до его выздоровления, и дело возвратить в I Спецотдел УНКВД ЛО» (л. 29).

И вот последний документ дела № 2196, датированный 1941 годом (8 декабря):

Начальнику Внутренней Тюрьмы УНКВД

Направляется копия протокола подготовительного заседания Военного Трибунала Ленокруга от 7/XII-41 г. за № 989 для исполнения в части направления з/к Ювачева-Хармс Д. И. на принудительное лечение в психлечебницу.

Старший секретарь Военного Трибунала

Военный юрист 3-го ранга (Бочков)

(л. 30)

Даниилу Хармсу было отпущено судьбой еще около двух месяцев жизни, но документов, проливающих свет на трагический ее финал, в деле нет.

В апреле 1960 года сестра Д. И. Хармса Елизавета Ивановна Грицина обращается к Генеральному прокурору СССР Руденко с просьбой «пересмотреть дело моего брата и реабилитировать его» (л. 32). Ходатайство Е. И. Грициной от имени ленинградских писателей поддерживает ответственный секретарь Ленинградского отделения Союза писателей РСФСР поэт А. Прокофьев (л. 31). К этим письмам на имя Генерального прокурора СССР приложена короткая биографическая справка (всего на полстранички машинописного текста), и на ней чьей-то рукой написано:

«Дата смерти — 2 февраля 1942 года (согласно извещения тюрьмы № I гор. Ленинграда от 3/II-42 г.)».

25 июля 1960 года было принято постановление прокуратуры г. Ленинграда «уголовное дело в отношении ЮВАЧЕВА-ХАРМС Даниила Ивановича по ст. 58–10 ч. II УК РСФСР прекратить за отсутствием в его действиях состава преступления». Так, спустя 19 лет после ареста Д. И. Хармс был реабилитирован.

Подготовка текстов В. Сажина

Примечания

1

С классической основой! — См. вступительную статью к тому 1 наст. изд.

2

Семенов Б. Чудак истинный и радостный // Аврора. 1977. № 4. С. 72.

3

Написано 7–16 октября 1929 г.; опубл.: Ёж. 1929. № 12. С. 5–7. Воспоминания об этом см.: Рахтанов И. Из прошлого детской литературы // Детская литература. Вып. 2. М.: Детская литература, 1962. С. 129; Гор Г. С. Замедление времени // Звезда. 1968. № 4. С. 183.

4

Каверин В. Он любил удивлять // Каверин В. Собрание сочинений: В 8 т. М: Художественная литература, 1982. Т. 6. С. 472.

5

Друскин Л. Спасенная книга: Воспоминания ленинградского поэта. Overseas Publications Interchange Ltd., 1984. С. 54.

6

Черненко Г. «Я ему был рад так же, как и он мне»: (Даниил Хармс в письмах Бориса Житкова) // Хармсиздат представляет: Советский эрос 20–30-х годов. Сборник материалов. СПб.: М. К. & Хармсиздат, 1997. С. 15.

7

Хармс Д. Полн. собр. соч.: <В 5 т. 6 кн.>. СПб., 1997–2002. Кн. 1. С. 184, 186–189.

8

Хармс Д. Полн. собр. соч. Кн. 2. С. 337.

9

Патреев-Мещеряк А. «Ёж» залез в джунгли // Нижегородский просвещенец. 1931. № 10. С. 57.

10

Бухштаб Б. Стихи для детей // Детская литература: Критический сборник. М.; Л., 1931. С. 119.

11

Берггольц О. Книга, которую не разоблачили // Наступление. 1932. № 2. 16 марта.

12

Указ. соч. // Наступление. 1932. № 3. 22 марта.

13

См. Приложение I (Протокол допроса Хармса 23 декабря 1931 года).

14

Там же.

15

Все указанные изобретения действительно были поданы в Комитет по делам изобретений при ВСНХ. № заявки на «Солнцетермос» 2767. (Примеч. автора).

16

Разгром ОБЭРИУ: материалы следственного дела / Вступит. статья, публикация и комментарий И. Мальского // Октябрь. 1992. № 11. С. 166–191 (в сокращении); полная публикация: «…Сборище друзей, оставленных судьбою»: А. Введенский, Л. Липавский, Я. Друскин, Д. Хармс, Н. Олейников. «Чинари» в текстах, документах и исследованиях: В 2 т. Б. м., <1998>. Т. 2. С. 519–573 и 592–604. В настоящую публикацию внесены некоторые уточнения и поправки.

17

Устинов А. Б. Дело Детского сектора Госиздата 1932 года: Предварительная справка // Михаил Кузмин и русская культура XX века. Л., 1990. С. 125–136.

18

2-й том — нечто вроде вещественных доказательств: детские книжки Хармса и Введенского и «Сборник контрреволюционных произведений нелегальной антисоветской группы детских писателей. Выпуск 1-й», представляющий собой неисправные копии текстов Туфанова, Хармса, Введенского, Калашникова и Бахтерева, — опубликован: Сборник контрреволюционных произведений / Публ. И. С. Мальского; Подготовка текстов, примечания и вступительная заметка А. Г. Герасимовой и И. С. Мальского // De visu. 1992. № 0. С. 24–34. Том 3-й содержит документы, связанные с борьбой Туфанова за снятие с себя судимости.

19

Все эти документы — в двух экземплярах, причем ордера на обыск и арест имеют разные номера, а протоколы обыска и ареста отличаются тем, что в одном случае указано задержание А. И. Введенского, в другом — нет, а также разными характеристиками изъятого; Введенский был снят с поезда на ст. Любань по пути в Новый Афон, и, по-видимому, первый обыск с изъятием происходил в его отсутствие, а второй — уже с его участием, когда Введенского доставили домой.

20

Об этой статье УК и вообще о «Деле Хармса» см.: Jaccard J.-Ph. L’idéologie et les guillemets // Russies: Mélanges offerts а` Georges Nivat pour son soixantiéme anniversaire. Paris, 1995. P. 197–201.

21

О следователе Алексее Владимировиче Бузникове (1906–1958) см.: Ашнин Ф. Д., Алпатов В. М. «Дело славистов»: 30-е годы. М., 1994 (по именному указателю).

22

Этому протоколу предшествует формально идентичный ему (л. 107–110), но оказывающийся, по сути дела, черновиком настоящего, — по-видимому, после составления первого решено было усилить акцент на «контрреволюционной сущности» творчества Введенского, и появилась более пространная редакция показаний Андроникова, которую мы далее и публикуем. Показания написаны И. Андрониковым собственноручно.

23

Текст в угловых скобках зачеркнут. (Примеч. публ.)

24

П. IV в обвинительном заключении, видимо, по ошибке пропущен. (Примеч. публ.)

Content

Даниил Хармс
Собрание сочинений. Том 3
Из дома вышел человек

Даниил Хармс — авангардный детский писатель

Стихотворения

1927

1. Иван Иваныч Самовар

1928

2. Иван Тапорыжкин

3. Приключения ежа

4. «— Отчего ты весел, Ваня?..»

5. Почему

6. Театр

1929

7. «Уж я бегал бегал бегал…»

8. О том, как папа застрелил мне хорька

9. «Кто из вас прочитал…»

10. Га-ра-рар!

1930

11. Миллион

12. Врун

13. «Видишь, под елочкой маленький дом…»

1931

14. Миша Гришу вызывает

15. Влас и Мишка

16. Сдай в срок

17. Что мы заготовляем на зиму

18. Лыжная прогулка в лес

19. Ночь

20. «Буря мчится. Снег летит…»

21. «На Фонтанке 28…»

1933

22. «Профессор Трубочкин, входя…»

1935

23. Крысаков и две собачки

24. Новый город

25. «Жил-был музыкант Амадей Фарадон…»

26. Что это значит?

1936

27. «Мы забрались в траву и оттуда кричим…»

28. Тигр на улице

29. Мы спешим сегодня в школу

1937

30. Из дома вышел человек

31. Кошки

1938

32. «Это резвый конь ребенок…»

33. «Очень страшная история»

34. Игра

35. Считалка

36. Я самый храбрый

37. Удивительная кошка

38. В гостях

39. Песенка про пограничника

1939

40. Первомайская песня

41. Бульдог и таксик

42. Журавли и корабли

43. Веселый скрипач

1930-е

44. «На этой странице…»

45. «Жил на свете…»

45. «Жил на свете…»

47. «Как-то жил один столяр…»

48. «Ну ка Петя, ну ка Петя…»

1940

49. Дворник — дед Мороз

50. Что это было?

51. «Искала старушка букашек в цветах…»

52. Кораблик

53. Веселый старичок

54. Странный бородач

1941

55. Цирк Принтинпрам

56. Кто кого перехитрил?

57. «Еду-еду на коне…»

58. Неожиданный улов

59. «Девять…»

60. Лиса и петух

Переводы

61. В. Буш Плих и Плюх

62. В. Буш Как Володя быстро под гору летел

Проза

1928

63. Озорная пробка

64. Перо Золотого Орла

65. О том, как Колька Панкин летал в Бразилию, а Петька Ершов ничему не верил

66. 17 лошадей

67. Во-первых и во-вторых

68. О том, как старушка чернила покупала

1930

69. «Друг за другом»

70. «В редакцию вошли два человека…»

71. «В Америке в каждой школе висит плакат…»

1933

72. Профессор Трубочкин

1934

73. Как Маша заставила осла везти ее в город

1935

74. Семь кошек

75. Сказка

76. Про собаку Бубубу

77. Храбрый Ёж

78. Ломка костей

79. «В прошлом году я был на ёлке…»

Середина 1930-х

80. «— Вот, Леночка, — сказала тётя, — я ухожу…»

81. «Был Володя на ёлке. Все дети плясали…»

82. «В пионер-лагере живут два приятеля…»

83. «Меня спросили, как устроен автомобиль…»

84. «Купил я как-то карандаш, пришёл домой и сел рисовать…»

85. «I. Однажды лев, слон, жирафа, олень…»

86. Заяц и Ёж

1936

87. «Однажды Петя Гвоздиков ходил по квартире…»

88. Пушкин

89. «Володя сидел за столом и рисовал…»

1930-е

90. «Было лето. Светило солнце. Было очень жарко…»

1940

91. Лиса и заяц

Драматические произведения

92. Цирк Шардам Представление в 2-х действиях

Примечания

Все бегут, летят и скачат

Приложения

Приложение I

Приложение II

Примечания