На трассе — непогода

НА ТРАССЕ — НЕПОГОДА

Несколько дней в далеком от Москвы аэропорту мокли под теплыми дождями лайнеры. Неподалеку от японских берегов зародился тайфун «Клара», спутав прогнозы синоптиков, ринулся на берег, обдав его ветрами, дождями, туманами и плотно закрыв небо над нашим аэропортом. Несколько дней мы были в центре воздушной пробки.

А потом я прилетел на остров в океане, поселился в растрескавшемся от частых землетрясений домике у скалы, о которую разбивались волны.

Утром я выходил на берег, в часы отлива на пепельном песке валялись выброшенные океаном негодные вещи: пустые тюбики из-под зубной пасты, пластмассовые осколки различной корабельной утвари со знаками японских фирм, стеклянные шары-поплавки, сорванные с рыбацких сетей. Они напоминали, что лежащее впереди водное пространство не безлюдно, там продолжается жизнь, от которой на поверхности остается явственный след человека.

В это утро небо над океаном было бледно-розовым, с глубинным серебристым туманцем; слева по берегу, за покатым взгорком, раскинулись черные домики поселка; огромной зелено-лиловой плоскостью выделялся вдали вулкан. Я лежал на песке, глядя вдаль, наслаждаясь тишиной. Но ее оборвал ребячий вскрик. Женщина сидела на бревне, вытянув обнаженные ноги, и смеялась, глядя, как девочка убегает от волн. Я узнал, эту женщину — она была из той небольшой компании, которая прибыла вчера вечером на остров: три лейтенанта пограничных войск с женами и детьми. Они добирались на остров две недели, домик наш был для них всего перевалочной базой, отсюда эти люди должны были разъехаться по дальним заставам, которые станут на несколько лет их постоянным пристанищем.

Впервые я увидел эту женщину сидящей на крыльце возле чемоданов и ящиков со скарбом, она прижимала к себе спящую дочь, плоское лицо ее, отупевшее от отчаяния, было серым, лишенным возрастных примет, на нем отпечатались только тревоги дальних дорог и глухое одиночество. Муж ее, лейтенант, растерянно бормотал: мол, все образуется, все обретет свое место, — но видно было, что слова его не достигают ее сознания — так прочна была окутавшая женщину оболочка отчужденности… А сейчас она сидела и смеялась. Лицо ее не казалось более серым и плоским, она была молода, по-татарски скуласта.

Я мысленно вернулся в тот самый аэропорт, над которым гудели высотные ветры разбившегося тайфуна «Клара», стал вспоминать различные происшествия, которые наблюдал там, и обнаружил, что в них есть некая связь…

1

— Ого, мужиков-то сколько!

Это было первое, что услышал Танцырев утром, и сразу ясно вспомнил, где он и как сюда попал, приподнялся на локтях и прежде всего повернулся к окну, — оно было потным, и ничего за ним нельзя было разглядеть, кроме серого клочковатого тумана, и такой же серый свет мутно вползал в комнату, сгущаясь у стен и в углах. «Понятно», — вздохнул Танцырев, отмечая этим про себя, что за ночь никаких перемен в погоде не произошло и, стало быть, самолета на Москву в ближайшее время ждать нечего.

— С добрым утром, мужики! — опять прозвучал этот звонкий, с небольшой хрипотцой голос.

Женщина сидела на кровати, поджав ноги, придерживая простыню на груди; была она молода, с округлым, свежим, немного припухшим ото сна лицом, не стеснялась того, что растрепана, — волосы ее, подкрашенные в нечто отливающее красной медью, были спутаны так, что походили на небрежно надетый клоунский парик, — насмешливо косила глазами, и смутная улыбка чуть растянула ее маленькие губы; было в ней что-то вызывающее и вместе с тем простоватое, словно хотела она всей своей позой показать: мол, вы сами по себе, а я сама по себе, но вообще-то мы люди свои, если уж переночевали в одной комнате.

От взгляда на эту женщину Танцыреву стало веселей, и он кивнул ей:

— Привет!

— Ну вот! — воскликнула она. — Хоть один отозвался. А я думала — молчальники набились. Только храпеть и умеют.

— Кто-нибудь улетел? — спросил Танцырев.

Женщина указала на черный динамик, который висел над ее головой:

— Диктор бы кликнул, а то всю ночь молчал.

И тут же в динамике щелкнуло, будто где-то там, на аэровокзале, в диспетчерской, услышали слова женщины и решили ответить.

— Внимание! — произнес мужской голос.

В комнате заскрипели кровати, люди зашевелились, но едва диктор снова сказал: «Внимание!», замерли, стали жадно, с надеждой, слушать.

— Ввиду неблагоприятных метеорологических условий… — И дальше шло долгое перечисление рейсов, которые отменялись до четырнадцати часов.

— Обрадовал! — усмехнулась женщина, повозилась под простыней и вылезла из-под нее в цветастом халате; крепкими загорелыми ногами нащупала туфли, встала и пошла к выходу.

Когда женщина сидела, Танцырев было решил, что она низенькая и полная, но она оказалась довольно рослой, с хорошей, статной фигурой и шла легко и красиво.

— Эх, черт, поспать не дали! — досадливо сказал кто-то в углу.

Только теперь Танцырев по-настоящему осмотрел комнату. Выглядела она убого: беленые стены, беленый потолок, с которого свисала обнаженная лампочка на шнуре, семь кроватей и столько же стульев меж ними, а посредине стол, покрытый серым пластиком, какие обычно стоят в столовых самообслуживания, — и больше никакой мебели; пахло в комнате сыростью и известкой. «Все-таки лучше, чем на вокзале», — подумал Танцырев и потянулся к одежде.

Вчера весь день скитался он по двухэтажному зданию с широченной стеклянной стеной, за которой нудно плескался дождь. Вокзал с железобетонными лестничными переходами, пластиком перил и кассовых стоек, потухшими черными табло был насыщен испарениями, воздух держался плотный и липкий, в нем висел гул человеческих голосов. Люди наполнили это пространство до отказа, сидели и полулежали в креслах с металлическими гнутыми ножками, обитыми коричневой искусственной кожей; те, кому не хватило этих кресел, разместились на полу, расстелив на нем газеты, поверх — кто куртку, кто пальто, оставив для проходов узкие коридоры; в иных местах в углах и на лестничных площадках люди лежали и сидели, отделившись чемоданами, и это чем-то напоминало птичьи гнезда.

В гуле голосов к концу дня не было ни ропота возмущения, ни недовольства, а лишь терпеливая покорность ожидания. Если в первые часы Танцырев, не выдерживая вокзальной обстановки, выбегал покурить под козырек подъезда, чтобы ощутить на лице тепло влажного воздуха, нетерпеливо поглядывал на небо, а потом спешил к справочному бюро, жадно прислушивался к тому, что толковали многочисленные знатоки погоды из пассажиров, то к вечеру он устал от этого и, найдя себе место возле закрытого ларька с сувенирами, расстелил, по примеру других, на полу газету, на нее плащ, лег и закурил сигарету, тайно пряча ее в кулак, как это делали другие. Табачный дым вился над рядами кресел, выдавая маленькие человеческие хитрости, в плотном воздухе он собирался в голубоватые бесформенные хлопья, они медленно поднимались к высокому потолку, меняя на пути своем объемные очертания, и, наблюдая их движение, Танцырев почувствовал облегчающее безразличие. «А, что будет, то будет…» — тут же усмехнулся, понимая, что мысль эта означала конец его бесплодной суете, и, докурив сигарету, задремал.

Проснулся, когда под потолком зажглись большие молочные плафоны, увидел перед собой покрытые грязью сапоги, где-то за ними на рюкзаке покоилось бородатое лицо с очень ясными голубыми глазами, один из них подмигнул Танцыреву.

— Что, коллега, до утра наверняка загораем?

— Почему коллега? — спросил Танцырев, разминая затекшее от лежания плечо и оглядывая бородатого, облаченного в морской китель.

— Судовой эскулап, — представился тот и не поднимаясь кинул Танцыреву журнал: — Ваше хозяйство.

Это был последний номер «Вестника хирургии», — наверное, Танцырев обронил его возле себя, когда задремал.

— Я эту погодку знаю. Тайфун дело не шуточное, даже на суше. Такая дрянь в небе может провисеть дня три, а то четыре. Бывает, и больше недели держит. Воздушная пробка. Советую податься в город и искать пристанища.

— А сами что же вы?

— У меня тут свои интересы есть, — ответил бородатый и подмигнул ясным голубым глазом.

Танцырев поверил ему. «Конечно же глупо, — подумал он, — торчать тут ночь на полу. Да, наверное же, есть и при аэропорте гостиница». Эта простая мысль взбодрила его.

— Спасибо за идею, — сказал он, поднимаясь.

— Не стоит, — насмешливо ответил бородатый.

Танцырев тоже усмехнулся, подумав, что он действительно нелепо выглядел возле этой будки с сувенирами, на полу, в новеньком сером костюме, при белой рубашке с пятнистым галстуком-бабочкой, и ему стало весело.

Надев плащ, он вышел под дождь, на привокзальную площадь.

Через дорогу, в парке, светился желтыми окнами ресторан, для начала можно было заглянуть туда, но заходить в помещение не хотелось: парной, теплый воздух улицы был приятней табачной затхлости и запаха кухни, да и голода Танцырев не ощущал, нахватавшись бутербродов в вокзальных буфетах.

Справившись у первого встречного, где тут гостиница, он прошел по указанному пути через темную мокрую аллею парка к трехэтажному зданию. Вот там-то ему и объяснили, что все давным-давно забито, но есть еще несколько мест в летнем отделении, да и то в общем женском номере, если он согласен… Впрочем, это и без того большое одолжение.

Так он попал в длинный, видимо только в нынешнем году сооруженный барак, и когда ему в темноте старуха дежурная указала койку, быстро разделся, лег на влажную простыню и тотчас заснул.

«Нужно что-то предпринимать», — размышлял он, одеваясь и разглядывая соседей по комнате.

Справа сидел на кровати темно-рыжий человек, большие залысины увеличивали и без того крупный лоб, да и все черты его лица были крупны: тупой нос с округлым срезом к плотным губам, под очками в золотистой оправе выпуклые бледно-голубые глаза, выдвинутый вперед подбородок. Как у большинства обладателей таких волос, кожа на его лице была красноватой, от него исходил сладковатый запах одеколона. На нем были табачного цвета брюки из искусственного материала, названия которого Танцырев не знал, пиджак небрежно брошен на кровать. Человек этот неторопливо собирал шнур электробритвы, чтобы уложить ее в прямоугольный жесткий портфель с металлическим ободком и стальными замками, — эти портфели вошли в моду год назад, их называли кто «дипломат кейс», кто — «джеймс бонд», и Танцырев сам мечтал о таком.

Дальше, не следующей кровати, прикрыв только ноги шинелью, лежал солдат, судя по погонам — пограничник. Он еще спал, уютно подтянув к животу колени и подложив под щеку ладошки, сложенные пирожком; в подстриженных ежиком темных волосах застряло перо из подушки, и, может, поэтому его заостренное лицо с большими губами казалось цыплячьим.

В углу, у той стены, где было окно, натягивал брюки высокий человек, он был обнажен по пояс. «Отлично сложен, — отметил Танцырев. — Настоящая спортивная фигура». Он скользнул взглядом по его торсу в мелких мышцах, без всяких жировых отложений, и потому неожиданным показалось Танцыреву лицо этого человека — вытянутое, бледное, с синеватыми полукружиями под глазами, покрытое неопрятной светловатой щетиной; длинные темно-русые волосы безвольно рассыпались вокруг низкого лба.

По другую сторону окна, через проход, кровать была пуста, — это было место женщины, что разбудила Танцырева своим окликом, — а рядом, у самой двери, лежала девушка лет восемнадцати. Ее большие серые глаза, подведенные черным карандашиком, полоски которого не успели стереться за ночь, были безразличны. Она заметила взгляд Танцырева, и прежнее выражение исчезло из глаз, оно сменилось подчеркнутым пренебрежением: ей, видимо, не понравилось, что Танцырев на нее смотрит; девушка высвободила руку из-под простыни, машинально поправила светлые, коротко остриженные волосы, сморщила нос, несколько большой на ее худом, но свежем лице, и тут же повернулась к столу, где висела ее куртка, пошарила в карманах, достала сигарету, зажала пухлыми губами и опять стала искать в куртке то ли зажигалку, то ли спички и, не найдя, раздосадованно откинулась снова на подушку. Танцырев видел, как она беспокоится под его взглядом, это забавляло, и он спросил дружелюбно:

— Дать огня?

— Лучше бы отвернулись, — сказала она, не вынимая сигареты изо рта.

— Только ради вас, — ответил он и отвернулся, чтобы взглянуть на соседа слева.

Лицо человека, которого он увидел, было так знакомо, что Танцырев невольно кивнул в знак приветствия, но человек этот или не заметил его поклона, или не захотел на него отвечать, поэтому Танцырев испытал неловкость. Он не мог вспомнить не только имени соседа, но и где и как встречался с ним, хотя мог бы поклясться как угодно, что было это совсем недавно, — ведь он отлично знал это лицо: ироничный изгиб припухлых губ, крепкий подбородок с круглой вмятинкой по центру, смуглые щеки, черные спутанные волосы. Но где, когда встречались? Танцырев решился, отбросив условности, спросить напрямик, но тут же осекся, заметив, как пуст взгляд светло-карих глаз соседа. «Не болеет ли?»

Танцырев осторожно отвернулся, достал из портфеля несессер и в майке направился к выходу.

Длинный коридор оказался густо населенным, вдоль стен стояли раскладушки, — наверное, их поставили ночью, — двери в соседние комнаты были раскрыты, и, заглянув туда, Танцырев убедился, что ему еще повезло. В их комнате всего семь кроватей, а в соседних по двадцать и больше. Некрашеный пол в коридоре был затоптан, на нем отпечатались мокрые следы множества ног. Ему объяснили, что умывальник на улице, он вышел на крыльцо, с удовольствием вдохнул теплую свежесть воздуха.

Дождя не было, но над всем пространством вокруг барака висел рваный туман, из него сыпалась мелкая, не видимая глазу морось, но не колючая, а мягкая, парная, и оседала на лице и руках. Даль не проглядывалась, не видно было ни здания аэровокзала, ни зимней гостиницы. Танцырев взглянул на часы, было восемь по-местному, это значит — в Москве только час ночи, звонить туда нельзя, он поднимет с постели Нелю, а она и без того плохо спит в последнее время, стала принимать снотворное; можно заказать телефон клиники, но что это даст? Внезапно Танцырев почувствовал тоску. Хочешь не хочешь, а придется день провести в этом бараке, — если верить диктору, то есть какая-то надежда, глядишь, и в самом деле часам к двум произойдет перемена в погоде, — но тут же он вспомнил вчерашнего бородача. Все-таки он моряк и кое-что понимает. Оставалось только ожидание, и больше ничего.

Он нашел умывальник неподалеку от угла барака — длинная труба, приколоченная к доске, и на ней с десяток кранов. Пока умывался, вернулся мыслями к соседу слева: где же все-таки они встречались? Не мог себе простить, всегда гордился отменной памятью, много раз поражал сотрудников, называя по имени не только тех, кого когда-то оперировал, но и их родных, а тут вдруг заело. Он попробовал себя успокоить: ладно, есть время, еще можно вспомнить.

Когда Танцырев вернулся в комнату, здесь произошли перемены: солдат поднялся и сидел на своей койке, он весело оглядывался вокруг, будто вся эта комната была для него полнейшей неожиданностью, лицо его не казалось сейчас таким цыплячьим, как во сне; девушки не было, и соседка ее еще не вернулась; темно-рыжий стоял у окна и курил; сосед слева лежал по-прежнему, уставившись в потолок, и, суеверно взглянув на него, Танцырев огорченно подумал: «Нет, не могу вспомнить».

Танцырев натянул на себя белую сорочку, брезгливо отметив, что на манжетах появились темные пятна, запасной рубахи не было — проклятый чемодан! — да, вырядился он в дорогу, как последний пижон, еще этот галстук-бабочка в белый горошек. Но тут он, пожалуй, не виновен, офицеры устроили такие проводы, что иначе он и не мог одеться, они сами были при полном параде, да к тому же Танцырев был уверен, что через девять часов «ИЛ-62» доставит его в Домодедово. Когда он поднимался по трапу, была отличная погода. «Может быть, можно купить здесь какую-нибудь рубашку попроще».

Темно-рыжий повернулся к нему, быстро, оценивающе взглянул из-за толстых стекол очков и сказал:

— Извините, вы не в курсе — где тут завтракают?

В голосе прозвучали приглашающие нотки, нечто вроде: «Не составили бы вы компанию?..» — и Танцырев подумал: «Ну что же, одному ведь скучно» — и ответил:

— Поищем — найдем.

— Отлично, — кивнул тот и, подойдя к кровати, деловито взял свой плоский портфель-чемоданчик.

Танцырев еще раз взглянул на соседа слева и тут же отчетливо вспомнил, где видел эти глаза: вот так долго, мучительно долго смотрели они с экрана. «Ох ты черт, да это же Воронистый! — ахнул Танцырев и сразу почувствовал облегчение. — Вот в чем дело! — радостно воскликнул он про себя. — Как же я сразу-то не узнал?» И понял, почему это произошло: он никогда не видел этого актера в жизни, а только на экране или на сцене, да и невероятным могло показаться, что именно Воронистый, актер, которого ом любил, окажется здесь, в бараке, его соседом.

— Сколько сейчас времени? — спросил Воронистый.

Да, это был именно он, теперь уж сомнений не оставалось, в комнате прозвучал его голос, особый, раскатистый, ему сразу стало тесно в помещении, он заполнил собой все пространство меж четырех беленых стен.

— Половина девятого, — с готовностью ответил Танцырев.

Воронистый помотал головой, морщась при этом, словно пытался отделаться от головной боли.

— Закурить у вас не найдется? — попросил он.

Танцырев начал шарить по карманам, но темно-рыжий опередил его, протянул пачку «Кента». Воронистый торопливо закурил, и тогда Танцырев спросил участливо:

— Плохо себя чувствуете?

Но актер не ответил, болезненно поморщился и выпустил длинную струю дыма.

— Я подожду вас на крыльце, — нетерпеливо сказал темно-рыжий.

— Нет, нет, — ответил Танцырев, — я иду…

Перепрыгивая через мелкие лужи, пробираясь по дощечкам и камням, кем-то заботливо положенным в наиболее трудных для перехода местах, они дошли до парка; с высоких деревьев капало, туман держался в их вершинах, на одном из газонов разбиты были две палатки: одна оранжевая, другая ослепительно синяя, — наверное, их поставили туристы, — в синей надрывался транзистор.

— На вокзал? — спросил Танцырев.

Спутник его приостановился, обдумывая, и ответил:

— По-моему, где-то здесь ресторан. Там есть и кафе. Как-то я завтракал.

Танцырев усмехнулся: темно-рыжий проговорился, в комнате он только сделал вид, что не знает, куда здесь пойти, ему нужен был попутчик или собеседник, и он выбрал Танцырева.

Все оказалось так, как и говорил темно-рыжий: кафе работало при ресторане, нашелся и свободный столик; наверное, большинство пассажиров завтракали в вокзальных буфетах, и поэтому в кафе не было сутолоки.

Они сели друг против друга, и теперь, когда их разделяло лишь небольшое поле квадратного стола, укрытого белой скатертью, наступила неловкая минута молчания. На первый бы случай надо было представиться, но Танцыреву не хотелось начинать. Темно-рыжий помолчал, покашлял и наконец спросил:

— Вы тоже, видимо, из мира искусств, как этот Воронистый?

— Узнали его?

— Еще вчера. На вокзале девицы шептались, указывая на него пальцем. Так вы тоже из мира искусств?

Откуда он взял?.. А, черт, этот галстук бабочка… Все-таки в нем еще много мальчишеского: ведь если говорить честно, то он поехал на Дальний Восток больше из тщеславия; правда, то было тщеславие особое, за ним стояла как бы честь семьи, даже целого рода, и он это отлично сознавал, когда получил приглашение от командования части, где брат его занесен навечно в список личного состава, брат, погибший много лет назад под городком на Сунгари и ставший посмертно Героем Советского Союза. Конечно же в эту поездку должен был ехать он, Владимир Танцырев, а не сестра и не младший брат, а только он, потому что сделанное им самим теперь невольно ложилось новым отсветом на память о том парне, который умер двадцатилетним в форме лейтенанта в чужом городке, спасая других и которого он, Владимир Танцырев, помнил смутно, потому что, когда это случилось, был совсем мальчишкой. Он и оделся-то так, чтобы с первого взгляда произвести впечатление… Глупо, конечно, было напяливать галстук, купленный в Лондоне, и везти с собой только белые сорочки. Это попахивало пижонством самой настоящей мальчишеской пробы, а сейчас приходилось за него расплачиваться по мелочам.

— Нет, я из другого мира, — ответил он. — Врач-хирург.

Темно-рыжий твердыми пальцами легко содрал обертку с новой пачки сигарет и, вынув для себя одну, небрежно бросил пачку на стол.

— Что же, и ученая степень у вас есть? — спросил он.

— И степень, и звание. Профессор, доктор наук.

Вот опять в нем взыграло мальчишество, выпалил, не обдумав ответа, тот сложился сам где-то в глубине сознания, причем отчасти раздраженного самоуверенной осанкой собеседника, его грубоватой манерой спрашивать — еще сам не представился, а допытывается, — и вот, пожалуйста, вместо мысли просто реакция на раздражитель, конечно, глупо. Ну, да ладно! А почему он должен скрывать? Лучше вести себя просто и независимо. В конце концов, кем бы ни оказался этот темно-рыжий, он всего лишь случайный встречный, пассажир, ждущий самолета, и, может быть, уже сегодня во второй половине дня они расстанутся, чтобы больше ни-когда не увидеться.

Собеседник, казалось, не удивился, во всяком случае, на его красноватом лице ничего не изменилось.

— Сколько ж вам лет? — спросил он.

— Тридцать два.

— Да-а… — протянул темно-рыжий, но какой смысл вложил в это слово, было непонятно.

Подошла официантка. Выбор меню был ограничен: яичница, макароны по-флотски да еще закуски. Танцыреву было безразлично, что подадут, он только согласно кивал, когда темно-рыжий попросил минеральной воды, сок, сыру и яичницу; официантка тут же поставила хлеб и воду на стол и ушла заказывать горячее.

— Не хотите ли коньяку? — спросил темно-рыжий.

— Так ведь сейчас не подают.

— Есть запасец, — ответил тот, снял с соседнего стула «дипломат кейс», вынул на треть опорожненную бутылку, поставил на стол.

Танцырев этого не ожидал, пить ему с утра не хотелось, и он невольно поморщился; темно-рыжий это заметил, спросил:

— Что, или не принимаете? Я тоже не очень жалую, но нужно. — Он помолчал и твердо, словно укрепляя в себе решимость, добавил: — Мне нужно. — Ковырнул ногтем полиэтиленовую пробку так, что она отлетела на край стола, и разлил коньяк по рюмкам. — Ну, — сказал он, — будем знакомы. Как вас по имени-отчеству?

— Владимир Алексеевич.

— Очень хорошо. А меня Михаил Степанович. — Он помедлил, потом договорил: — Жарников.

Произнес он свою фамилию так, будто ему не хотелось себя называть: вот, мол, приходится; но фамилия эта ничего не сказала Танцыреву.

Михаил Степанович круто опрокинул рюмку в рот, выпив коньяк одним глотком, ему сразу сделалось жарко, он вынул свежий платок, начал обтирать им лоб с большими залысинами, потом снял очки, и стало видно, что глаза у него вовсе не выпуклые, а маленькие, блекло-голубые и усталые. Он обтер лицо и спросил:

— По какой части, Владимир Алексеевич, специалист, извиняюсь?

— Сердечная хирургия.

— Сердечная, — как эхо, повторил Жарников.

Танцыреву стало скучно, он подумал, что сейчас этот человек начнет расспрашивать его о сердечных заболеваниях или, чего доброго, попросит послушать, — вот почему не следует называть свою профессию незнакомым людям: среди них всегда найдется человек, который непременно пожалуется на боли в сердце, если даже у него ничего не болит. Танцырев отвернулся к окну. На вокзальной площади стояли в длинный ряд такси, водители — кто спал, кто читал, а в последнюю машину набилось человек шесть — там играли в карты. Можно было бы сейчас сесть в такси и поехать в город, здесь километров двадцать, как он слышал; пойти на утренний сеанс в кино или просто побродить по мокрым улицам, зайти в магазин, — да, ведь он хотел купить рубашку, — но… приехать в этот город и… В записной книжке у него есть телефон и адрес. Позвонить бы он мог и отсюда, из кафе, — в вестибюле висит телефон-автомат. Достаточно позвонить — и кто-нибудь из них приехал бы, или он, или она. Но зачем это ему сейчас? Пожалуй, во всех больших городах у него есть знакомые — или бывшие однокашники, или из тех врачей, кто побывал в его клинике. А эти двое… Только позвонить. Вот встать сейчас, пройти меж столиков, миновать стеклянную дверь — и на серой стене висит телефон… К черту, лучше об этом не думать!

— У меня мотор работает исправно, — ворвался в его сознание голос Жарникова.

Официантка принесла на алюминиевых сковородочках яичницу.

— Добавить? — спросил Жарников, поднимая бутылку.

— Нет, — отозвался Танцырев, — с меня хватит.

Жарников выпил, как и прежде, одним глотком, обтер уголки губ пальцами.

«Все-таки в нем есть что-то крестьянское».

Михаил Степанович ковырнул вилкой яичницу, тут же отставил ее и внезапно очень прямо посмотрел на Танцырева, сказал отрывисто, словно сердясь:

— Плохо мне, Владимир Алексеевич.

Танцырев невольно перестал жевать — так неожиданно прозвучали слова Жарникова — и спросил в растерянности:

— Что вы сказали?

— Сказал: плохо мне. Дрянно, пакостно. — И с силой бросил вилку на стол.

2

Если бы этот узколицый, с сухим, загорелым лицом молодой человек, этот профессор с галстуком-бабочкой знал, как тяжело было Жарникову сказать вот это: «Плохо мне, Владимир Алексеевич», если бы он знал, что еще минуту назад Михаил Степанович и не помышлял, что его потянет на откровенность, которую он сам терпеть не мог в людях, то наверное бы не так удивился.

В комнате летней гостиницы Танцырев сразу привлек внимание Жарникова, опытным чутьем он угадал в нем человека, чем-то близкого ему, хотя Танцырев еще не успел проявить себя. Но лицо его внушало Жарникову доверие: на первый взгляд аскетичное, с запавшими щеками, острым подбородком, темное от загара, — такие лица бывают у тех, кто работает у огня, скажем, возле мартена, но у них были другие глаза: веки опалены, под ними белые или синеватые полукружья, слишком часто пьют воду, — а у Танцырева глаза серые, ясные, в них смешались жесткость и мальчишеское любопытство, они-то и освещали все лицо, смягчая его аскетичность. «Такой умеет держать язык за зубами», — отметил про себя Жарников.

Ночь эту он спал скверно, часто просыпался, поднялся с тошнотой и сейчас, выпив натощак коньяку, чтоб взбодриться, лишь расслабился и высказал то, что держалось в нем более суток: ощущение скопившейся дряни на душе, будто там осел омерзительный осадок — отбросы только что прожитых дней — и очиститься от них не было никакой возможности. Чувствуя необоримую потребность освободиться от всего этого, Жарников захотел высказаться: может быть, хоть это облегчит его, — хотя прежде считал, что нет ничего глупее исповеди. Когда ему самому приходилось выслушивать чье-нибудь душеизлияние, — а приходилось, и множество раз, — то относился к тем, кто прибегал к такому способу самоутешения, с презрением, потому что привык — люди, с которыми он чаще всего общался, терпеть не могли исповедальных разговоров. Был такой негласный закон: о себе не рассказывать, твое было только твоим, а когда оно становилось предметом общего обсуждения, то это уж скандал, пятно на человеке, и осуждался он в первую очередь за то, что не сумел тайное оставить тайным. Но теперь не было риска: человек, который сидел перед ним, не имел никакого отношения к тем, с кем приходилось сталкиваться Жарникову, даже хорошо, что он оказался не «из искусства», а хирургом, — у них хоть есть свое понятие о врачебной тайне. Жарников понимал: этот молодой профессор ничем ему помочь не сможет, да и не нужна была ему помощь, только бы как-то ослабить мерзость на душе.

— Что же у вас стряслось? — спросил Танцырев.

— Вроде бы ничего не стряслось, а все-таки… — с трудом сказал Михаил Степанович. — Женщина.

— Обидели?

— Не знаю. То ли она меня, то ли я ее. Не знаю.

Как только он сказал это, тотчас догадался: ничего он не сможет объяснить да и не расскажешь всего в двух словах, тут ведь важны мелочи, те маленькие, почти незаметные мелочи, которые словно бы разом всплывали из дальних щелей памяти и собрались над ним, соединившись в грозовую тучу.

Разве сможет он объяснить, как пришло к нему твердое решение бросить все к черту и лететь сюда, почти на самый край земли?

…Был тот день, не по времени жаркий в их местах, — начался сентябрь, пора уральской осени, и вдруг обрушилась совсем июльская лора. Была пятница, кончилась дневная смена. Отупев от работы, он один остался в своем обширном кабинете, подошел к раскрытому окну — привычная, знакомая до мелочей панорама завода: застилали небо розовые, серые, белые дымы, тополя у асфальтовой площади стояли покрытые темной гарью, тугие волны раскаленного воздуха вливались в кабинет; да, жара стояла не по времени тяжелая, в ней не было мягкой, сонной влажности, она давила жестко, каменно, замешенная на угаре и крутом запахе хвои. В течение дня Михаил Степанович не замечал этой жары, а теперь, оставшись один, почувствовал ее гнет, и ему захотелось оказаться где-нибудь на приволье. В таких случаях выручала рыбалка. Это был испытанный путь, хотя рыбу ловить, если говорить по чести, он не очень любил, да и не знал всех хитростей этого дела, но в заводском поселке, пожалуй, и во всей округе, рыбалка считалась благородным занятием, он узнал об этом сразу, вступив на пост директора. Те, кто работал на этом месте до него, были завзятыми рыболовами, и он решил — не стоит нарушать традицию. Постепенно он привык к этим выездам, и ему стал нравиться не сам процесс ловли рыбы, а отработанный временем ритуал: заботы о палатках, еде, гонки на машинах, а потом хлопоты вокруг ухи, сидение у костерка на берегу лесного озера, мужской разговор вперемежку с пением тягучих песен — беззаботная пирушка доверяющих друг другу людей.

Михаил Степанович подошел к большому столу, нажал кнопку селектора:

— Спешнева.

То был главный инженер, с которым Жарников вел большую дружбу. Правда, возникла она не сразу, прошел, наверное, год работы, пока они притерлись друг к друга, немало взаимно попортив нервов и крови. Жарников сумел полюбить этого высокого, с неуклюжей, медвежьей походкой человека, ровесника, хотя иногда завидовал точности его знаний.

— Слушай, Игорь, — сказал он, когда по селектору отозвались, — бросай все, рыбалить едем.

Спешнев помолчал, потом глухо рассмеялся.

— Пожалуй, мудро. Сейчас скомандую.

Выехали через час на трех машинах: пристал секретарь горкома Зыкин, человек приятный в таких поездках, веселый, еще прихватили двух снабженцев. Поехали на любимое Жарниковым Синьгу-озеро. Даже в ненастную погоду оно было ярко-синим, а в этот душный день тихая вода имела голубой цвет с зеленой бездонной глубиной, лохматые вершины сосен зеркально отражались в ней. Пока разбивали лагерь, разбирали снасти, а один из снабженцев вместе с шофером готовили закуску и выпивку, чтобы скоротать время до вечерней зорьки. Жарников ушел к небольшому взгорку, лег на пожухлую траву под сосной. Ему не стали мешать. Он лежал бездумно, чувствуя на лице тепло солнечных лучей, пробивающихся сквозь лохматые ветви, — оно было мягким, приятным, как прикосновение робких женских пальцев, — и сквозь смеженные ресницы начинал видеть, как вспыхивали, двоились над водой белые звезды с длинными игольчатыми лучами, и вот в это-то мгновение в спокойную пустоту его сознания пришло то, что приходило всегда в последнее время, в редкие минуты его одиноких грез, сопутствуемое нежностью и душистым запахом женских волос, смешанным с ароматом сена. Странно — он вспоминал эту женщину, словно бы видя два совмещенных плана, — два события сплелись в одно, и хотя меж ними произошло много разного, эти два события держались в его памяти как целое… Нина стояла в общей кухне барака и стирала, мыльная пена покрывала ее руки по локоть, рифленая доска упиралась в живот, длинные пепельные волосы были туго прихвачены на затылке марлей, поэтому лицо ее было все открыто. Она не замечала, что Жарников стоит на пороге, и была увлечена только своим делом, выражение лица ее казалось злым, тонкие губы стиснуты, щеки красны, и когда она оглянулась на кашель, остановила на Жарникове черные, жгучие глаза, он оробел. Такой сильный свет исходил из этих глаз и так они спорили со всем обликом женщины, с горестной складкой у рта, беспомощной, как у ребенка, шеей и полуобнаженной слабой грудью, что вызывали смешанное чувство испуга и жалости, и Жарников, пришедший в этот барак как хозяин, проверить, так ли скверно живут на окраине поселка рабочие, как это значилось в докладной, стоял молча, очарованный, и так же молча ушел. Он не помнил своего ухода, а осталось в памяти другое: стог сена на краю поля подсобного хозяйства, запах волос, и близко-близко от себя эти горячие и вместе с тем кроткие глаза, и еще мягкое прикосновение пальцев на щеке. Более года прошло от одного мгновения до другого, но в сознании они сливались вместе, словно не было меж ними никакого временного промежутка, а все случилось в один день.

Так он лежал под сосной на траве, впитывая в себя тревожную сладость видения, когда к нему подошел Спешнев, присел рядом и сказал:

— Вот так, Миша, живем и красоты не видим.

Он раздраженно посмотрел на него, понял, что все испорчено, встал и хмуро сказал:

— Ладно, пойдем пить водку.

Все ждали, что он скажет тост, вроде того, что, мол, пусть ловится хорошо рыба малая и большая, — так было заведено, — но он молча приподнял стопку, с трудом отпил из нее глоток, водка показалась скверной. На лужайке заговорили, Зыкин вспомнил какой-то анекдот. Жарников, чтоб не заметили его отчужденности, посмеялся со всеми, хотя и не слышал, о чем речь. Видение еще жило в нем, не отпускало, и он стал думать, что все эти приехавшие с ним люди вернутся к ночи домой, привезут рыбешки, станут рассказывать женам и детям, как все тут было, непременно скажут о нем — кто уважительно, кто с насмешкой, — а он войдет в свою квартиру, где только бродит, как тень, заика Фаина, ждет его, чтоб подать ужин. Спать он будет, как всегда, скверно, может быть, за ночь раз, а то и два его поднимут телефонным звонком — тут сам виноват, дал такой приказ: в случае чего будить безо всякого, — а на таком большом заводе без случаев и ночи не бывает, — а утром примет холодный душ — и опять на завод. И так изо дня в день, изо дня в день — без просвета. «Как же дал я ей уехать?» — думал он о Нине.

Не первый раз он спрашивал себя об этом, и вовсе не для того, чтобы найти ответ, а заглушить тоску, много раз возникала в нем мысль: взять бы да и поехать к ней, чего проще, — и он привык к этой мысли, она прижилась в его сознании и казалась не тревожной, а даже приятной, и легко исчезала, когда кончался досуг и начиналось дело.

— Время легче всего растрачивается людьми, — это говорил Спешнев Зыкину. — А потом эту потерю не исправишь, не подберешь — неразменная монетка. Потеря времени не просто минуты, часы, сутки, а утрата людской энергии. Кто у нас ее подсчитал?

Спешнев любит такие споры. Умница мужик, за ним Жарникову как за каменной стеной. Тут он снова увидел лицо Нины. «Что же это я, как теленок, раскис? Решить не могу. Поехал бы — и все!» — и показалось ему сейчас это таким простым, таким легким, что он тут же представил, как это могло быть: сесть в машину, прогнать ее сто двадцать километров до Свердловска, а там на самолет — одна ночь, всего одна ночь, и он на месте, день-два пробыть с Ниной, обговорить все — и снова сюда. Деньги у него есть, на что ему их беречь. Да ничего и не случится за это время, есть Спешнев, есть другие, и если полететь на субботу и воскресенье, можно и еще два дня пробыть, глядишь, никто не хватится, а если и хватится, Игорь Спешнев что-нибудь придумает. И впервые за все время с тех пор, как уехала Нина, он ощутил решимость и тут же понял: не сделает он этого сейчас, то так все и останется только в нем, и тут же радостно подумал: «Еду. Точка!»

Михаил Степанович встал, кивнул Игорю, — мол, отойдем, — и, пока Спешнев поднимался, перехватил ревнивый взгляд Зыкина: что это, дескать, там за тайны?

Они отошли к берегу озера.

— Слушай, — сказал Жарников, — я уеду сейчас. Пусть тут все остаются, рыбачат…

— Что-нибудь срочное? — деловито спросил Спешнев.

— Личное, — ответил Жарников. — Я дня на четыре, а то и пять. Вроде отпуска.

Вот тут Спешнев удивился, хотя бывало это с ним редко.

— Но… — протянул он.

— Знаю, — поморщился Жарников. — Никого в известность ставить не надо. Суббота и воскресенье — мои. Я их уже два года не видел. Остальные дни — отгулы. Имею и я право.

— Куда же поедешь, если не секрет?

— Арсеньево слышал?

— Где-то в Приморье… Постой, да туда же, наверное, тысяч девять километров.

— Я — самолетом. Сказал: не больше пяти дней.

— Ну, раз решил… — сказал Спешнев. — Только позволь, я провожу тебя, у меня знакомые в аэропорту.

Спешнев ничего о Нине не знал, да и незачем ему было это знать, больше спрашивать не стал, тем он и хорош: говорят ему «надо» — понимает.

Вот так он уехал. А сейчас, когда очутился вдали от своего поселка, все свершившееся стало казаться нереальным, дурным сном, и рассказать его случайному встречному он не мог, хотя и чувствовал в себе сильнейшее желание обрести равновесие, освободиться от осадков этого сна. Как мог объяснить он свой порыв — взрослый, серьезный мужик, на плечах которого столько деловых забот? Ночью, когда летел он в самолете из Свердловска, радовался своей решимости: ну, и правильно, ну, наконец-то мог же я хоть раз почувствовать в себе полную свободу; захотелось — и полетел, а то черт знает, сколько условностей накрутил вокруг себя, — и ему было хорошо от этих мыслей, казалось, что они возвращали его в полузабытый, лихой мир юности, когда наступали мгновения, наполненные ощущением: «Все нипочем!» «А ведь и сейчас могу!» — гордился он перед собой. Так было с ним до той поры, пока не оказался он в пасмурное утро перед длинным табло на вокзале, где против названии каждого города однообразно повторялась табличка с надписью: «Вылета нет». Тут-то он и опомнился: «Да как же это я!.. Какой-то удар у меня, что ли, был?.. Это же надо — совершить такую глупость!» То, что казалось ему правильным, даже необходимым, стало выглядеть теперь нелепым, он и слов-то не мог подобрать, чтоб обозначить свой поступок; конечно же в кругу его коллег поступок этот мог выглядеть только смешным, а перед женщиной, к которой он стремился, — жалким: вот, мол, не выдержал и прилетел за тридевять земель на поклон. Мысли эти мутной скверной оседали на душе, угнетая Жарникова все более и более. Единственное, что ему сейчас хотелось бы, — это снова очутиться в своем обширном кабинете, — он любил его по утрам, когда пахнет свежевымытыми полами, большой ковер чист, не затоптан, помещение проветрено от табачного смрада. Какую бы ночь ни провел Жарников, но когда переступал порог кабинета, чувствовал бодрость, словно выходил на арену, где ждало его несметное количество неожиданностей. «Как же там, на заводе, — и без меня?» — подумал он.

— Так что же женщина? — спросил Танцырев, склонившись над сковородочкой с яичницей и ловко орудуя вилкой.

«А тебе какое дело?» — с неприязнью подумал Жарников, с силой ткнул сигарету в пепельницу и ответил сдержанно:

— Да так… ничего.

Ему стало неприятно от насмешливого взгляда серых глаз. «Врет, поди, что профессор. А я и уши развесил, слюнтяй».

— Ну-ну, — ответил Танцырев, небрежно отодвинул от себя сковородочку, вытер бумажной салфеткой губы, подтянул к себе чашку с кофе, сделал глоток, сладко сощурился, но тут же глаза его округлились, он посмотрел поверх головы Жарникова, улыбнулся и сказал: — Поглядите-ка.

Жарников обернулся. В кафе стало шумно, все-таки сюда набились люди, большинство толпилось у длинной стойки, где торговали кофе и пирожками; от этой-то стойки шел Воронистый, держа в одной руке чашку, в другой — бутылку с водой, на него оглядывались, шептали за спиной, но он не замечал этого, шел по проходу, отыскивая себе место за столиком; никто не догадался предложить ему стул, и только Танцырев приподнял руку, помахал:

— Сюда, пожалуйста.

Воронистый посмотрел в их сторону, наверное, узнал соседей по комнате, подошел, тяжело сел, потер пальцы, словно они у него окоченели, на лбу выступила нездоровая испарина. «Небось после хорошей поддачи, — брезгливо подумал Жарников. — Эти артисты… Еще мальчишка, а уже… Черт знает, что о них только не рассказывают». И, пожалев так Воронистого, сказал:

— Тут у нас коньячок еще остался. Если не возражаете, взбодрит.

Не дожидаясь от Воронистого согласия, налил ему полную рюмку.

— Пейте, пейте, — поддакнул Танцырев.

Воронистый взял рюмку, пальцы его дрожали, из рюмки плеснуло на скатерть, он тут же сморщился, судорожно вздрогнул плечами и, отставив от себя рюмку, торопливо отхлебнул кофе.

— Не могу… Этот запах…

— Это верно, не все опохмеляться могут, — сказал Жарников. — Но полегчает, если немного. Советую.

Воронистый повернулся к нему. Жарников невольно вздрогнул от тяжелого, мутного взгляда, — не разобрать было, что в нем таилось, но взгляд этот был такой остроты, что Жарников физически ощутил его на своем лице. Воронистый опустил глаза и глухо сказал:

— Мама умерла… Позавчера.

Тут же лицо его стало беспомощным, детским, он со слабым всхлипом втянул в себя воздух, прикусил нижнюю губу, словно борясь с собой, совсем как мальчишка, больно ушибшийся об угол, пытаясь побороть в себе слезы, тяжело взглотнул и тут же рванул руку к рюмке с коньяком, выпил, половину расплескав на подбородок, закашлялся, и слезы выступили на его глазах. Заметив на столе пачку с сигаретами, жадно закурил и только после этого тихо произнес:

— Сегодня хоронят, а я тут сижу. А больше у меня нет никого… Только она.

«Пацан, — подумал Жарников. — Ребенок».

Воронистый вытер лицо салфеткой; курил, глубоко затягиваясь, уставясь взглядом за окно, на вокзальную площадь, небритые щеки нервно подергивались, волосы спутанно падали на лоб; он заговорил, ни к кому не обращаясь:

— Она была такой женщиной… Никто никогда этого не поймет… И без меня. Это ведь подумать страшно — без меня… хоронить.

Жарников смотрел на его неопрятное лицо, подумал: «Только мне этого не хватало… Чужих бед мне еще не хватало. Ах ты, черт побери, нанесло так нанесло».

— Проклятая погода! — сердито сказал Танцырев. — Это же надо — такое бессилие человека. Не землетрясение, не обвалы — дождик, просто дождик, и мы сидим, как цуцики. От простого дождя судьбы ломаются. А говорим: всемогущи.

Сказал он это желчно, нехорошо, Жарникову стало от этих слов еще хуже, будто и впрямь в кафе к их столику нанесло моросящего дождя, нудного, беспросветного, и, пытаясь избавиться от такого ощущения, Жарников отчетливо понял, что ему нужно сейчас же предпринять: скорее к телефону, звонить Спешневу; поднимет его с постели, да Игорю не привыкать, зато хоть Жарников соприкоснется с заводскими делами и узнает, как там да что, и, если надо, отдаст распоряжения, это уж — дело, а не ненавистное ожидание. Он поманил официантку, сунул ей деньги, встал, наткнулся взглядом на понурую фигуру Воронистого, сердитое лицо Танцырева, испытал мимолетную неловкость, — мол, не очень-то хорошо покидать их сейчас, — но тут же уверенно решил: «Там дела поважней».

Он вышел из кафе, пересек площадь и оказался в огромном помещении вокзала. Люди сидели в креслах, на полу, на ступенях лестниц. Жарников двигался по узким проходам, пробиваясь к почте.

Навалившись спинами на объемистые рюкзаки, полулежали расслабленно ребята в зеленых формах студенческих стройотрядов, с нашивками на рукавах; бородатый парень лениво дергал струны гитары, остальные подпевали — ни мотива песни, ни слов разобрать было нельзя, песня чем-то напоминала рокот трактора; женщина кормила ребенка грудью, хорошо одетая женщина, с модной прической — светлые волосы собраны башенкой, кормила у всех на глазах, даже не прикрывая ладонью белой груди; морячок сидел в тельняшке, что-то пришивая к робе; девочка читала и ела яблоко, — Жарников шел мимо всего этого и не видел лиц людей, только руки, бороды, глаза, слышал смех, обрывки песен и слов и думал: сколько же здесь собралось разного народу, и все без дела, только ждут. «Потеря времени — потеря человеческой энергии» — любимые слова Спешнева. Чемоданы, мешки, сумочки, рюкзаки; молодые, обремененные брюшком, дети, старики — большой перекресток; так бывало, он помнит с мальчишеских лет, на узловых станциях после войны, когда шли поезда безо всяких расписаний, только одеты были люди по-другому. Ожидание, ожидание, — как и где может настигнуть оно человека?

Жарников нашел почту, заказал квартиру Спешнева, минут через десять его пригласили в кабину, и едва крикнул в трубку: «Алле!» — тут же услышал голос Игоря:

— Слушаю, Михаил Степанович.

— Ты что же это, не спал? — удивился Жарников.

— О тебе думал, — засмеялся Спешнев. — Когда ждать?

— А черт его знает, — выругался Жарников. — Попал я тут. Погода.

— Ты из Арсеньева?

Жарников помолчал, ответил:

— Нет, не долетел.

И тут же строго сказал:

— Ты мне лучше доложи, что у нас по цехам…

— По цехам, по цехам… — задумчиво повторил Спешнев, и вот это-то сразу не понравилось Жарникову, тонким слухом он уловил предвестие беды и поспешил ей навстречу. — Что случилось? — резко сказал он.

— В принципе все нормально, Миша, — бодро отозвался Спешнев.

— Не темни!

— А я и не собираюсь… Тут, понимаешь ли, телефонограмма есть. Кирилл Максимович приезжает. Вот такая телефонограмма.

И Жарников понял: хуже этого и, не могло быть. Кирилл Максимович — заместитель министра, приезд его мог означать слишком многое, тем более — никаких сигналов об этом из Москвы Жарникову не поступало, значит, Кирилл Максимович решил это сам и внезапно, если бы готовился его приезд загодя, то об этом бы знали в главке, а там у Жарникова друзья, они бы предупредили.

— Когда? — спросил Михаил Степанович.

— Послезавтра. Ты успеешь, Миша?

— Не век же мне тут торчать!

— Не сердись. Ведь все бывает. Может, ты поездом?

— С ума сошел! Это же семь суток.

— Да, не сообразил… Но на всякий случай, если тебя не будет, что с Кириллом Максимовичем?..

— Не валяй дурака! — оборвал его Жарников, но тут же подумал: а Игорь прав, все может быть, небо беспросветно, заладит так на неделю — никаким транспортом отсюда за двое суток до завода не доберешься. — Карандаш под рукой?

— Есть.

— Тогда записывай. — И, обретая свой всегдашний деловой тон, стал диктовать, что нужно срочно сделать, чтобы хорошо встретить Кирилла Максимовича, на какие цехи и участки обратить внимание; он говорил отрывисто, как любил говорить на планерках, не расходуя лишних слов, только спрашивал, иногда. «Записал?» В кабине было душно, и Жарников к концу разговора устал.

— Все, — сказал он. — Если не вылечу часа через четыре, позвоню еще. А ты времени не теряй.

— Это понятно, — отозвался Игорь. — Но, может быть, ты там через обком?

— Что обком? Погоду он тебе сделает? Или, может, машину дадут до Урала? На карту взгляни. Глупости говоришь!

— Я не в том смысле. Чтоб тебе на первый же рейс попасть.

— Советчик из тебя, как я погляжу… А что я в обкоме объясню? Ты подумал?.. Ну ладно, все. Делай! — И повесил трубку.

Он шел к выходу, не замечая людей, и думал только об этой новости. Кирилл Максимович лет семь в министерстве, это был высокий, крутолобый человек, носил такие же, как у Жарникова, очки в золотистой оправе, говорил всегда мягко, голоса не повышал, но директора заводов недаром о нем шептали: «Мягко стелет, да жестко спать…» Жарников вышел из вокзала, закурил сигарету, огляделся: напротив, в парке, за деревьями, сочился грязный туман, небо было низким, зловещим. «Принесла же меня сюда нелегкая…» Но тут же в нем возникла тоска: «Неужели я так и не увижу Нины? Сколько километров пролетел, а до нее, считай, рукой подать… Ведь не прощу же себе потом». И понял — ведь и вправду не простит.

3

О смерти матери узнал Андрей Воронистый ночью, на четвертые сутки, как прибыл на съемки в Находку…

Когда он согласился играть этого бича, отщепенца, в падении своем дошедшего до убийства, товарищи по театру удивились: «Это же не твое», — но он-то знал — роль его, правда, ему не приходилось еще делать такого. Главное было в финале, и хотя записан он был в сценарии несколькими фразами, но Андрей усмотрел в них возможность импровизации. Он сразу почувствовал: сумеет открыть финал — и вся роль осветится; ему всегда было важно знать, к чему придет герой, чем завершит он жизнь, и если этого не было, то считал роль неинтересной, расплывчатой. Да, главное было в финале, в сцене убийства, потому-то Андрей уговорил режиссера начать съемки на натуре с этого, а потом уж играть остальное, тогда-то на всю роль найдутся точные детали. Вот почему, как только он приехал в Находку, группа стала готовить съемки финала. И сразу же произошла осечка: то, что представлялось ясным в Ленинграде, заранее обдуманные детали — все, все полетело к черту на первой же репетиции: он сам ощущал, как искусственны и скованны движения, как ломается голос, коверкая смысл фразы. Все его раздражало: то, казалось, плохо выбрана натура — уголок пирса, с одной стороны ржавая громада борта океанского корабля, с другой широкий вид на гавань, залитую солнцем, с синими контурами сопок в серебристом тумане, — но режиссер, оператор и художник дружно встали на защиту натуры; то ему стало казаться: не тот костюм выбран, не нужно бушлата, — а потом он уже запутался и сам не мог понять, что ему мешает. Прошла смена в этой суете, и только тогда он понял: дело в нем самом, в эпизоде не было главного нерва, центра, вокруг которого можно было бы строить игру.

— Вот что, — сказал режиссер. — Два дня снимаем без тебя, а ты валяй ищи.

Прежде Андрей не бывал в Находке и решил поскитаться по городу, приглядеться к морячкам, он торчал возле гостиницы — старом месте свиданий; сидел в большом, неуютном зале ресторана «Океан» в надежде увидеть пьяную драку; бродил по порту, но ему явно не везло, ничего для себя нового он не сумел увидеть. «Да разве же дело во внешнем?» — думал он и сердился на себя, понимая, что если не найдет ничего, то придется играть по строжайшей указке режиссера, а это будет нудно, неинтересно, как всякая сделанная роль на голой технике. Ему нужна была только тема, главная тема, тогда пойдет импровизация.

Он проснулся ночью, около двух часов, подошел к окну, в него задувал теплый ветер, густо пахнущий морем, гавань лежала в огнях, справа они собирались в охапки, а дальше расползались по воде, как большие фосфоресцирующие рыбы, равномерный шум портовых работ долетал в комнату. «Позвоню-ка маме», — подумал Андрей, прикинул время: в Ленинграде только начинался вечер. Он подошел к телефону, не успел докурить сигареты, как дали Ленинград.

— Мама!

И тут же услышал ее:

— Ты что же не спишь?

— Захотел узнать, как ты там живешь.

— Я живу нормально, а вот у тебя… Что у тебя не ладится?

— Пустяки. Не могу войти в роль. — Он кричал об этом в трубку весело, и ему действительно было весело, и хорошо, как всегда, когда он с ней разговаривал по телефону из других городов.

— Ну, если для тебя это пустяки, тогда все в порядке.

И были еще слова о погоде, о здоровье, о письмах, которые пришли на его имя, и когда он повесил трубку, то ложиться не стал, сел на подоконник, вспомнил стихи, любимые стихи матери, стал читать негромко, наслаждаясь их суровой музыкой:

Провозглашать я стал любви

И правды чистые ученья:

В меня все ближние мои

Бросали бешено каменья…

Тут, будто это было на съемочной площадке, кто-то рядом произнес: «Стоп!» — и потянуло шепотом из темного угла: «Убив, убил себя». В мысли этой не было ассоциаций с лермонтовскими строками, а может быть, все-таки были незримые, подспудные связи но Андрей еще не успел их осмыслить, только ощутил: вот оно, где-то здесь и лежит главное, что пытался он отыскать, и, сразу забыв о стихах, вслух вскричал:

— Убив, убил себя!

Он засуетился от нетерпения: надо пробовать, быстрее надо пробовать. Бегло взглянул на часы — половина пятого, вскочил с подоконника, стал делать зарядку, потом побежал под душ, пустил сильную холодную струю; когда стал бриться, замер перед зеркалом: «А ну-ка, как же это будет…»

Было, наверное, около шести, когда он позвонил режиссеру, трубку долго не снимали, потом хмуро проворчали:

— Слушаю.

— Старина, это я, Андрей. Я готов!

— Ты что кричишь?

Андрей представил тяжелое, оплывшее лицо режиссера, смятое после сна, рассмеялся.

— Хватит спать. Открывай двери. Через три минуты буду в номере.

— Сумасшедший! У меня выезд на сопку. График из-за тебя ломать?

— Я ведь тебя люблю, Саша.

— Подхалим… Подожди, дай сообразить. За окном солнце?

— Оно!

— Сейчас из-за тебя, психа, всех будить придется.

Часам к одиннадцати на съемочной площадке все было готово. И они начали:

…он шел в замызганном бушлате по самой кромке пирса, тихая пологая волна мягко ударяла о бетон, он остановился, щурясь от лучей солнца, сплюнул остаток сигареты в волну и осмотрел гавань с такой брезгливостью, словно перед ним расстилалось не залитое солнцем пространство, веселое и слепящее, а выжженная, бесплодная земля, и с отвращением отвернулся;

она стояла возле ящиков, они были сколочены из белых досок, потому вся фигура ее выделялась объемно, рельефно, женщина, все ему отдавшая, но не уронившая гордости своей, жертвенность ее была не унижением, а возвышением над ним, над миром, над самой собой;

пустой взгляд его, наткнувшийся на ее одинокую фигуру, вдруг ожил, в нем мелькнул отдаленный свет надежды, но это длилось совсем недолго: он не мог унизить себя этой надеждой, и надменность сменила ее.

— Ты подонок, — сказала она, — я знала это раньше, но думала, что ошибаюсь, но ты из тех подонков, что хуже чумных, весь истекаешь ядом и желчью;

тогда он пошел на нее, пошел спокойно, сжимая кулаки в карманах бушлата, на лице его не было гнева — маска безразличия;

она испугалась первый раз за все их встречи, она испугалась этой нечеловеческой маски и побежала;

он рванулся за ней, перепрыгивал через канаты, тумбы, якорные цепи, мимо бочек, подъемного крана, вдоль ржавого борта корабля, и чем дальше шла эта погоня, тем сильнее наливалось жизнью его лицо, в нем был азарт, торжество, смешанные со злобой, на ходу подхватил он железную занозу, и когда женщина выскочила из тени, которую отбрасывал борт корабля, на залитую солнцем бетонную площадку, он настиг ее;

она упала от удара, не успев вскрикнуть;

он замер и в то же мгновение осознал, что произошло, и словно случился в душе обвал, грозный, тяжкий, обрушив все, затмив даже малую каплю надежды, — он умер, хотя еще стучало сердце, он умер, отупели, остекленели глаза, угасла в них даже тень осмысленности, живой мертвец, рухнувший в безвозвратную глубину потусторонней ночи, он стоял у края пирса, и смерть стерла черты его лица, согнала с них недавнюю надменность, и обнажилась суть — жалкость, смешанная с мелочной злобой.

— Стоп!

Погасли юпитеры, расставленные на подсветку, замолк мотор камеры. Андрей устало отошел от края пирса, кто-то протянул ему в стаканчике от термоса крепкого чаю. Режиссер подошел не сразу, он что-то прокричал оператору, отдал еще какие-то команды, потом возник рядом с Андреем, массивный, с красным, потным лицом, присел, закурил.

— Интересно, — глухо сказал он. — В принципе. Но я хотел бы, чтобы ты объяснил.

— Сейчас… Мне что-то холодно, — сказал Андрей и оглянулся, отыскивая, у кого термос с чаем; по потным лицам видел, как сейчас жарко, наверное, на термометре не менее двадцати восьми, но он знал этот озноб в себе после нервного напряжения; в театре один из старых актеров объяснил: это бывает, когда весь выкладываешься, слишком большая отдача энергии, — и тут же посоветовал: «Ты этого бойся, от него стареют». Девушка-гример поднесла ему еще чаю, он выпил, закурил и начал говорить:

— Тут все дело в гордыне, Саша. Он сам почувствовал себя выше остальных, пророком без пророчества — сказать-то ведь нечего было. Пустой. И вот здесь-то и лежит главная мысль. Как только он решил: «Весь мир ниже меня», — тотчас и предал себя. Дело в том, что предательство по отношению к себе и вызревает из желания нарушить равенство, то есть получить больше, чем другие, получить не по заслугам, не по труду, а просто потому, что он решил возвыситься.

— Не мудришь? — с сомнением спросил режиссер.

— Нет. Потому-то мне финал и нужен был. Парень бравирует понятием свободы. Я бич — я свободен. Но это только свобода «от», а не свобода «для». И вот наступает вершина надменной гордыни — убийство. Но этого еще мало, Саша. Нужно и точку поставить. Отъединившись от людей, от дел, он не возвысился, а пал. И как только отнял у другого жизнь — отнял ее у себя. Он сам покойник, убитый собой убийца. Никакой жалости ему. Тут наотмашь бить. Нарушив равенство, он предал себя как человек и пришел к крови.

— Да она живой у нас остается! — досадливо сказал режиссер.

— Это для зрителей она живой остается, а он-то видит, что убил. Я это хочу играть. Жестче, жестче. Чтоб ненависть к нему была. Тогда мысль сильней ударит. Как считаешь?

Режиссер вытер платком широкое, мясистое лицо, подергал на груди мокрую от пота рубашку и неожиданно закричал:

— Приготовиться к съемке!

Андрей улыбнулся, он любил этого большого, высокого человека, то вспыльчивого до истерики, то мягкого до нежности, он умел не только подчинять себе, но и слушать, потому работать с ним было не трудно, ведь в конечном счете он хотел от актера того же, что и актер от себя, — полной искренности в игре.

В этот день они сделали еще три дубля, то был счастливый день, потому что не так уж часто спорится на съемочной площадке работа, а тут все шло гладко: осветители легко понимали оператора, и камеру ни разу не заело, и режиссер ни на кого не накричал, — все работали на одном нерве и, когда кончилась смена, решили вместе ехать купаться в небольшую бухту за городом — там был хороший пляж.

Все кричали, смеялись, отчаянно били по воде руками, наверное, всех охватило такое чувство, что и дальше жизнь пойдет в Находке хорошо и интересно, — это был экстаз всеобщего самообмана, порой очень нужный для бодрости духа, потому что все те, кто был в группе, хорошо знали, как бывает скверно и тяжко работать, когда нет вот таких дней. Каждый, конечно, в душе сознавал: этот съемочный день еще ничего не значит, чтоб получилась картина, слишком много еще надо; немало будет испорчено нервов не только здесь, на натуре, но и в павильонах, в монтажной, на озвучивании, на многочисленных просмотрах материала, да и неизвестно, что получилось сегодня на пленке, может быть, все эти дубли полетят к чертям из-за простого пленочного брака, но все это будет потом, а сейчас было весело от переполнившего всех чувства на совесть сделанной работы.

Они вернулись в город, когда зажглись огни; режиссер остановил машину, сказал Андрею:

— Выходи. Сбегаем на один пароход, у меня кэп знакомый пришел, чайком побалуемся.

Андрей усмехнулся, подумав, что у этого мужика всюду есть знакомые; если прикинуть, тут нет ничего удивительного: режиссеру было под пятьдесят, он навоевался в юности, потом поездил по белу свету.

Они спустились вниз по лестнице, прошли через железнодорожные пути, где пыхтели маневровые паровозы; у трапа стоял вахтенный, режиссер что-то шепнул ему, и тот пропустил их беспрекословно.

Когда они постучались в капитанскую каюту, дверь открыл такой же грузный, как режиссер, человек, только голова его была совсем седа, щеки и крупный нос испещрены мелкими красноватыми прожилками, он сразу же кинулся тискать режиссера, приговаривая:

— О, бродяга, вот так бродяга!

Режиссер отвечал ему тем же, и когда они устали хлопать друг друга по плечам, толкаться и жать руки, то повернулись к Андрею.

— Как же, как же, знаю, очень хорошо знаю, — обрадовался капитан. — Я сейчас, сейчас… — И побежал к холодильнику.

— Стоп, Кириллыч! — воскликнул режиссер. — Без спиртного. У Андрея утром съемка, вывеску может попортить, а без него и нам принимать неловко.

— Жаль, — сказал капитан. — А ведь у меня кое-что дефицитное имеется. Ну, раз так… — Он подошел к телефону, сказал отрывисто: — На камбузе. Чайку мне нашего, на три персоны.

Стены каюты были увешаны фотографиями: японские пагоды, негритянские женщины, лемуры, висящие на ветвях, одинокие скалы в море; и пока режиссер и капитан обменивались вопросами, обычными для давно не видавших друг друга людей, Андрей рассматривал всю эту экзотику, взгляд его остановился на фотографии с изображением чащи, сквозь заросли пробивалась едва заметная дорожка, надпись под этой фотографий стояла: «Тропа потерянных шагов».

«Интересное название, — подумал он. — Хорошо бы было разгадать его».

Он не заметил, как принесли чай, услышал только, как позвал режиссер:

— Давай, Андрюха, садись. У этого кэпа китайский напиток на полмира славится.

Чай действительно был хорош, в нем ощущался особый вкус медовых, свежих трав, и пока Андрей пил, капитан хитровато поглядывал на него, ожидая похвалы.

— Отличный чай! — воскликнул Андрей, понимая, что приносит этим радость человеку.

Капитан довольно кивнул:

— То-то.

— Не думал я, Кириллыч, что на этой посудине плаваешь, — сказал режиссер. — В порту узнал — удивился.

— А что, посудина, знаменитая, — вскинулся капитан. — Другой такой не отыщешь больше. Судовые документы покажу — удивишься. Ее американцы делали в сорок третьем. Веришь, за месяц изготовили, с расчетом на один рейс. Они к нам в войну караваны водили, а японцы очень активно их топили. Вот и придумали: делать посудины подешевле, однорейсовые. Так эта из тех. Повезло ей. Крепкая оказалась, везучая. От японских мин убереглась и, считай, двадцать восемь лет бегает. Правда, мы в нее кое-какой капитал вложили. Но машина и сейчас хороша.

— Сказки говоришь, — усмехнулся режиссер.

— Не обижай, — покачал седой головой капитан. — Вон бери документы, листай сам… Да, конец пароходу приходит. Рейса два еще пройдет — и труба. Все мы так.

И как только он это сказал, Андрей понял: вовсе не о пароходе посожалел, а о себе, был он стар, на руках выступили коричневые пятна, шея в дряблых морщинах. «Наверное, и болен еще», — подумал Андрей.

— Кажется, отплавался я, Саша, — сказал капитан, сказал просто, без грусти и сожаления. — Буду на дачке овощи выращивать. Да и то ведь — пора. Каждому своя пристань. У тебя дома-то нормально?

— Нормально, — ответил режиссер. — Если считать, что дома я бываю в году месяца четыре.

— Бродяжишь?

— Профессия такая, вроде вашей. Снимать надо. Но я домой люблю приезжать. Хорошо, когда тебя ждут, Кириллыч.

— Это хорошо. Богатая у вас жизнь. Многообразие, можно сказать. Я вот Андрея в четырех картинах видел — везде разный. Это значит — он сколько чужих жизней прожил.

— Чужие не в счет. В счет — своя, — сказал Андрей.

— С девятнадцати лет снимаешься. Тебе мало? — сказал режиссер.

— Мало.

— Цыц! — вдруг вскрикнул режиссер, побагровел, упругие щеки его налились кровью, он ударил ладонью по столу, — Андрей не удивился, он знал эти истерические выходки режиссера, знал, как тот потом стыдится, — но на этот раз режиссер, вскрикнув, сразу же угас и заговорил тихо, тяжело: — Что ты понимаешь, пацан? У меня шесть картин и только одна удача, да и то о ней забыли. Одна удача за всю жизнь… А еще немного — и точка. Вот как он… Пристань. Они летят, эти годы, как пули, и каждая выстрелом по тебе, по тебе… Куда они выплеснулись? На войну, на скитания, на учебу, а на само дело что осталось?.. Ты не поймешь, а вот он, капитан, поймет. Он об этом сейчас сидит тоскует.

— Я не тоскую, — сказал капитан. — У меня все было, что хотел, все было.

— Что у тебя было?

— Все… Плавал. Воевал. Еще в сорок первом помереть должен был, а живу. Три жены было. Все хорошие женщины, с каждой бы снова стал жить. И друзья были. Все было. Я свой круг закончил, понимаю. Зачем тосковать? Еще и жить можно. Каждое время по-своему хорошо. И старость тоже.

— А мне нехорошо, — хмуро сказал режиссер. — Мне снимать надо, я душу в синяки разбиваю, мозги ломаю, а они приходят, молодые, у них жизнь другая, они от нас все готовое получили, а теперь свое несут. Конечно, лучше нашего несут. Дотянись. Тянусь… Хоть на полшага вперед, а тянусь. Сколько так можно?

— А ты что, их остановить хочешь?

— Глупость! Не обижайся, капитан, глупость!.. Я о себе думаю: на каком шагу мне дыхания не хватит? Где споткнусь и лягу, как заморенный конь?

— Неинтересный разговор, — сказал капитан. — Бабий разговор. — И повернулся к Андрею: — А ты, парень, женат?

— Холост, — сказал Андрей.

Он смотрел на режиссера, он первый раз видел его таким. Прежде казалось — этот человек не замечает, что ему уже много лет, его звали-то все, как равного: «Саша», и это ему нравилось, Андрей точно знал, что это ему нравилось, и вел себя режиссер так, будто не было за ним длинных прожитых лет, и вот все же где-то в тайниках души шла своя работа сложных чувств, где были и страх перед временем, и зависть, и жажда одолеть все это. «А я не замечал, — подумал Андрей. — Ничего я не замечаю в тех, кто живет рядом».

— Чего же холост-то? Вроде бы пора, — сказал капитан.

— Ничего ему не пора, — все так же глухо сказал режиссер. — У них свой сейчас уклон. Особенно по девчонкам видно. Говорят: кому, мол, сейчас семья нужна, когда женщина такой же работник, как и мужчина. Ты это не поймешь, кэп, я тоже. Я пытался.

Андрею стало жаль его, ему не хотелось спорить, он подумал, что режиссер несет эту чушь только потому, что устал: это только кажется, что день был легким, счастливым, на самом деле такие дни изматывают нервы посильнее, чем неудачи или когда срывается съемка. Он встал, подошел к окну, темноту за ним разрезал луч прожектора, он падал в глубину трюма, и там, на дне, работали двое матросов — цепляли крюк подъемного крана за дужки контейнера.

— А ты чего злой стал? — сказал за спиной Андрея капитан. — Ты этого бойся. Я сам боюсь. У нас стариков злых навалом. А почему? Живут-живут, а потом глянут — жизнь проиграна, ничего в ней не сделали, прошебуршились. Вот и злятся на тех, у кого годы впереди. А тебе чего злиться? И не стар еще. И живешь интересно. Дураком будешь, если злой станешь.

Контейнер вздрогнул от натянувшихся тросов и, покачиваясь, пополз верх из полутемной преисподней трюма, мелькнул, освещенный прожектором, и снова исчез в темноте. «Молод, — усмехнулся Андрей. — Да я и сам еще ничего не сделал… Я-то ведь лучше знаю. Ничего не сделал настоящего. Просто мне иногда везло… А настоящего еще ничего нет. А уже устал… И эта роль. Разве видел и таких мужиков, как мой бич?.. Придумал, а все радуются… Разве это настоящее?»

— Ты ведь из тех каторжан, — говорил негромко за спиной капитан, — что сами себя к тачке приковали. Знаю я. Если бы была для тебя работа средством к жизни — одно, а для тебя-то она сама жизнь. И не ври ты мне тут…

Когда Андрей обернулся, режиссер угрюмо допивал, наверное, уже третий стакан чаю, лицо его было обрюзгшим и потным…

Они возвращались в гостиницу молча, долго шли набережной, внизу шумел моторами, лязгал цепями и тросами порт, мигал сигнальными огнями; Андрей шел и думал о надписи на фотографии в каюте: «Тропа потерянных шагов», — где-то он уже слышал об этом или читал, но память ничего не сохранила за этой фразой, а сейчас она пробилась в его грусть, и он размышлял: «Это страшно… Шаги человека, не оставляющие следов. Глухое забвение: ни злобы, ни любви, ни труда, каждый шаг, как в немом пространстве, растворен, потерян… Жизнь, прожитая в вакууме. Конечно же жутко…»

Молча они поднялись на лифте, и когда вышли на этаже, коридорная, сидящая за столом, воскликнула:

— Вот он! — и тут же торопливо объяснила: — Трижды из Ленинграда звонили, товарищ Воронистый.

«Что там стряслось? — подумал Андрей. — Это не из дома, с матерью говорил ночью. Из театра?.. Сезон с первого октября…» Не успел он додумать, как телефон звякнул на включение и раздался судорожный, длинный звонок, коридорная схватила трубку и радостно воскликнула:

— Есть, есть! Вот, передаю.

Сначала ему показалось, что это так ломается голос, искажает его расстояние телефонных проводов, поэтому нельзя разобрать слов, и только какие-то всхлипы, но вдруг понял, что на том конце провода плачут.

— Что там? — закричал он. — Кто это?

Тогда услышал хриплый голос тетки, маминой сестры.

— Андрей, Андрей! — кричала она, захлебываясь слезами. — Несчастье, горе, Андрей!

— Да что там такое?! — воскликнул он, ничего не понимая.

— Натальи нет. Слышишь меня, мальчик, Натальи нет.

Он не мог понять, о какой Наталье идет речь, мучительно стал вспоминать, какого же из знакомых или родных так зовут, и внезапно сообразил, что тетка так называла маму, почувствовал тупой, оглушающий удар, словно его стукнули тяжелым и мягким по голове, напрягаясь, чтоб не потерять сознание, прошептал:

— Что?

— Крепись, мой мальчик, — бились, мешаясь со всхлипами, возле уха слова. — В одночасье… В одночасье… В одночасье… Сердце… Сердце… Сердце…

— Врешь! — крикнул он что есть сил, но тут же с острой ясностью, вспышкой осветившей сознание, понял: это правда. Тошнота подступила к горлу, трубка выскользнула из рук.

Режиссер удержал его от падения, еще некоторое время Андрей слышал его голос:

— Толком, толком объясните. Что такое?.. Когда умерла? Как?

Потом все двигалось во времени странными толчками, это было похоже на то, будто он мчался на качающемся от скорости поезде, то врываясь в длинный черный туннель, и была только слепая ночь и гудение ветра, то вырывался из этого туннеля на освещенное пространство, на котором хорошо были видны все предметы:

он сидел у себя в номере, куда тесно набились его товарищи по съемочной группе, пил, обжигаясь, крепкий кофе, режиссер стоял у телефона, записывал, спрашивал: «Еще какой рейс?», карандаш ломался в его пальцах;

они ехали в машине сначала по ночному городу, потом по шоссе, фары вырывали из темноты корявые, скрюченные, как обожженные корни, стволы деревьев, а он все думал: «Не может быть… не может быть… не может быть…» — но уже знал: все правда, все правда, все правда;

режиссер вел его к трапу, у него было белое лицо и белые губы, — может быть, от синеватого света прожектора;

и огромный душный зал аэровокзала, толкотня, множество лиц, душный, липкий зал, как западня, он бился в нем, как задыхающаяся рыба в аквариуме; а потом постель с влажными простынями и пробуждение, принесшее отчаяние…

— Мама умерла, — сказал он за столом в кафе и заплакал, потому что только сейчас понял, как необратимо случившееся.

4

Семену Артынову почудилось, что сержант негромко назвал его фамилию, и он тут же вскочил — ведь на сборы всего две минуты, — и как только открыл глаза, то вспомнил, что находится в гостинице, ему стало смешно, и он снова повалился на койку, — спать можно было сколько угодно, и он опять уснул, а окончательно проснулся, когда услышал женский голос:

— Не смей!

Семен лежал и думал: как хорошо, что не надо никуда спешить — ни в строй, ни на зарядку, — и опять услышал, как женщина сказала:

— Ехал бы ты своей дорогой, Николай! Сказала раз, хватит!

Женщина сидела на кровати у самых дверей, расчесывала рыжие волосы, зеркальце у нее было поставлено на подушку; плечи голые, очень красивые плечи, стиснутые тесемками бюстгальтера. Семен усмехнулся: все-таки удивительно, как терпят женщины эти лямки, когда они так врезаются в кожу? Рядом с ней стоял высокий мужчина в серой рубахе с накладными карманами на «молниях».

— У нас коса на камень, — сказал он. — Ты меня знаешь.

Тогда женщина встала, надела синюю кофту, застегнула на груди; Семену нравилось, как она это делала.

— Надоел ты мне, Николай, — сказала женщина. — Как встретились, так разошлись. Тебе в один конец, мне в другой.

— Обидел я тебя? — спросил он.

— Меня не обидишь, — ответила она ему. — А ты ступай себе делай свою жизнь. — И засмеялась.

Николай спросил:

— Ты что?

— А ничего, — сказала женщина, взяла сумку и выбежала из комнаты.

Николай постоял, подумал и пошел за ней.

Семен Артынов отслужил на пограничной заставе два года. Конечно, не раз думал, как будет возвращаться домой, в Москву, и вот, когда пришла пора уезжать, понял: никогда не увидит больше ни острова, ни сопок, ни бамбуковых зарослей, ни океана.

Пограничники жили в длинном деревянном доме. Кто-то давным-давно нашел это отличное место для заставы и поставил дом так, чтобы он был защищен от ветров со всех сторон; он располагался в ущелье между сопками с крутыми каменными срезами, а фасадной своей стороной выходил на широкую косу, которая отделяла океан от пресного озера, и на этой косе стояли, как башни, три скалы, их так и называли ветроломами. Вообще это был отличный дом, в нем можно было жить круглый год, даже не заботясь о топливе, только разве для кухни, потому что совсем рядом пробивались наружу горячие серные источники, один из них заключили в трубу и так устроили водяное отопление. Кроме служебных помещений, казармы, комнаты боевой славы в доме был отдельный вход в офицерские квартиры, ничем не хуже городских.

В те дни, когда Семен Артынов заканчивал службу, ему казалось, что прошла она для него легко и он бы мог прожить на острове еще много лет; привык к зимним ветрам, к грохоту океана в штормы, к туманам, да и не о них вспоминал, а видел перед собой чистую воду озера, в которой большие косяки рыбы — за полчаса наловишь легко ведра два; видел пепельный песок океана — сколько хожено-перехожено по нему; сопки в густой, яркой зелени бамбука, цветущие магнолии. Да, теперь, когда все оставалось позади, служба не казалась тяжелой, и все же никогда еще Семену так не хотелось домой, как в последние его дни на заставе.

Его проводили на машине до поселка.

Бывал здесь Семен и раньше, хоть и редко; поселок этот после заставы казался городом, — это легко понять, когда вокруг только сопки, вода, заросли и одинокий дом в ущелье. А вообще-то в поселке большинство домов были деревянные, и на вид мрачные, стены их, обращенные к океану, обиты черным толем, а иногда и весь дом обшивался им — так здесь защищались от влаги и ветров.

Из поселка Семен должен был добираться на попутной или автобусом в аэропорт, а он был на другой стороне острова, не на океанской — на морской. Первое, конечно, что нужно было выяснить: как там погодка? У океана может сиять солнце во все небо и даль видна до бесконечности, а на морской стороне, хотя туда всего двадцать километров, у подножья вулкана, где аэропорт, лежит густой, влажный туман или хлещет дождь. В поселке всегда знают, летают сегодня самолеты или нет.

Прилет самолета важен для всех: это и почта, и посылки, и кинофильмы, приезд знакомых и друзей.

От заставы на машине Семена Артынова довезли до КПП, там уже знали, что летит он домой, и наготовили писем — вполне можно их послать почтой, но почему-то так считается, что если летит человек в Европу, то лучше письма посылать с ним. Вот здесь-то, на КПП, Семен и встретился с Гошей Смирновым. Он был водителем, несколько раз приезжал на заставу. Как только увидел Семена, заорал:

— Привет, попутчик! Я тебя два часа дожидаюсь.

Он рассказал, что утром прилетел «АН-24», отбыл на материк и теперь, хочешь не хочешь, загорай сутки.

— Начинаем мирную жизнь! — вопил Гоша. — Топаем в город.

Можно было переждать и на КПП, избушка у ребят хоть и тесная, но переспать есть где, но тут Гоша стал доказывать, что глупо первый день гражданской жизни торчать у своих, в поселке у него знакомых навалом, и он специально ждал Артынова, чтобы не потерять попутчика, а то бы давно сидел у кого-нибудь в гостях или бы пошел на дневной сеанс в кино. Семен решил, что Смирнов прав, и ответил, что хочет по поселку пройтись пешком, потому что мало здесь бывал и вообще отвык от людных мест.

— Время есть, — согласился Смирнов. — Спешить некуда. Только надо выпить.

— Зачем? — спросил Семен.

— Чтоб отметить. Это положено.

— Плевать мне, что положено, — сказал Семен, пить ему не хотелось, да и от водки делалось плохо. — Примитивно мыслишь, Гоша. По пьянке сразу можешь неприятность схлопотать, а паспорта ты еще не получил и, стало быть, человек военный.

— Смотри-ка, у тебя дисциплинка. Но если такой режим, оставим до вечера.

Они долго бродили по поселку мимо домиков, за оградами которых росли большие желтые подсолнухи, вышли к гавани, где теснилось несколько небольших рыбацких пароходов, пахло здесь солью и рыбой, потоптались у магазинов; Артынову нравилось бездумно шляться по всем этим местам, смотреть на женщин — их было здесь много: продавщицы, служащие в учреждениях и просто прохожие. А потом они увидели целую девичью роту — это шли со смены работницы рыбозавода, они пересекали базарную площадь, двигаясь мимо длинных пустых деревянных столов, а Семен и Гоша стояли за кустом. Если попасться на глаза этой ораве — засмеют. Девушки шли, громко разговаривая, толкались, обгоняли друг друга, одетые кто в брючки, кто в яркие платья, — очень пестрая и шумная толпа.

— Красивые есть, — сказал Гоша. — Пригляди на вечер, потом найдем, если хочешь. Здесь хорошие девчонки попадаются.

Но Артынов видел только, как мелькали загорелые руки и ноги, а лица все сливались, их нельзя было отделить одно от другого.

В последнее время он довольно часто думал, какую бы хотел встретить девушку, было даже место, где лучше всего об этом думалось: это вышка на скале. Он оставался там один, шарил окулярами по океану и по берегу, по скалам и сопкам, и мысли ничуть не мешали ему наблюдать. На берегу каждый камень был знаком, а в океане он мог увидеть любой катер, любую шхуну, даже плавающее бревно или бочку на самом далеком расстоянии. Вот там, на вышке, он и мечтал: какую бы хотел встретить девушку. Но это ему плохо удавалось, потому что женщин, пока служил на заставе, видел редко.

На озеро в выходные дни наезжали порыбачить и отдохнуть компании из поселка, останавливались они далеко от заставы, и пограничники могли наблюдать их беззаботную туристскую жизнь только издали. На самой же заставе жила одна женщина — Катя, жена начальника, лейтенанта. К тому времени, как приехал на остров Семен, у нее был годовалый сынишка Степка, с которым выходила она погулять к океану. Была она нелюдимой и молчаливой, и Семен удивился, узнав от ребят, что Катя прежде пела в сибирском хоре, который разъезжал по разным городам, и познакомилась с лейтенантом в гостинице, когда он ехал по назначению на остров; она бросила свой хор и поехала с ним. Семену много раз хотелось с ней поговорить, но все не удавалось, а однажды он застал ее на берегу плачущей, но когда подошел, она схватила Степку и убежала. Ребята шептались, что у лейтенанта с ней не очень ладится, из офицерской квартиры по вечерам часто раздавались Катины всхлипы, и по утрам лейтенант появлялся злой, но вскоре приходил в себя, так как дел у него было много, работал он как одержимый, с утра до ночи…

В тот свой последний день на острове Семен с Гошей Смирновым вечером пришел в Дом культуры. Это было хорошее двухэтажное здание, сложенное из крепких бревен лиственницы, построили его давно и прочно, и потому, хоть оно стояло на открытом месте, ветры ничего с ним не смогли поделать. Еще издали они увидели большую фанерную афишу, освещенную лампочкой: «Бал цветов». Прежде чем войти в Дом культуры, стряхнули пыль с мундиров — их не обидели, месяца за два до отправки выдали новенькую форму с крупными буквами на погонах «ПВ».

У кассы стояли штатские мальчики, курили, они не обратили на солдат внимания, да и понятно — на этом острове, куда ни сунься, наткнешься на пограничника.

В фойе на длинных столах вдоль стен в байках, горшках, вазах стояло множество цветов: фиолетовые, белые, красные гладиолусы, лохматые, как морды пуделей, астры, пышные розы, огромные, как подсолнухи, ромашки и много разных других. Над некоторыми из них висели таблички вроде таких: «Букет «Совесть», «Композиция «Семейное счастье», а внизу стояли фамилии тех, кто это придумал. Оказывается, в Доме культуры два дня шла выставка цветов, все это богатство выращивалось на острове хозяйками; они и топтались вдоль стены, ревниво, поглядывая на цветы, не спуская с них зорких глаз. Сейчас вручали дипломы победителям, делала это девушка, по замыслу организаторов была «королева цветов», очень приятная белокурая девушка, одетая в длинное белое платье, на голове корона, нечто вроде лилии. Было тесно, но ребят было совсем мало, в основном, кроме пожилых хозяек, девушки, хорошо все одетые, в мини-юбочках или брючных костюмах, у большинства были высокие прически башенкой. Здесь здорово следили за модой, на континенте только еще успевают подумать, а тут уже все девчонки себе шьют.

Семен, конечно, знал, что население в поселке в основном женское, мужчины — рыбаки или военные, а на рыбозаводе и на «Крабе» только вербованные девушки. Правда, здесь их не так много, как на Шикотане, хотя Артынов на том острове и не был, но слышал — это целое девичье государство, на одного мужчину двенадцать женщин (на заставе по этому поводу много было разных разговоров).

— Вперед, старина! — шепнул Гоша и врезался в толпу; он шел прямо, не глядя по сторонам, и за ним образовывался коридорчик. Семену показалось, что он может в любое время сомкнуться, тогда он останется один, окруженный незнакомыми девушками, потому и заспешил за Гошей.

Они остановились у закрытых дверей в зрительный зал, на них висела большая картонная ромашка, а внизу красная стрела, на лепестках у ромашки было написано: «Любит, не любит, к черту пошлет, к сердцу прижмет».

— А ну, крутани! — услышал Семен рядом звонкий голос.

Две девушки, прижавшись друг к другу плечами, стояли совсем близко и улыбались, обе белокурые, как и королева бала, одна низенькая, полненькая, с большими зелеными глазами, вторая стройная, высокая, с остреньким подбородком.

— Ого, Зоя! — воскликнул Гоша и потрепал по плечу полненькую. — Какая встреча! А я полгода по острову шарю: куда делась?

— Спасибо, имя не забыл, — рассмеялась девушка.

— У меня память цепкая, — похвастался Гоша. — Раз в кабине подвез, на всю жизнь помню.

— А вы каким сюда чудом? — спросила высокая. — Патруль нагрянет, выведут.

— Нас не выведут, — сказал Гоша и гордо похлопал себя по груди. — Утром на материк — и с попутным ветром в родные края. Шабашим. — И, прищелкнув пальцами, пропел: — «Мама, я хочу домой!»

Девушки рассмеялись, тогда Гоша подтолкнул Семена вперед:

— Вот, знакомьтесь, друг и попутчик Сеня, а это Зоя и…

— Ирина, — подсказала высокая, протянула руку, ладошка у нее оказалась крепкой и горячей.

— Ну, так что же ты не крутишь? — сказала Зоя.

— Момент! — отозвался Гоша и так рванул картонную ромашку, что она закрутилась со скоростью велосипедного колеса, и когда остановилась, то лепесток с надписью «любит» точно попал на красную стрелу. — Порядок! — воскликнул Гоша и деловито взялся за ручку двери. — Так куда мне теперь идти?

Девушки опять рассмеялись, и Зоя сказала:

— Да никуда. Просто «любит».

— И вся игра, — пожал плечами Гоша. — Неинтересно придумано. Я думал, там кто-то ждет. — Он ткнул в дверь.

В это время включили динамики, из них с такой силой вырвалась джазовая музыка, что задрожали стекла. Семен еще не успел понять, что это за пластинку крутят, как Ирина положила ему руку на плечо и сказала:

— Пошли.

Вокруг все пришло в движение, девушки бросились танцевать с такой поспешностью, словно радиолу включили только на несколько минут и в любой момент могут выключить, большинство, конечно, танцевали «шерочка с машерочкой», на тех, у кого были кавалеры, оглядывались с завистью. Ирина раскраснелась, и лицо ее стало добрым и приветливым. В фойе стало душно; Семен и Ирина отошли к окну, чтобы передохнуть, тут к ним подошла черненькая девушка и, не глядя на Семена, сказала:

— Может, тебе хватит, Ирка, уступишь на танец кавалера?

Семен увидел, как Ирина смутилась, но в это время подскочил Гоша и сказал:

— Сеня, перекур. Двигаем дышать.

— И я с вами, — поспешно сказала Ирина и подхватила Семена под руку.

Они вышли вчетвером на улочку, с которой виден был океан, по нему шарил белый луч прожектора, выхватывал из темноты синие горбатые волны; у причалов шла разгрузка с катеров, было видно, как трудились пограничники; это самое тяжелое дело — разгрузка, на ней вечно не хватает людей, да что поделаешь, сейчас такая пора: завозят на зиму продукты и другие припасы, даже уголь для электростанций.

Остановились у небольшого домика. Ирина загремела ключами: видно, в квартиру к ним был отдельный вход. Миновали темные сени и оказались в довольно просторной комнате, убрана она была чисто, на полу ковровые дорожки, стол покрыт японской клеенкой с ветками цветущей сакуры, тут же стояли две тахты, на стенах наклеены вырезки из журналов, изображающие разные морские виды, был в комнате и небольшой холодильник, — в общем сразу можно было заметить, что девушки живут со всеми удобствами и не первый год. Зоя включила магнитофон, и оттуда понеслась лихая музыка «Казачка».

— Устроим проводы, мальчики, по первому разряду, — сказала Ирина и стала ловко расставлять тарелки и рюмки, а Зоя кинулась к холодильнику, и на столе появились банки с крабами, малосольная горбуша, красная икра в тарелке, — в эту пору на острове почти все ее заготовляют и закатывают в стеклянные банки, как на материке варенье, — и еще всякая другая закуска и холодная, запотевшая бутылка водки. Гоша склонился к Семену и шепнул:

— Ты только не робей. Видишь, какие свои девочки. Все в порядке будет.

Семен, конечно, понял, что он имел в виду, ему стало тоскливо, но в то же время появилось любопытство. «А, что будет, то будет», — подумал он и посмотрел на Ирину теперь совсем по-другому, так, словно все предрешено и ему никуда не деться, и она показалась давно знакомой и чем-то близкой. Они сели так к столу — Гоша рядом с Зоей, Семен с Ириной — и когда выпили немножко за знакомство, Гоша сказал:

— Богато, девочки, живете. Красиво.

— А ты как думал? — весело сказала Зоя. — Мы тут вкалываем, чтобы полным звоном иметь. Не обижаемся.

— Небось и книжку завели?

— Завели! — фыркнула Зоя. — На той книжке, считай, уже три нолика.

— А что впереди?

— А что впереди, не скажу. Тайна сберкассы.

— Ой, Сеня! — воскликнул Гоша. — Богатые тут невесты! В Москве таких не найдешь. — И стал разливать по рюмкам.

Тогда Семен спросил:

— А что вы сюда все едете? На Сахалин, на Шикотан, по всем островам — девушки. Будто кто гонит вас сюда.

— Никто не гонит, — спокойно ответила Ирина. — Все сами едут. Да за других не нам отвечать, а я из Лебедяни вырвалась белый свет посмотреть за бесплатный провоз. Так и хотела — до самого краешка земли. Ну, конечно, и заработать надо. Мы ведь не на вечное поселение, тут все так, коренных нет. Этот сезон закончим — и месяца через два по вашему следу. Только теперь мне уж ничего не страшно, я сама себе хозяйка. Могу даже дом в Лебедяни купить.

— А мы с Сеней столичные, — похвастался Гоша. — Белый свет и по телевизору можем увидеть. Отслужили — и с приветом. — И он неожиданно притянул к себе Зою, приподнял подбородок ладошкой и поцеловал.

— Вкусно, — засмеялась она.

Черт знает, как все это получается. Семен не понимал таких парней, как Гоша, никаких для них нет преград, а сунулся бы он, обязательно схлопотал бы пощечину.

Гоша подмигнул Семену: а ты, мол, что сидишь? — и он почувствовал рядом с собой горячее колено Ирины, она словно подбадривала: мол, смелее!

Семен поспешно допил свою рюмку и, чтобы как-то оттянуть время, заговорил. И его понесло, его так понесло, как только это бывало во вдохновенные минуты трёпа на перекурах, когда собирались солдаты на заставе потравить.

Он сразу сел на своего любимого конька: стал рассказывать о Денисе Давыдове; между прочим, у него был свой взгляд на этого героя, так как он прочел все его дневники, стихи и записки, и Семену представился Денис Давыдов совсем не таким, каким изображали его на портретах и в книгах. Денис был маленького роста, нос картошкой и отчаянный врун и хвастун, дуэлей он вообще боялся, даже когда в Киеве у него увели прямо на глазах невесту, он так и не вызвал соперника на дуэль, хотя о надвигающейся свадьбе сумел сообщить даже царю, и знаменитого гусара Бурцева он боялся, потому воспел его в стихах: «Бурцов, ёра, забияка, собутыльник дорогой», — чтоб не встречаться с ним на узких дуэльных дорожках. Но вот что было удивительного в его характере: придумывая про себя заранее всякие истории, он потом в лепешку разбивался, чтобы их выполнить. Так, он выдумал про себя сказочку, что Суворов, когда Денис был мальчишкой, положил ему руку на голову и сказал: «Ты выиграешь три сражения!» Ну, сами понимаете, не мог же Суворов серьезно говорить об этом пацану. Давыдов придумал все это, всем рассказывал, да так, что сам поверил в свое сочинение, и, что удивительно, ведь на самом деле выиграл три сражения.

Когда Семен все это понял в Давыдове, то по-настоящему и полюбил его: ведь какая нужна была воля этому маленькому, некрасивому человеку, чтоб перешагнуть через себя и исполнить придуманные чудеса.

Когда Семен прервался, чтоб передохнуть, Ирина грустно сказала:

— Очень интересно. Может, выпьем еще?

— Ага, — обрадовался Гоша, — и потанцуем. — Разливая водку, он склонился к Семену и шепнул: — Ты что, доклад целый затеял? Действуй.

Они выпили, стали танцевать под «Казачка», потом опять садились к столу и опять танцевали, пока Гоша не отвел Семена в сторону и не сказал:

— Ты иди с Ириной погуляй часок, потом сменимся.

Когда они вышли на улицу, ночь была на изломе, вот-вот должно было начать светать; они молча прошли узким переулком, обогнули высокие камни и вышли на берег. Вдали, за океаном, засветлело. Они сели на толстую гладкую коряжину, Семен обнял Ирину, она прильнула к нему.

— Расскажи еще что-нибудь, — шепнула она.

— Не хочется. Давай просто так посидим.

— Тогда поцелуй меня.

— Лучше не надо, — сказал Семен. — Только не обижайся. Если бы я тебя полюбил…

— Странный ты парень, — вздохнула она. — Другие сами лезут.

— Пусть лезут. А я не умею.

Она тихо засмеялась.

— Это все умеют, даже идиоты. Просто ты на другой планете родился.

— Я на той же планете, что и ты, родился, — рассердился Семен. — И все я умею, и целоваться тоже. Только я не люблю, когда это так все просто.

— Что же, у тебя и любовь была? — спросила она.

— Была, — ответил он.

— Ну вот, видишь, какой ты ненормальный, — вздохнула Ирина. — А Гошка не церемонится. Ты что, в институт не поступил?

— Я и не поступал. Это отец психовал, а я и не думал поступать.

— Почему так?

— Профессию не выбрал. Тогда еще не мог сообразить, кем бы хотел стать.

— А сейчас сообразил?

— Сейчас сообразил. Теперь уж точно знаю, что пойду в юридический.

— Судить людей хочешь?

— Не судить, а помогать жить.

— Всем не поможешь, — вздохнула она и так зябко поежилась, что ему стало по-настоящему ее жаль.

Они сидели, пока всплывало слева из океана солнце. Семен много раз видел, как это происходит, но не было еще такого, чтоб один восход повторял другой: или волна в океане изменится и будет другое преломление лучей, или поменяется рисунок облаков, или полосы тумана, — тем и хороши эти восходы, что они такие разные. Сейчас солнце поднималось шаром и вдруг раздвоилось, словно от него отскочил красный диск, обнажив на самой поверхности густо-оранжевую глубину, это длилось самую малость времени, точно и не определишь сколько, а потом уж солнце сверкнуло над океаном. Отлив шел быстро, обнажая широкое пространство влажного песка, и на нем сверкали мокрые раковины мидий, гребешка, черные ежи и длинные янтарные стебли морской капусты; прошло еще немного времени, и по этому песку, плотному, как асфальт, промчалась у самой кромки белой пены грузовая машина, за ней другая — шоферы острова любили мчаться по утрам этим путем, на нем нет ни колдобин, ни пыли.

— Мне через час на смену, — сказала Ирина. — Вот и ночка прошла.

Он взял ее за руку, поднял, и они пошли к дому, постучали в окно, оно распахнулось, и высунулся Гоша в майке, посмотрел вопросительно.

— Пора, — сказал Семен. — Пока в аэропорт доберемся…

Гоша подумал, почесал голову, потом виновато сказал:

— Ты, Сеня, дуй, я догоню. Рано так все равно не будет самолета. — И захлопнул окно.

Ирина засмеялась и сказала:

— Я тебя провожу, Сеня, если можно.

— Конечно, можно, — сказал он.

Они дошли до КПП; ребята, увидев Семена с девушкой, не удивились: наверное, это было обычным, когда солдат покидал остров, чтоб его провожали. Ребята остановили первую же грузовую машину, идущую на морскую сторону, забросили за борт чемодан. Ирина стояла у обочины, Семен подошел к ней, и она сказала:

— Ты бы мне хоть адрес свой дал, — может, буду в Москве, захочу тебя увидеть.

Он вынул записную книжку, написал ей адрес и, когда протягивал листок, заглянул в глаза — такая в них стояла тоска, что Семен не сдержался, привлек Ирину к себе и сильно поцеловал в губы.

— Ну вот, — вздохнула она, и на глаза ее набежали слезы. — Зачем же сейчас?

Ребята из КПП молча смотрели на них.

Семен ехал в кабине, машина петляла по дороге, которая поднималась все вверх и вверх, чтобы преодолеть перевал, мимо густых зарослей низкорослого бамбука, мимо кедрача и ельника, мимо огромных, с трехметровыми листьями лопухов, под которыми можно вдвоем спрятаться от дождя, мимо всего этого пышного раздолья, он смотрел на него и думал теперь не о заставе, не о том, что ждет его впереди, а об Ирине, жалел ее, и было грустно, что прошла эта ночь и они расстались; может быть, нужно было задержаться на острове, как Гоша, ведь кто знает, не упустил ли он чего-то важного для себя.

Ему повезло в аэропорту, прождал он только час и улетел. Гоша так и не догнал его, самолет оказался прямым на материк, без захода в Южно-Сахалинск, потом Семену предстояла пересадка. Но вот тут-то он и застрял. По правде говоря, это не очень огорчило, спешить особенно было некуда, и он еще не знал, что ждет его дома: отец, пока Семен служил, женился, а кто она, эта мачеха? Она прислала Семену три коротеньких письма, вложенных в отцовские, и фотоаппарат ко дню рождения. Как они еще поладят, неизвестно…

Когда Семен встал и обулся, Николай вернулся в комнату, хмуро посмотрел на него и сказал:

— Послушай, солдат, будь добр, на-ка пятерку, сгоняй за поллитровкой.

Конечно, Семену это не понравилось, и он ответил:

— Бегите, дядя, сами, я вам не посыльный.

Тогда Николай посмотрел на него очень серьезно, улыбнулся и сказал:

— А ты молодец. Это хорошо.

Конечно же это случайность, что семеро разных людей оказались вместе в одной комнате, каждый из них мог бы попасть в любую другую группку, которые собрались в аэропорту, мог очутиться в кресле, или на полу вокзала, или в одной из палаток, которые были разбиты в парке, и там бы повстречался с иными людьми и, может быть, стал свидетелем иных событий, но подспудный смысл их остался бы тот же: они порождены ожиданием; ведь это только кажется, что оно пассивно, в нем есть всегда своя глубинная жизнь, как есть она в любой форме существования, стоит только приглядеться, напрячь зрение и слух, и тогда не столь уж трудно будет ее обнаружить.

Много лет назад я прочел у одного из любимых мною писателей: «Странствуя, нужно жить, хотя бы недолгое время, в тех местах, куда вас забросила судьба. И жить нужно странствуя». Я поверил ему; ведь когда едешь даже несколько часов в электричке, можно отрешиться от всего и уйти только в свои дела, а можно быть со всеми, кто едет в вагоне, и тогда это короткое время станет той частицей жизни, которая сохранится в памяти, потому что любая встреча, добрая или злая, с незнакомым прежде человеком неизбежно откроет нечто новое. Может быть, это и есть «жить странствуя», ведь тот же Константин Георгиевич Паустовский, которому принадлежат эти слова, говорил, что скитания — это познание: «Новизна все время сопутствует вам, и нет, пожалуй, другого более прекрасного ощущения, чем этот непрерывный поток новизны, неотделимый от вашей жизни».

Что же касается неожиданных совпадений и всякого рода случайностей, то юность, прошедшая на войне, обстоятельно приучила меня к ним. По укоренившемуся мнению, случай неправдоподобен, а закономерность реальна, хотя на самом деле чаще бывает наоборот, поэтому, наверное, так часто разбиваются заранее придуманные планы и мы постепенно привыкаем не испытывать при этом глубоких разочарований.

Все же во мне часто поселяется тоска по людям, с которыми по каким-нибудь причинам не свела меня жизнь, хотя я страстно стремился к этому. Их пути пролегали где-то совсем рядом, отмеряемые теми же календарными днями, тем же пространством улиц, домов, городов, что и моя судьба; мы читали одни и те же газеты, слушали одни и те же передачи по радио, жили одним временем, но никогда не видели друг друга. Такой острый приступ тоски испытал я, когда узнал о смерти Паустовского.

Я начал читать его книги с детства, постепенно его рассказы, повести, очерки стали для меня таким обязательным чтением, что стало казаться: он приходил сам, жил ли я в то время в землянке, бараке или в московской квартире, ехал в вагоне поезда или каюте теплохода — это не имело значения, он приходил, садился напротив, и мы размышляли вместе о природе, странных людях, о том, как пишутся рассказы, а так как я видел только его фотографические портреты, не знал ни его голоса, ни привычек, то у меня составилось свое представление о нем. Мне казался он высоким пожилым человеком с большим открытым лбом, орлиным носом, с загорелым, обдутым многими ветрами лицом, курил он трубку, английскую прямую трубку из крепкого вереска, набивая ее медовым табаком, любил сидеть, положив ногу на ногу, смотрел добрыми, зоркими глазами, и от его басовитого голоса становилось хорошо на душе, отходили в сторону мелкие ненужные тревоги. Я привык к нему такому, но продолжал мечтать, что встречу его, потому что часто бывал в любимых им местах. И вот я узнал о его смерти.

Мы помчались с приятелем на машине в Тарусу. У въезда в город нас встретила группка людей, по одежде и манере держать себя было видно, что это деревенские жители, несколько женщин в черных платьях, аккуратно причесанные мальчики при пионерских галстуках и среди них высокий крепкий старик с седой бородой лопатой, он вышел нам навстречу, сжимая белую, свежеструганую палку, к которой прикреплен был на кусок картона обведенный черной тушью портрет писателя, аккуратно вырезанный из книги. Старик степенно поклонился, спросил негромко: «Сам далеко?» — тогда мы узнали, что люди эти пришли из деревни за двенадцать километров от Тарусы и ждут тут, на обочине, процессию из Москвы, которую мы опередили.

Город увешан был траурными флагами, он хоронил почетного гражданина.

Около дома, где жил писатель, стали молча собираться люди, они стояли, тесно прижимаясь к заборам и цоколям домов, заполнили проезжую часть, и когда подъехала процессия, сняли гроб с машины, понесли его к воротам, мне показалось — выключились все звуки вокруг, стояла немая толпа под немым небом. Сколько это длилось, не помню, первое, что я услышал, был голос вдовы:

— Вынесите. Пусть попрощаются те, кто его любил.

Открыли ворота, поставили по центру улицы две табуретки, на них установили гроб, и двинулась толпа, она двигалась по кругу, обходя покойного, шли медленно, не толкаясь, и многие шептали: «Вечная память». Тут-то я и увидел его, он лежал, невысокий, сложив на груди рабочие руки, на окоченевшем лице его проступила жестокая усталость, не распрямились глубокие складки морщин — следы мучительной борьбы за жизнь, теперь покинувшей его. Гроб подняли, мягко понесли на руках, двинулись люди по еловым ветвям, устилавшим путь на кладбище. Его похоронили под старым пышным деревом, и когда зарыли могилу, над Окой, которая хорошо видна с этого места, ударила молния с такой ослепительной силой, что темная вода, другой берег и деревья стали белыми, и хлынул ливень — прощалась природа с тем, кто любил и пел ее.

А потом мы сидели на застекленной веранде в доме, где снимали квартиру наши знакомые; по странному стечению обстоятельств это был дом, где жил Паустовский, впервые приехав в Тарусу. На улице шел дождь, чавкали шаги прохожих; мы пили чай, и те, кто знал Константина Георгиевича, рассказывали о нем, а мне казалось — он тут, среди нас, сидит в полутьме такой, каким видел я его в воображении много лет; и хотя теперь я знал, что он невелик ростом, не курил, болея астмой, все равно мне виделся высокий человек с английской трубкой, набитой медовым табаком, и я слышал его басовитый голос: «Сотни раз я говорил вам: не пристраивайтесь к жизни, скитайтесь, будьте бродягами, пишите стихи, любите женщин, но обходите за два квартала солидных людей».

Каждый из нас двигается по жизни своим, только ему предначертанным путем, но тоска по встрече с людьми большой и удивительной судьбы, наверное, постоянно присутствует в нас; порой она бывает так сильна, что мы перестаем замечать — и наша жизнь полна чудесных превращений; как часто событие, показавшееся нам будничным эпизодом, по прошествии лет оборачивается фактом, без которого не может существовать история, ведь она ткется по дням, потому уже теперь каждые сутки войны, оставшиеся в памяти солдата, имеют высокую цену свидетельства, и кто может поручиться, что прожитый ныне день не станет целым открытием для историка, даже если это обычный будничный день или, как мы порой считаем, «пропащий», потому что в нем ничего не было, кроме ожидания. Есть старая солдатская поговорка: «Хуже нет, чем ждать да догонять». Поговорка поговоркой, но поход не бывает без привала, а дорога без тропинок.

5

В два часа дня, когда диктор объявил, что до вечера вылетов не будет, и стало ясно, что придется здесь жить до утра, а может быть, не одни сутки и время это надо чем-то заполнить, наступила минута всеобщего интереса друг к другу; люди словно бы остановились на мгновение, оглянулись и, отрешившись от своих дел, с любопытством прислушивались к другим, узнавали, кто, куда и зачем летит, только сероглазая девушка в синих джинсах и спортивной куртке, кровать которой была у самой двери, хранила молчание.

Ее соседка Вера Огаркова бесцеремонно подсела к Андрею Воронистому и, насмешливо кося глазами, сказала:

— А можно вас спросить?

Андрей сидел, покорно положив руки на колени, лицо его было спокойно, видимо, он свыкся с тем, что ничего нельзя предпринять, надо только ждать, и когда Вера обратилась к нему, он обрадовался возможности отвлечься от своих мыслей.

— Да, да, пожалуйста, — сказал он.

— Мы про вас с девчонками спорили много на Зее.

— Зея — где это?

— Амурская область, на севере, где тайга. Неужели не слышали?

— Нет.

— А место известное. Старинное место. Там испокон веку золотишко моют. Но я не с драги, а на ГЭС работаю. Тоже электростанция знаменитая, во всех газетах пишут. Поселок у нас свой, хороший поселок, новый.

— Нет, не знаю. Сейчас много строят. А я не так часто разъезжаю.

— У нас одна девушка вам письмо писала, — сказала Вера и лукаво повела в сторону Андрея глазами; она видела, что взгляды в комнате сейчас обращены на них, — наверное, ей это нравилось. — Вы в том фильме, где ученого играете, такие слова говорите: «Стыд служит почвой, на которой произрастают все добродетели». Так эта девушка была не согласной с вами.

— Это ведь не я говорю, это герой мой говорит, и это совсем не значит, что я с ним согласен.

— А если не согласны, так зачем же так горячо говорили? Мы ведь поверили.

— К тому же это японская поговорка, старая японская поговорка.

— Ну и что же, что поговорка? Если человеку стыдно, значит, он сотворил какую-нибудь гадость, а из гадости добродетели не вылепишь.

Андрей улыбнулся, это сразу изменило его лицо, оно ожило, не казалось больше таким бледным, запавшим.

— Вот так вы поняли, — сказал он. — А мы, помнится, там другой смысл вкладывали. Там ведь о святых речь шла, и о грешниках, и о том, что все святые — бывшие грешники. Они к добру через зло пришли. Так, может быть, этому добру грош цена, если за ним стоят кровь и жестокость. Вот о чем там шла речь.

— Интересно… А можно я еще у вас спрошу?

Все смотрели на них, и это стало напоминать сценку из телевизионного репортажа, когда на студию приглашают знаменитость, кто-то один задает вопросы, а остальные слушают; может быть, Андрей почувствовал, что попал в такую ситуацию, и оглядел всех смотрящих на него.

— Да-а, — сказал он. — Как-то…

— Неловко, да? — спохватилась Вера. — А может быть, мы пойдем походим возле дома? Делать-то нечего. А то еще когда такой случай подвернется.

— Ну что же…

— Идемте, идемте, — сразу же поднялась Вера, подхватила Андрея под руку, повела его к выходу.

Едва смолкли их шаги в коридоре, как наступившую тишину оборвал грубый голос:

— Слюнтяйство разведут хуже вонючего тумана.

Это сказал Николай. Все уже знали в комнате, что фамилия его Пельменщиков.

Он стоял в проходе между кроватями, рукава серой рубахи были закатаны, обнажая крепкие загорелые руки, он приглаживал ладонями длинные темно-русые волосы, приглаживал так, будто они ему мешали, и при этом его продолговатые щеки, покрытые светлой щетинкой, подергивались.

Жарников, который полулежал на кровати, скрипнул пружинами и сквозь очки брезгливо посмотрел на Пельменщикова.

— Зачем же это вы так? — сказал он.

Тут Пельменщиков неожиданно улыбнулся, и улыбка у него оказалась простодушная, даже добрая, обнажившая крепкие, ровные зубы, и только что жесткие глаза его просветлели.

— А мы ведь с вами знакомы, Михаил Степанович, — сказал он. — Не припомните?

Видимо, эта стремительная перемена в облике Николая удивила Жарникова, он поправил двумя пальцами очки, стал вглядываться в Пельменщикова, а тот шагнул к нему поближе, взялся руками за спинку кровати.

— Я вас еще утром узнал, да постеснялся тревожить. Потом подумал: может, и не вспомнит. Я у вас на заводе чуть меньше года работал на горячей прокатке. Директор, конечно, всех рабочих помнить не обязан. Но тут один случай есть.

— Какой еще случай? — напрягая память, вглядывался в Пельменщикова Жарников.

— А когда горячую полосу из рольганга вырвало.

— Ну-ну! — протянул Жарников. — Так это ты был? — И тут же строго спросил: — А почему с завода удрал?

— Да я не удрал, Михаил Степанович. По вербовке на Восток поехал.

— Все равно удрал, — твердо сказал Жарников. — Ишь моду взяли, полгода на одном заводе, потом за казенный кошт — на другой конец страны. На подъемных верхом катаетесь, все обетованную землю ищите… Небось опять на завод проситься будешь?

— Не исключено, — с достоинством ответил Николай.

— А мы вот не возьмем, — вспыхнул Жарников и прихлопнул ладонью по спинке кровати, словно это была крышка письменного стола. — Бегунов не надо. Мы там цехи реконструируем, поселок строим, а они, видишь, вильнут хвостом — и опять на готовенькое. Народу не хватает, а все равно не возьмем.

— Возьмете, Михаил Степанович, — спокойно сказал Николай. — Я работник хороший, четыре специальности имею. Не учеников же вам все время набирать.

— Постой, — видимо что-то вспомнив, сказал Жарников. — Ты ведь институт кончал?

— Ну, — радостно кивнул Николай. — Три курса кончил и завязал. Смысла нет инженерский диплом получать, один расход энергии на учебу, трата времени. Мне без диплома больше платят.

— А ведь на заводской капитал учился.

— Чепуха это, Михаил Степанович, в одном государстве работаем, одно дело делаем.

— Ишь как заговорил, — качнул головой Жарников. — А о людях почему так некрасиво выражаешься? Молодой, а судишь. Тебе сколько?

— Двадцать пять. Но я ведь уже хорошо по жизни поползал. А насчет этих выражений, так это другое дело, это уж серьезное дело. Если хотите, объясню. — Николай пододвинул к себе стул ногой, сел напротив Жарникова. Во всей осанке его чувствовалась твердая уверенность в себе. — Я эти разговоры про добро и всякую другую чепуху терпеть ни при какой погоде не могу. Все это гнилой туман, Михаил Степанович. Я таких людишек, кто про эту самую доброту болтал, испытывал не раз. Как их прижмешь, они только о себе и думают и про свои мечты сразу забывают. От тумана жизнь освобождать надо, чтобы все было просто и ясно. Люди должны жить здоровой жизнью, а в ней есть две вещи — работа и радости земные, а больше нет ничего. Так и путать незачем. Я за настоящее, за естественное, без гнилой трепотни. Понятно?

— Нет, — сказал Жарников, — не понял.

— Сейчас поймете, — снисходительно усмехнулся Николай, говорил он весело и легко. — Если и есть у нас беды, то оттого, что стали говорить: поимей жалость, будь добр. И стали мы ой как жалостливы, все прощать стали друг другу, и пьяненьких жалеем, и слабеньких, — мол, поддержи его, чтоб не упал. И стали многие на этой жалости и доброте себе жизнь строить. Профессиональных нищих развелось по всей стране тысячи, один пенсию побольше клянчит, другой — кусок пожирней, третий — дом чтоб бесплатный ему отгрохали. А мужиков, работников, все меньше да меньше. Чувствуете, куда эта доброта нас завела? А человек, чтоб мог горы ворочать, должен быть крепким, сильным, здоровым, без всякой гнили. Не будет в нем жалости для других, не будет и к себе. Тогда все в кулак соберется, в одну точку бить будем, на этом крепость общества и стоит.

— Ты же сам запищишь, — усмехнулся Жарников, — летать с места на место не сможешь.

— А я и не буду! — радостно подхватил Пельменщиков. — И не летал я. Мне посмотреть Россию нужно было, чтоб место в жизни определить.

— Определил?

— Определил, — ответил Пельменщиков и хитровато посмотрел на Жарникова. — Да вы, Михаил Степанович, не усмехайтесь. Вы ведь тоже, как и я, думаете. И вот он так думает, — кивнул Николай на Сеню Артынова, который тихо сидел в углу. — Он солдат, и в нем своя крепкая гордость есть. Проверил. В холуях ходить не хочет… А мысли эти, Михаил Степанович, я от вас слышал, помню, на заводе высказывались, может, слова другие были, а суть та же. Да ведь и главное, чтобы суть.

Жарников не отвечал, он сидел, вглядываясь сквозь очки в Пельменщикова, наклонил вперед голову, не спеша закурил и, выпустив струйку дыма, протянул:

— Да-а.

И непонятно было, то ли в одобрение, то ли в осуждение он это сказал.

Андрей и Вера шли дорожкой мимо ельника, который начинался сразу за гостиничным бараком, на лохматых ветвях густо висели тусклые капли, клочья тумана меж ними сплели плотную паутину, за деревьями этот туман поднимался сплошной завесой, он был насыщен запахом грибов и влажных трав. Как только они остались вдвоем, Вера присмирела, она подобрала мокрую ветку, долго крутила ее в пальцах, наконец, вздохнув, сказала:

— Вы не обижайтесь, что я вас так нахально.

— Ну что вы, — ответил Андрей. — Даже хорошо, что вытащили. Тут хоть дышать можно.

— Я очень глупые вопросы задавала, да?

— Почему глупые? Обычные.

— Ну вот, обычные, — опять вздохнула она, остановилась, он невольно задержал шаг, повернулся, а она сказал тихо: — Слышала, у вас горе?

— Да, — сухо ответил он.

Она рассматривала его лицо; ему было неприятно, когда чужие глаза останавливались на нем в толпе у метро, на улице, в троллейбусе, он так и не смог привыкнуть к этим любопытным, иногда восторженным взглядам, старался их не замечать, но не удавалось, он чувствовал себя скверно под ними, не в силах перебороть природной стеснительности; эта молодая женщина смотрела иначе, во взгляде ее немного косых, направленных в разные точки глаз было не любопытство, а приглушенное сострадание, и Андрею захотелось вдруг сказать ей то, что мучило его последние сутки. Он взял Веру за руку, вынул из пальцев влажную ветку.

— Я ей всем обязан. Отца ведь не знал, он погиб в конце войны, когда мне и году не было. А мать… Она была актрисой, очень хорошей актрисой, все это знали, но играть она не могла. Ей осколками повредило обе ноги. Вот так… И все, что я умею, — это она. Мне пожизненно ей долг отдавать.

Замолчав, он прикусил ветку, почувствовал во рту еловую горечь. Вера все так же смотрела на него, потом сказала:

— Счастливый вы.

Он не ответил, тогда она уж твердо повторила:

— Счастливый. Есть кому долги отдавать. А мне некому. Одна. И общага — вечный дом мой. Вот так-то, артист. — И глаза ее сузились, потемнели, сострадание обернулось болью.

6

В комнате у входа, где стояли шкафы с бельем, был телефон, один, на всю гостиницу, дежурная отгоняла от него жильцов, но когда обратился к ней Танцырев, милостиво позволила:

— Три минуты. Еще из диспетчерской кликнут, а занято.

Ему не понадобилось и минуты, он набрал номер клиники и сразу же услышал голос Ростовцева; телефон немного искажал звук, но этот мягкий, бархатистый голос Танцырев узнал тотчас, хотя он произнес всего одно слово:

— Слушаю.

— Здравствуй, — сказал Танцырев. — Я в аэропорту, проездом.

Ростовцев помолчал, слышно было его прерывистое дыхание:

— Володя?

— Угадал, — усмехнулся Танцырев. — Если хочешь, можем увидеться. Все равно я тут застрял.

— Ты хоть час еще пробудешь?

— Взгляни на небо.

— Где искать?

— Но, может быть, у тебя дела?

— К черту дела! Где искать?

— Давай я подожду тебя у входа в аэровокзал.

— Договорились. Самое большее сорок минут.

Танцырев повесил трубку, вышел на улицу, торопливо достал сигареты и, когда прикуривал, заметил: дрожат кончики пальцев. «Вот это уж ни к чему». Теперь, когда звонок остался позади, а вместе с этим все колебания, наступила разрядка: все-таки он нервничал перед тем, как решился набрать номер Ростовцева, когда-то давно занесенный им в записную книжку. «А нужно ли было это делать?» Опять этот вопрос. Опять этот проклятый вопрос!.. Но ведь нужно, наконец, быть честным перед собой, можно кривить душой перед другими — это бывало, все бывало, но перед собой… Когда он обнаружил на своем столе приглашение от военных, то подумал не только о том, что необходимо отдать дань памяти брата, он сразу же вспомнил об этих двоих… Маша и Ростовцев. Эти двое жили по дальневосточным масштабам не так уж далеко от того места, куда ему следовало прибыть по приглашению, — всего час лёту на самолете. Как только он это обнаружил, то сразу же подумал: «Надо их увидеть!» Но тут же возникло и другое: «А зачем?» Постепенно он начал понимать, что этот вопрос всего лишь уход от мучавших его четыре года сомнений; они возникали в нем порой с такой остротой, что он с трудом отходил от них, находя убежище в бешеном ритме жизни. Но сейчас он не мог от них уйти…

Сорок минут, самое большее сорок минут, и этот человек окажется рядом. Правда, можно еще улизнуть, затеряться в вокзальной толпе, и пусть потом Ростовцев думает что хочет, но это уж совсем мальчишеская трусость, тогда незачем было и звонить… А ведь он давно решил это сделать, еще в Благовещенске, но все не мог, не мог, хоть и терзался от своей неуверенности…

Интересно, Ростовцев приедет один или с Машей? Если с Машей, то, пожалуй, проще, с женщинами всегда проще, хотя эта достаточно попортила ему нервов. Все-таки тогда Танцырев странно женился на ней, не было у них ни свиданий, ни любовных объяснений, просто пошел к ней домой, остался на ночь, а утром сказал: «Переезжай ко мне». Даже свадьбы не было, совсем не так, как четыре года назад с Нелей… Маша. Низенькая веселая женщина. Что нашел в ней Ростовцев? Но ведь он и сам жил с ней три года, пока не выпроводил ее за дверь… Это сейчас кажется все глупым и даже мерзким, но тогда он уверенно чувствовал свою правоту, он терпеть не мог всяких там всепрощенцев, его ударили наотмашь по самому больному лишь потому, что он был доверчив.

Ему уже выделили в то время клинику; правда, был еще шеф, но была и клиника — так получилось. Это потом он стал думать, что Ростовцев пошел к нему, преследуя свою корысть, но это было неправдой, просто Петр хотел работать с ним, трезво понимал, что не может делать тех операций, которые уже давались Танцыреву. А когда выяснилось с Машей, выяснилось, что Петр встречается с ней, — Танцырев не мог контролировать ее время, торчал в клинике с утра до ночи, часто ночевал в кабинете на диванчике, да ему и в голову не приходило ее контролировать, глупость какая: охранять жену от друзей, — и вот когда все выяснилось, тут-то и произошло несчастье: во время дежурства Ростовцева умер мальчик. Разговор был простой: «Надеюсь, ты и сам понимаешь, что не можешь работать больше в нашей клинике?» Все говорили, что Ростовцев не повинен в смерти мальчика, летальный исход был предрешен. Но Ростовцев не спорил, он уехал из Москвы, а через год к нему поехала Маша. Вот и все. Очень простая история. Теперь все позади, теперь у Ростовцева своя клиника в этом городе… Сорок минут, нет, полчаса, даже меньше, и этот человек окажется рядом. Как они встретятся?

«А если бы ты сам был на его месте?» Пожалуй, разговора не избежать, хотя сейчас вряд ли он нужен. Да, разговор может быть, его даже легко представить, если попытаться проникнуть в ход мыслей Ростовцева, — впрочем, Танцырев уж не раз за эти четыре года представлял себе этот разговор. Ну, примерно бы так, если бы Танцырев начал первым, не дожидаясь, пока ему предъявят обвинения:

— Дело в том, Петр, что ты нанес мне удар в спину. Этого не может выдержать ни один мужчина, когда он верит другому как другу.

— Я полюбил ее, Володя. Она меня тоже. Не наша вина, что это случилось, когда она была уже твоей женой. Я ведь тебе сам сказал об этом. А ты не смог отойти, хотя и не любил ее. Проще всего было бы тебе уйти в сторону. Но у тебя бешеное самолюбие. Из-за него ты не сумел посмотреть истине в глаза. Впрочем, не ты первый, кто приносит истину в жертву своему тщеславию.

— Слова. А я верю фактам.

— Есть и факт.

— Ты о мальчике? Но ведь у тебя был шанс, пусть крохотный, но был, и ты прозевал его, — может быть, минуту, может быть, несколько секунд, когда произошла остановка сердца. Что толку было в массаже, когда погиб мозг. Ведь очень просто все объяснить несчастным случаем. О, это удобная формула! За нее легко спрятаться. Несчастный случай. Рок. Судьба. Но я привык иметь дело с реальностью. Я, как и ты, хирург, Петр, нам мало одной теории. За любой посылкой я вижу факт и только факт, чтоб его можно было осязать, пощупать руками. Так поставлены мои мозги. Так я привык жить и работать.

— Но ведь теперь ты знаешь, что мальчик был обречен. В то время мы еще не умели спасать таких, была только надежда, иллюзия, да и путь тот, по которому мы шли, оказался неправильным. И не это было главным, когда ты объявил меня виновным, а Маша.

— Но ты взял вину на себя.

— Нет. Я просто ушел… Я уехал, а потом понял, какая чудовищная совершена ошибка. Маша тоже это поняла. Я не мог взять вину на себя, даже для того, чтобы ты утешился. Это было бы противно истине.

— Ты, Петр, считаешь меня повинным?

— Я считаю, что каждый из нас должен дать ответ себе, это важнее. Поиски зла в другом ни к чему не приведут, только к озлоблению. Тебя лишь я могу спросить: почему ты не отпустил Машу сразу? Ведь я пришел к тебе и сказал: «Мы любим друг друга». Ты же решил всеми средствами удержать ее при себе.

— Пожалуй, я смогу объяснить… Мне все давалось нелегко, Петр. Ты это знаешь. Голодное военное детство и студенчество, когда мы по ночам грузили уголь, чтоб было на что пообедать, хотя надо было беречь руки. Потом работа, адская работа. Тебе ли это не знать? И вот, когда было построено хоть какое-то здание, обретен покой, нужный только для того, чтобы еще больше отдаться работе, выполнить задуманную программу, приходишь ты, мой друг, чтобы все разрушить. Твоим союзником становится самый близкий мне человек — Маша. Что мне оставалось? Отступить? Примириться с этой разрухой? Или же отстаивать завоеванное? Я выбрал последнее.

— Хотя тебе понадобилась для этого ложь, чтобы выдворить меня из Москвы?

— Да! Цель тут оправдывала средства.

— А тебе не приходило на ум: если приходится целью оправдывать средства, то есть что-то недостойное в самой цели? Но оставим это. Да, нам все давалось нелегко, хотя тебе, наверное, легче, чем другим. На решение самой сложной задачи тебе требовалось в три раза меньше времени, чем другим. Поэтому тебе прощалось многое, но не все…

Вот такой разговор. Глупый разговор. Он мог возникнуть только в воображении, а в жизни все бывает проще, без этого дурацкого пафоса взаимных обвинений; да и нельзя вести спор одному за двоих: как ни стараешься быть объективным, все равно ни черта не выходит — или сам себя бичуешь, или защищаешься наотмашь.

Как ни рассуждай, а он был прав, выдворив четыре года назад Ростовцева из клиники, пусть он хороший врач и хороший парень, пусть он трижды благороден в своей любви к Маше, отметем и историю с умершим мальчиком, — тогда действительно еще не умели делать такие операции, даже если их делали, смерть наступала потом от отека легких, но они учились их делать, и был какой-то шанс, пусть всего один из ста, Петр прозевал его, — но отметем и эту историю, потому что в ней любой врач найдет для себя тысячу оправданий, и все они будут неопровержимы. Даже при всех этих условиях Танцырев был прав: между ним и Ростовцевым появилось недоверие, а это значило, что они вместе не могут стоять у операционного стола, где каждая секунда — жизнь или смерть. Тоже пафос? Нет, рабочие будни. А в них чувствуешь себя прочно, когда веришь в других. Можно болтать, что он испортил карьеру Ростовцева в столице, но на это плевать, потому что на карту ставилось большее: нельзя хорошо делать свое дело, когда постоянно оглядываешься в подозрении. Он выпроводил из клиники не только Ростовцева, но еще пять врачей, среди них были и пожилые, со своим опытом, но все они не годились для того дела, которое начинали они; где-то в другом месте их могли принять, но оперировать сердце мог не каждый, и нужно было исключить всякую возможность неудачи. Каждый из этих врачей ушел со своей обидой, они живут в разных городах страны, честно делают свое дело. Но Ростовцев — другое. Его уход трудно было кем-нибудь восполнить, и если бы не эта история с Машей… Ну, хватит об этом, какая будет встреча, такая и будет, в конце концов, она ничего не сможет перерешить в их жизни.

Танцырев не заметил, как оказался у входа в аэровокзал. За стеклами было сумеречно, там виднелись расплывчатые фигуры людей, не было видно ни лиц, ни деталей одежды — нечто наподобие царства теней. На площади по-прежнему стоял длинный ряд такси, в них скучали водители. Как же Танцырев не догадался сказать Петру, чтобы тот не гнал машину, он бы и сам мог отлично доехать до города, и это было бы быстрей.

Он повернулся к стеклянной двери — она вполне могла заменить зеркало — и оглядел себя. Как будто все в порядке: костюм не измят, галстук-бабочка лежит хорошо, вот только манжеты надо подтянуть, чтобы они не так вылезали из-под рукавов пиджака, все-таки чувствуешь себя неуверенно, когда на тебе несвежая рубаха. Он усмехнулся, вспомнив, как в Благовещенске офицеры обращались к нему, чеканя слова по-военному: «Товарищ профессор!» Все-таки они очень гордились, что брат Героя Советского Союза Ильи Танцырева оказался профессором, подробно объясняли солдатам, кто он и чем занимается и как хорошо, что приехал к двадцатипятилетию победы над Японией. А в день гибели брата они устроили Танцыреву большой прием, чествовали его так, словно это он совершил тот, подробно расписанный в специальной листовке подвиг… То, что он узнал на Амуре о брате, удивило его, ведь он почти не помнил Ильи, у матери висела его увеличенная фотография в форме лейтенанта — такое же худощавое, как у всех в их семье, лицо с простодушным взглядом мальчишеских глаз. Больше всего Танцырева поразил рассказ седого полковника, — как бежал Илья в атаку с отрубленной кистью правой руки. Илья был ранен в плечо, поэтому потерял подвижность, когда японский офицер в рукопашной шашкой рубанул ему по руке. Полковник рассказывал это с такими подробностями, что у Танцырева заныли пальцы, и он отчетливо видел, как бежал лейтенант, истекая кровью, держа в левой руке гранату, и вел за собой в атаку роту; не было ни боли, ни страха — полная отрешенность… Это могло быть только на войне, в той жизни, которую Танцырев не знал и не мог себя представить в ней…

Он услышал за спиной скрип тормозов, тотчас обернулся: серая «Волга» остановилась у тротуара, из нее выскочил Петр, привычно припадая на правую ногу, побежал навстречу; в это короткое мгновение Танцырев успел охватить взглядом его всего. Они были одинакового роста. Петр был так же худощав, по-спортивному собран — хирурги не бывают полными: впрочем, это чушь, шеф их был явно склонен к полноте. Петр улыбался, у него была хорошая, мягкая улыбка, и все лицо было добрым, только жесткие губы выдавали в нем упрямца. Он увидел Танцырева и сразу же остановился, его глаза взглянули быстро, изучающе, на лице еще держалась улыбка, но она потускнела, пригасла.

— Здравствуй, Володя, — сказал он, протягивая руку.

— Здравствуй.

По телефону все было проще: несколько слов — и договорились, не нужно смотреть друг другу в глаза, чтоб пытаться понять, что кроется за изучающим взглядом… Мгновение настороженности! Но чтоб разрушить его, нужно усилие воли, и кто-то первый должен сделать этот шаг.

— Прошу в машину! — сказал Петр.

Они сели рядом. Петр сам вел машину, дорога была в тумане, и он зажег желтые фары.

— Твой автомобиль? — спросил Танцырев.

— Конечно, — кивнул Ростовцев.

Ростовцев внимательно следил за дорогой, местами, когда она скатывалась в низину, туман становился таким плотным, что его не мог пробить свет фар, лучи упирались в него, как в матовую стенку, отражались желтым, поэтому казалось: по ту сторону тумана — солнце, но когда машина поднималась на взгорок и туман отступал, все вокруг было серым-серо.

Вот они и встретились. Немая встреча. Так же будет и с Машей?.. Она жена Петра, наверно, хорошая жена — Танцырев знает, Маша умеет заботиться, чтоб в доме было чисто, умеет готовить, но он не любил ее, она казалась ему просто домашней клушей, часто капризничала, когда он подолгу пропадал в клинике. Да, она ведь неплохой терапевт. Ну и что?.. Честно говоря, с Нелей у него тоже не все ладится, она умна, даже слишком, устает у себя в институте, умеет работать так же, как и Танцырев, до изнеможения, но ей не хватает того, что было в Маше, — простой бабьей мягкости. Что-то ему не очень везет с женщинами. Хорошо, что Петр приехал один, с Машей не стоит сейчас встречаться, — черт знает, чем это обернется.

В городе горели фонари, хотя был еще разгар дня; они не долго крутили по улицам, остановились у старинного из красного кирпича здания, обнесенного массивной чугунной оградой, за которой разбит был сквер.

— Вот и наша обитель, — сказал Петр, кивая сторожу, открывшему ворота. — Дом, где возрождаются сердца.

Они поднялись по стертым каменным ступеням, вошли в длинный, широкий коридор — таких сейчас не строят, — чистый больничный коридор с сестринскими столиками у стен, уютно освещенными настольными лампами. Петр открыл дверь в кабинет и пропустил Танцырева. Это был отличный кабинет, ничего не скажешь, пожалуй, лучше, чем у Танцырева в Москве, — справа во всю стену шкаф с полочками для книг и безделушек и несколькими закрытыми отделениями, рыжие кресла у журнального столика, на нем кувшин с цветами — кто-то заботится об этом, большая стеклянная пепельница, с десяток заграничных информационных брошюр, слева письменный стол, хорошие лампы, ковер, уголок, отделанный голубым кафелем с умывальником, стены окрашены в приятный палевый цвет, на одной из них висела под окантованным стеклом фотография шефа. Она была десятилетней давности, когда шеф только стал академиком, а Танцырев и Ростовцев совсем мальчишками начинали у него; на фотографии шеф стоял вполоборота в костюме в полоску, — он любил хорошо и богато одеваться, — припухлое, даже холеное лицо с опущенными вниз уголками губ, словно застыла на них гримаса обиды, очки без оправы, и за ними туманные глаза, большой, открытый лоб, гладко зачесанные волосы. На этой фотографии шеф производил впечатление вальяжного барина, так и казалось — сейчас он заговорит надменным и капризным голосом. Танцырев улыбнулся: так бывают обманчивы эти снимки, как не соответствует порой изображение человека его характеру. Ведь ничего барского в шефе не было, скорее он прямолинеен и грубоват, школу свою обрел не в кабинетах клиник, а в военных госпиталях, в самых адских условиях, когда оперировать приходилось при свечках и керосиновых лампах.

— Может быть, сразу посмотрим клинику? — сказал Петр. — Надевай халат, он там, в шкафу.

Что-то искусственное было в поведении и тоне Петра, он вел себя так, будто каждый шаг, каждый жест преодолевал с трудом. Танцырев знал — Петр мягок, умеет быстро располагать к себе, — но сейчас он словно замкнулся. И вдруг Танцырев понял, что происходит: Петр чувствовал себя виноватым, — да, да, виноватым, и скорее всего из-за Маши, эту вину, упрятанную глубоко, он и не мог преодолеть в себе. «Ну уж, выпутывайся сам, — торжествующе подумал Танцырев, — я тебе тут не помощник… Это тебе за то, что ты когда-то орал на меня: «Мало спасать физически, надо и о духовном думать!» Красивая фраза, Петр!» Тот случай Танцырев хорошо помнил, очень даже хорошо, его постарались разнести по всей Москве, и если бы не шеф… Трудный, тяжелый случай.

Считали, что он самоуверен, слишком занесся и надо осадить, как посмеивался шеф, «сделать осанже», но это было не так. Ту девочку он навсегда запомнил, поступившую к ним с диагнозом тетрады Фалло: синее тельце, приступы одышки, утолщение пальцев и ногти на них как «часовые стеклышки» — тяжелый врожденный порок, спасения при нем нет, смерть. Но они сделали в клинике уже несколько таких операций, и была удача. В тот же день предстояло и другое: юноша с коарктацией аорты, суженное место сосуда надо отсечь — эту операцию впервые в стране сделал шеф, очень трудная операция. Никто не виновен, что двое таких тяжелых больных оказались почти одновременно на столах в одной операционной. Выхода не было. Начали с девочки… Страшно вспомнить. Сначала все шло хорошо, потом остановка сердца, добились массажем — пошло, но усилилось кровотечение, что-то повредили во время массажа, и пришлось начинать все сначала, хотя всем было ясно, что шансов нет, но он должен был дойти до конца, так учили его, даже если нет шансов — найди хоть один, бейся… Он знал, что они сделали все, большего бы никто не смог, даже шеф; после этого все, кто были у стола, поддались приступу отчаяния — это часто бывает, надо было покидать операционную и отменять коарктацию аорты у юноши. После таких потрясений, когда весь вымотан, едва стоишь на ногах, а ассистенты угнетены, оперировать нельзя. Но больной лежал на столе под наркозом. И Танцырев снова пошел к столу. Вот этого ему не могли простить, Не смерть девочки, — это всем было понятно: спасти ее было нельзя. А вот то, что он снова пошел к столу. Он работал как дьявол, выше своих сил, тот юноша теперь ходит по улицам и назначает свидания и, наверное, забыл о своей болезни — ведь сам он не видел, как бился Танцырев над ним. Это была отличная операция. И все же ему не могли простить, что после смерти одного больного он начал оперировать другого. Со всех сторон твердили о неэтичности. «А если все начнут так рисковать?» Это тенью ложилось на шефа: мол, его школа, кто-то называл их «роботами со стальными нервами», даже «бандитами». Все это чушь! Однако вот даже Ростовцев его упрекнул красивой фразой: «Мало спасать физически, надо и о духовном думать!» А разве Танцырев не думал?..

Конечно, о шефе можно судить по-разному. Дела его часто вызывали возмущение старейших, особенно когда он демонстрировал свои успехи на Обществе, и ничего не могли поделать эти старейшие с их академической медлительностью и надуманными школами, которые порой отличались друг от друга тем, что одни носили глухие халаты, а другие поверх них еще фартуки, пусть это несколько утрировано, но где-то точно. Шеф плевал на условности, у него была военная закалка, он пришел, растолкав всех плечами, и каждый его ход поражал смелостью: отстал делать такие операции на сердце, о которых эти старейшие не смели и мечтать. Танцыреву никогда не импонировала его грубость, ему самому не раз доставалось от шефа, когда он ассистировал ему, но смелостью и красотой его работы он восхищался. Пусть болтали, что виртуозность операций шефа — ради самой виртуозности — ерунда! — он спасал людей, приговоренных к смерти, он возрождал тех, кто был обречен еще в день рождения. И он один по-настоящему понял Танцырева и выступил со статьей, где говорил об этике хирурга так, как ее понимал, а понимал он ее как солдат, попавший в гущу сражения: оглядываться некогда, если случилась огромная, непоправимая неудача, все равно иди вперед и спасай тех, кого можешь спасти, а для этого нужна стойкость, а не паника переживаний. Какой вой поднялся вокруг этой статьи! «Чужое сердце надо оперировать, имея свое». Опять красивые фразы. Но кто доказал, что у Танцырева было легко на душе? Когда он ушел в тот день из клиники под тяжелыми взглядами коллег, которые стояли с ним у стола, где лежала девочка, он думал не о блестяще сделанной операции с коарктацией аорты, а о поражении, и всю ночь Маша, — да, тогда еще была она, — не отходила от него, он забывался ненадолго, бредил именем девочки и проклинал всю хирургию за бессилие, никакие снотворные не помогали.

Воспоминание это, мелькнувшее перед ним, вдруг слилось с другим… Бежал лейтенант в атаку, зажав в левой руке гранату, а правая… Вот где лежал ответ на эти споры, но тогда Танцырев еще не знал о брате того, что он знал сегодня.

…Они прошли почти по всем палатам, объяснять ничего не надо было, Танцырев видел все сам — везде был порядок; палаты чисты, в каждой холодильник, пижамы на больных свежие, перевязки сделаны хорошо, никаких нагноений, есть кое-какие неприятные мелочи, но это уж пустяки, придирки; он обходил палаты и радовался за Петра, потому что знал, какого огромного, просто нечеловеческого труда это могло стоить, как сложно выбивать деньги, как трудно набрать персонал, как надо самому дневать и ночевать здесь, чтобы добиться порядка. «Все-таки он настоящий врач… Он просто с детства рос как врач. Заболел костным туберкулезом, провалялся много лет в больницах, врачи стали его родственниками. Да и знает он все, так сказать, снизу и про нянек, и про больных. Конечно, Петр мог пойти только в медицину. Она поставила его на ноги. Немного прихрамывает, носит ортопедическую обувь, но это уж пустяк… А я мог быть и не врачом. Просто у меня отличные пальцы. С ними я бы мог быть и ювелиром, делать золотые безделушки, или даже часовых дел мастером. Это случайность, что я стал хирургом. Про Петра так не скажешь, он все продумал еще с детства…»

Ростовцев стоял рядом.

Ростовцев не мог знать его мыслей, и незачем было его посвящать в них.

Даже этот проход по палатам не развеял возникшей между ними отчужденности, все сухо, все официально. А ведь были когда-то такими друзьями, и стоило встать между ними женщине… «Ну что, Петр, не дает покоя вина?.. То-то… Можно жить спокойно и хорошо, но стоит взглянуть друг другу в глаза…»

И Петр неожиданно, словно угадав его мысли, прямо посмотрел на Танцырева и сказал:

— Послушай, Володя, у нас есть девочка с тетрадой Фалло… Хотели в Новосибирск отправлять, но если ты тут… В общем, мы очень просим…

Танцырев внутренне вздрогнул. Все, что угодно, но этого он не ожидал, — ему оказывали честь, высокую честь, так заведено у хирургов давным-давно: если в чужой клинике тебя просят об операции, это больше чем доверие. Вот что решил Петр!.. Значит, и вправду Танцырев угадал, что Ростовцева мучает вина.

Танцырев долго не отвечал, он хотел понять, что происходит. Если честно заглянуть себе в душу, то он сам себя считал виновным перед Ростовцевым — он изгнал его из клиники, — но теперь получалось так, что и Ростовцев чувствовал себя перед ним виноватым. Прежде Танцырев хотел этого ради собственного успокоения, хотел, но не был уверен, что это может произойти.

— Но ведь я должен лететь, — сказал Танцырев.

— Не отказывайся, Володя. Все равно погоды нет, а если будет, мы тебя завтра во второй половине дня отправим. В первую очередь отправим. У нас в Аэрофлоте полно знакомых. Ты делаешь такие операции, мы пока нет. Это нам очень поможет.

Ах, вот оно что! Может быть, Танцырев ошибается, и все проще, все сводится к жесткой формуле: «Я отдаю тебе дань как мастеру, ты мне нужен, а на все остальное я сейчас закрываю глаза». Это что-то новое в Петре.

— Я здесь не на работе, — хмуро сказал Танцырев.

Тут же голос Петра прозвучал жестко:

— Ты не имеешь права отказываться. Я прошу тебя как врача.

Ого! Это уже переход на официальный тон.

— А если бы я не позвонил?

— Но ты позвонил. И ты здесь, в клинике.

Танцырев усмехнулся. Ростовцев, видимо, сам почувствовал, что взял слишком резкий тон, и тут же постарался его смягчить:

— Я рад буду тебе ассистировать, да у меня и ребята чудесные, увидишь, какие ребята. Им очень нужно, чтобы ты поработал. А сейчас пойдем, посмотрим больную.

— Хорошо, — кивнул Танцырев. Больше ему ничего не оставалось.

Они вернулись в одну из палат. Девочке было три года, — такое же посиневшее лицо, как у той, пять лет назад, и такие же серые просящие глаза. Танцырев суеверно вздрогнул. Он прослушал ее, внимательно посмотрел историю болезни, — да, по всем показателям у нее тетрада Фалло. Диагноз точен.

Они прошли в кабинет, высокая пожилая сестра молча принесла черный кофе, расстелила салфетку на столе, расставила чашки и ушла.

— По рюмочке коньяку, а? — сказал Ростовцев. — У меня тут есть.

«Сейчас с удовольствием», — подумал Танцырев.

Ростовцев вынул из стола бутылку, две рюмки, разлил, сказал просто:

— Ну, давай за нашу встречу, Володя. Я рад.

Та-ак! «Рад». Ну что же, вполне возможно. Насколько Танцырев знал Петра, тот не умел кривить душой, говорил, что думал. Они выпили.

— Ну как тебе клиника? — спросил Петр.

— Хорошая клиника.

Ростовцев довольно улыбнулся.

— Я и сам знаю, что у нас хорошая клиника, — кивнул Ростовцев. В его словах не было и оттенка бахвальства, скорее трезвая сухость. — Конечно, в местном масштабе, для Дальнего Востока, так сказать. А от вас отстаем, даже от Новосибирска… Впрочем, я зря это «даже». Кое в чем они и вас обставили, сибиряки. Но я не спешу. Пусть медленней, зато наверняка… Ну что ж, Володя, я бы мог предложить тебе комнату у нас в общежитии…

— Нет, — покачал головой Танцырев, — я поеду к себе в аэропорт, у меня там есть место.

Ростовцев помолчал, машинально отодвинул от себя чашку с недопитым кофе, губы его теперь жестко сжались.

— Ну, вот что, Володя. Мы, кажется, играем в прятки, — произнес он это так, словно рассердился на самого себя.

— Не понял, — усмехнулся Танцырев.

— Понял, — твердо сказал Ростовцев. — Маша знает о твоем приезде. Я ей сообщил. Она хотела тебя видеть.

— А ты этого хочешь?

— Нет.

— Почему?

— Если ты думаешь, что мы не забыли о твоей злости к нам, то ошибаешься. Сам понимаешь, четыре года не такой срок, когда об этом забывают совсем.

— Так какого же черта… — пробурчал Танцырев.

— Обожди! — прикрикнул Петр и поморщился. — Я должен досказать. И все-таки нам незачем это поднимать снова. У тебя было право судить, и ты судил, как мог. Теперь у тебя своя семья, у нас своя. Счеты сводить незачем.

Та-ак! Значит, он и в самом деле решил отделить их личное от дела; скажем прямо: это не каждому удается. Ну что ж, и он постарается вести себя так же.

— Ясно, — сказал Танцырев и встал. — Когда ждать утром машину?

— В восемь.

Странно — Танцырев вдруг почувствовал облегчение. Все расставилось на свои места, наступила ясность. И тут же неожиданно подумал о Ростовцеве: все-таки он умный человек, как бы хорошо было, если бы он всегда был рядом, — иногда чертовски не хватает эдакой вот откровенной простоты, — но это невозможно, слишком многое их разделило. Танцырев взглянул на свои манжеты — они изрядно затерлись.

— Ты не подскажешь, где можно купить здесь рубашку? — спросил он, словно хотел этим показать, что все главные их разговоры закончены.

— А что, нет сменной? — сразу же отозвался Ростовцев. — Мы ж одного роста. Здесь у меня есть две пары запасных. — Он, прихрамывая, быстро прошел к шкафу. — Даже новенькие!

В аэропорт Танцырев возвращался на «скорой», он сам не захотел, чтобы Ростовцев его провожал, да тот и не настаивал: вечером дорога еще тяжелее, а он не такой опытный водитель, и они вызвали дежурную машину.

Он устал, казалось, ничего особенного не произошло, но он устал, как после напряженной работы, и сидел, сощуря глаза, не глядя на дорогу. «Все расставилось на свои места», — снова подумал он, но тут же понял: это всего лишь утешение. Да ведь ничего и не расставилось, если брать по-крупному. Петр сказал: «Мы не забыли твоей злости к нам». Да и в нем самом приютилась неприязнь к Петру. Ведь недаром говорят, что трудно прощать людям зло, которое мы сами им приносим, и оно держится в тебе помимо твоей воли. Но никому не нужна эта злость, тут Ростовцев прав; это раньше он считал, когда был совсем молод, что жить нужно бескомпромиссно, отверг человека — и не подавай ему руки. Точка! Но люди устают от непримиримостей и крайностей, а бескомпромиссность приводит к слепому фанатизму… Но что же угнетало его, что заставляло его все эти четыре года возвращаться мыслями к Петру Ростовцеву? Он-то ведь отлично знал, что Петр был не виновен в смерти мальчика, в ней никто не был повинен — одна из неразрешимых ситуаций, где нет виновных и все же все без вины виноваты, потому что присутствует преждевременная смерть. И ложью было то, что Танцырев обвинил Ростовцева; то, что он выдворил его из клиники, — полбеды, но он еще кинул тень на его репутацию как врача. Это-то и было главным. Вот что лежало на его совести… Так чего же он хотел от этой встречи? Чтоб Петр сиял с него грехи?.. Смешно. Он ведь сам терпеть не мог всепрощенцев. «Мало спасать физически, надо и о духовном думать!» Да, красивая фраза, но все-таки в ней что-то есть!

Они подъехали к аэропорту, когда над ним висел желтый маслянистый свет огней, и Танцырев почувствовал, как ему захотелось снова очутиться в комнате, среди тех малознакомых ему людей, и удивился: как все-таки быстро человек привыкает к новому месту.

7

Семену Артынову с первого взгляда Лиза не понравилась: девочка в джинсах, спортивной курточке, курит сигареты, худая, коротко подстрижена, нос длинноват и вообще похожа на мальчишку, только глаза хороши — большие, серые, с красивым блеском; а вообще-то ординарная девочка, таких можно встретить в Москве на каждом шагу, они любят модные, жаргонные словечки, им все не нравится в книгах и кино, и еще любят прихвастнуть, что умеют пить водку и коньяк, не хмелея при этом. С такими Семен встречался до армии во дворе и на Тверском бульваре, с ними ему было скучно, поэтому когда он увидел Лизу, заметил, как она смотрела на актера Воронистого, то решил: пусть эта девочка живет своей отдельной жизнью. И все же она сумела его заинтересовать, и очень неожиданно.

Когда Николай Пельменщиков разговаривал с Михаилом Степановичем, втолковывал ему свое понимание добра, Лиза слушала все это, презрительно морщась, и как только Николай замолчал, а Михаил Степанович протянул свое непонятное «да-а», Лиза внезапно сказала:

— Глупость какая!

Михаил Степанович посмотрел на нее с любопытством, а Николай неторопливо обернулся, оглядел Лизу, словно примериваясь, стоит ли вообще обращать на нее внимание, потом все же улыбнулся ей.

— Что же глупость? — спросил он.

— Да все, что вы наговорили, — ответила она и дернула плечиками.

— А почему же?

— А потому, что глупость. — У нее неожиданно вспыхнули щеки, — Что же, по-вашему, мы как волки должны жить? Между прочим, и у волков есть свое понятие о добре.

— Ох, девочка, — снисходительно сказал Николай и подмигнул Михаилу Степановичу, но тот не заметил этого, продолжал с любопытством смотреть на Лизу, — это ты так в школе выступай. Сочинение на тему «Какую имеете цель в жизни?»

— Бесполезно, — сказала она.

— Что? — не понял Николай.

— Спорить с вами бесполезно.

Она очень разнервничалась, опять дернула плечиками, постаралась сделать независимый вид и вышла из комнаты. Николай громко рассмеялся ей вслед.

— А девочка с приветом! — Он крутанул пальцем у виска.

Семену стало интересно: если она полезла так смело в спор, то, значит, у нее есть своя мысль. Он помедлил, чтоб его уход не бросился в глаза, и пошел ее искать.

Она стояла у крыльца, прислонившись к стене, скрестив ноги — совсем уж мальчишеская привычка, — и курила.

— Можно мне с вами поговорить? — сказал он.

Лиза подняла глаза, — краснота сошла с ее щек, теперь они были бледны, — подумала и ответила:

— Можно. Меня зовут Лиза, а тебя?

Он назвался и предложил:

— Давай походим, а то здесь люди…

Когда они пошли рядом по дорожке, Семену показалось, что спрашивать-то ее не о чем, она шла, сложив руки на груди, охватив ладонями локти. Он спросил, куда она летит, и тут же подумал, что уж очень это смахивает на пошлый приемчик знакомства. Когда она ответила, то еще больше удивила его, потому что такое не говорят первому встречному, а она сказала:

— Я от родителей удрала. К тетке в Ленинград пробираюсь.

— Как удрала?

— А вот так. Села в автобус — и сюда. Тут тридцать километров. Очень простой маршрут.

Если уж она сама начала об этом рассказывать, то смешно было бы не расспросить ее.

— Тебе что же, с ними плохо было?

— Смотря что считать плохо, а что хорошо. С какой точки посмотреть.

— Конечно, — согласился он. — Это очень важно, с какой точки посмотреть.

Тогда она остановилась, взглянула искоса и усмехнулась:

— Как ты это понимаешь?

Его задела ее усмешка, и он решил выложить то, что уж давно продумал на эту тему. Эта девочка еще не знала, что такое океан и как он заставляет размышлять о разном. На берегу однажды ночью, наблюдая крупные звезды, Семен стал думать о разных точках зрения, и к нему пришла одна интересная мысль, она сводилась вот к чему. Когда-то, тысяча восемьсот лет назад, объявился на земле великий ученый Клавдий Птолемей, создавший свою систему мира, которую он очень здорово сумел доказать, и ему поверили; тысячи серьезных мудрецов, которые смотрели с земли на небо, продолжали его дело, создавали сложнейшие теории, объясняющие движение светил, и на этом пути открывали такие математические истины, что проникнуть в их суть дано было не каждому. Множество наук выросло на системе Птолемея. А потом пришел человек и сказал: «Все не так». Он ничего особенного не сделал, он только переменил точку зрения, решил взглянуть на мир не с земли, а с солнца, мысленно взгромоздившись на это огнедышащее светило, и его взгляда хватило, чтобы вся Птолемеева система полетела к чертям. Конечно, Николай Коперник сумел взглянуть по-новому потому, что пробил нужный час для человечества, и произошло это в дни озарения, то есть в то мгновение, когда освобождаются люди от привычных пут и чувствуют себя от них полностью свободными. Наверное, то же самое было и с Птолемеем, когда он сочинял свою систему, — ведь он был серьезным ученым для своего времени. Никто, конечно, не может поручиться, что когда-нибудь, в какие-то времена, появится человек, к которому придет новое озарение, и он отыщет во вселенной точку, с которой сможет взглянуть на мир так, как никто его до сих пор не видел.

Лиза выслушала все это и рассмеялась; Семен тут же отметил, что смеется она хорошо, открыто и весело.

— Нет, у меня совсем не такой космический взгляд. У меня все просто и противно… Слушай, а с тобой и верно можно потолковать. А сначала подумала: вот дундук.

— Это почему же?

— Так, показалось. Теперь не важно. Понимаешь, я, наверное, не смогу как следует тебе объяснить, почему удрала. На словах трудно. Старики у меня каждый по отдельности ничего, если хочешь знать, по отдельности хорошие. Но, понимаешь, года три назад я узнала, что живут они вместе из-за меня.

— Не понял.

— Тут понимать нечего. Они давно не любят друг друга. У каждого из них есть свои истории. Кажется, все началось с мамы. Она полюбила одного человека и стала встречаться с ним. Отец узнал. А расходиться они не стали. Они решили, что надо сохранить семью ради меня. Ты даже не можешь представить, как это противно. Они решили, что когда я окончу школу и мне станет восемнадцать, они могут считать себя свободными друг от друга полностью. Но теперь уж мне девятнадцать, но ничего не изменилось.

— Ты хочешь, чтобы они разошлись? — спросил Семен.

— Нет, мне теперь все равно. Вот только противно, что они всего боятся: как, мол, будут говорить в поселке да что делать с квартирой… Еще смешно: отец пытается меня учить — в жизни главное честность. Но если хочешь знать, я не только из-за этого удрала. Они все для меня делают, но мне ничего не надо. Я хочу сама все добывать, что мне нужно. И я решила: уеду — им не о ком будет заботиться, и они сами о себе, может быть, начнут думать.

— Но ты же сказала, что к тетке…

— Сначала к тетке. Надо же с чего-то начинать. Знаешь, какая у меня мировая тетка. Я у нее только первые дни, потом работу найду…

Они подошли к зимней гостинице, справа от нее меж деревьев стояла беседка — такие обычно ставят во дворах у детских площадок, — а за ней был обрыв, где за кустами лежал всякий хлам — ржавые спинки кроватей, дырявые ведра, куски железа.

— Пойдем туда, посидим, — сказал Семен. — Странно все-таки: одни на Восток едут себе место искать, а ты — в Европу. Вот у нас полон остров девушек, за чем только ни приехали: кто на заработок, кто мир посмотреть. Но ведь то, что ищешь, не лежит где-то готовенькое, оно внутри тебя.

Она сидела, поджав ноги, стертые до голубизны джинсы на ее коленях натянулись, она охватила их руками, смотрела на Семена задумчиво.

— Наверное, — сказала она. — Но мне лучше уехать подальше. Я полгода деньги на дорогу копила, все лето техничкой в цехе работала, видишь, какие у меня руки. — Она протянула ладошки, тонкие пальцы были в ссадинах, кожа растрескалась.

— У тебя цель какая-то есть? — спросил он.

— Еще не знаю… Тут я запуталась. Не могу придумать себе профессию. Но не это важно, главное — начать, а там пойдет.

Семен подумал и решил, что ей можно рассказать о капитане Сидорове, о военном юристе, который приезжал на заставу.

Впрочем, рассказывать особенно было нечего, тут нет никакой занимательной истории, просто у Семена произошла встреча с человеком, которая заставила подумать, как жить дальше.

Познакомился Семен с капитаном Сидоровым прошлым летом. Вернулся из наряда, было свободное время и заглянул в комнату боевой славы, где было тихо, прохладно, можно было почитать или написать письмо. Капитан сидел за столом, что-то быстро записывал, и когда Семен его поприветствовал, он встал. Сидоров был высокого роста, у него был выдвинут вперед заостренный подбородок, прямой нос, полные губы и очки с толстыми стеклами; Семен сразу заметил, что человек этот незлой, он улыбнулся ему по-доброму. Они быстро разговорились, и Сидоров, узнав, что Семен свободен, предложил пойти половить форели.

Они славно порыбачили, разожгли небольшой костерок и там, возле речки, разговорились по-настоящему. Капитан Сидоров прежде по специальности был дозиметристом, и во время маневров из-за неполадки в приборе с ним произошло несчастье — он облучил глаза радиоактивным кобальтом. Врачи поставили ему тяжелый диагноз. Семен не помнит, как называется эта болезнь, выражается же она в том, что у человека возникает несоответствие зрения, все предметы как бы смещаются в плоскости, двоятся, троятся, а когда болезнь прогрессирует, то в центре зрения возникает желтое пятно. Никакие очки не помогают, и человек медленно идет к слепоте. Капитан Сидоров выяснил, что у него есть лет семь или восемь, пока он не потеряет зрение совсем. Он понимал, что на прежней работе оставаться не может, ему было двадцать семь, он успел жениться и обзавестись двумя сыновьями. Капитан пошел учиться на военного юриста, а потом попросился в Приморье с тем расчетом, что здесь год службы идет за два, а это значило — к тому времени, как он выйдет из рабочего строя, сможет уйти на пенсию.

Все же, честно говоря, не его история потрясла Семена, хотя она и дала повод ко многим размышлениям. Главное же для него было в другом. Иногда думают, что юристы имеют дело только с отклонениями, но по тем же рассказам капитана Сидорова он понял, что это не так, они имеют дело со всеми сторонами жизни человека в обществе, а то, что называется отклонениями, возникает порой из-за того, что люди бывают слепы и глупы к чужим чувствам; вот почему Семен и стал думать, что главной объединяющей силой может стать любовь к людям, а юридическая наука должна этому помочь. Это вовсе не означает, что, мол, только юристы имеют свою цель; Семен лишь объяснял, как у него появилась своя мечта. Может быть, ничего еще и не выйдет из задуманного, но пока он твердо решил идти в юридический. Висеть у кого-нибудь на шее не собирался, потому и был у него план по возвращении в Москву пойти на работу, а учиться заочно…

Все это Семен рассказал Лизе, она была с ним откровенна, и он не стал ничего перед ней скрывать. Обсудить же все это они не успели, потому что едва Семен закончил говорить, как произошел один случай.

Семен и не заметил, откуда взялись эти двое: наверное, он так увлекся, что не услышал, как они подошли к беседке. Лиза неожиданно вскрикнула, когда высокий горбоносый парень положил ей на плечо свою темную лапу. Они оба были «под банкой» и весело заржали, радуясь Лизиному испугу. Второй был какой-то квадратный, в помятой кожанке, с пышными, кудрявыми баками на продубленных солнцем щеках. Горбоносый сжал плечо Лизы; лицо у него было усмешистое, не такое тупое, как у его приятеля с баками.

— Не боись, — сказал он Лизе. — Мы с корешом гуляем, чего тебе тут байки слушать, айда с нами.

Он говорил так, будто Семена здесь и вовсе не было.

— Отпусти! — вскрикнула Лиза и, морщась, ударила его по руке.

Это его еще больше рассмешило.

— Ого! — сказал он. — А у тебя ручка ничего.

— Идите, ребята, мимо, — сказал Семен.

— А это кто? — спросил весело горбоносый, словно только сейчас увидел Семена.

— Солдат! — подхватив его игру, радостно воскликнул парень с бакенбардами. — Смотри-ка, солдат!

— А, да он «ПВ», — взглянув на погон Семену, сказал горбоносый. — Граница на замке. Иди служи, солдат, охраняй рубежи. Мы тебя не держим. — Руку же с плеча Лизы он так и не убрал.

Тут Семен понял: деваться некуда, придется с ними повозиться. Не он в этом виноват. Говорить или спорить в таких случаях нельзя, все решает быстрота. Семен перепрыгнул через барьерчик беседки и очутился напротив горбоносого, а второй, с бакенбардами, оказался от него справа шагах в трех. Семен сразу сообразил, как действовать, потому что в самбо поднатаскали их еще в первый год службы, это входило в обязательную программу обучения, лейтенант на заставе был отличным тренером… Когда горбоносый уж валялся на земле, второй, с баками, оказался у Семена под правой рукой, он тут же ухватил его за куртку. Это была ошибка, потому что руки и ноги у противника оставались свободными, любой парень с заставы тут же воспользовался бы этим, но квадратный был туповат, да и не знал он самбо, умел, наверное, только бить прямые, потому и решил, что Семен врежет ему с левой, закрыл лицо обеими руками. Но Артынов бить его не стал, оттолкнул от себя и сказал:

— Подбери своего корешка.

В это-то время он и услышал громкий смех, быстро обернулся и увидел Николая Пельменщикова, — он шел, по привычке приглаживая ладонями длинные темно-русые волосы, улыбался во весь рот, обнажая очень белые и очень ровные зубы.

— Красиво! — воскликнул он. — Добьем?

Парень с бакенбардами помогал горбоносому подняться, тот морщился, пожимая плечами, — наверное, все-таки ушиб лопатки, — масленые глаза его теперь были злы.

— Сволочь! — крикнул он. — Ты что же людей калечишь?!

Николай шагнул к нему с веселым азартом, но Семен успел схватить его за руку.

— Зачем?.. Хватит.

На лице парня с бакенбардами проступил страх, но горбоносый не испугался.

— Ты мне под руку подлезь, я из тебя мошку сделаю.

Это была правда, рука у него была крепкая, с тяжелым кулаком, под нее лучше не подворачиваться, да Семен и не собирался.

— Ладно, — сказал он. — Ты извини, но сам виноват. На себя обижайся.

Горбоносый встал, приподнял правое плечо и сморщился.

— Уйди с глаз.

— Я бы все-таки ему врезал, — сказал Николай, — чтоб помолчаливей был.

— Не стоит, — сказал Семен.

— Ну, раз так… Тогда пошли, пусть он переживает.

Артынов кивнул Лизе, она все это время простояла на скамейке, была бледна больше, чем обычно. Когда они отошли от беседки, Николай сказал:

— Как вы насчет пообедать?

Так, втроем, они пошли в ресторан, было часов шесть, зал был забит до отказа. Николай сказал: «Минуточку», — исчез и вернулся с седым краснолицым официантом, тот провел их в угол, к пустому столику, снял с него табличку «Занято».

— Выпьешь, солдат? — спросил Николай.

Семен ответил, что не пьет, а Лиза попросила:

— Мне пятьдесят граммов коньяку.

— А мне двести водки. Больше не могу. Норма, — твердо сказал Николай.

Когда принесли закуску и выпивку, Лиза отпила из своей рюмки глоток и сморщилась, как от ожога. Николай рассмеялся:

— Что, не нравится? А между прочим, я ведь тоже это дело не люблю. Так, на отдыхе иногда приму для настроения, а когда работа — ни грамма. Меня от этого дела один случай отучил. Как на Зею приехал, работу не выбирал, куда поставили, туда пошел. Была у меня бригадка — шурфы для взрывников копали. Пошел по бережку проверять их. Перед этим принял. Обычно, чтоб шурф заметен был, шесты ставили. А тут или его кто-то утащил, или забыли поставить, вот я в этот шурф и ухнулся. Глубина три метра, могила могилой. Там грунт — дресва, сыпуча, только тронь. Смотрю: валун обнажился, навис надо мной, а дресва, чуть шевельнешься, из-под него течет, еще немного — и этот валун на меня пойдет. Не удержишь, прибьет. Вылезти нельзя, зацепиться не за что. Был бы шест… Вот тут-то я решил: все, конец, сиди, дожидайся смерти. И смерть-то поганая, раздавит, как клопа. Стою, не шевелюсь, минуты своей жизни считаю. Да, видно, рано было смерти за мной приходить. Там на речке одна женщина купалась. Увидела на берегу мою сумку, заглянула в шурф. Молодец была женщина, шест мне осторожно подала, я по нему выскочил. В тот же момент и валун рухнул. Такая свинья — пудов на двадцать пять. Только пыль пошла, и дресвой все засыпало. С тех пор при деле боюсь и каплю в рот брать. — Николай налил водку в большой фужер и выпил залпом. — Вот так я ей шабаш делаю, чтоб потом не повторять. А ты, солдат, в какие места летишь?

— Домой, в Москву.

— Бывал… Но трудно мне, понимаешь, в больших городах жить. Я больше к поселкам привык, там все на ладони, всю жизнь понять можно… Придется же, однако, в городе место искать. Пора на оседлость переходить. Только пока еще окончательно не решил, где столб поставлю.

На небольшой эстраде заиграл оркестр, было душно, пахло пригорелым маслом из кухни; Семен сильно проголодался за день и, когда принесли котлеты, накинулся на них; Николай же ел лениво.

— План серьезный имею, — сказал Николай. — Его в поселке не докажешь.

— Интересно, — сказала Лиза. Она так, по глоточку, по глоточку, и допила свою рюмку коньяку, сидела раскрасневшаяся, глаза блестели.

— Ты, девочка, на меня крик подняла, — усмехнулся Николай. — А бьюсь на что угодно, ни фига не поняла, о чем речь.

— Меня Лизой зовут.

— Красиво, — улыбнулся Николай. — Имя нормальное. И понять, конечно, мои слова ты не можешь, потому только папу и маму знаешь, а я все снизу посмотрел: завод, тайгу, стройку, ну, и еще кое-чего. Кто же может больше судить, про что народец мечтает, — ты или я?

— Это ничего не значит, — сказала Лиза. — Да и не берусь я за всех думать. Только за себя. А можно через все пройти и ничего не увидеть — как ведь смотреть.

— Это верно. Только ведь ты думаешь — ты правильно видишь, а я думаю — у меня глаз зорче. Ты свое мнение придумала или от чужих взяла, а я среди людишек, как золотишко, по крупицам намывал. Потому и груз мой ценней. — Он опять улыбнулся своей неожиданной, яркой улыбкой. — Мы, ребята, с вами как встретились, так и расстанемся, и, может, никогда наш путь не перехлестнется, и я могу с вами открыто говорить. Я на свой план пять лет положил, срок немалый, но и размах серьезный. Конечно, институт кончать надо. Три курса вечернего у меня есть, полтора года — и поплавок на лацкан получу. Без него вверх не вытянешь. Потом дело в руки возьму — участок или цех, там видно будет, важно, чтоб дело. Порядок там у меня будет правильный. Один умный человек сказал: «Производительность есть только исполнение работы наилучшим способом». Вот здесь вся наука, если хочешь знать. Работник должен быть работник, и это в нем главное. Болтуны не для дела, настоящее можно вытянуть работой, а не всякими там рассуждениями. Что, не согласен, солдат?

— Нет. По-моему, совсем по-другому.

— А как?

— Человек не может быть подчинен только делу, — сказал Семен. — Он должен думать и чувствовать, уметь отличать себя от того, что делает. Иначе придет к самому что ни есть животному образу жизни.

— Ха! — хмыкнул Николай, глаза у него радостно и азартно светились. — Чепуху мелешь. А вот ты послушай работяг, они тебе скажут: в настоящем деле сильная рука должна быть, чтоб правильно направляла. А если каждый будет рассуждать, все в разные стороны потянут. Направлять, конечно, не каждому дано, для этого сила нужна, смелость, удача. А тот, кто в удачу свою не верит, тому один путь — в работники, там он может свое счастье найти: хороший заработок, а стало быть, хорошую еду, жилье и все другие удовольствия. Получай и радуйся. Все, солдат, просто и ясно, только так и надо. Вот и хочу я себя испытать на таком деле, чтобы размах был. Пусть сначала цех, а если удача будет, то и дальше. Зазорного тут нет, если чувствуешь, что можешь. Не бойся, я к своему приду, если что задумал — добьюсь.

Честно говоря, Семену было интересно с ним спорить, хотя трудно, потому что для себя Николай уже все продумал, переубедить его было нельзя, да и толком Семен не знал, как это сделать, только потом стал по-настоящему размышлять, как бы можно было возразить Николаю. Договорить им не дали, подскочил краснолицый официант, выхватил из-под салфетки бутылку шампанского.

— А это вам презентик, молодые люди, от неизвестных граждан. — И тут же повел глазами в сторону.

Семен проследил за его взглядом, увидел столика через три компанию — две девушки, а с ними улыбающийся до ушей горбоносый и его корешок с бакенбардами.

— Пить будем? — спросил Николай.

— Нет, — сказал Семен.

— Тогда, папаша, отнеси назад эту шипучку, скажи — газировки не принимаем.

Пока официант размышлял, к ним уже шел, переваливаясь горбоносый.

— Не обижайте, братики. Мы же от души.

Он выдвинул стул, сел рядом с Семеном.

— А я тебя узнал, — задышал он ему в лицо. — Сейчас, при лампах, заметно. Я ж тебя по телику сколько раз видел, болел за тебя, ох ты хитрюга!

— Ты о чем?

Он ласково подмигнул Семену.

— Скрываешь? А за сборную Приморья кто по самбо выступал? — Он радостно загоготал. — Ну, выпьем, братики, за чемпиона, выпьем!

— Нет, — сказал Семен.

— Нет, — подтвердил Николай.

— А-а! — вдруг догадался горбоносый. — Лопух же я! Вы же на режиме. Ясно, ясно… А жаль. Хотели вас в нашу компашку. Ну, привет тогда. — Он взял бутылку шампанского и пошел гулять дальше.

Никогда, конечно, Семен ни за какую сборную не выступал и вообще не участвовал в соревнованиях, но ему не хотелось разочаровывать горбоносого, пусть у него будет свое утешение.

Когда они вышли из ресторана, Николай вдруг стал озабоченным, заспешил к летней гостинице, а Семен с Лизой не сговариваясь двинулись по дорожке к беседке.

Стемнело, зажглись высокие фонари на вокзальной площади. Они сели на скамью. Лиза достала сигарету, чиркнула спичкой.

— Зачем куришь?

— Ты не любишь?

— Все равно.

— Знаешь, если ты не любишь, то я брошу, мне легко, честное слово, я не очень втянулась. — И тут же бросила сигарету за барьер беседки. — Ну вот, — вздохнула она, повернулась к Семену, он видел в туманной полутьме близко от себя ее лицо, глаза ее придвинулись, Лиза положила ему руку на плечо, склонилась и поцеловала в щеку. — Ты мне нравишься, Сеня. Честное слово, ты мне по-настоящему нравишься.

8

Жарникова разбудили ночью:

— К телефону требуют.

Пока одевался, шел по коридору, где по обе стороны у стен стояли раскладушки, соображал: что означает этот вызов? Днем разговаривал со Спешневым, кажется, все было спокойно, делали то, что он приказал сделать к приезду Кирилла Максимовича. Пока Жарников приближался к комнате дежурной, тревога росла в нем, и взял он трубку, ощутив, как пересохло в горле.

— Жарников у аппарата.

— Нашли тебя, Миша! — радостно закричал Спешнев. — Все-таки связь работает!

Чутким слухом Жарников уловил — Спешнев не один в помещении, откуда ведет разговор, там раздался шумок одобрения: вот, мол, действительно нашли; сейчас было в их местах часов семь вечера, к этому времени все начальники служб расходились, значит, какая-то группа людей специально сидела и ждала звонка.

— Что случилось? — спросил он.

— Есть неприятность, Михаил Степанович, — перешел на официальный тон Спешнев. — Ты уж прости, что потревожить пришлось, но необходимость заставляет. В сейф твой попасть не можем, ты ключ увез.

Жарников машинально сунул руку в боковой карман: да, ключ от сейфа был при нем.

— Что тебе в том сейфе? — сказал он. — Закуску искать, так не холодильник. Докладывай, что стряслось.

— Такая неприятность, Михаил Степанович, — неохотно начал Спешнев. — Тот котлован, что у мартена вырыли, ну, под резервный пролет, так вот, в том котловане экскаваторщик какую-то трубу зацепил. А из нее вода дала атмосфер пять давлением. Не поймем, что за труба, — по нашим схемам не значится. Перекрыть не можем. А у тебя в сейфе планы есть, музейные, можно сказать, демидовских времен или еще какие, черт их знает, я толком не помню. Может, на них эта труба значится?

Жарников похолодел. Ничего себе неприятности. Тот котлован у самой стены мартеновского цеха, если вода прибывает быстро, то она может… Ну, не дай бог, если она вырвется к печам! Все в прах! Минимум в трех сейчас идет плавка… Это же остановка цеха. А люди?.. Нет, не может быть, даже страшно подумать, это же хуже взрыва…

— А экскаваторщик у вас без глаз?

— Сбежал он, Миша, — печально сказал Спешнев. — Когда вода ударила, испугался и сбежал. Поздновато схватились. Перекрывать надо, вентиля найти не можем, заискались.

— Тоже мне… — ругнулся Жарников, но сразу же прикусил губу. — Насосы поставили?

— Пять работают, больше там не поставишь. Так она все равно прет. Нам сейф взрывать?

— Эх вы, взломщики-медвежатники! В правом нижнем ящике стола запасной ключ. Поищи — найдешь.

Жарников услышал, как Спешнев повторил его слова как приказ, — значит, они собрались у него в кабинете: тут в трубке щелкнуло и ворвался голос секретаря горкома Зыкина:

— Жарников! Ты понимаешь, что творишь?! Я тебя спрашиваю: понимаешь, что творишь?!

— Ты откуда взялся? — удивился Михаил Степанович.

— Я не взялся, — захлебываясь собственными словами, кричал Зыкин, — я на котлован приехал!

— Ишь какой герой!

— При чем тут герой? Вы завод угробите, понимаешь! Если мартен полетит… Ты зачем туда поехал? Думаешь, не знаю, зачем ты туда поехал? Мы с тебя за это еще в полном порядке спросим.

«С параллельного говорит», — отметил про себя Жарников и сказал, стараясь быть спокойным:

— Почему кричишь так, Зыкин? Ты хороший человек, сам инженер, мы тебя выдвигали, а ты теперь кричишь.

— Не выдвигали, а выбрали, — сказал, как припечатал, Зыкин. — И это еще не значит, что тебе поблажка будет. В ответственный момент с завода сбежал — и куда? К…

— Ну, договаривай.

— Что там договаривать, тут каждый знает.

«Как это все узнается», — усмехнулся про себя Жарников, а в трубку сказал:

— Ты хотел крикнуть: «К бабе», Зыкин. Вот как нехорошо, мы с тобой за культуру боремся, а ты… Возьми себя в руки, потом ведь стыдиться будешь!

Опять в трубке щелкнуло, теперь уж вклинился голос Спешнева:

— Есть ключ, Михаил Степанович. Сейчас сейф откроем.

— Ну, давайте, — сказал Жарников, окончательно обретя свою всегдашнюю деловую форму. — Я подожду. Только ты этого паникера больше к трубке не подпускай.

— Какого паникера? — не понял Спешнев, но тут же догадался, о ком идет речь, и смущенно протянул: — А-а…

Пока они там открывали сейф, искали папки со старинными планами, Жарников попытался представить, что произошло. Завод у них старый, еще с демидовских времен, но с той поры сохранилась лишь домна, похожая на средневековую башню, комсомол все собирается в ней устроить музей, да что-то затянули они с этим. За многие годы завод реконструировали не раз, большую перепланировку произвели в годы первых пятилеток, потом в войну, а лет пять назад снесли оставшиеся старые цехи, и построили два новых трубопрокатных, сейчас это большой завод, ну, не такой, как, скажем, Челябинский трубный, но все-таки это громадина; и, конечно, могло так случиться — древняя труба, которую клали еще мастера во времена Петра Великого, оказалась неуказанной в новых схемах водоснабжения, экскаваторщик поддел ее ковшом и выворотил. Котлован не такой уж большой, там глинистое место, и вода стремительно наполняет его… Нет, не дай бог, если она ворвется в цех, ринется под печи, где температура… Может быть и взрыв, все может быть, а главное — остановка неминуема, это на месяц, если не больше. Нет, Спешнев не даст, не такой он человек. Он придумает что-нибудь. Ведь хорошо кто-то сказал: закон настоящего производства — лучше избегать трудностей, чем преодолевать их. Да как избежишь, когда они сами лезут из всех щелей… Кто мог предугадать эту историю с трубой, когда она уходит чуть ли не в глубины веков, да еще экскаваторщик, наверное пацан какой-нибудь, увидел воду — и тягу. Ну, что там?

В трубке зашелестело.

— Есть, Михаил Степанович! — воскликнул Спешнев. — Так я и знал. Занятная схема. Вот, черти, как делали! — В голосе его звучало восхищение.

— Ты говори: в чем там дело?

— Труба-то у них на самотеке, Михаил Степанович. От озера под уклон идет, потому и давление сильное. И задвижка есть. Она у старой домны. Копать надо. Часа полтора провозимся.

— Вы шебаршитесь, а у котлована как?

— Насосы пока справляются, на пределе держим.

— Ну, действуй. Через час доложишь, все равно спать не буду. Слышишь?

— Сделаем! — крикнул Спешнев и повесил трубку.

Жарников постоял у телефона, он хорошо представил, как в заводском дворе идет авральная работа; на котлован, наверное, кинули пожарную команду, гудят насосы, гонят мутную, желтую воду к озеру; Спешнев вызвал бригаду землекопов, а может быть, подогнали экскаватор к домне, грунт там тяжелый, сбитый плотно, да, кажется, еще сверху шлаку насыпано, как же Спешнев думает, что за полтора часа справится?.. Только бы вода не ринулась в цех…

В комнате за шкафами заворочалась старуха дежурная, Жарников вышел в коридор, дверь на улицу была распахнута, слышно, как за крыльцом плещется дождь, но прохлады не было, в открытую дверь тёк парной воздух, смешивался с духотой коридора. В темноте шла своя жизнь: в комнатах храпели, бормотали, постанывали, а где-то совсем близко, за углом в коридоре, не спали, — может быть, мучила бессонница, а может, успели отоспаться днем и сейчас негромко разговаривали.

Возле бака с кипяченой водой стоял стул. Жарников сел, прислушался к тому, что говорил за углом хриплый немолодой голос, прерываемый негромким кашлем курильщика.

— …И получила тут баба письмо, что мужик ее в госпитале от тяжких ран в сибирском городе Тюмени помер, там же на погосте захоронен, поставлена ему на могилу звезда. Отплакала свое, сколько положено, и стала в дорогу собираться, в Сибирь. Баба молодая, с лица заметная, на что наши бабы под Козловом статью известны, а она все равно в отличье. Два вернувшихся солдата по ней сохли. А между прочим на мужской пол в те времена спрос не такой, как нынче, был. Тогда мужик имел превосходящий во всем перевес. Вот она и говорит: «Поеду в Тюмень-город на погляденье, где муж зарыт, могилу приберу, отплачу в свой черед, а потом уж сызнова жизнь зачинать буду». Стали собирать ее по дворам, кто мучицы две горсти, кто сухариков, где богаче — сальца кусок, — лишнего во дворах тогда не ищи, по весне на крапиве и коре перебивались. И отправили бабу в дальнюю дорогу…

Жарников слушал этот неспешный рассказ, и потянуло от него полузабытым запахом детства; сколько наслышался он таких историй, когда мальчишкой сидел на узлах в вокзальной тесноте, набитой согнанным с родных мест народцем в крутой военный год, и потом, у барака, когда вечерами, выпив по маленькой, толковали на шлаковой завалинке мужики, пахло печеной картошкой, стираным бельем и угольным дымком — это и был запах его детства, запах уральских рабочих бараков. Рассказчик, откашлявшись, — он был опытным повествователем, знал, где нужно сделать паузу, — продолжал:

— Почти месяц добиралась баба до Тюмень-города на пятьсот веселом. По первому делу пошла искать, где госпиталь, чтоб ее оттуда на погост направили. Тут встречает она одну старушку, так, не сказать, чтоб хорошо, но чистенько одетую. Конечно, женский разговор, и выкладывает она ей, что, мол, на погляденье могилы мужниной из такой дали приехала. В старушке жалость поднялась, она и говорит: «У меня заночуй, изба большая, места хватит». Идут они. Дорогой старушка про свою жизнь говорит и хвастает, как хорошо им тут, сытно, дочь по медицинской части, а в больницах свой приварок есть, и муж у дочери попался хороший, не то чтоб непьющий — таких не сыщешь, — но меру знает. Приходят они в избу. Старушка на чистую половину не пускает, говорит бабе: «Поначалу иди попарься, во дворе банька истоплена». Сходила баба, отмылась с дороги, а в мешке у нее сменка чистого была. Вошла в избу — старушка и то ахнула от такой красоты. Тут повела она ее на чистую половину, все показывает, потом на стенку пальцем — там фотокарточка. «А вот это, говорит, моя дочка с зятем». Как глянула наша баба, сердце зашлось: на фотокарточке — ее мужик, живой-живехонький. Сначала в ней все от радости загорелось, потом поняла, что к чему. Вот какая переверть… Давай-ка закурим еще, потом доскажу…

За углом послышалась возня, покашливание, слышно было, как чиркнула спичка. Жарников тоже полез за новой сигаретой, хотя только что выбросил окурок за крыльцо, и, поймав себя, что захотелось ему прикрикнуть: «Ну что ты там, давай дальше», улыбнулся.

— Ну, а виду баба не подала. Тут в сенях шум, дверь стукнула. Старушка туда, говорит кому-то: «А у нас гостья». Спрашивают: «Какая такая гостья?» Тут у бабы сомнения нет — ее мужика голос. Подобралась. Видит, входит докторица, та, что на фотокарточке, и родной ее муж. Он как увидел бабу, закаменел. Это каждый про себя знает, каждый мог испытать: сердце как тисками сдавит, а все тело затвердеет и правда — камень. Но докторица ничего. У нее глаз не зоркий был. Старушка всех к столу зовет, графинчик ставит. Выпил мужик, сердце ему отпустило. Баба тоже не дура, выпила. Ее докторица спрашивает: каким, мол, путем в наши края? А баба мужику в глаза: «Отпевать дролю родного на чужой погост». Мужик лицо прячет, потом случилось — старушка с дочкой на кухоньку вышли, он ей и шепчет: «Выйдь в сени, я тебе чемодан вынесу, и денег на. Ты на станцию беги, два билета бери. Я к тебе прибуду». Сделала так баба, как он сказал, вышла в сени — он ей чемодан, она на станцию, два билета берет. Едва поезд подошел, видит — и мужик бегом. Тут, дорогой, и прояснилось все: раненый он в госпитале лежал, докторица его выходила, а мужик он исправный, возле себя и пристроила, а чтоб концы отрубить, к нам в деревню письмо прислала, что он, мол, покойный. А ему тоже нашептала, что известие есть, будто жена его от голоду на погост попала. Так привезла баба к себе мужика. Докторица потом, чтоб позор с себя снять, письмо на деревню отписала: простите, мол, мои черные помыслы… Вот так.

— Ну, а дальше что? — спросил кто-то за углом.

— А ничего, — ответил с зевком рассказчик. — Живут.

— А я думал — еще что.

— А еще то: один из тех солдат, что по бабе сох, как она мужа вернула, в город Елец подался и шибко там пил, пока в охрану завода не нанялся. Так тот мужик я сам был. Так и вся жизнь стоит: кому радость, кому горе, кому стыд. Еще покурим и, может, покемарим немного, а то уж свет скоро…

За углом заскрипели раскладушками, потом долго вздыхали, бормотали, а Жарников сидел, сожалея, что так быстро закончил рассказчик. Захотелось встать, пойти за угол коридора, найти этого рассказчика, заставить его снова говорить, но ведь, пожалуй, тот и не поймет, пошлет подальше.

Сколько таких людей он навидался еще в юности, когда два года проработал таксистом. Он был хороший шофер, по-настоящему чувствовал дорогу, и реакция у него была быстрая. В машине, собственно говоря, и решилась его судьба. На стоянке сел к нему грузный человек в лихо заломленной зеленой шляпе, буркнул: «На завод»: время было вечернее, шел дождь. «Ты поживей», — сказал грузный. Жарников это понимал, дал хорошую скорость, и на перекрестке произошла история, которая потом и определила его судьбу. Идущий впереди грузовик резко затормозил, за ним шла «победа», водитель ее не успел сбросить скорость, ударился о колесо грузовика; «победу» развернуло, она встала поперек дороги, а по левой стороне двигался, сверкая фарами, встречный поток; в одно мгновение Жарников понял: «Поздно!» — сейчас они врежутся в бок «победы», так бы и было, если бы он начал тормозить, но он не сбавил скорости, вылетел на осевую перед самым носом идущего навстречу самосвала, круто вывернул руль направо. Он и сам толком не мог сообразить, как они уцелели, и когда остановился, грузный посмотрел на него, сказал спокойно: «Силен ты, парень», — тут же вынул блокнот, написал записочку, сунул ее в руку Жарникову, сказал: «Зайди завтра». Это был пропуск в кабинет Околичного, и только прочтя его, Жарников удивился — как сразу не узнал этого человека, о котором шумел весь город. Через несколько дней он уже был шофером директора завода, самого знаменитого в их области.

Этот грузный человек с рыхлым, тестовидным лицом, на котором выделялись под маленькими колючими глазами нездоровые синяки, человек, которого побаивались за крутой характер, считая, что в нем немало от самодура, заставил Жарникова учиться, и Жарников окончил сначала два курса политехнического заочно, а потом перешел на очное отделение. Так он стал инженером, и Околичный следил за каждым его шагом на заводе.

Ему здорово повезло в этой жизни, так ему и сказали потом в министерстве, когда назначали директором завода, не своего, конечно, другого. К тому времени он был известен как один из участников огромного дела по созданию холоднокатаной трансформаторной стали. Они действительно сотворили на заводе чудо, но Околичного уж не было в живых: этот шумный, широкий человек, бабник и пьяница, не имевший никакого инженерного образования, но знавший все тонкости заводского дела и потому снискавший всесоюзную славу одного из лучших командиров производства, умер от инфаркта миокарда у себя в кабинете. Казалось, о нем быстро забыли. Но четыре года назад, когда Жарникова назначали директором, кто-то спросил на коллегии: «А не молод ли для директора?» — и тогда ему ответили: «Ученик Околичного». Вот что решило.

Все-таки Околичный держался в памяти людей, и хотя у Жарникова к нему давно был свой счет и он сумел разобраться в сложном и путаном характере человека, у которого начинал работу шофером, многое не принимал в нем, все же Жарникова так и считали учеником Околичного. Спешнев ведь признавался, что в первый год совместной работы всерьез собирался уходить с завода только потому, что со студенческих лет восставал, как он говорил, против «наглой смелости» знаменитого командира производства, и думал, что ученик должен копировать учителя. Но достаточно было Спешневу год поработать с Жарниковым, и они стали друзьями…

В ночную тишину коридора ворвался телефонный звонок, дежурная заворочалась на кровати, но Михаил Степанович опередил ее.

— Жарникова просят, — раздался сонный голос телефонистки.

— Да, я.

И тут же зазвучал веселый голос Спешнева:

— Миша, ты? Считай — все! Отрыли! Там такая задвижка чугунная — любо посмотреть на работу, хоть в музей!.. Перекрыли воду, убывает в котловане.

— Ну, слава богу, — вздохнул Жарников. — Проследи, чтоб больше никаких чепе не было. Докладывай, что там по цехам?

Наверное, Спешнев не ожидал такого поворота, он все еще был наполнен горячкой авральной работы, возбужден тем, как ему ловко и быстро удалось перекрыть путь к серьезной аварии, и потому, помолчав, пропел в трубку:

— «А в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо».

— Послушай, Игорь, — мягко сказал Жарников, — у нас ночь, люди спят, и мне не до шуток.

— Ясно, — сказал Спешнев и стал докладывать, и, слушая его, Жарников понимал, что завод работает в хорошем ритме.

Да, завод работал в хорошем ритме — авария с трубой не в счет, — а ведь он сидел чуть ли не сутками у себя в кабинете, уехал, торчит в девяти тысячах километров от завода, а там легко обходятся без него; он понимал, что обида эта зряшная, но справиться с ней не мог.

— Ну, все наконец, — сказал Спешнев. — Только еще один пункт, Миша. Кирилл Максимович ведь завтра…

— Знаю, — перебил Жарников, хотя на самом деле за всей этой кутерьмой успел забыть о приезде заместителя министра. — Ну, и что?

— А если тебя не будет?

— Сам покажешь завод. Или не сможешь?

— Смогу, конечно, да что ответить?..

— Так и ответь, как Зыкин говорил: к женщине директор уехал.

— Но, Миша…

— Что Миша? Не дурак же он, Кирилл Максимович, поймет, что холостым мужик всю жизнь жить не может. А этот паникер у тебя еще?

Тут же ворвался голос Зыкина:

— Ты почему меня так называешь?

— Слушаешь? — усмехнулся Жарников. — Так вот, слушай: я ведь таксист хороший.

— Не понял, — сказал Зыкин.

— А ты подумай. И будь здоров! — ответил Жарников и повесил трубку.

Насчет таксиста он, конечно, зря, сам ведь не любил, когда так капризничали начальники цехов или служб: мол, я и уйти могу, зачем мне эта должность, когда у меня специальность редкая. Все это вранье: тот, кто стал организатором, им же и будет. Зря он расхвастался своей жизнью. Вот же заныла душа, когда сидел на стуле и слушал рассказ человека за углом коридора. Ведь не случайно это…

Жарников вышел на крыльцо, уже рассвело, дождь перестал, и низко стелился туман над лужами, жидкий свет расползался вокруг, и низкое небо было непроглядно белым, и от вида этого серого утра едва зародившаяся тоска усилилась в Жарникове. Спать ему не хотелось, не хотелось возвращаться в душную комнату, чтобы ворочаться там на кровати, и он побрел по мокрой дорожке, продолжая думать о своем.

Да, что-то утратил он после того, как стал директором, жизнь сдвинулась и стала чем-то напоминать конус: у основания — дело, работа, она расширилась, захватив самую большую площадь, а на вершинке — его личное, душевное; мир, расширившись в одном, сузился в другом. Уже нельзя было бесцельно погулять по городу, нельзя было пойти с приятелями после смены в забегаловку, чтобы выпить по кружке пивка, много появилось этих «нельзя», даже о женщине, о которой думал он в часы бессонницы — другого времени для этого не было, — должен был молчать, и людей вокруг стало мало, это у него-то, заводилы, любящего сборища и шумные застолья.

Правда, был у него один день из недели, который он и любил больше остальных, — это когда шел директорский прием; в кабинет его собирались представители парткома, завкома, начальники служб, они садились все вместе за отдельный стол, чтобы Жарников мог сразу получить нужную справку на жалобу или же решить эту жалобу тут же, на месте. Кабинет его в этот день был открыт для всех, кто желал с ним встречи, и люди приходили, садились по другую сторону стола, он близко видел их глаза, жадно слушал их рассказы, а они были самые разные: о спорах с мастерами, о жилье, о яслях, о любовницах и женах, — и он улавливал в этих рассказах сложную и многопутаную жизнь поселка, пытался проникнуть в нее, найти закономерности, схожие с теми, которым подчинялось производство, и всегда у него оставалось ощущение — он так и не понял чего-то главного; где-то рядом шла своя жизнь, могучий поток, а он стоял на берегу. Странно, что близкое этому чувство оставалось у него после каждой встречи с Ниной: он никогда не знал, что может выкинуть она в следующую секунду, она могла вдруг встать и порывисто уйти, оттолкнуть его, он не понимал, чем она живет, что таится в ее душе, она была близкой и далекой, и, может быть, больше всего его мучало желание проникнуть в ее незнакомый ему мир.

После встречи в бараке, когда увидел он ее, стирающей белье, и до душного дня на подсобном хозяйстве, до встречи у стога сена, прошло более года и все это время сливалось в его памяти в некий единый промежуток, когда он думал о Нине с нежностью, по-мальчишески искал с ней встреч якобы ненароком. Потом уж были другие встречи, тайные и оттого приподнято-тревожные.

Он женился совсем молодым, когда еще был таксистом, на воспитательнице из детского сада, женился легко: погуляли два месяца — и в загс; воспитательницы детских садов у поселковых женихов были в особом почете, считалось, что они хорошие жены; так и на самом деле вышло: Клава была хорошей женой, все умела — варила, стирала, ухаживала за ним неназойливо. Он не знал, любил ли ее, просто она стала родным человеком, без которого трудно было обойтись. И когда все это случилось у него с Ниной, страха перед Клавой не было, как и не было чувства вины, а тайность отношений с Ниной Жарников старался объяснять тем, что не хочет огорчать Клаву. Только позднее понял: все это чепуха, просто он успокаивал себя, так было удобней, так создавалась хотя бы видимость равновесия, и это его устраивало.

Постепенно встречи с Ниной стали обязательными в его жизни, он не мог без них и тосковал, когда долго не было свиданий, но чем чаще они встречались, тем загадочней и непонятней становилась Нина, что-то главное в ней все время ускользало от него, и он не мог дать определения этому главному. «Нет, не понять мне ее, — думал он. — Может, потому, что мне под сорок, а ей двадцать шесть…» Иногда ему казалось, что ее должны тяготить их тайные встречи, и его удивило, с какой легкостью она это отвергла:

— Это ведь только ты так хочешь, а мне все равно.

— Ну, а если начнут болтать в поселке?

— Разве это кому-нибудь интересно?

— Любовница директора, — усмехнулся он. — Это все же… Ну, сама понимаешь, не очень красиво звучит.

— Фальшивые моральные ценности вашего поколения. Важно, что я тебя полюбила, а все остальное — нуль.

— Разве тебе не хочется обзавестись семьей? Каждой женщине хочется.

— Когда мне этого захочется, я об этом позабочусь.

— Кукушка ты, черт тебя дери!

Она не обижалась.

Они вообще никогда не ссорились, она умела уходить от этого, когда возникали споры. А они возникали. Наиболее крупным, пожалуй, был спор о березовой роще, что стояла на границе поселка; да, красивая роща, ничего не скажешь, но вокруг и без того были леса, а нужна была строительная площадка под жилые дома. Нина первая ему сказала:

— Рубить эти деревья нельзя. Природа нуждается в сохранении.

Он тогда много наслушался таких разговоров: все словно разом спохватились, что есть леса и реки, и стали кричать: «Природа! Природа!» А он ответил ей:

— Настоящего хозяйственника интересует использование, а не сохранение. Если эта самая природа не приносит пользы обществу, то беречь ее — значит считать: вещь важнее человека. Нам дома нужны, людей селить, а не кусточки.

Она не умела спорить резко, она сказала чуть насмешливо:

— Красота ведь тоже материальна, Миша, и она для людей.

Черт с ней, с этой рощей, оставили они ее, никуда она не делась, стоит.

Смерть Клавы пережил он тяжело; прежде не смог бы и предполагать, какой силы это будет удар; вдруг оказалось, что он ничего не может без этой тихой, покорной женщины, без ее неустанных забот, и острый приступ одиночества овладел им, особенно тяжко было оставаться в квартире, где все до мелочей напоминало о Клаве, и он стал бояться пустых комнат, старался как можно дольше оставаться на заводе, и тогда-то дал приказ, чтоб при любой неполадке в цехах ему звонили по ночам домой и докладывали, — никто и не догадывался, что эти ночные звонки помогали ему в часы тяжелой бессонницы. Когда жива была Клава, в нем не возникало мысли, что он может когда-нибудь бросить ее и уйти к Нине, он твердо знал, что оставить Клаву одну нельзя, она пропадет, от своей профессии давным-давно отбилась и умела только жить его заботами, запоминать телефонные звонки, распоряжения, она была только его помощницей, терпеливой, верной, уйти от нее — все равно что оставить малого ребенка, в этом он был уверен и потому даже не желал сам с собой обсуждать вариант ухода.

После смерти Клавы он на какое-то время так отдался своему горю, что Нина вытеснилась из сознания. Прошло более месяца, как однажды вечером он шел мимо новых домов и увидел свет в окне комнаты Нины. Он никогда у нее не был прежде, хоть и знал, где она живет: стоило бы ему к ней заглянуть, весь поселок тотчас узнал бы об этом от соседей; встречались они в Свердловске, у какой-то подружки Нины, проделав сто двадцать километров каждый по-своему — она автобусом или маршрутным такси, он на машине.

«Зайду», — решил он и вошел в подъезд, поднялся на третий этаж, нажал кнопку звонка, тут же подумал: «Только бы не соседи отворили».

За дверью сначала щелкнул включатель, потом замок, и Жарников увидел Нину, стоящую по ту сторону порога, она была не причесана, пепельные, тонкие волосы лохматились, пронизанные светом горящей под потолком лампы, отливали золотистым, большие черные глаза застыли, руки она держала у груди, прикрывая так распах синей ситцевой кофты; ему казалось, что разлука их была долгой, и удивился, что в Нине не произошло никаких перемен — так же трогательно и беспомощно выглядела ее худая, длинная шея, такой же сильный свет исходил из ее глаз, что Жарников испытал уже знакомое ему смешанное чувство испуга и жалости.

— Ты? — спросила она.

— Пустишь? — попытался усмехнуться он, но не смог.

Она порывисто взяла его за руку и провела в небольшую комнату, где стоял стол с крышкой из прессованных опилок — такими плитами заделывают кладовки в новых домах, — неуклюжий шкаф, длинные полки с книгами; за стеной переговаривались соседи, бренчали посудой, а Нина стояла перед ним, внимательно разглядывая его лицо.

— Ты устал, — тихо сказала она. — Хочешь, я тебя покормлю?

Он молчал, он рад был ее видеть, и ему нравилась ее забота.

— Тогда я сейчас. А ты тут посиди…

Она выскочила на кухню, а он стал разглядывать ее жилье с убогой обстановкой, дощатые стеллажи, где стояли книги, не имеющие никакого подбора, альбомы старинных икон и неизвестных ему художников. «Бедненько живет», — подумал он. Прежде он не задумывался о том, как живет Нина, она умела одеваться и мало отличалась в этом от поселковых женщин. Она работала в лаборатории литейного. «Сто… Сто двадцать рублей в месяц», — прикинул он. Не густо, если еще надо посылать матери в Тюмень.

Нина вернулась из кухни причесанной, в белой, свежей кофточке, принесла шипящую яичницу с салом, еще какие-то закуски, накрыла на стол.

— Ты ешь.

— А ты?

— Я ужинала… Ты не стесняйся, пожалуйста. Я очень хочу, чтобы ты поел.

Он стал есть, она сидела напротив, смотрела на него, и ему было приятно ее молчание.

— Ну вот, — вздохнула она, когда он покончил с едой. — А ты пришел такой усталый. Теперь мне надо уйти на завод, часа на два.

— К черту завод, — сказал он.

Ему сделалось в этой комнате хорошо, уютно, и не хотелось, чтоб это нарушилось.

— Мне надо, — улыбнулась она. — Но я не хочу, чтоб ты уходил. Давай-ка я тебе постелю на тахте. Пока я бегаю, ты отдохнешь. Хорошо?

Она поцеловала его и ушла. Он разделся, лег на тахту и впервые за последние дни заснул крепко и сладко, а когда проснулся, увидел за окном зорьку, сначала подумал, что это закат, — показалось, проспал не менее суток, — но была зорька так свежа и ярка, что сообразил: встает солнце; шевельнувшись, увидел рядом с собой Нину — она спала безмятежно, совсем как ребенок, почмокала во сне губами; одеяло сползло с ее плеч; он боялся пошевельнуться еще раз и так долго лежал, наслаждаясь собственной нежностью к ней. Она раскрыла глаза, потянулась и обняла его.

— Хорошо мне с тобой, — сказала она. — Это удивительно, как хорошо. Если бы можно было так все время…

Потом он долго лежал, глядя на рассвет за окном; ему подумалось, что, наверное, ночью у него дома не раз звонил телефон, может быть, и сейчас его ищут — ведь никто не знает, где он. «Плевать… Я ведь тоже человек».

Он пришел к себе в кабинет, когда в заводоуправлении вовсю шла работа; на столе лежали папки со срочными бумагами, и только он принялся за них, как вошел Спешнев.

— Я ночью в литейном был, — сказал он. — Мелочи, могли бы и не вызывать…

— Так в чем же дело?

— Привыкли, понимаешь, к тебе звонить. Зря приучил, Миша.

Значит, ночью звонили все-таки ему, не застали и стали трезвонить Спешневу, и тут Жарников понял: Спешнев уж знает, где был он в эту ночь, и этим своим замечанием выказал досаду. В поселке не утаишь. Жарников сделал вид, что не обратил внимания на слова Спешнева, — в конце концов, где он ночует и у кого, его дело.

Весь день он работал самозабвенно, хорошо ощущая, что к нему возвращаются прежняя уверенность и душевное спокойствие, утраченные после смерти Клавы; и весь день в нем возникало, словно заново открытое, чувство благодарности Нине; он мимолетно вспоминал о ее ласках, и приятно было думать, что она где-то совсем неподалеку. К концу дня он вызвал по селектору лабораторию литейного и пригласил Нину, прежде он никогда этого не делал, и если связывался с ней по телефону, то не из своего кабинета.

— Встретимся у третьей проходной, — сказал он ей, и ему было плевать, что его сейчас слушали другие.

Его радовала эта возникшая в нем раскованность — не нужно больше никаких тайн. Он встретил Нину у проходной, повел к дому, где жил. Лет двадцать назад в поселке построили десять каменных особняков возле опушки леса, особняки эти предназначались для руководящего состава завода, и среди них наиболее массивным был директорский. Когда Жарников приехал на завод, ему подготовили для жилья этот особняк, но вселяться он в него не стал, и не потому, что особняк ему не понравился, а к тому времени среди людей его поколения считалось для директора дурным вкусом селиться так вот, на отшибе, в особых условиях, и он распорядился отдать особняк детскому саду, хотя большой нужды в этом не было, в поселке к тому времени достаточно настроили детских садов, — но он был наслышан, что многие директора поступают нынче так, и сделал то же самое. Тут не было позы, просто он пошел по кем-то ранее проторенному пути, ставшем некоей нормой поведения, и, отдав распоряжение, тотчас забыл о нем. Ему выделили трехкомнатную квартиру в новом доме, они жили в ней с Клавой вдвоем, и квартира эта была для них даже велика. Когда Клавы не стало, хозяйственники подыскали ему домработницу, старуху-заику Фаину, она кормила его и прибирала в комнатах.

— Посидим у меня, — сказал Жарников Нине, когда они остановились у подъезда.

Тут же он заметил, как зябко сжались у Нины плечи.

— Может, лучше… — прошептала она.

Но он не дал ей договорить, твердо взял под руку.

— Ступай смелее.

Квартиру обставляла Клава, она не любила низких и легких современных кресел и столов на тонких ножках, считая их «хлипкими», и по ее указке хозяйственники с трудом добыли вышедшие из моды ореховые пузатые серванты, массивный стол, тяжелые стулья; Жарников в это не вмешивался, считал — не его заботы, хотя сам он с некоторых пор довольно ревниво следил за модой в одежде, старался не отстать от нее и, чтоб заказать костюм, уезжал в Свердловск.

Он оставил Нину в столовой и, попросив Фаину не тревожиться, сам накрыл на стол, добыв запасы из холодильника. Видя, как сидит Нина неловко, словно школьница, присевшая на краешек стула, вызванная в кабинет строгим завучем, он усмехнулся — уж очень это было не похоже на Нину. «Ничего, обвыкнется», — подумал он, разлил водку по рюмкам, приподнял свою, сказал:

— Ну что же, со свиданьицем.

Она тоже приподняла рюмку, хотела выпить, но не смогла.

— Я не могу, Миша, — беспомощно прошептала она, и впервые в ее глазах он увидел слезы.

— Да что ты, что с тобой? — потянулся он к ней.

— Я не могу, — прошептала она опять и повела вокруг головой, словно указывая на стены комнаты, и тогда Жарников понял, что происходит: эта худенькая женщина в светлых брючках, легкой кофточке была чужой среди этого устоявшегося, прочного уюта, устроенного рукой Клавы; тень жены Жарникова еще присутствовала здесь, она затаилась во всех углах и напоминала о себе женщине, давно ставшей близкой Жарникову, но не в этой жизни, ограниченной пространством квартиры, а в другой, более вольной и свободной. Нина чувствовала себя здесь как в мышеловке, она и сидела-то так, словно опасаясь, что сейчас кто-нибудь войдет и укажет ей на дверь, а она не сможет защититься, потому что перешла рубеж запретного. Поняв это, Жарников решил сразу взять круто.

— Ты мне нужна, — твердо сказал он. — Ты мне очень нужна. И плевать я на все остальное хотел. Быть нам вместе. И точка! — Он взял ее за руку.

Она посидела молча, потом проговорила тихо:

— Я лучше уйду.

— Нет! — резко ответил он и попытался ее обнять, но она отстранилась.

Как ни уговаривал он ее, чтоб преодолела она свою скованность, ничего не мог поделать, и тогда он сдался:

— Ладно, пойдем отсюда.

Они вышли из дому, двор был густо обсажен деревьями, за ними в вечернем воздухе перекликались ребячьи голоса; Нина постояла молча, облегченно вздохнула и растерянно улыбнулась.

— Ты меня извини, Миша… Но это как-то выше меня. Там у тебя все чужое. Я ведь тебя другим знаю.

— Выбрыки, — пробурчал он. — Стен испугалась?

— Как ты не можешь понять? — с тоской сказала она.

— Ну, а если мы поженимся?

Она испуганно взглянула на него, но этот испуг был недолгим, он быстро сменился насмешкой:

— Ну уж, так взяли и поженились!

— Так взяли и поженились. А что же нам по углам прятаться?

— Не будем об этом…

Они расстались тут же, во дворе; а ночью, проснувшись от телефонного звонка, он долго лежал и думал о том, что сказал ей: конечно же они должны пожениться. Нина близка ему, они поженятся, и все войдет в свою колею, разговоры в поселке быстро кончатся, привыкнут люди, и от него отойдут ненужные заботы; так он укреплялся в своем решении и верил — иного пути нет.

Они встретились на следующий день, она была весела и уговорила его пойти побродить по лесу: он никогда не бывал в этих местах, жил рядом, а вот в лесу у заводского пруда, где гуляли поселковые жители, не бродил; и там он ей опять сказал:

— Поженимся.

— Ты странный мужик, Миша, ты это все решил сам, а меня не спросил.

— Сейчас не только спрашиваю. Прошу.

— Но я ведь не готова к этому.

— А что тут быть готовой? Соберешь свои книжки под мышки и переедешь.

— А что я делать буду? Ты подумал?

— То же, что и все жены, — улыбнулся он.

— Слушай, Миша, — вздохнула она, — мне было с тобой хорошо. Ты знаешь… Но там у тебя… вчера… Я не знаю, как тебе объяснить. Если бы ты только понял… Не смогу через себя переступить. Это ведь все потерять, себя, свободу… Тебе ведь только кажется, что я рядом буду, а на самом деле я от тебя дальше стану…

— Ничего не могу понять.

— Не подходит мне роль директорской жены. Хочешь не хочешь, а пустота кругом. Люди косятся — кто с опаской, кто с подхалимской ухмылочкой… Не могу…

— Так что же, мне с работы уходить?

— Ну, зачем же так? — улыбнулась она. — Совсем как мальчишка.

— Да я же ведь тебя не в колбу посажу. Работай, как работала.

— Не получится.

— Ну вот что, — рассердился он, — ты сама выдумываешь сложности. А я рожден на простом. Клава была простая баба. Стирала, варила, штопала. Все могла. А ты!

Он не договорил, он успел только увидеть, как потемнели, сузились ее глаза, и она сорвалась с места, метнулась за деревья; он постоял, озадаченный, кинулся за ней, наткнулся на троих ребят, распивающих на траве поллитровку, те боязливо спрятали бутылку, поздоровались, и Жарников, досадуя на себя и на Нину, пошел из леса.

После этого дня Жарников несколько раз пытался встретиться с ней, но Нина сумела как-то этого избежать; он не понимал, что происходило, только чувствовал — обидел ее, но смысл этой обиды не был ему понятен, и Жарников раздражался: «Выкрученная все-таки женщина… Надуманные сложности!» Он раздражался, но желание видеть ее в нем усиливалось.

Потом случилось так, что он улетел на неделю в Москву по вызову министерства, а когда вернулся, Нины уже в поселке не было. В почтовом ящике нашел от нее небольшое письмецо: «Я уехала в Арсеньево, там у меня подруга, давно звала, как-то я тебе рассказывала. Я не от тебя уехала, от себя. Если ты всерьез задумаешься, то поймешь: так лучше».

После первой вспышки гнева пришло успокоение, это было странно, но оно пришло: «Может, так и лучше… Может быть», — но продержалось оно не долго, Жарников стал думать: «А все же она сильная женщина. Взяла вот так и укатила на край света. Не каждая решится… Другая бы погрозилась, погрозилась — и все… А эта…» И он думал о Нине с нежностью, и вместе с этой нежностью приходила тоска, она становилась гнетущей по ночам, и думалось: «Она вот решилась, а я хожу и канючу сам с собой. Да какой же я мужик после этого!» И так тянулись дни, пока не созрело в нем решение; оно пришло к нему внезапно, во время рыбалки, после тяжкого рабочего дня.

Теперь он торчал в аэропорту, так и не добравшись до Нины. «А зачем мне нужно это было? — думал он. — Сорвался, полетел. Да, может, она и не ждет. Может, у нее там своя жизнь, а я ворвусь в нее… Да и унизительно это было — лететь, каяться, что ли?.. Глупость — и все. Теперь торчи тут. А там — завод… Вот замминистра прилетает. Придумываем себе черт знает что, а проще надо жить. Проще».

Сейчас, шагая по мокрой дорожке мимо ельника и вспоминая все это, Жарников задумался. Где-то совсем недавно он слышал нечто подобное о простоте. Ага, да это же тот пацан Пельменщиков рассуждал, и Жарников усмехнулся: недаром ведь Николай врал, что они размышляют одинаково. Жарников все-таки вспомнил его. Года полтора назад вырвало из рольганга горячую полосу металла в прокатном цехе, а парень стоял рядом с Жарниковым, раскаленный металл, шипя и грохоча, забился, как живой, по-змеиному, на полу, прижимая Жарникова и Пельменщикова к барьеру, грозя накрыть их; парень обезумел, наверное, ему пришла в голову мысль, что он сможет перескочить через полосу, он было рванулся, ослепленный, вперед, но Жарников сумел прижать его к барьеру, — не случись этого, сгорел бы парень. «Я, можно сказать, вам обязан, Михаил Степанович». Дурак. Если посчитать, кто кому и сколько обязан, то человеческой жизни не хватит на расплату.

Было восемь, когда Жарников, промочив ноги, вернулся в гостиничную комнату. Все еще спали, только Танцырев был одет и побрит. За окном просигналила машина, Жарников взглянул туда, увидел молочную «Волгу» с надписью «скорая помощь», понял, что пришла она за Танцыревым.

— Вы в город? — спросил Жарников больше из вежливости, но тут же понял, как хочется ему хотя бы на время покинуть этот аэропорт.

— Да, — кивнул Танцырев.

— Может, захватите с собой?

Танцырев пристально посмотрел на него цепкими серыми глазами, и только сейчас Жарников заметил, как осунулось сухощавое лицо этого человека, как весь он был внутренне натянут.

— Ну что ж, пожалуй, — ответил Танцырев.

9

— Дрянь дело, артист. Дрянь дело, если я заплакала. Только не поймешь ты ни черта. Все у меня есть, барахла полон шифоньер, две книжки с кругленькими, не считая процентов. Все горбом, вот этими ручками. По общагам с шестнадцати лет, сама себе хозяйка. По великим стройкам передовик. Все могу, даже в Париж по туристской, а вот такого, чтоб понесло, загудело, все забыть заставило… нет. Его на сверхурочной не заработаешь, не купишь на рублики. Не было у меня такого, артист. Ни фига ты обо мне не знаешь. Вот она — веселая, крепкая, никакой работы не боится. А сколько та веселая тоску вином глушила? По поселку свадьбы играют, дома строят, а я мимо да мимо. Только и знала — острый приступ любви на одну ночь. Одним трудовым подъемом жить? Эх ты! А я красивое люблю, чистое. Мне б детей растить, мужу рубашки гладить. Женщиной пожить. Настоящей. Чтоб, когда по улице идешь, мужики оглядывались уважительно… Вот так-то, артист!

Сначала было просто весело: повстречала известного артиста, буду о нем девочкам рассказывать, пожалуй, засомневаются, но ведь знают — Верка не врет; а потом прищемило, и где? — в зале Дома культуры. Она сидела в третьем ряду, видела лицо Андрея Воронистого, освещенное лучом, идущим сверху, темно-синий занавес за ним казался провалом в ночь. Голос звучал гулко, отдавался эхом, словно в пустынном поле:

Враги сожгли родную хату,

Сгубили всю его семью.

Куда ж теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?

В глубинах одиноко тоскующего голоса возникла жестокая нота, она все укреплялась и укреплялась, став отзвуком тяжелой работы, наполненной потом и кровью, ворвалась из дальних лет в настоящее, столкнулась с безысходной печалью, вызвав грозовой удар, и он долго висел в воздухе над широким пространством сцены.

Он пил, солдат, слуга народа,

И с болью в сердце говорил:

«Я шел к тебе четыре года,

Я три державы покорил».

Хмелел солдат, слеза катилась,

Слеза несбывшихся надежд.

И на груди его светилась

Медаль за город Будапешт.

Вот здесь она не выдержала, скопившаяся боль прорвалась слезами; Вера не слышала аплодисментов, зал отделился, уплыл в темноту, оттуда доносились лишь слабые отголоски жизни; все, что было дальше, шло где-то по ту сторону сознания: Андрей читал стихи, зал аплодировал, а Вера думала только о своем.

Она попала в этот Дом культуры нежданно-негаданно.

Две девушки и широкоплечий, неуклюжий парень вошли утром в гостиничную комнату и, робея, подошли к Воронистому. Начал парень, переминаясь с ноги на ногу и покашливая в кулак:

— Узнали — вы тут, товарищ Воронистый… А у нас слет, молодежь… Очень просим… На часок, не больше… У нас столичных мало бывает…

Девушки смотрели на Андрея восторженно.

А он сидел молча, ссутулив плечи, был растерян, не знал, что отвечать, и капли пота выступили на бледном лбу.

— Не могу, — выдавил он из себя.

Тут сразу же заговорили девушки, перебивая друг друга:

— Нам без вас и возвращаться нельзя… Народу полный зал, все ждут… Дальневосточники ведь…

Он поморщился, как от боли, и опять сказал с трудом:

— Не могу…

Тогда парень кашлянул в кулак и сказал строго:

— Как это можно отказываться, если народ просит…

Вера видела растерянность Андрея, видела, как он сейчас беззащитен, как не смеет объяснить этим людям, почему не может поехать с ними, и тогда она вмешалась.

— А ну-ка, иди сюда, — кивнула она парню.

Тот хмуро взглянув на нее, пошел за ней в коридор.

— Оставь его, — тихо сказала Вера. — Мать у него умерла. На похороны летит. А ты?.. Клоун он тебе, что ли?

Парень ахнул, побагровел и смущенно потер щеку.

— Да я же откуда… — Он не договорил, быстро вошел в комнату, оттеснил девушек от Андрея и сказал: — Ты прости, браток… Мы не знали… Прости. — И, подхватив девушек под руки, потянул их к выходу.

Они уж дошли до дверей, когда Андрей, морщась, позвал:

— Обождите…

Парень и девушки оглянулись.

— Если так надо… — проговорил он.

Парень смущенно насупился:

— Да что уж там, отдыхай…

Но Андрей, видимо, решился, — может быть, ему показалось, что выступление отвлечет его от тяжких мыслей, от той тоски, что не покидала его, отвлечет и хоть на время заставит забыться…

— Я поеду, — тихо сказал он. — Если ненадолго…

Тогда парень взглянул на Веру и попросил:

— Давай с нами, а?

Так они оказались в этом Доме культуры.

Она знала эти стихи, они давно стали песней, не раз ее пела с подружками, пела со сладкой печалью, но Андрей прочел их так, будто и слова были другими, и другой был смысл; она бы не смогла объяснить, только чувствовала: он словно вобрал в себя человеческие страдания и муки, вобрал, чтоб сотворить из них чудо, утверждающее в душе надежду; она поверила ему и потому не выдержала…

Не было ни зала, ни сцены — одна, сама с собой. Не сегодня это началось и не вчера, давно точило: не так, Верка, живешь. А как? Ходишь по земле, ждешь-ждешь, а чего? Никто не мог ответить. И этот парень, что стоит сейчас на сцене, сжимая никелированный штырь микрофона, тоже не ответит… «Да что ты знаешь, артист!» Совсем недавно думала, что поможет один, как ведь кинулась к нему, сейчас он бродит где-то в аэропорту, потащился за нею, как тень. Были дни, когда надежды сошлись на нем. Чем кончилось? Одна противная тоска.

Сушь над Зеей стояла страшная, река пересохла, обнажив широкие желтые плесы и отмели, в верховье лежали курганами бревна, не было ни сплава, не ходили пароходы, доносило к стройке запах паленого — где-то горели леса. В кабине на кране смену было выдержать тяжело. Отработав, пошла подальше от котлована, хотелось поваляться в тени кустов, выкупаться. Тут и случилась эта история.

Увидела сумку на берегу, затертую, замасленную бригадирскую сумку. Заглянула в шурф. Он стоит, белый, как покойник, косит глазом на валун. Подала шест. Выскочил. Когда шурф засыпало, сказал синими губами: «Вовек тебе этого не забуду». Испугался, долго сидел молча. Она жалела: такой парень на пустяке мог погибнуть, да еще бы и не нашли. Забыла, что сидит с ним рядом в одной рубашонке, все остальное повесила сушить на куст. Он отошел, потянулся к ней, могла и оттолкнуть, но не захотела.

Трое девочек в комнате. Одна на смене, другая к подружкам. Всегда так делали. Старый общежитский закон, усвоила его еще в Салавате, куда приехала из деревни, после смерти матери. Продала по дешевке избу на снос. Хороший был еще сруб, крепкий, отец сложил из отборной сосны, когда молод был. Плохо жила в Салавате. Безразлично. По утрам гудела голова от угарного запаха химкомбината. Работа тяжкая, как у всех подсобниц. Вечерами с подружками пила вино, чтоб полегче было, и — на танцплощадку. Иногда просыпалась, а рядом — мятая рожа. Дура девка. А, плевать, куда несет, пусть несет. «Ты кончай это, Верка, посадят еще…» Потом поняла: все эти, у танцплощадки, сволочь. Стала жадной, завела книжку, начала копить. Пошла учиться на крановщицу. Хорошая работа, настоящая. Профессия. Научилась одеваться, за собой следила. Подружки старые не отставали. К черту вас! Вербуют на Зейскую ГЭС, там и платят крупней. Денег надо много, денег. С ними можно куда хочешь и все, что хочешь.

Руки крепкие, тело сильное. Зовут на сверхурочную — пожалуйста. Две смены — так две смены. В дождь, в мороз, в ветер, в зной. Огаркова выручит, безотказная баба. Была и радость: несла пользу не только себе, но и людям. Приходила в клуб — расступались. Продавщицы одежонку откладывали — Вера не поскупится. Иногда выбирали в президиум, инженер шептал на ухо горячие слова. Знала — женат. Черт с ним, пусть пострадает, она уж настрадалась. Лихая девка Верка, работница первой руки, не тронь — лапы отобьет.

Этот, спасенец, пришел один раз, второй — встретила, как никого не встречала. Потом стал командовать: приезжай ко мне, то-то и то-то сделать надо. Жил в центре, где старые бревенчатые дома и деревянные тротуары, снимал комнату. От поселка строителей до того места автобусом или попутной. Месяц ездила, потом сказала: «Зачем нам врозь? Давай уж навсегда. Мне квартиру дадут, я на ГЭС не последняя». Но началось все не с этого, началось еще раньше.

Не было тепла, он как деревянный, поговорить не о чем, на все ответ: «Не поймешь. Не твоего ума». Зря он думал — не понимает. Все понимала. Видела таких, крепкозубых, с размахом, как кувалда. Приглядываются, выжидают, а потом как шарахнет, смотришь — у него под началом сотни. Свою игру играют, только ею и заняты, на других плевать. Все же была надежда: сильный мужик — это хорошо, если только вместе. Будет смысл, и полнота жизни будет. Только бы вместе. А он сказал:

— Не могу себя повязывать. Мне якорь рано бросать. Мне свобода в действиях нужна. А если дом, то уж и ребеночка родишь. Считай, завяз я, нет моих планов.

Тогда она и спросила:

— Значит, я тебе только по мужчинскому делу нужна?

— А ты как думала?

Пошел он к черту, она сама себе хозяйка, она баба гордая. Стоит бровью повести — инженерская семья вдребезги, бросит и детей, и женушку. Но никому зла не хочется делать. Если радости, то за свой счет, за чужой не надо, за свои кровненькие. А этому спасенцу ноги мыть не нанималась.

Был воскресный день, подняло реку, плыли плоты по Зее. Теплоходик «Заря» пристал к причалу. Спрыгнула на мокрый бревенчатый помост. В руках два ведра с грибами. Ездила с подружками походить по тайге. Грибов набрали отборных. Увидела — Николай стоит на берегу. Хотела пройти мимо — дорогу загородил. Подружки убежали на машину, теплоходик пошел вниз по реке, и остались они вдвоем.

— Почему не приходишь?

— Кончили. Хватит.

— Решила бросить?

— Бросила.

— Меня бабы не бросают. Такого не было. Сам брошу, когда надо будет.

— Не пугай, не запугаешь.

— Не пугаю, учу. Закон простой: раз уступишь — второй раз за глотку схватят. Завтра придешь, как всегда.

Рассмеялась.

— Мне приказ твой что собачий лай.

Тут же увидела: сейчас ударит, поняла это по косой белозубой улыбке. В руках ведра, не загородишься. Он ударил. Сильно, с хрустом. На ногах не устояла. Сказал негромко:

— Завтра придешь. Жду.

Ползала по песку, заляпанному мазутом. Подбирала грибы. Всю трясло, щека опухла. Но злости не было, только обида и страх. Ведь еще так может. В общежитии отмылась, растерла щеку бодягой, чтоб не было синяка. Смешно, но думала о нем уважительно: «Сильный, пес, ничего не боится. Да и я не слабая».

На другой день казалось: смена быстро идет. Точила мысль: а не пойти ли? Все будет, как было. Поживут, может быть, и наладится. Ей двадцать два, ему двадцать пять. Еще не известно, как повернется жизнь. Можно его и лаской приручить. Все же не пошла, переборола себя. Ту девочку, что в Салавате была, воскрешать толку нету.

Еще день прошел. Со смены старалась идти со всеми. Из общежития не выходила. Он сам пришел:

— Повезло тебе. В Благовещенск на три дня улетаю. Вернусь — встречай.

Тут-то она и решила: «Уеду. Не совсем, в отпуск. На другой стройке все надо начинать сызнова. Обрети-ка заново и почет, и хороший заработок…»

В отпуске можно гулять два месяца. В постройкоме висит объявление: есть путевки в Болгарию, на Золотые Пески. Дорого, но постройком скидку дает. Да что деньги! Не солить. Месяц в Болгарии, а там можно по России поездить, города посмотреть. Два месяца — срок. Может, забудет, а нет — другим путем образуется.

Оформляли долго, ушла неделя. Говорили — и так поблажка, обычно — месяц, но тут путевка горит, и человек она известный. Лететь в Москву, а там — группой.

Был чистый день, когда собиралась улетать. В деревянном голубом домике аэропорта буфет. Набились общежитские подружки. Купила две бутылки шампанского. Смеялись, завидовали. Пришел самолет. Вышли на зеленое поле. В синем мареве серые горы. Залюбовалась. За спиной баском:

— Будем попутчиками.

Оглянулась — Николай. Кто-то из девчат фыркнул, спросил:

— Тоже в Болгарию?

— Нет, я тут канаты обрубил. На запад переселяюсь.

Посмотрел на Веру, сказал со значением:

— Дорога длинная, в пути обсудим.

Ей стало весело. Подумала: «Если он за мной, то и верх теперь мой. Я хозяйка».

Люди шумели, аплодировали, несколько голосов истошно вопили: «Бис!» Андрей стоял, держась за штырь микрофона, он был сейчас не подвластен самому себе, словно за него кем-то со стороны был сделан выбор: его заставили сесть в машину, привезли в клуб, вытолкнули на сцену, и чтобы отгородить себя от зала, он отдался силе памяти, где хранились многажды повторяемые слова и жесты; мысли же и чувства находились в ином измерении, они не объединялись с его поступками, движения координировались как бы отдаленным от них механизмом.

Ночью он позвонил домой и узнал от тетки: они не дождались его, ждать было нельзя, и мать похоронили, тетка говорила, что все устроилось хорошо, нашлись добрые люди и для матери отвели участок на кладбище в городе, на Васильевском острове, а это нелегко, хоронят больше на дальних окраинах, и еще она говорила о том, что сейчас в их комнате на Одиннадцатой линии собрались мамины старые подружки; она все время всхлипывала, в трубке булькало, и ему казалось — у самого уха шевелились ее мокрые губы. Ему не трудно было представить, как они там сидят, старые женщины, в их большой комнате с потрескавшимся лепным потолком, за круглым столом: их соседка Надежда Степановна, худая, костлявая, с неловкими, сутулыми плечами, с некрасивым ртом — зубы ее были испорчены цингой, только глаза сохранили свой пронзительный черный блеск; две актрисы, вышедшие на пенсию, а может быть, и еще кто-нибудь, — сидят молча, с замкнутыми лицами, и каждая думает о своем; их молчаливое сидение будет длиться до тех пор, пока кто-нибудь не вздохнет и не скажет: «Пора», — и тогда они наденут, помогая друг другу, поношенные плащи и молчаливо разбредутся. Это представить было можно, другое не умещалось в сознании: матери там нет, среди этих женщин, которые любили собираться у них дома по праздникам.

Когда тетка назвала ему кладбище, он вспомнил, что был там — оно находилось неподалеку от дома, и однажды зимой, прогуливаясь, он забрел в те места, сначала попал на неуютную площадь с кольцом трамвайных путей, окруженную закопченными кирпичными стенами старых домов, и обрадовался, когда оказался за кладбищенскими воротами, там было покойно и хорошо: старые заснеженные липы, очищенные дорожки, он шел по ним, пока не увидел заиндевелую, красного гранита глыбу, на ней были высечены три детских головки, и под ними стояла надпись: «Здесь лежат дети, они убиты снарядом 6 января 1942 года», — и дальше шел список. Ему стало жутко, он сразу же вспомнил, как испытал однажды такой же страх. Возвращались белой ночью с актерской вечеринки, шли мимо Гостиного, по Невскому, и старый актер остановился, притопнул ногой и сказал: «А они-то все тут лежат». Андрей не понял, о ком речь, и тогда актер стал говорить, что в блокаду не всех, кто погиб под развалинами и в снарядных воронках, сумели увезти из города, часть из них так и осталась навечно здесь. Услышав этот рассказ, Андрей замер, ему казалось, он не сможет сделать и шагу по асфальту; почудилось, что те, кто погиб в блокаду, где-то там, в немой мгле, чутко прислушиваются к любому звуку, доносящемуся сверху.

Зал то отчетливо вставал перед ним, и он видел людей, сидящих в рядах, их глаза, лица, иногда улавливал шуршание конфетных оберток и, чтобы забыться, напрягал память, выталкивая из нее слова монологов; иногда же зал уходил, стушевывался во мгле, но Андрей усилием воли продолжал свою работу.

Вера торопливо вытерла слезы, она забыла все, что слышала, осталось лишь чувство освобождения, какое бывает после долгих беспричинных слез; она уж успела забыть, что можно вот так плакать, было это с ней только в деревне, когда уходила на любимый взгорок за околицу, откуда виден был весь порядок домов и большая черемуха возле избы.

Одна из тех девиц, что привезла ее сюда вместе с Андреем, потащила за кулисы. Они прошли по лестничным переходам и оказались в узкой длинной комнате со множеством зеркал на стенах.

Бойкий парень с жидкими усиками совал Андрею микрофон, спрашивал что-то о кино, Андрей с трудом отвечал, потом потянулись девушки, они нанесли с собой цветных фотографий из тех, что продаются в газетных киосках — серия «Киноактеры», — Андрей торопливо подписывал их. Вера видела, как ему нехорошо, ей было жаль его, хотелось растолкать всех этих девиц, прикрикнуть на них, подойти к нему, обтереть лицо влажным платком. В жалости к нему было нечто новое для нее, она никого еще так не жалела. «Неужели не видят, как он вымотался? Эх, люди… Вам бы так наработаться».

Когда он сказал ей о смерти матери, требуя к себе, как ей показалось, сострадания, она усмехнулась — чужое горе не могло ее тронуть, много своего осталось позади. «А мне некому долги отдавать. Вот так-то, артист!» Ей думалось, что в этом не было жестокости, у каждого есть свои беды, их незачем выставлять наружу, если каждый позволит — люди захлебнутся, на то ты и человек, чтобы не допустить этого. Теперь же мука его была понятна ей, это была мука работника, выложившего себя до конца, открывшего все свое мастерство на глазах у людей; она знала, как нужен бывает после этакого труда покой, ничего нет тяжелее, когда тебя лишают его в такой час.

В комнате наконец осталось человек пять. Вера вышла из своего угла и сделала то, что хотела, — вынула из сумочки платок, смочила его под графином, обтерла лицо Андрея.

В аэропорт ехали машиной, Андрей сидел заваленный цветами, а девицы стрекотали всю дорогу:

— Ах, как хорошо! Ах, как прекрасно!

Когда подъехали к вокзальной площади, Андрей отдал девицам цветы и облегченно вздохнул:

— Ну вот, можно и подышать.

Он закурил, и они пошли не спеша тротуаром вдоль стеклянной стены вокзала.

— Трудное у тебя дело, — сказала она. — Час работы, а потрудней, чем кайлом смену махать. Это бы я не смогла.

Он не отвечал, и тогда она спросила:

— Тебе интересно жить?

Андрей остановился и подумал: интересно ли жить? А черт его знает! Все сейчас перепуталось, смешалось. Конечно же у него есть свое дело. Иногда его просто бесило, что ему завидовали.

В театре его называли «счастливчиком», он не придавал этому значения — ну, называют и называют, пусть себе. Действительно, он сразу пошел в гору, его заметили еще в институте, на первом курсе, пригласили сниматься в кино, а потом как-то само пошло; конечно же рядом было много недовольных, но он к этому был готов, мать со школьных лет учила: «В театре главное — не замечать завистников», — он и не замечал.

— А все же, Андрюха, тебе надо когда-нибудь морду набить, — сказал ему однажды один из актеров.

— За что?

— А ни за что. Просто чтоб тебе хоть раз от горького пирога откушать. Для души полезно.

— Я ведь и сдачи могу…

— Дурак, так и не понял ни черта…

Говорил бы кто-нибудь другой, может быть, Андрей и обиделся бы, а сказал это хороший актер, ведущий в театре, и судьба у него была нелегкая: признали его, когда ему было уже лет тридцать пять, да и то вышло случайно — на репетиции режиссер попросил его продублировать заболевшего премьера, и когда этот актер вышел на сцену, режиссер ахнул: «Да где же ты раньше скрывался?» — «Да я ведь в театре четвертый год». Он поскитался за свою жизнь, объездил множество областных городов, ночевал на вокзалах, в театральных закутках, на периферии его не принимали, говорили — нет манеры игры, а в том-то и дело, что она была, но такая самобытная, что не вязалась с отработанными стандартами; так он дожил до тридцати пяти лет, пока его не заметили, стали о нем говорить, писать как о новой «звезде». Он не был желчным человеком, со всеми ладил, но Андрея не любил и объяснял эту нелюбовь так: «Слишком уж все у тебя хорошо, парень. Ты посмотри, как у других…» Пожалуй, он был прав, мало у кого в театре легко складывалась судьба, каждый прошел через что-то свое: одни подолгу жили на крохотной зарплате статистов, добывая себе на хлеб насущный окольными заработками, но все же не бросали театра, ждали своего череда, другие прошли через войну, смерти, голод. Но не Андрей же был виновен, что все это его миновало.

Не только в театре ему говорили об этом. Однажды Андрей увидел это дома, когда взорвалась их соседка Надежда Степановна. Он знал ее с детства, эта женщина моталась по тяжким командировкам, она была геологом, и, судя по всему, не очень везучим, всю жизнь она что-то искала, но все, что надо было найти, находили без нее, а она не могла остановиться до старости и ездила, ездила, несмотря на неудачи, возвращалась домой довольной, приходила к матери, рассказывала, подергивая костлявыми плечами, и мать ее слушала с жадностью, и Андрей видел — завидовала. Они любили друг друга, не было случая ссоры между ними, и только однажды случился с Надеждой Степановной приступ злости.

Андрей зашел случайно, когда они сидели за столом, и услышал крик соседки: «Ты, утешительница! Что ты знаешь?! Лепечешь благостные слова. Тебе б, как мне, одной — без детей, без мужа. Ходит твой в знаменитых — ты и хвост трубой. А тебе бы мою жизнь, ты бы запела. У-у-у, как бы запела! Блаженная!» Все, что она кричала, имело отношение только к ней самой, мать тут была ни при чем, у матери своих бед было достаточно — и то же одиночество, и потеря работы, — да, ей хватало своего, но эта женщина, их соседка, посчитала возможным вылить свою горечь ни на кого-нибудь там, кого она могла считать виновным в своих бедах, а на самого близкого, — ей так было легче. Потом Надежда Степановна стыдилась своей вспышки, но запоздалый стыд не все сглаживает, выплеснутая злость держится в памяти острее и заставляет быть настороже…

Интересно ли ему жить? Что он может ответить?.. Только что в Находке ему было интересно, когда он нашел главное в своей роли. Он этим жил и был счастлив, пока не полетело все вверх тормашками. Зачем этой женщине его ответы, что она может из них сотворить?

— Наверное, интересно, — сказал он, — когда есть самое главное — живой нерв, тогда все в порядке. Но только если он есть…

Андрей сказал это и тут же вспомнил: мысль эта не его, а матери, он невольно повторил ее слова, так же как только что читал стихи со сцены, — память выбросила их на поверхность.

Вера слушала с уважением, хотя и не поняла, о чем он говорит, решила: в этих словах таилось нечто важное для него, какой-то секрет его дела, — проникнуть в него она не могла, как в иной любой секрет неизвестного ей труда. Этот человек был из другого мира, но она сумела его пожалеть и сейчас думала: может быть, он знает то, о чем она лишь догадывалась, о чем тосковала в последний год, — ведь должны же быть какие-то радости, лежащие за чертою работы, но не те, что дает вино и встречи с такими, кто крутился у танцплощадки в Салавате.

Они остановились неподалеку от подъезда вокзала, мимо них шныряли люди; Вере показалось, что воздух стал светлее, туман исчез с ветвей деревьев, она взглянула в небо и увидела голубой клочок, он был так неожидан, что она невольно вздрогнула и, еще не веря себе, воскликнула:

— Смотрите-ка!

Андрей впился глазами в этот небольшой чистый просвет и, приподняв палец, прислушался. Было тихо, никакого шума моторов. От этой тишины у Веры защемило на сердце. Вот-вот щелкнут над всем аэропортом динамики и ворвется голос диктора: «Внимание! Внимание!» Ей показалось, что все, кто был сейчас на площади, в парке, на вокзале, замерли, глядя с надеждой в небо, еще минута, две, три… еще мгновение — и надо бежать к регистрационным стойкам, занимать очередь, толкаться, нервно ждать, когда объявят твой рейс, еще совсем немного — и закружится, понесется людской поток. «Все», — подумала Вера. Вот-вот голос диктора прозвучит, как выстрел стартового пистолета, и этот человек, стоящий рядом, исчезнет, и она так ничего от него и не узнает. Ей представилось, что лететь ей придется не куда-то в Европу, а обратно на Зею, возвращаться в общежитскую комнату, где вместе с ней живут еще две подружки, там, в брусчатом доме, чисто и тепло, она будет жить в этой комнате, приходить туда после работы, приносить покупки из магазина и думать по вечерам о жизни и о том, что может еще ждать ее в ней. «Все-то у меня есть, — подумала она. — Захочу — и квартиру дадут. Сама виновата, не желала. Одна, мол, без подружек, в тоске пропадешь. Все есть, а все же чего-то нету…» И ей стало обидно, что Андрей молчал, ей хотелось, чтоб он первым сказал ей что-то на прощанье, хотя и понимала — ничего от него ждать не надо…

— Ну вот, — сказала она, — нам и прощаться надо.

— Да, да, — кивнул он озабоченно, — кажется.

Тут же Вера увидела Николая — он шел, пересекая площадь, помахивая чемоданом, шел не спеша, плечи развернуты, рукава серой рубахи закатаны по локоть, и, когда подошел, поставил чемодан возле ноги.

— Заискался, — сказал он, не глядя на Андрея, словно его тут и не было. — Надо очередь подзанять, говорят — объявят скоро. — И тут же улыбнулся той особой, крепкозубой улыбкой, когда губы стягивались в углах жесткими складками. — Ну что ж, Верочка, — сказал он ласково, и ей сразу не понравилось, как он это сказал, и она насторожилась, — улетай в теплые края, потом, если надо будет, я тебя найду.

— Как это найдешь? — спросила она.

— Сказал: если надо будет. — И в голосе его сразу пробилась командная нотка, он хмыкнул. — Небось подумала, голубка, верх твой? Так чтоб ясно было: никакого твоего верха нет. Просто недосуг мне. Вот определюсь, тогда решать буду, искать тебя или нет. Куда же ты денешься?

— Никуда я не денусь, — зло сказала она. — Куда мне деваться?

И ей стало горько и досадно, потому что она вдруг поняла: все, чем она мучилась на Зее, думая об этом человеке, все это никчемное для него, пустое, он сам давно в душе отбросил ее, может быть, после первой же встречи отбросил, потому что и не любил никогда, как, наверное, вообще не любил ни одну женщину, а только пользовался ими, а потом только глумился, делая вид, что хочет ее удержать при себе, и сейчас он глумился, чтоб оставить в ней хоть каплю страха, потому что она раз захотела доказать, что не боится его.

— Вот и я говорю, — сказал он и с усмешливым любопытством покосился в сторону Андрея.

И Вере тотчас захотелось, чтобы Андрей, человек, с которым она была рядом эти сутки и к которому потянулась, сумел бы сказать сейчас Николаю что-нибудь такое, чтоб все это тягостное тут же и кончилось, она с надеждой повернулась к нему. Острым взглядом своим Пельменщиков тотчас подметил ее движение и весело хохотнул.

— Ну-ну, неумная ты баба, Верка, как я погляжу. — И кивнул в сторону Андрея: — Там защиты не ищи. Эти-то говоруны сами бабьей жалостью живут. Эх, Верка, мужика от слюнтяя отличить не можешь… — Он вздохнул, продолжая весело улыбаться, словно радуясь чему-то своему, и склонился так, чтоб подхватить чемодан.

И в это время Андрей шагнул к нему, сказал сердито:

— Позвольте…

— Что? — спросил Пельменщиков, сразу выпрямившись, и согнул в локте руки. — Что позволить-то, а? — сказал он, со своим обычным насмешливым любопытством изучая лицо Андрея.

— Да какое вы имеете право…

— Ага, — утвердительно кивнул Николай. — Правильно. Так и знал: права начнет качать. — Он опять улыбнулся и, внезапно сжав кулак, сказал подчеркнуто спокойно: — А вот такого права не хочешь, артист?!

— Не смей! — вскрикнула Вера. — Слышь ты, не смей!

— Не буду, — покровительственно сказал Николай. — Да и зачем? — И теперь уж в глаза прямо взглянул Андрею.

Они стояли друг против друга, разделенные небольшим пространством, и Андрей увидел в острых глазах этого человека радость, чувство превосходства, всего секунду он смотрел так, но ее хватило, чтоб Андрей почувствовал: этот, если нужно, не остановится, если нужно, пойдет на все — вот о чем говорил его взгляд.

— Так-то, артист, — сказал Николай спокойно. — Я бы сейчас тебя сделал, честно, двумя бы ударами сделал, ты бы и не пикнул. Но мне из-за тебя ни к чему неприятности получать. Я таких, как ты, и к вниманию не принимаю. Все одно что хлам. Так что живи и будь здоров! — Он подхватил чемодан и быстро пошел прочь пружинистой, легкой походкой.

Напряжение ослабло в Андрее, и тут же он услышал всхлип, быстро обернулся и увидел, как некрасиво исказилось лицо Веры.

— Вы что? — удивился он.

— Мямля, — тихо сказала она и вдруг вскрикнула: — Уйди ты от меня!

Она сорвалась с места, кинулась к подъезду вокзала, где толпилось множество людей. Андрей побежал за ней, зацепился за чей-то рюкзак, наткнулся на стеклянные двери, с трудом справился с ними, и когда наконец вырвался на вокзал, то тут же остановился: люди, нагруженные вещами, двигались в два потока в разных направлениях, плотно прижимаясь друг к другу, как это бывает в московском метро в часы пик, и он остановился, не зная, в какую сторону ему кинуться…

10

Когда фамилию Лизы трижды выкликнули по радио и просили подойти к справочному бюро, она сразу поняла, в чем дело.

— Это отец, — сказала она. — Из поселка приехал.

— Ты не хочешь с ним встречаться? — спросил Семен.

— Почему же? — Она сморщила нос и покусала губы. — Вообще-то не хочется сейчас… Но это будет трусостью. — И тут же решительно сказала: — Пойдем!

— Боишься, что он тебя уговорит опять ехать домой?

— Нет, он меня не уговорит. Все-таки жалко его, он, наверное, сильно переживает.

Они вошли в вокзал. Здесь образовалось как бы множество семей, и каждая была отделена от другой, даже перегородки были сделаны из чемоданов и кресел, словно все пространство разграничивали на крохотные территории, и если повнимательней вглядеться, то каждая семейка, — а она составилась из случайных людей, за исключением тех, кто ехал группой, к примеру, ребята из студенческих стройотрядов, — так вот, каждая семейка жила своей характерной жизнью. В одной в центре внимания был ребенок, все возились с ним, нянчились, и это их объединяло, потому что у каждого, наверное, из этих людей где-то остались свои дети; в другой распивали поллитровку, вели мужские беседы, и это тоже объединяло; в третьей читали газеты и спорили о шаткости международного положения…

Пока Семен и Лиза пробирались к справочному бюро, чего только не наслушались:

— Во Владике забегаловка по прозванию «Попугай». Все эту зеленую хибару знают. «Попугай» потому, что повторяют. Больше пива в жару и не найдешь нигде, только там…

— Здесь названия все тунгусо-монгольские… У меня жена ительменка, сам русский, а жена ительменка. Слыхал?..

— Сначала пуля по каске ширкнула — ничего, не задело. Тут смертник на танк бежит, желтая лента на груди — взрывчатка, значит…

— Езда была горькая — через Малиновый перевал, через Дубовый. Думал — кранты. Добрался, а ее уже земле отдали…

— Ребята в строительном служат — и служба идет, и на книжке тысячи полторы-две накопится…

— В Москву «техасы» вези, по сорок рублей идут, у нас в Находке по шестерке навалом. Пачку в сотню бери, дорогу оправдаешь и там хорошо поживешь. Москвичи на «техасы» липки…

— Народ туда-сюда шастает, в город по пятьдесят семей с запада приезжает, а тридцать — сорок уезжает. Глядишь, за пять лет полное обновление поселку происходит…

— Вода с небом смыкается, одно слово — тайфун, якоря не держат. Японцы на берегу собрались, по телевидению показывают, как мы концы отдаем. Им кино, а нам крышка. Хорошо, кэп в просвет скалы увидал…

Они пробрались к стеклянной будке справочного бюро, но никого не обнаружили возле нее; Лиза обратилась к дежурной, и та ответила, что тут крутился целый час какой-то мужчина, куда ушел, она не знает, но, кажется, спрашивал что-то насчет гостиниц.

— Значит, туда пошел, — сказала Лиза. — Он найдет, он дотошный.

— Ну что ж, двигаем к себе, — предложил Семен. — Будем ждать.

Лиза подумала и просяще посмотрела на него:

— Только знаешь что, Сеня, я тебя очень прошу — ты от меня не уходи. Даешь слово?

Он понял: она вообще-то храбрится, а на самом деле ей страшновато, потому что не очень уверена в себе, и это понятно — как бы ты ни относился к родителям, все же жизнь прожил под их опекой, привык, что они не только тебя кормят и одевают, но и приказывают, как поступать, и если по-настоящему нажмут, то не всегда хватит сил настоять на своем, особенно девочке: девчонки больше подвержены послушанию.

— Ладно, буду с тобой, — пообещал Семен…

В гостиничной комнате за столом сидел отец Лизы — Семен сразу это понял, как взглянул на этого человека: у него было нечто общее в выражении лица с дочерью, но трудно бывает объяснить, что же именно, потому что внешне отец Лизы был мало на нее похож: полный, с обрюзгшими щеками, под крепким носом с горбинкой пышненькие усы, он их нервно приглаживал двумя пальцами, а глаза у него были не серые, как у Лизы, а коричневые, и затаилось в них что-то по-собачьи грустное. Увидев Лизу, он тяжело поднялся, стало видно — у него обозначилось кругленькое брюшко. Она подбежала к нему и поцеловала в щеку.

— Здравствуй, отец.

Он погладил ее по голове, прижал к себе и так постоял, тяжело дыша, глаза при этом у него еще больше погрустнели. Он судорожно втянул в себя воздух и сказал:

— Что же ты, а? Как же это ты того… Нехорошо. Мать скисла. Сердце у нее…

— Ты сядь, отец, — сказала Лиза. — Ты, пожалуйста, сядь. У тебя вид больной.

— Э-э, что вид, при чем тут вид? — Но все же послушно сел, полез в карман. — Курить тут можно?

— Да, да, кури.

Он достал пачку сигарет «Столичные», закурил, но спохватился, неловко протянул пачку Лизе.

— Нет, — сказала она, — я бросила.

— Ну-ну… Это хорошо. — Он посмотрел на Семена, как-то затравленно, жалко посмотрел и сказал: — Может быть, выйдем, там поговорим?

— Нет, отец, — сказала Лиза, — мы здесь поговорим. Вот, пожалуйста, познакомься — мой друг Сеня.

— Друг, — как эхо, повторил он. — Значит, друг. — И чуть приподнялся, протянул Семену руку, она оказалась большой и пухлой. — Очень приятно. Валерий Зиновьевич. Очень приятно.

— Мы при нем поговорим, — сказала Лиза. — Я так хочу.

— Ну-ну, — протянул Валерий Зиновьевич, — если ты настаиваешь… Я не спорю. Да-да, я не спорю.

— Я тебя слушаю, отец.

Лиза села напротив него и посмотрела ему в глаза.

Он помолчал, вращая в толстых пальцах сигарету, наконец сказал, теперь уже более твердо:

— Не так ты все сделала, Лизок. Разве нельзя было по-хорошему? Ну, захотела в Ленинград, к тете Насте, разве мы бы тебя не отправили?

— Я все так сделала, отец. Мы ведь с тобой об этом говорили еще раньше, до того, как я на завод техничкой пошла. Я не виновата, что ты не поверил.

— У тебя всегда были заскоки, мы с мамой предупреждали…

— Вы за меня не бойтесь. Ты ведь умный, ты ведь сам должен понять, что когда-то мне нужно было так сделать.

— Разве тебе плохо у нас?

Она передернула плечиками, словно ее начинало знобить, хотя в комнате было душно, как все эти дни.

— Я тебе говорила. Совсем не потому я ушла, что мне чего-то не хватало. Наоборот, слишком много у меня всего было, просто не нравилось мне, как дома…

Валерий Зиновьевич вскинул голову, быстро посмотрел в сторону Семена, мясистые щеки его покрылись краснотой.

— Перестань! — сердито сказал он. — Это тебя не касалось.

— Ты, папка, не сердись, — вздохнула Лиза, — но это меня касалось и сейчас касается.

— Мы для тебя все, — с одышкой проговорил он. — Разве в чем-нибудь отказывали? Да, кроме тебя, у нас и нет никого.

— Есть, — сказала она. — Но дело совсем не в этом. Мне ничего не надо, я должна все сама. Хочу так… Ты ведь тоже когда-то начинал сам. Это-то можешь понять?

— Что же, у вас сейчас мода такая? — усмехнулся он. — Отказ от всего, вроде хиппи?

— При чем тут хиппи? Я их не видела и не знаю. Да и не люблю я никакой моды. Терпеть не могу, чтобы у всех было все одинаковое. Просто считаю, что должна узнать, чего стою, без всякой чужой помощи. А это можно проверить только в деле. Ты сам говорил… Странные вы люди: когда говорите — все правильно, а когда до дела дойдет… Ну почему ты понять не хочешь?! — в отчаянии воскликнула она. — Сами так живете и хотите, чтобы я…

— Перестань! — прикрикнул он на нее, теперь не только лицо, но и шея у него стала красной, и он заговорил, волнуясь, видимо мысленно махнув рукой на то, что в комнате были посторонние: — Что ты о нас знаешь? Да и понять ничего не можешь. Заладила: «Не так живете, не так живете…» Посмотрим еще, как ты жить будешь. Смолоду все кажется — трын-трава. А ведь мы с матерью твоей двадцать лет вместе. Ну и что же, что у каждого свое было? Вырастешь — узнаешь: у многих так бывает, а все равно вместе. Сколько я людей знаю, гладкую жизнь никто не прожил. Ты думаешь, мы с матерью вместе потому, что боимся: суды-пересуды, да с квартирой трудно, и общественность по головке не погладит? Не боимся. Вот знай: не боимся! Может, вначале это и было, а потом нет. Мы потому вместе, что уж не можем друг без дружки. А ты это не поймешь. Подумаешь — развод, плюнуть и забыть. Приросли мы друг к другу, нам так теперь и доживать…

Он закашлялся, стал обтирать платком красное лицо, потом откинул голову и тяжело задышал. Лиза с жалостью смотрела на него.

— Не надо, папка, — тихо сказала она. — Я не хочу тебе зла, слышишь, папка?

Он не отвечал, нервно курил. Лиза погладила его по руке.

— Может, я не все понимаю, но ты мне дай понять. Ну, пожалуйста.

— Решила и решила, — глухо сказал он.

— Ты и маме скажи — пусть она не волнуется. Я вам письмо напишу, обязательно напишу, как в Ленинград приеду. Да и тетя Настя там. Зачем вам волноваться?

— Значит, домой не вернешься?

— Я уж сказала. Все в порядке, папка. Другие ведь уезжают — и ничего.

— Ну-ну…

— А ты сейчас — домой. До поселка ведь только к вечеру доберешься. Маму поцелуй.

Он еще помолчал, потом покорно поднялся, стоял, грузный, растерянный. Лиза поцеловала его в щеку, глаза у нее повлажнели, но она справилась с собой, проговорила:

— Я не провожаю. Так лучше… Мне лучше. Иди.

Он двинулся было к дверям, потом посмотрел на Семена своими грустными глазами, горько усмехнулся и тут же пригладил усы двумя пальцами, — наверное для того, чтобы скрыть эту усмешку, — и медленно пошел из комнаты.

По правде говоря, Семену жаль было их обоих — и Лизу, и Валерия Зиновьевича. Он подумал о своем старике, вспомнил, какой он был, когда Семен отказался идти в институт и его призвали в армию; отец прямо-таки не находил себе места, это потом успокоился и стал говорить, что армия — это тоже неплохо, там дают хорошую закалку, но Семен-то видел, как у него скребло на душе. Почему все-таки старики не понимают самого простого, того, о чем сказала Лиза: любой должен попробовать и испытать, чего он стоит в этой жизни.

Семен сел напротив Лизы, взял ее руку, зажал в своих ладонях.

— Знаешь что, — сказал он. — А зачем тебе ехать в Ленинград, давай поедем вместе. Правда, я еще не знаю, как у меня там, дома, но все равно поедем.

— Смешной ты, — вздохнула она. — Тогда уж все, что я задумала, полетит к черту. Я ведь хочу пожить одна.

— Тогда давай сначала полетим в Москву, а потом уж в Ленинград. Может быть, я с тобой махну.

— Нет, — сказала она, — у меня денег в самый-самый обрез. Билет в Ленинград я купила.

— У меня немного есть. Я тебе дам.

— Мне не надо. Да ведь Москва и Ленинград — это совсем рядышком, не то что Дальний Восток.

11

Танцырев чувствовал себя скверно, это бывало с ним перед операцией: никогда не знаешь, чем она закончится, неизвестность вызывала в душе перепады. Шеф сказал как-то одному из журналистов, восхитившемуся смелостью хирурга: «Это не наша смелость, а больных, мы за нее и держимся». Он был прав, каждый хирург, наверное, знает, с каким напряжением приходится преодолевать страх, чтобы его не заметили другие, не передался бы он тем, кто будет ассистировать. Танцырев бывал на операциях, когда хирург начинал швырять зажимы на пол, обкладывать матом сестер, — это было отвратительно. Танцырев давно уж понял: нервность и ругань прикрывают слабость квалификации.

Лучше всего не думать о том, что впереди. Когда темно-рыжий в очках с золотистой оправой попросился в машину, Танцырев обрадовался: с ним легче скоротать дорогу, за разговорами она промелькнет быстро, — но Жарников молчал, положив на переднее сиденье руки, постукивал пальцами, покрытыми золотистыми волосиками, и внимательно смотрел вперед, за ветровое стекло. Там творилось черт знает что: туман полосами слоился над асфальтом, как табачный дым в прокуренной комнате; водитель включил фары, и полосы зыбко зашевелились, казалось, дорога потеряла твердость, и машина двигалась по поверхности струящейся воды.

Во рту скопилась табачная горечь, но Танцырев достал новую сигаретку; в курении заключен отличный самообман, — мол, оно успокаивает, — черта с два, но без сигареты еще тяжелее. Все-таки много сил расходуют он и его товарищи, волнуясь до и после операции. Наверное, зря. Он думал об этом еще в Лондоне, когда во время конгресса один из молодых врачей, снискавший мировую известность, пригласил Танцырева к себе в клинику на операцию. Он был так любезен, что позволил стоять у стола, хотя в операционной наверху был стеклянный смотровой фонарь. Англичанин сделал операцию легко и красиво, ничего грубого, все естественно, как в природе. Когда он вымылся и переоделся, то пригласил Танцырева прокатиться по Лондону. Странный парень, — в клинике, в голубом халате и шапочке, он выглядел строгим, застегнут на все пуговицы, а тут сразу превратился в двоюродного брата хиппи, сел в новенький «мерседес» в мятых штанах с заплатами, в красной трикотажной рубахе, поверх которой на цепи распятье, длинноволосый, точь-в-точь один из тех шалопаев, что торчат, прижимаясь к стенам домов, на Пикадилли, неподалеку от Эроса: ничего не поделаешь — мода. Он сразу сказал, что терпеть не может роскошных ресторанов, и если Танцырев не возражает, они заглянут в паб — это было питейное заведение с несколькими столиками и крохотной эстрадой.

Танцырев ожидал, что хирург начнет говорить об операции, но тот молчал, глаза у него были веселыми, он с удовольствием слушал певца. Танцырев подумал: девочка, которую оперировали, лежит в послеоперационной палате, прошел уже час, а хирург ни разу не подошел к телефону, и когда Танцырев спросил, намерен ли тот сегодня вернуться в клинику, хирург удивился.

Танцырев повторил свой вопрос, тогда хирург рассмеялся, стал объяснять: свое он сделал, все остальное его не касается, в клинике есть люди, каждый отвечает за то дело, за которое получает деньги, он передал больную в руки послеоперационных сестер, и теперь они должны заботиться, чтобы все было в порядке.

Потом они разъезжали по Лондону, а Танцырев все думал о словах англичанина.

Да, конечно, это отлично, когда каждый делает великолепно свое дело, не надеется на других, не перекладывает заботы на чужие плечи, он сам стремился к этому в клинике, но все-таки не смог бы быть вот таким спокойным после сложной операции, сделал — и забыл, нет, не смог бы; он бы торчал в клинике, сверял показания больной, может быть, даже остался ночевать у себя на диванчике в кабинете, а если бы не остался, то звонил бы много раз из дому, и вовсе не потому, что был не уверен в своей работе, а просто не привык полностью доверять тем, кто оставался у больного. А ведь сестры были у него хорошие, весь персонал подбирал он сам, и все же не был до конца спокоен, что все будет сделано так, как он указал. Может быть, за всем этим пряталось постоянное волнение за состояние больного, и ничего тут нельзя было поделать.

Жарников повернулся к нему, посмотрел сквозь толстые очки голубоватыми глазами, спросил:

— По какому делу, извиняюсь, в город?

— На операцию. Попросили. Надо помочь, — охотно отозвался Танцырев. — А вы, если не секрет?

— А я просто так. Надоело там торчать. А что, сердце оперировать будете?

— Да. Девочка лет трех.

— Ясно, — сказал Жарников и вздохнул. — Меня вот всякие болячки стороной обходят, с медициной имею дело только косвенно. Вот больницу у себя построили. Хорошая больница. И врачи вроде бы нормальные. Иногда мне кровь портят — то денег просят, то за гигиену борются, — усмехнулся он. — Все так. И все же я думаю: серьезно прихватит — мало кто поможет.

— Это уж предубеждение.

— Нет, зачем же? Жена у меня от сердечного приступа скончалась. Несколько лет лечили — никто не помог. — Он задумался и произнес с трудом: — Человека нет, а все кажется — он только временно от тебя отбыл. Сейчас еще по ночам просыпаюсь — слышу, как она в тапочках по комнате ходит. А иногда бывает — засидишься на работе до одурения, посмотришь на телефон и подумаешь: «Что же она не звонит?» Так вот и живу. Привык к ней. Девять лет были вместе. Детей не завели — она не могла. А теперь вот ходит за мной тенью. Вам, наверное, это не понятно, вы ведь смертей много видите, в этом уже обычность есть.

Что-то было гнетущее в его словах. Танцырев неприятно поежился, подумал: врачи стараются об этом не говорить, все чувства прячут в себе, а наружу выступает только мысль: где была ошибка? — только эта мысль, и больше ничего, и так должно быть, если же отдашься чувству, не выдержишь встречи в морге с умершим, а главное — не сумеешь понять, где ты проиграл, а это нужно, чтоб такое не могло повториться. Все же этот человек говорил сейчас о другом, он говорил о смерти, которая касается тебя лично.

Однажды Танцырев думал об этом. Он думал — нельзя людей приучать к мысли о неизбежности конца, она страшна тем, что вселяет покорность и самоотречение, делает все надежды несбыточными, а все порывы бесцельными, вера в эту мысль заранее ведет к поражению, потому глупо говорить: «Я ее не боюсь». Нет, что касается Танцырева, он боится; это вовсе не значит, что если смерть реально нависнет над тобой, то надо отбросить все человеческое и трусливо прятаться, — это уж другое, это вопрос достоинства, — но он боится смерти, потому что твердо знает: за ней ничто. Если она придет, то можно желать лишь — пусть она будет краткой, длительная смерть — только продление невыносимых страданий.

«Веселый у нас разговор, веселые мысли, — подумал он с усмешкой. — И это перед операцией». Он тут же постарался сменить тему:

— Помнится, вы что-то о женщине говорили. Не досказали, кажется?

— Что о женщине? — хмуро ответил Жарников. — Была женщина.

— Ушла?

— Нет, и не ушла и не пришла. Наверное, мы разного поля ягоды. Не могу понять.

— Трудно без нее? — доверительно спросил Танцырев.

— Трудно, — признался Жарников. — И без нее трудно, и с ней.

Этот темно-рыжий говорит загадками; впрочем, в парадоксальности его слов есть точность — что-то похожее происходит у Танцырева с Нелей: ведь когда ее нет рядом, он тоскует, ему явно не хватает ее, в то же время, когда она бывала рядом, в нем возникала злая обида, казалось, эта женщина механична, все у нее точно распределено.

— Обычная ситуация, — ответил он. — Часто так бывает.

— Может быть, — сказал Жарников. — У меня раньше не было. Опыта не имею.

Все-таки этот темно-рыжий в табачном костюме нравился Танцыреву, была в нем приятная грубоватость, присущая натурам открытым и честным, странно, что он принял его с первого взгляда за какого-то дельца. Впрочем, он действительно оказался хозяйственником, но это еще ничего не значит, хозяйственник и делец — две разные категории. Танцырев убедился в этом после того, как принял клинику и нужно было добывать приборы, оборудование, все, вплоть до пижам для больных. Некоторые из его коллег прибегали к помощи пробойных посредников; Танцырев, попробовав такой путь, быстро убедился: за что бы они ни брались, рано или поздно приносило одни неприятности, поэтому он послал этих посредников подальше, занялся всем сам, — прямой путь оказался сложней, зато если он приносил успех, то прочный. И, поняв это, он проникся уважением к тем, кто был настоящим хозяйственником, то есть вел дело сам честно и открыто, хотя это было порой и невыносимо трудно.

Они подъехали к больничным воротам.

— Может быть, вас куда-нибудь подвезти? — спросил Танцырев.

— Не знаю, — ответил Жарников. — Пожалуй, не надо. Где-нибудь тут поброжу.

Танцырев подумал: а не взять ли его с собой, пусть посмотрит.

— Послушайте, — сказал он, — а не хотели бы вы взглянуть, как это делается? Если есть любопытство, то прошу. С нервами у вас ничего?

— Как будто нормально.

— Так что же?

Жарников ответил не сразу, докурил сигарету, тяжело выпустил струйку дыма.

— Идемте, если можно.

Они вышли из машины. На крыльце ожидал Ростовцев, пошел навстречу, улыбаясь, протягивая обе руки, одет был по-праздничному — в новенький темный костюм, в белой рубахе с галстуком.

— Ты, Володя, извини, я пригласил всех своих. Фонаря у нас нет, будут в операционной. Но ты не беспокойся. Впрочем, сам знаешь…

«Все-таки это скверно, когда такое сборище. Не цирковое представление… Но что поделаешь, так было, так будет». И сказал:

— Вот, знакомься — директор завода Михаил Степанович.

— Очень рад, очень рад, — закивал Ростовцев, он вел себя так, словно впереди была не работа, а торжественное собрание.

В кабинете их ожидало человек восемь, все молодые, бородатые, усатые: наверное, каждый старался выглядеть старше своих лет, — все-таки хирурги, молодым больные не очень доверяют. Ростовцев представил их по очереди, и они тут же ушли.

— Можешь переодеваться, — сказал Ростовцев и отворил шкаф.

Танцырев снял с себя костюм, натянул приготовленные специально для него легкие пижамные шаровары, больничную рубаху, поверх нее халат, в предоперационной ему дадут другой. Вошла сестра, сказала:

— Все готово. Пора.

Прошли коридором; пока натягивал бахилы, менял халат, долго мыл руки, опять пришло волнение: нет, не надо было соглашаться, тетрада Фалло — опаснейший диагноз, а он десять дней не работал, после длительного перерыва всегда теряешь точность, и надо начинать с операций полегче, да еще Ростовцев устроил тут целое представление. Мысли эти были никчемные, знал ведь — отказываться было нельзя, такие операции мало кто делал в стране, отказаться — потерять престиж, весть об этом быстро облетит медицинский мир; да врач и не имеет права отказываться — какой же он тогда, к черту, врач? Но вот уже завязана сестрой маска. Подняты руки в перчатках. Надо идти.

Больная на правом столе, лежит на боку, укрытая простыней, освобождено только операционное поле, сестра обкладывает его салфетками; привычный шумок измерительных приборов, ритмичная работа дыхательной машины. Он прошел к своему месту, не обращая ни на кого внимания, взял с сестринского столика скальпель. Теперь ничего не было, только этот почти квадратный участок тельца; сделал надрез осторожно, мягким движением руки: девочка еще мала, все впереди, надо думать и об этом, не оставлять шрама на груди. Руки начали свою работу, другие руки помогали им; Танцырев не подавал команд, его понимали без слов; да, хорошие ребята у Ростовцева, и он сам… Как всегда во время операции, в голову лезет всякая чепуха. Интересно, о чем говорил вчера Петр с Машей, когда вернулся домой? Вскрыта плевральная полость, пока все нормально, никаких неожиданностей, хотя легкие… Так о чем же они могли говорить?.. Внимание! Начинается главное. Руки все чувствуют, сейчас вся его энергия сосредоточена в них; вскрыт перикард, сердце обнажено… А где этот темно-рыжий? Надо ему показать, он ведь никогда не видел человеческого сердца, и, может быть, это для него единственный случай. Танцырев оглянулся. Жарников стоял у окна за сестринским столиком, лицо укрыто марлевой маской, видны только очки в золотистой оправе, розовый лоб с залысинами покрыт испариной — душно в операционной.

— Михаил Степанович, — позвал Танцырев (Жарникову дали подойти), — взгляните, вот сердце…

Достаточно. Надо идти дальше, операция, по сути, только еще началась…

Жарников перешагнул порог операционной с холодком ужаса. Когда же началась молчаливая работа у стола, страх стал угасать, все делалось быстро, но без спешки, и он даже подумал: «Красивая работа». Но достаточно было увидеть под пальцем хирурга сердце и осознать, что оно существует не само по себе, а это обнаженное сердце девочки, лежащей на столе, укрытой простыней, как все сдвинулось, он едва удержался, чтобы тут же не упасть, похолодели виски, онемели кончики пальцев. Кто-то успел подхватить, вывел из операционной, резкий запах нашатыря привел его в себя. Жарников содрал бахилы, халат, прошел, покачиваясь, по коридору и, только когда опустился на влажную скамью в больничном скверике, вздохнул свободно и с наслаждением закурил.

«Да-а, — подумал он. — Вот это да-а, это ж какие нервы надо иметь».

Он почувствовал, что рядом с ним кто-то есть, обернулся и увидел женщину. Костистые плечи ее были приподняты, руки лежали на коленях так, словно были отъединены от тела, взгляд зеленоватых глаз пуст, на простоватом лице безропотная покорность, будто внутри женщины что-то отмерло и она примирилась с этой потерей. Он угадал — это мать, только она могла сидеть здесь и ждать своей участи, только мать девочки, и Жарников понял, что женщина эта сама находится где-то сейчас на границе жизни и смерти и нет ничего страшнее ее ожидания. Он так это остро почувствовал, что снова перенесся мыслью в операционную, увидел стекающую по трубке кровь, пульсирующий темно-бурый комочек сердца; он знал то, что не знала эта женщина, он видел раскрытую рану на груди девочки, и ему сделалось по-настоящему страшно: «Не дай бог, там что-нибудь случится», — и тут же подумал, что не только мать, но и сам он не выдержит, если произойдет в операционной самое страшное. «Сколько еще горя на земле! От одной природы сколько горя, да мы еще друг дружке добавляем. За пустяк иногда так шарахнем, а он за сердце — и нет его. Потом все ахают: да кто же знал, что у него болезнь, крепкий был, не такие выговора получал…» Он вытер лицо влажным платком.

Ему внезапно вспомнилось, как на том заводе, где директором был Околичный, умер инженер Рыбак, худой, изможденный туберкулезом человек, все знали о его болезни, но забывали — он работал так, словно своей неистовостью хотел отделаться от недуга. Рыбак был сильным инженером, возглавлял группу по холоднокатаной трансформаторной стали, в которую входил и Жарников. И надо же было так случиться, что Рыбак попал под паршивое настроение Околичного, — кажется, ему по какому-то поводу вломили в обкоме, и, как всегда, он отыгрывался на подчиненных, раскричался на планерке, стал высмеивать Рыбака, а тот был не из тех, что спускают: «Завод не ваша вотчина, товарищ Околичный». Вот этого уж директор не мог простить. «Мы и премии даем, мы, если надо, и сечем. Зазнаек народ не потерпит». Бывали у Околичного вспышки и похуже, знали: директор погорячится — отойдет. Рыбак не выдержал, пришел к себе домой и умер. Смерть его потрясла тогда Жарникова, пожалуй, не столько смерть — Рыбак все же был очень больным человеком, — сколько похороны: на них собрался весь завод, все почитали инженера, знали, как много он сделал, а весть о том, что он не испугался дать отпор на планерке Околичному, облетев заводских, еще больше возвысила Рыбака. Но Околичный ничего не понял или сделал вид, что ничего не понял, сам выступил с речью на могиле, приказал литейщикам отлить надгробие.

«От одной природы столько горя, а мы еще друг дружке добавляем. — И опять всплыло перед ним лицо Нины. — А все же скотина я».

Наверное, он долго сидел на скамье, курил одну сигарету за другой, с дерева срывались капли на песчаную дорожку. Женщина ждала, и он ждал.

На крыльцо быстро вышел Танцырев, за ним, прихрамывая, Ростовцев, оба были без халатов, в костюмах, бегло оглядели скверик, остановились взглядом на женщине. Она порывисто поднялась, и Жарников вскочил вместе с ней. Женщина шла навстречу врачам, покорная скорбь лежала на ее лице, в пустых, оледеневших в зеленом блеске глазах затлела надежда. Жарников с напряжением ждал. Танцырев быстро шагнул к женщине, видимо угадав, кто она, сказал:

— Все хорошо.

Женщина остановилась, робкая надежда в ее взгляде сменилась недоверием, наверное, она так покорилась своей участи, так убедила себя в неизбежности самого страшного, что сразу не поверила случившемуся. Тогда Танцырев уже без той мягкости в голосе, резко повторил:

— Все хорошо!

На этот раз глаза ее ожили, наполнились влажным теплом, и женщина, вздрогнув костистыми плечами, выпрямилась, казалось, она вот-вот вскрикнет, но тень тяжелой горести упала ей на лицо, тень пережитого за день и за много других дней и ночей, но тут же исчезла, сменившись отсветом радости; женщина облегченно заплакала и отвернулась.

Ростовцев подхватил ее под руку, провел к входу и там кликнул кого-то.

Жарников с благодарностью посмотрел на узкое, осунувшееся лицо Танцырева, под глазами выступили нездоровые полукружия. «Слава богу, обошлось…» Но тут же у Жарникова мелькнула мысль: а если бы все произошло не так, если бы девочку не спасли, смог бы этот хирург вот так, один на один, выйти к матери и сказать ей об этом? Любопытство Жарникова было так сильно, что он не сдержался и спросил:

— Владимир Алексеевич, а если бы… — Он не договорил, ему трудно было сейчас произнести слова о смерти. — Вы бы ей сказали?

— Если бы, если бы… — пробормотал Танцырев.

— А все-таки? — решил настоять на своем Жарников.

— Сказал бы, — раздраженно ответил Танцырев. — Куда денешься?

Жарников понял: он бы действительно сказал, может быть, уж не раз и говорил такое родным тех, кто погибал в операционной, и это показалось Жарникову страшным, он тут же разгадал смысл слов хирурга: в них таилась суровая честность его ремесла, а может быть, и других ремесел, суть ее в том, что как только мы начинаем обманывать тех, для кого творим, мы обманываем и себя; как ни горька истина, она должна быть сказана, иначе в тебе самом поселится ложь, она растет, как опухоль, разъедает душу, вот почему сокрытие правды для мастера — начало конца.

— Вот так-то, — пробормотал Жарников, словно подводя черту.

Они сидели втроем в кабинете, на столе кофе, бутылка коньяка, ломтики сыра. Жарников в разговоре не участвовал — речь шла о деталях операции, Танцырев ловил себя на том, что пытался обращаться не к Ростовцеву с объяснением, а к этому темно-рыжему: уж очень он внимательно слушал их речь, насыщенную специальными терминами. Странно, что она его так заинтересовала, а может быть, сказалась директорская привычка — сидеть на совещаниях с видом полнейшей заинтересованности. Танцырев вместе с Ростовцевым проходили словесно весь ход операции. Ростовцеву нужен был детальный разбор, клиника готовилась к таким операциям, сколько же можно посылать больных в Новосибирск, не близкий путь.

Танцырев не выпускал из поля зрения Жарникова. Все-таки он оказался любознательным человеком, это хорошо, а с нервами у него не очень, сестра сказала, что выволокла его в обмороке. Это бывает и с сильными людьми: как-то у них в операционной грохнулся с высокой подставки оператор со студии научно-популярных фильмов, его тут же потащили на второй стол, чтоб оказать первую помощь; почему-то этот случай до сих пор вызывает в клинике приступы смеха, хотя ничего веселого в нем нет.

— Ну вот и все, — сказал Ростовцев, отодвигая от себя записи. — Еще раз тебе спасибо, Володя. Мои ребята тоже тебе благодарны. Выпьем?

Едва они выпили по рюмке, как в дверь стукнули. Танцырев оглянулся и увидел Машу. Она шла к нему улыбаясь, он заметил: она еще больше пополнела, но теперь не казалась такой низенькой, как прежде, — шла прямо в легком костюмчике из голубоватой льняной ткани, с коротенькой юбкой, обнажавшей стройные ноги, от улыбки на ее тугих щеках образовались ямочки, — ему всегда нравилось, как она улыбается. Танцырев тут же поднялся ей навстречу.

— Здравствуй, — сказала она, подставила щеку для поцелуя. — Решила сюда прийти, раз ты от меня скрываешься. Ты почему скрываешься?

Он поцеловал ее и рассмеялся.

— Нашел политическое убежище в кабинете твоего мужа, — сказал и сам почувствовал — шутка не получилась; он стоял перед ней, стараясь скрыть растерянность, уж очень она неожиданно вошла и застала его врасплох.

— Выпьешь с нами? — спросил он.

— Нет. Я ведь с работы, на минуточку. Испугалась: ты улетишь, а я так тебя и не увижу.

Он пододвинул ей стул, но она продолжала стоять, разглядывала его лицо, немножко щурилась при этом, потому что была близорука, хотя и не носила очков, но от этого взгляд ее становился таким, будто она целилась.

— А ты мало изменился, даже ни одного седого волосика. Наверное, тебе не верят, что ты профессор?

— А я скрываю, — попытался он отшутиться, ему было неловко, что она так смотрит, — в комнате сидят Петр и Жарников.

— Ну вот что, — неожиданно сказал Ростовцев. — Не хотите ли, Михаил Степанович, клинику посмотреть? Может быть, пригодится вам. Наверное, ведь и заводская больница есть.

— Охотно, — тотчас отозвался Жарников.

Они шумно двинули стульями и прошли мимо Маши и Танцырева так, словно обогнули запретную зону, где надо было соблюдать осторожность; сухость Петра была подчеркнута, словно он и на самом деле отлучался по делам, а не оставлял Машу наедине с ее бывшим мужем.

Танцырев дождался, когда закрылась дверь кабинета, и снова взглянул на Машу, ему захотелось сказать-ей: «Ну, здравствуй!», словно только с этого мгновения началось их свидание; он неожиданно почувствовал к ней нежность, четыре года он ее не видел, и вот теперь она была перед ним, первая его жена, женщина, которую он знал всю, а теперь ставшая чужой.

— Ты стала совсем красивой, — сказал он тихо.

— Научился, — улыбнулась она. — Раньше ты не умел так говорить. Она тебя научила?

— Ревнуешь? — ласково усмехнулся он.

— А ты как думал! Я ведь, ее никогда не видела. Кажется, ее зовут Неля? И еще я знаю — она биолог. Видишь, сколько у меня сведений. Вполне достаточно, чтобы ревновать.

— Ты ведь любишь своего Ростовцева.

— А это не мешает. Ведь ты был первым мужчиной, о котором я заботилась.

— Значит, все-таки вспоминаешь?

— Конечно.

— А тот наш последний год вспоминаешь?

— Ты дурачок. В тот год ты мне больше всего и нравился, потому что был сильным и злым, как черт. Настоящим мужчиной, а не безразличным олухом, как раньше.

— Но ведь ты не осталась.

— Сам прогнал. Если бы очень захотел, именно тогда бы я и осталась.

Ему нравилось в ней сейчас все: и как она смотрела, и как говорила, черты лица Маши, прежде лишь изредка возникавшие в воспоминаниях и потому постепенно стиравшиеся в памяти, теперь казались ему близкими и дорогими, он с наслаждением любовался ею.

— Все-таки я ни черта не понимаю в женщинах.

— А что, ты и в ней ошибся? — лукаво спросила она. — Нет, нет, я вовсе не хочу знать, как тебе с ней живется. Ты уедешь, а я буду об этом думать, мне это сейчас ни к чему.

— Не надо тебе об этом думать, — согласился он. — Петр мне сказал: у каждого из нас своя семья.

— Он, как всегда, прав. У нас семья. Растет сын.

— Сын?.. Но Петр ничего…

— Ему два года. Очень славный мальчуган.

Когда она это сказала, он сразу ощутил обиду. Это была странная обида, в нее вплелась мгновенно возникшая тоска о необратимо ушедшем и ощущение обмана, будто его обошли в очень сокровенном, отняв давно жившую в нем мечту; и как только возникла эта обида, ему захотелось жалости, он тут же понял — эту жалость дать может только стоящая перед ним женщина.

— Сын… Это хорошо, — тихо сказал он.

— А у тебя еще нет детей? — спросила она.

— У меня еще нет.

Она взглянула на него и сразу же заспешила.

— Ну вот, — вздохнула она. — Мне пора, ждут больные. Хорошо, что я тебя повидала.

Она торопилась убежать от него, и он не мог ее остановить. Маша быстро отвернулась, пошла к дверям: Танцыреву показалось, что плечи у нее вздрогнули, он хотел ее окликнуть, но она сама остановилась, повернулась и, видимо справившись с собой, насмешливо посмотрела на него:

— Может быть, ты все-таки поцелуешь меня на прощание?

В аэропорт их вез Ростовцев на своей «Волге»; едва выехали из города, как увидели — туман исчез с дороги, на нее упал косой луч солнца.

— Ну вот, — обрадованно сказал Танцырев, — кажется, есть шанс улететь.

Жарников напряженно смотрел в небо, сразу же стал прикидывать: если удастся сегодня вылететь, то, пожалуй, он сможет точно попасть к приезду Кирилла Максимовича. Видимо, Спешнев все подготовил, и тогда Жарников сам покажет завод заместителю министра. Так и неясно до сих пор, зачем он едет, тут все может быть: и особый заказ, вроде той трансформаторной стали на заводе, где директорствовал Околичный, тогда ведь тоже все произошло внезапно, из-за политической конъюнктуры: зарубежные поставщики отказали в этой стали, пришлось срочно создавать свою; может быть, заводу дадут иной профиль, а может быть, все дело в нем, в Жарникове, есть смысл куда-нибудь его перебросить, ведь все-таки при нем завод отлично справлялся с программой, и Кирилл Максимович решил на месте ознакомиться с его работой; конечно же все может быть, и Жарников должен находиться на заводе.

«Надо бы лететь, надо бы…» — думал он, в то же время рядом с этой четкой, трезвой мыслью возникала и другая, туманная, неясная, точившая изнутри: слишком незавершенной была его поездка. «Да как же ее завершишь?» — раздраженно отвечал он себе и, чтоб отделаться от этого, начинал думать снова о заводе. Было ведь о чем подумать. Завод не только цехи, это и поселок, столовые, Дом культуры, дом отдыха, ясли и больница… Конечно же и больница. Хорошо, что он посмотрел сегодня, как все устроено у Ростовцева. Было на что посмотреть, в свою-то заводскую больницу он заглядывал раза три, не больше. Помнится, главврач жаловался — оборудование у них старое, да и мало его, просил денег, а он отвечал, скупясь: «Все деньги просят, все мало. С деньгами каждый дурак комфорт устроит, а вы попробуйте поэкономней да повыше качеством. Внутренние ресурсы ищите». Глупости говорил, потому что думал тогда о цехах, а не о больнице, а там людей лечат… Вон они лежат у Ростовцева в палате — крохотные девочки и мальчики, еще и в школу не начали ходить, а уж негодное сердце, и эти вот ребята, врачи, делают из них здоровых людей. И получают ведь мало, у них в заводской больнице даже главный имеет ставку ниже сталевара или прокатчика, а ведь шесть лет учился да годы практиковал…

«От одной природы сколько горя, а мы еще друг дружке добавляем». Когда он обходил с Ростовцевым палаты, то за ним потянулось воспоминание детства, все эти больные, лежащие на кроватях, игравшие в шахматы в столовой, напоминали ему других, искалеченных людей — безногих и безруких, с рваными шрамами на груди и животах. В субботу в поселковой бане, когда был мужской день, он со страхом разглядывал этих людей, изувеченных войной, той самой войной, откуда не вернулся его отец. От взгляда на эти увечья во всем теле возникала боль. Сейчас все меньше и меньше остается людей, отмеченных ранами войны, они уходят из жизни, уходят все равно преждевременно, всю жизнь промаявшись от задевшего их куска металла. А ведь были такие дни, когда они жили не думая, не гадая, что придется идти на поле сражения, все бросить, сменить нормальную жизнь со своими житейскими заботами во имя того, что зовется долгом, и жить в грязи, землянках, бежать на пулеметы и пули. Не думали, не гадали, а пришлось. Кто же может поручиться, что и Жарникову еще не придется? Ведь не стар.

Машина подъезжала к аэропорту. Жарников увидел площадь, по ней двигались торопливо люди, тащили чемоданы и рюкзаки; в парке за деревьями несколько парней сворачивали туристские палатки. «Значит, скоро лететь, — подумал Жарников, и тут же у него тоскливо, невыносимо тоскливо заныло сердце: — Куда… Куда лететь?» Еще не успела затормозить машина, как он понял, что в нем давно зрело решение и он только не в силах был признаться себе в этом, но оно созрело, и ему от него не отделаться. «Не могу я, такой вот, прилететь домой. Хоть тресни, не могу…» Он знал себя, знал — замучают по ночам Нинины глаза, все равно наступит срок, он не выдержит и снова помчится к ней, так зачем же откладывать этот срок? «Приеду к Нине, — думал он, — выложу все начистоту, не можем мы врозь. Когда она будет рядом, тогда и сумею понять ее… Да, может, и не нужно понимать друг дружку до конца. А завод? Спешнев покажет завод Кириллу Максимовичу. Потом вернусь, все расскажу по чести, пусть судят, должны же люди понимать такое, а если не поймут, для них же хуже, не для меня…»

— Прибыли, — сказал Ростовцев и остановил машину.

Жарников вышел, взглянул в небо и почувствовал легкость на душе. «Точка! — радостно подумал он. — Лечу к Нине, пусть хоть земля о небо стукнется…»

12

Ушли туманы — остатки разбившегося тайфуна «Клара», — с бетонных дорожек взлетали самолеты, оглашая торжествующим ревом пространство: редели длинные очереди у багажных стоек, разрушались маленькие сообщества людей, созданные по воле случая на перекрестке воздушных дорог…

Ростовцев, как только объявили посадку, сбегал к какому-то начальству и сумел посадить Танцырева в первый же самолет, отправляющийся рейсом на Москву. Все-таки есть нечто отличное в положении таких врачей, как Петр, от столичных: его действительно знает, наверное, полгорода, вся его жизнь проходит на глазах; больных, которых он оперировал, или их родных он может запросто встретить, прогуливаясь по улице.

Размышлять об этом, сидя в кресле, было приятно. Он смотрел в ослепительную синеву неба, открывавшуюся над волнистым снеговым простором облаков. К Танцыреву пришло чувство освобождения, словно он вырвался из круга некоей побочной жизни, начавшей его засасывать; теперь же впереди открывались привычные ему будни, по которым он начал тосковать, — ведь в какой-то момент показалось: отход в сторону может длиться чуть ли не вечно, и он так и не вернется к своему, настоящему. Прежде он и не предполагал, что может так тосковать по клинике, помощникам и дому, — да, именно по дому: все-таки там было его убежище, где можно отойти от тяжелой работы и где ждала его Неля. Он знал — сейчас она волнуется, не раз звонила в клинику, чтобы проверить, есть ли от него вести; даже представил, как она говорила по телефону холодноватым голосом, — за годы жизни с ним научилась скрывать свои чувства.

Табло «Не курить» погасло. Танцырев достал сигареты, тут же обнаружил, что у него нет спичек, приподнялся со своего места, чтоб у кого-нибудь прикурить. Через два ряда сидел, раскуривая трубку, бородатый человек в морском кителе, с очень ясными голубыми глазами. Танцырев сразу узнал его — это был тот судовой эскулап, что на вокзале посоветовал ему поискать пристанища. Бородатый тоже узнал Танцырева. Протягивая спички, сказал:

— Ну как, коллега, морской прогноз оказался точным?

— К сожалению, — ответил Танцырев.

— Это почему же? — рассмеялся бородатый. — Или бесполезно провели время? А я ведь видел вас с доктором Ростовцевым.

— Знакомы с ним?

— Стажировался у него. Между прочим, я и о вас наслышан был от него же. Честно говоря, не признал сначала. Доктор Ростовцев частенько на ваши работы любил ссылаться.

— Что же в судовые лекаря пошли?

— А из меня хирург дрянной получился. Таланта нет. К тому же я бродяга. У каждого свои радости.

— Может быть, — ответил Танцырев.

Ему льстило, что бородатый знал о нем, но возвращаться мыслями к Петру Ростовцеву не хотелось, все осталось позади, с него хватит.

— Если заскучаете, коллега, — сказал морячок, — рад буду побеседовать.

Танцырев сел в кресло, стал смотреть в окно, в синее, солнечное небо. Впереди много дел. Он вернется в клинику, начнутся операции, опять перед ними он будет глушить нервную дрожь, не спать ночами, справляться о больных и думать, как избежать неудач. Да, у него есть работа. Что еще? Есть еще Неля… А когда-то была невысокая полненькая женщина, ее ласковый взгляд и поныне сохранил отблеск любви. Как же он потерял ее?.. Может быть, и в Неле он не понимал чего-то главного, и опять в один из дней повторится то, что случилось у него с Машей: он вернется домой, а ее нет… Вот этого бы он не хотел. Возвращаться в пустую квартиру, слушать несуществующий скрип шагов. Кто ему говорил об этом? Ага, темно-рыжий, он же еще сказал, что до сих пор поглядывает на телефон: не позвонит ли жена, которой давно нет?.. А, черт, как все-таки хочется простой, бестревожной жизни, была бы работа, семья, дети… Ведь он любит детей, славно ладит с ними в клинике. Вот у Ростовцева сын, этому действительно можно по-настоящему позавидовать. Почему же ему раньше не пришла в голову такая обыкновенная мысль?..

Семен Артынов попал в самолет не сразу, пришлось пропустить три взлета. Ему досталось место в самом хвосте, кресла здесь стояли повыше, и он видел почти весь салон — женщины с детьми, морячки, студенты в форме строительных отрядов и множество другого народа. Только сейчас, когда самолет набрал высоту, он с тревогой подумал: а что же там ждет его, дома? До сих пор о нем кто-то постоянно заботился и контролировал поступки: до армии — отец и школа, в армии — уставы и командиры, теперь же ему самому отвечать за себя; начнется жизнь, подчиненная цели обрести профессию, это на первых порах, потом появятся другие цели, и они будут диктовать; достаточно сделать выбор — и вольность остается позади, она исчезает вместе с ожиданием. Он весь отдался этим размышлениям и только мельком вспомнил о Лизе — она вылетела раньше его; Семен подумал: а ведь у нее все так же, те же заботы; впрочем, не только у нее, но и у Ирины, хотя та живет на острове, но стоит ей покинуть его и направиться в путь… Он встретил этих девушек, каждую из них пожалел по-своему, и каждая заняла в какой-то отрезок его жизни свое место в душе, может быть, что-то и оставила в ней…

Андрей Воронистый полулежал, вытянув ноги, откинув спинку кресла до конца, — так ему было удобней; он прикрыл глаза, намереваясь вздремнуть под однообразный гул двигателей, но вскоре понял, что это ему не удастся. Прошло часа три, как он расстался с Верой, ему не составило большого труда пробиться в самолет; он пошел напрямик к регистрационной стойке сразу же, как услышал объявление по радио, его пропустили вперед, несмотря на большую очередь, в толпе его узнали, и он невольно воспользовался этим. Прошло почти три часа, как Вера, метнувшись от него, исчезла, и его внезапно озарила догадка, что эта женщина, добивавшаяся его внимания, ждала от него совета, как всегда его ждут от тех, кто оказывается на виду; он не понял ее, и она оказалась обиженной. «Какая гадость вышла, — думал он. — Как же я сразу не заметил…» Тут же он понял: даже не это было, главным, а то, что она безмолвно попросила его защиты и он остался глух. Он тут же начал искать оправдания, — мол, был поглощен своими мыслями, — но это не успокоило. «А этот, в серой рубахе», — вспомнил он и тут же представил, как тот стоял против него, в острых глазах парня была радость. Андрей усмехнулся: ведь такого он пытался сыграть перед камерой в Находке. Возле вокзала на тротуаре по одну сторону стоял он сам, Андрей Воронистый, а по другую — созданный им характер; в любую секунду Андрей мог стать жертвой придуманного им героя… «Убив, убил себя». Он сразу же вообразил, как бы это могло случиться: нет, у этого парня в серой рубахе вряд ли бы остекленели глаза, и не стал бы он живым мертвецом, он просто бы перешагнул через свою жертву. Зло не виделось больше как нечто отвлеченное, оно имело плоть, ходило рядом, по пятам, и не могло уничтожить себя. «Убив, убил себя». Формула оказалась ложной. Как радовались они в тот день в Находке, когда он сыграл это перед камерой, вся группа радовалась, считая, что наконец-то удача; а никакой удачи не было, он придумал эту историю, и сейчас, когда сравнивал ее с увиденным, все, что происходило на съемочной площадке, начинало выглядеть как спасительный обман, и, сам, уверовав в него, он заставил поверить и других.

Андрей неуютно заворочался в кресле и стал думать, как прилетит в Ленинград, пойдет на кладбище, отыщет могилу матери, потом ему снова придется лететь в Находку — там ждет труппа… «Попал я в какой-то круг», — подумал он, и ему остро захотелось увидеть мать, будто с ней так ничего и не произошло; приехать домой, обнаружить ее сидящей за столом, раскладывающей карты в любимом пасьянсе, — он даже вздрогнул от этого желания и прикусил до боли губу, поняв его неисполнимость. «А что я знал о ней?» Этот вопрос прозвучал в нем внезапно, и он тут же стал лихорадочно перебирать в памяти известное: гибель отца, ранение, одиночество, тоску по театру. Что еще? Она жила рядом с ним, учила его, он искал у нее слова утешения; она всегда ждала его, иногда до глубокой ночи, когда он задерживался на съемках или уходил к кому-нибудь на квартиру после спектакля, где при свечах пили водку, заедая печенной в духовке картошкой, играли на гитаре, спорили, рассказывали веселые истории, — он любил эти пирушки, они были частью его жизни, отдыхом после труда; а мать жила, может быть, не только ожиданием его, были у нее подруги, соседка Надежда Степановна, да, видимо, и многое другое, этого он не знал и уж никогда не узнает. «Как же это так? Ведь она была самой близкой… Да я же в какой-то оболочке живу. Люди где-то рядом, только рядом…» И тут же опять ему вспомнилась Вера. «Может, потому-то и не понял. А ведь считаю — для таких, как она, и живу. И вот случилось — позвала, а не понял… Скверно-то как».

…Всего три дня было закрыто небо над аэропортом, но именно там я понял, что ожидание нельзя измерять почасовой или посуточной мерой, это не временна́я категория, а состояние души, потому для него не годится календарная система, как и любое другое измерение, для каждого человека оно имеет только свой особый смысл, как надежда и вера… Плыли лайнеры в небе. И я прилетел на остров, поселился в растрескавшемся от частых землетрясений домике у скалы, о которую с шипящим шумом разбивались волны. По вечерам с крыльца домика океан во мгле казался загадочным и изменчивым.

Иногда на крыльцо выходил лейтенант, муж той женщины со скуластым по-татарски лицом, которую видел я по утрам с девочкой на пепельном песке, он курил трубку, сосредоточенно пыхтел ею — в комнатах курить было нельзя — и говорил мне, что ехали они сюда с Украины, ехали поездом, потому что жена боится самолета, а потом теплоходом, долго ехали, но пройдет еще день-два, и они с семьей направятся дальше, на другой конец острова, там они будут жить на заставе, — и, заканчивая свой рассказ, вздыхал:

— Скорее бы…

1970

ПОБЕГ

Памяти матери, Елизаветы Свидерской

Часть первая

ЕСЛИ ОГЛЯНУТЬСЯ…

…тогда я ей сказал:

— У меня был другой отец.

— И кто же?

— Отто Штольц, оберст-лейтенант вермахта.

— Ты хотел сказать: обер-лейтенант?

— Я сказал правильно. Оберст-лейтенант — это по-нашему подполковник.

— А на меньший чин ты не согласен?

Конечно же она решила, что это шутка… Вот с этого и началось.

Прежде всего — небольшое предисловие: событие, о котором пойдет речь, необычно, многим оно может показаться неправдоподобным, хотя я почти ничего не выдумал. Я не случайно написал «почти», потому что не был, да и не мог быть очевидцем главного, а пользовался чужими воспоминаниями, документами, дневником, — этим я хочу сказать, что все факты, именно факты, а не их оценки и освещение существовали и существуют независимо от меня.

Когда я решился начать эти записки, один из друзей моих — Алик — посоветовал:

— Поменяй фамилии.

— Зачем?

— Ты можешь ошибиться в мыслях и чувствах людей, — сказал он. — И тогда эти люди будут оскорблены.

Сначала я с этим не был согласен, но потом решил: в словах моего друга есть доля истины, — и я изменил фамилии, но не все; теперь же, когда записки эти закончены и найдено то, что хотел я отыскать, мне кажется — как бы ни были названы герои этой истории, действительными именами или же вымышленными, это не имеет значения, сам факт еще ничего не определяет, если он оторван от цепи иных событий, размышлений и чувств, он только факт — и все, но стоит приблизиться к нему, чтобы разглядеть попристальней и понять его предназначение, как он может повернуться многими гранями и лучи света, отражаясь от них, высветят не одну человеческую жизнь, и тогда уж важны будут не только имена, а более всего иного — суть факта и ее устремленность.

Не всегда нам дано проследить изначальность того, чем живем мы сегодня, и когда склоняешься к любимой в первом поцелуе, то вряд ли встанет перед тобой тень прадеда, скачущего в глухой ночи по дороге, где за каждым изгибом таится пуля в стволе, скачущего, чтоб только заглянуть в глаза той, без которой не был бы возможен твой первый поцелуй сегодня, как не был бы возможен ты сам; но если оглянуться… Мне это удалось. И я думаю теперь: удайся это каждому, то, наверное, ни у кого бы не было сомнений, как бесконечны и непрерывны человеческие судьбы и как много каждый несет с собой из того, что содеяно теми, кто был до нас, — это не бремя, это — движение, единство потока, и в этом потоке всего лишь мелкая капля — моя история, но без нее не было бы меня, а стало быть, и того, что я теперь знаю…

Мы, видимо, редко задумываемся над совпадениями, хотя поджидают они нас на каждом шагу, и я бы, наверное, не заметил, что сегодня стоит такой же день, как три года назад, когда все началось, если бы не взглянул за окно, за которым слышался рокот бульдозера, сгребающего бревна, щепье и мусор разрушенного дома. Я один в квартире, сижу у себя в комнате, а на дворе серый день поздней осени, листья с деревьев облетели, трава на газонах убита ранними морозами, и среди этого блеклого однообразия ярко и сочно полыхает огромный костер — это сжигают у нас в Останкине остатки бараков, и в открытую форточку доносится в комнату запах дыма.

Вот так же пахло три года назад на Арбате. Дворники жгли мусор, чтобы дворы легли под снег очищенными от всякой дряни. Мы шли компанией, и нам было весело. Это был наш первый рабочий день в лаборатории НИИ. Хотя мы знали еще до защиты диплома, что попадем туда, все же до этого дня все было в области ожидания, а теперь мы с полным правом могли назвать себя «инженерами», — во всяком случае, так было записано в наших пропусках.

Чтобы отметить первый рабочий день, и было решено собраться у одного из наших приятелей на квартире.

Мы шли по проспекту Калинина в «Новоарбатский», чтобы закупить там все нужное для вечеринки; был час пик, и во всю ширину тротуара двигались друг против друга два могучих людских потока, здесь не ощущалось серости осеннего дня, в огромных стеклах витрин отражалось многоцветье людских одежд, тяжелый шум властвовал над улицей: шелест шагов о сухой асфальт, голоса, рокот моторов — все это, смешиваясь, давило на барабанные перепонки, и казалось — на какое-то время наступила странная глухота, ни один из звуковых сигналов не воспринимался отдельно, и весь этот шум был как бы не внешним, а поселялся внутри тебя. Но это нисколько не смущало Алика, он уже завелся в споре, то и дело вскидывал вверх окладистую пегую бороду в бурых подпалинах, по ней рассыпались табачные крошки; картофелевидный нос его был сиз, потому что Алик то и дело по своей нервной привычке потирал его перчаткой; он орал в полную силу, и Тоня отвечала ему, держа меня под руку так, словно я был некиим подвижным предметом, служащим ей для опоры; эти двое сейчас никого и ничего не замечали, подверженные маниакальному отчуждению спорщиков.

— Конформизм, — кричал Алик, — это прежде всего утрата чувства долга! Страх, покорность, подверженность моде — это только производные…

А Тоня выкрикивала свое: о каких-то комплексах, о неполноценности, которая заставляет человека стремиться к единообразию, стараться быть не хуже других… Если бы этот спор затеяли они сейчас, я бы, пожалуй, вмешался, я бы многое им мог порассказать, но тогда я не был готов к таким разговорам, и мне просто сделалось скучно…

Когда мы вырвались из гастронома и остановились у бровки тротуара в надежде поймать такси, Тоня и Алик снова вцепились друг в друга. В это-то время к нам и подскочила Вера в «москвиче», как она сама говорила, «цвета белой ночи». Она затормозила рядом, и я не удивился, зная ее способность возникать самым неожиданным способом.

— Эрик, я тебя ищу. Садись! — крикнула она.

Я указал ей на Алика и Тоню.

— Все знаю, — сказала Вера. — Я заезжала к тебе на работу. Потом подвезу вас, а сейчас садись, мне надо сказать тебе два слова.

Я сел рядом с Верой и заметил — она взволнованна, хотя и пытается не показать этого, вынула из сумочки сигареты, закурила. Вера была всего на три года меня старше, но казалась еще взрослей, никогда мне не удавалось поговорить с ней на равных, все равно, о чем бы мы ни беседовали, оставалось ощущение — она знает нечто большее, чем высказала. Вера была статной женщиной, именно стать ощущалась в ее прямой походке, и в том, как она держит голову на высокой шее, и даже как говорит. Лицо ее было лишено резких, грубых форм, и во взгляде ее серых глаз, да и во всем ее облике, в этой розовой, здоровой окраске щек было всегда нечто неистребимо женственное, даже праздничное.

— Что случилось? — спросил я.

Она выпустила струйку дыма и тут же разогнала ее рукой, словно этот дым мог помешать ей ответить.

— Знаешь, Эрик, — внезапно сказала она одеревеневшим голосом, словно усилием воли постаралась лишить его разнообразных звуковых оттенков, и голос ее стал похож на дикторский, которым читают официальные документы по радио, — завтра мы с Юрием Сергеевичем идем в загс.

Откровенно говоря, я давно догадывался, что к этому клонится дело, хотя и не верил: после смерти мамы прошло не более года, и отец не мог ее забыть, даже если бы хотел, — они прожили двадцать семь лет, прожили хорошо, точнее сказать — на редкость хорошо.

— Ну что же, поздравляю, — сказал я.

Наверное, в голосе моем прозвучала обида, она и на самом деле возникла во мне: ведь я знал, что в загсе так быстро не решаются дела — сегодня подали заявление, а завтра иди расписывайся, там надо постоять на очереди месяц-два, а это значит, что Вера и отец все решили давно и только сейчас собрались меня оповестить.

Она заглянула мне в глаза и спросила:

— Ты против, Эрик?

— Нет, — ответил я, — это ваше дело.

Теперь она посмотрела на меня с жалостью.

— Речь идет о твоем отце, — сказала она строго, — и тебе не может быть безразлично.

Вот тут-то я и сказал:

— У меня был другой отец.

— И кто же? — механически, не придавая значения вопросу, спросила она.

— Отто Штольц, оберст-лейтенант вермахта.

— Ты хотел сказать: обер-лейтенант?

— Я сказал правильно. Оберст-лейтенант — это по-нашему подполковник.

— А на меньший чин ты не согласен?

Конечно же она решила, что это шутка… Но как только я все это сказал, то сразу почувствовал страх; сейчас, по прошествии времени, я смогу его объяснить, потому что потом не раз вспоминал ощущение мгновенного, сковывающего озноба, словно все, что было позади меня и впереди, обвалилось и я очутился на крохотном острове, — наверное, нечто близкое испытывают фанатики, когда под давлением обстоятельств отрекаются от истин, в которые уверовали, и сразу ощущают полную пустоту вокруг себя.

— Эрик, — сказала Вера, — мне надоели твои идиотские шутки.

Я бы мог еще свернуть в сторону, но ведь рано или поздно Вера все бы узнала, а вообще-то об этом ей должен был сказать отец, раз уж они решили пожениться.

— Это не шутка, — сказал я, — это правда. Поезжай к отцу, и он тебе подтвердит все, что я сказал.

— Похоже на пошлую мелодрамку с детективчиком, — улыбнулась Вера, видимо решив, что со мной ничего не поделаешь и придется принять эту игру.

— Я покажу тебе фотографии Отто Штольца и кое-какие документы. Может быть, тогда ты отнесешься ко всему всерьез. А теперь — все! Теперь мне надо ехать. — И я отворил дверцу машины и позвал своих.

Тоня продолжала спорить и стряхивала ладошкой табачные крошки с бороды Алика, как механически стряхивают пыль с лацкана пиджака; Алик не замечал этого и кричал. Он уже привлек аудиторию: две девушки и парень слушали его, как это случается в картинных галереях, когда два знатока затевают спор вокруг полотна и тут же собираются любопытные.

Не знаю, может быть, в памяти моей наслоились впечатления последующих месяцев, но сейчас мне кажется, что в то мгновение, когда я звал Тоню и Алика к машине, мне удалось представить некую обобщенную картину: прозрачность осеннего дня, взбудораженное движение густой толпы, мчащиеся машины и я, возникший над всем этим, словно остановившийся в полете над пространством улицы и сумевший перекричать все шумы: «Мой отец — Отто Штольц!»; движение продолжалось, никто не обратил внимания на крик, никто в него не поверил, не охнул, не вздрогнул… То, о чем я сказал Вере, давно осталось в детстве; в уральском поселке — там никому ничего не надо было доказывать, там знал об этом каждый мальчишка, — но все отсеклось с той поры, как мы переехали в Москву; здесь никто не знал этой истории — ни новые друзья отца, ни мои товарищи, сначала по школе, потом по институту, хотя я и не делал из этого тайны, просто все улеглось само собой, и когда я получал паспорт, у меня не было и малейших сомнений, что в него нужно вписать: отчество — Юрьевич, фамилию — Сидоров. Столько лет история моего рождения была предана забвению, но сейчас я должен был, обязан был открыться моей новой мачехе, и не моя вина, что она ничего не поняла сразу.

Мы мчали в Тропарево. Возможно, во время этой езды и шли какие-то разговоры, но мне казалось, что в салоне машины, отгороженном от улицы плотно закрытыми стеклами, властвовал только один ноющий звук, похожий на тот, что издают летящие снаряды, и все вибрировало, подчиняясь ему, и во мне самом билась, пульсируя, тягучая боль, она возникла сигналом из далекого прошлого… Мы въехали во двор, остановились у длинного, построенного буквой «зет» дома.

— Надеюсь, завтра ты с нами, — сказала Вера. — У нас не будет свадьбы, мы просто посидим небольшой компанией.

Тут я улыбнулся. В конце-то концов, подумал я, у них действительно праздник, и если откровенно признаться, то в душе я рад, что они поженятся.

— Передай отцу, что я его поздравляю, — сказал я. — Ты красивая и умная женщина, и я верю, что ему будет с тобой хорошо.

Наверное, я опять сказал не то, потому что Вера посмотрела на меня с удивлением.

— Все-таки ты странно себя ведешь.

— Не забудь спросить отца, — сказал я, выходя из машины.

— О чем?

— О Штольце, — ответил я и захлопнул дверцу.

Я плохо помню ту вечеринку, но, вероятно, она была похожа на множество других, когда собираются отметить такое важное событие, как первый рабочий день. Помню другое: когда стемнело, я вышел на кухню и стал смотреть во двор, где строился при свете прожекторов дом, а за ним высвечивались купола тропаревской церкви, левее угадывался лес — здесь была окраина Москвы, и я подумал: лучше всего пойти сейчас в этот лес, там, наверное, пахнет сыростью, сгнившими листьями и грибами, поплутать, слушая загадочные шорохи и шелест обнаженных ветвей. Наверняка в эту пору там промочишь ноги, но зато, когда вернешься, с наслаждением ощутишь тепло комнаты, и тогда простой стакан горячего чаю принесет неподдельную радость. Видимо, так уж устроено, что человек по-настоящему может оценить свет очага, хотя бы на время утратив его… Что сейчас происходит у Веры с отцом? Теперь отец подтвердил ей мои слова… Впрочем, что он может ей рассказать? Пожалуй, только то, как жил Отто Штольц в уральском поселке. А что бы мог рассказать я?.. Я знал лишь, кем был Отто Штольц, знал это по рассказам очевидцев, из дневника, написанного по-немецки, но я не знал, к а к и м  он был. «Но ведь можно, можно все раскопать». Мысль эта приходила мне и раньше, она возникала и тут же гасла, не подкрепленная острой нуждой. «А зачем это мне?» — думал я в такие минуты. Действительно — зачем? У меня были отец и мать, а тех, кого следовало бы называть так, я не видел ни разу, не мог представить их облик, походку, голос, привычки, они были некиими смутными символами, а люди, в семье которых я вырос, — реальны, я любил их, знал их слабости и достоинства, знал о них, как казалось, все. «Да, зачем?»

Но все же возникало во мне нечто тревожное, порой заставляющее задуматься: «А что за мной?» Совсем недавно на заводе, где мы проходили практику, я случайно в столовой встретил человека, историю которого описывали в газете. Мальчишкой его подобрал в развалинах Дрездена капитан, привез в Москву, вырастил; этот человек стал рабочим, женился, и только сравнительно недавно отыскалась его мать, теперь старая женщина; встреча их произошла в редакции, и я запомнил газетный снимок: руки старухи, неуверенно протянутые вперед, и усталая тоска в глазах.

Как только я его увидел в столовой, у меня сразу же возникло желание поговорить с ним. Пока мы обедали, я успел немного расспросить этого человека.

— Вы все эти годы чувствовали себя немцем? — спросил я.

— В детстве я называл себя то латышом, то литовцем, потому что у меня сохранялся акцент. Это потом я сумел от него избавиться. Столько вокруг говорили о немцах, что я боялся, а вдруг узнают, что я тоже… Глупо, конечно, но…

У него было так, у меня же сложилось иначе; правда, когда я был еще совсем пацаном, поселковая ребятня прицепила мне кличку «Эрик-фриц», я свирепел от нее, но потом это прошло, да и перестали меня так называть; все-таки я был для ребят своим, «здешним», и все же меня однажды из-за этой клички чуть не убили.

Возле заводского пруда была старая домна, похожая на средневековую башню, а за ней остатки плотины; это было нашим любимым местом сборищ, там мы по-взрослому играли на деньги в лото, — сейчас я не вижу почему-то этой игры, во дворах больше «забивают козла», у нас тоже в поселке любили постучать костяшками о крышку стола, но в лото играли чаще, особенно когда собиралась большая компания, в этой игре был свой жаргон: когда попадалась фишка с цифрой 11, банкометчик кричал: «Палочки!», на 77 — «Топорики!», на 99 — «Девять девок!» — и так далее; играли мы в лото азартно, и зачастую я там проигрывал все деньги, которые выдавала мне мама на школьные завтраки.

В тот день я довольно быстро оказался банкротом и в надежде поправить свои финансовые дела стал канючить, чтоб мне выдали карту в долг, хотя правила игры этого не дозволяли, для попрошайки существовал железный закон: «Отваливай!» Не знаю, почему уж мне так захотелось сыграть, может быть, я тогда был абсолютно убежден, что меня постигнет удача, и я стал кричать, что порядочные люди всегда дают хоть один шанс на отыгрыш настоящему игроку.

В это-то время и подошел Леша по прозвищу «Сметана», потому что по цвету волос он был почти альбиносом; мне было тогда одиннадцать, ему тринадцать, он был угрюмый мальчишка, мало говорил и любил подолгу смотреть не мигая кому-нибудь в лицо, пока тот не смущался и не начинал прятать от него взгляд. Он пошел на меня, и, как мне сейчас помнится, я сразу почувствовал неладное, скорее всего оттого, что во взгляде его была злость.

— Видал? — сказал он и раскрыл ладонь, на которой лежал рубль. — Десять карт. Сделай прыгуна — твои!

Говорят, «прыгуна» придумали мальчишки в поселке много лет назад, может быть, еще даже до революции, это был тайный, находящийся под особым запретом у поселковых жителей трюк: «прыгун» был и средством наказания за какое-нибудь сильнейшее мальчишеское преступление, и объектом самого отчаянного пари. У старой плотины под водой стояли кругом острые сваи, образуя нечто вроде колодца диаметром метра в полтора, течение воды здесь было сильное, и колодец этот можно было с трудом разглядеть с высоты плотины; «сделать прыгуна» и означало сигануть в воду солдатиком, то есть вниз ногами, прижав руки к туловищу, чтобы попасть в этот колодец и достать дно.

— Ну что, — сказал Леша, — дрейфишь?

Все, кто был на плотине, примолкли, игра в лото приостановилась. Вообще-то те, кто слушал нас, уж пытались раз-другой «сделать прыгуна», я тоже однажды слетал в колодец солдатиком, и хоть показывал потом, что мне было не страшно, все же дал себе тайный зарок не искушать судьбу. Может быть, в этот раз я и решился бы прыгнуть — уж очень мне хотелось заполучить рубль, — но меня останавливала злая настойчивость Леши, я ощущал: что-то таилось за ней, какой-то подвох, прежде я никогда не видел у него такого перекошенного лица, он хоть и был угрюм, но добр, я это знал, потому что мы жили по соседству и я часто видел, как он нянчил младшую сестренку, стирал, мыл полы, помогая матери.

— Сделаешь? — жестко спросил он.

— Нет, — сказал я и тут же обозлился: — Плевать мне на твой рубль! Не продажный!

Он смерил меня таким презрительным взглядом, и взгляд этот был таким долгим, что его не каждый мог выдержать; я выдержал.

— Ты — шваль, — сказал вдруг Леша и взвился на истеричный крик, что уж никак на него не было похоже: — Мотай отсюда, гад! Мотай, немецкий оплевок, фрицешня вшивая! Мотай!

Я ударил его в живот, — к тому времени я уже прошел ускоренные курсы самозащиты, которые преподал мне отец, — Леша согнулся, но тут же выпрямился, как пружина, в руке его сверкнул нож, это был небольшой перочинный нож, какой носят почти все школьники, и кинулся на меня; я не успел по-настоящему увернуться, он целил мне в живот, но нож скользнул по ребру и пропорол кожу. У меня до сих пор на этом месте небольшой шрам.

Ребята бросились к Леше — там было немало моих приятелей, — но он, увидев, что рубаха моя окрасилась кровью, вырвался от них и убежал. Меня свели в медпункт, где, само собой, была выдумана оригинальная версия, что я, купаясь, напоролся на железяку, а медсестра сделала вид, что поверила каждому слову.

Отец тоже сделал вид, будто поверил, и только потом мне стало известно, что он узнал обо всем еще до того, как я переступил порог дома.

Дней через семь я шел из школы один, задержавшись там уж не помню по каким причинам; переулок наш был пустынен, и в конце его я внезапно увидел Лешу, он стоял, широко расставив ноги, набычив белесую голову, явно поджидая меня. Бок у меня еще болел и был перетянут бинтом. «Ладно, — упрямо подумал я, — сейчас ты у меня так получишь, что забудешь, как кидаться на людей с ножом». И я пошел на него. Он ждал и смотрел на меня по-своему — не мигая, и когда я приблизился на расстояние, чтоб можно было сделать первый рывок и ударить, он протянул мне картонку, на которую был наклеен затертый листок бумаги.

— На, — сказал он, — читай.

Я растерялся:

— Что это?

— Читай, — упрямо повторил он.

— Зачем? — отодвигая от себя картонку, словно в ней таилась угроза, сказал я.

— Твой отец велел, чтоб я тебе показал, — сухо сказал он, и я тут же понял: Леша не врет, что-то действительно было важное на этом клочке бумаги.

Я стал читать, с трудом разбирая полувыцветшие, выведенные чернильным карандашом печатные буквы.

Я запомнил эту записку, может быть, не совсем точно, но запомнил.

«Любимая Глаша! Ты получишь это письмо, когда меня уже не будет. Меня скоро убьют. Знай, что я люблю тебя и что жизнь свою отдаю не дешево. Знают поганые, что им скоро конец, и потому совсем озверели. Меня распинали, как Иисуса на кресте, вгоняли иголки под пальцы, и все же я выстоял. Когда нужно будет, расскажешь сыну, что делали немцы на нашей земле. Прощай».

Я тогда ничего не понял, да и не мог понять, потому что многого не знал, и осознание всего пришло позднее, а в тот миг я прочел эту записку, повертел картонку, на которую она была наклеена, и спросил:

— Это что?

— Это мой отец, — сказал Леша.

И когда я сообразил, кто мог написать такую записку, то сразу же забыл все, что было у меня с Лешей, и воскликнул:

— Здорово! Так он у тебя разведчиком был?

— Может быть, — сухо ответил он, вырвал у меня картонку и, как тогда, на плотине, окинув презрительным взглядом, повернулся и пошел вперевалочку прочь.

Благодаря отцу я понял, что произошло тогда с Лешей на плотине: в тот день мать впервые рассказала ему, как погиб отец, и показала его посмертную записку, которую переслали ей из политуправления еще в сорок пятом году, — с нее потом сняли фотокопию, и она была напечатана в сборнике посмертных писем погибших героев. Видимо, сообщение матери сильно потрясло Лешу, да, я думаю, иначе и быть не могло: ведь когда читаешь документы о том, как пытали в гестапо, и то становится жутко, но если представить, что это же проделывали с твоим родным отцом, то можно не выдержать; и вот тут-то он наткнулся на меня, вспомнил мою кличку, и может быть, раньше до него дошли слухи о моей истории.

Так меня чуть не убили за мою кличку, и это, пожалуй, был единственный случай, когда во мне увидели немца. А с Лешей мы встретились, когда я уже был студентом. Конечно, я бы никогда его не узнал, если бы наткнулся на него случайно, — теперь это был здоровый, тугоплечий парень, с крепкой розовой шеей, волосы его потемнели и обрели нормальный, темно-русый цвет. Я застал его у себя дома вместе со старым другом нашей семьи Ефремом и отцом. Когда я появился, отец сказал Леше, кивнув на меня:

— А вот и корешок твой.

Леша поднялся, смущаясь, по-борцовски пожал мне руку. Я пытался поговорить с ним в тот вечер, но это оказалось трудным делом, он на все отвечал односложно: «да», «нет», — и когда он с Ефремом покинул нашу квартиру, отец объяснил мне, в чем тут дело. Оказывается, мать Леши умерла, когда он был в десятом классе, осталась у него сестренка, они получали пенсию за отца; Леша решил идти в Политехнический, но не сдал, пошел на завод, во второй год опять не сдал, а потом в заводском клубе случилась какая-то темная история — ребята затеяли драку с дружинниками, на заводе хотели замять это дело, но в то время вышел указ о хулиганстве, в поселке был новый судья, он решил повести дело круто, и хотя с завода просили взять Лешу на поруки или ограничиться условным сроком, суд все же приговорил его к году заключения в трудовой колонии. Он отсидел свое, но на завод сразу не вернулся, а начал скитаться и только после различных путешествий оказался снова в поселке, и вот Ефрем привез его к отцу с просьбой, чтобы тот устроил Лешу где-нибудь возле себя, потому что у парня какие-то особые способности к технике и ему следовало бы понабраться опыта у столичных мастеров…

Я вспомнил обо всем этом, стоя у окна на кухне, куда доносились звуки танцевальной музыки и веселые голоса моих однокашников. «Надо поговорить с Лешей, — подумал я и вдруг решил: — Вот как он скажет, так и сделаю». В то время я бы еще не смог объяснить, почему принял такое решение, объяснение пришло позднее…

После загса, часов в семь вечера, собрались у нас в квартире. За столом было пятеро — нас трое и двое отцовских друзей. Мне надо рассказать немного об этих людях, чтобы кое-что было понятно в дальнейшем.

Был здесь Степан Лозанов, довольно известный актер, его при первом взгляде можно было принять или за сельского жителя, или же за рабочего — ничего актерского в нем не было: высокий лоб с рыжими конопушками изрезан густой сетью морщин, и удлиненное лицо его, на котором выделялся горбатый казачий нос, тоже было испещрено морщинами, но это не значит, что оно выглядело дряблым и старческим, сквозь морщины все время пробивался почти мальчишеский свет восхищения окружающим, и им же наполнены были его пронзительные карие глаза. Степан Савельевич стеснялся, когда его просили за столом петь, или читать стихи, или же сказать тост. Видеть, что немолодой актер сохранил природную стеснительность, было необычно, но мне это особенно в нем нравилось. Слава к Степану Савельевичу пришла лет семь назад, отец был убежден, что она запоздала, ему знать лучше: они выросли с Лозановым в одном поселке, оттуда Степан Савельевич начал свой актерский путь, уехав в Свердловск, где поступил сначала статистом в ТЮЗ, а потом уж перебрался в драматический театр и там стал популярным актером. Он не решался показаться в Москве, пока его не пригласили на «Мосфильм» и он не снялся в роли мужика, казалось бы, обычной роли, но получившей благодаря работе Степана Савельевича такое трагедийное звучание, что его сразу заметили, много о нем писали, после чего он бросил театр и стал сниматься в кино, переехав в Москву. Слава не изменила его, он был все такой же, и лишь когда сильно выпивал, то мрачнел, мог наговорить гадостей, в нем появлялась злость и тоска по ушедшим годам. Пришел он к нам один, без жены, которая очень была дружна с мамой и потому на свадьбу идти отказалась. Степан Савельевич сказал об этом отцу просто:

— Ты Кланьку не вини и прости. Говорит: «Я там только реветь буду и веселье испорчу». Она Веру-то любит, говорит: «Хорошая женщина, Юре такая и нужна». А все же, сам понимаешь, они с твоей подружками были…

Другим гостем был Ефрем Мальцев; так получилось, что к этому времени он приехал из-под Свердловска в Москву, появлялся у нас довольно часто, ходил по каким-то организациям, потом по магазинам, накупал множество детских вещей, очень уставал, но всегда был доволен. Посторонний человек пугался Ефрема, да иначе и не могло быть: лицо Мальцева было изуродовано ружейным выстрелом, заряд попал ему в подбородок с правой стороны, шрамы стянули всю щеку и губы, а под кожей остались темно-синие пятна; говорил Ефрем шепелявя, с трудом выталкивая из себя слова, но когда он закрывал широкой ладонью изувеченную щеку, тогда можно было представить, каким красивым мужиком он был прежде.

Весело стало с первых же минут. Завел всех, конечно, Степан Савельевич, он взял гитару и спел куплеты в честь молодоженов. Я и прежде любил, когда отец затевал дома пирушки: никаких споров-разговоров о всяческих проблемах на таких сборищах не было, люди пели, смеялись, танцевали, всегда чувствовалось — они пришли отдохнуть и больше ничем не хотят заниматься. Так было и сейчас. Кричали: «Горько!», дурачились, смеялись, — и все же витала над столом почти призрачная неловкость, она не проступала отчетливо, но я чувствовал ее горьковатый привкус. Дело, конечно, было не в том, что отцу пятьдесят три, а Вере около тридцати, — когда они были рядом, на них было приятно смотреть, они чем-то очень подходили друг к другу; эта неловкость шла от того, что почти такой же компанией у нас собирались за этим же столом, когда хозяйкой была мама, и на всем еще лежал отпечаток ее жизни. Правда, никто и не пытался его вытравить. Все любили, и Вера тоже, сошедшую в могилу женщину, все помнили о ней уважительно, и все же… Конечно, все можно уложить в простую формулу — живым живое, — но есть, видимо, нечто и посильнее.

Отцу было хорошо, я это видел, он курил свою трубку, подпевал Степану Савельевичу, и все же нет-нет да и возникала в глазах его грусть, и он внезапно оглядывался, словно, сам не осознавая этого, ждал — вот-вот войдет мама. Все-таки двадцать семь лет вместе — это очень много…

В разгар пирушки я вышел в свою комнату, тотчас за мной проскользнула в нее Вера. Она раскраснелась, от нее уютно пахло сдобными пирогами и вином.

— Эрик, — шепнула она мне, — сделай одолжение. Если тебе не трудно, покажи Отто Штольца.

«Вот оно что!» — подумал я. Значит, отец ей все-таки рассказал, и эта история не давала ей покоя, коль она в такой час, улучив минутку, вспомнила ее.

— Конечно, — сказал я, — ты можешь на него взглянуть.

Я выдвинул нижний ящик письменного стола, достал оттуда целлофановый пакет, в котором хранилась в твердой, выделанной под кожу обложке тетрадь — дневник Отто Штольца, единственное письмо Эльзы и три фотографии. Я выбрал из них сделанную на желтоватом картоне в фотоателье Зингера из Дрездена. Отто Штольц был сфотографирован в новенькой форме оберст-лейтенанта так, чтоб были видны витые погоны с квадратиком на каждом; он был сухощав, с легким налетом седины на висках, черты лица тонкие, ровные, в полоску губы, нос с горбинкой, заостренный подбородок и строгий взгляд — ни одного намека на какое-либо движение чувств, все укрыто под надменностью; видимо, в представлении Отто Штольца, а может быть, в представлении фотографа, именно так должен выглядеть настоящий офицер рейха.

— Какое высокомерие… — не удержавшись, прошептала Вера и тут же прикусила язык, взглянув на меня.

— Это правда, — кивнул я. — Только теперь посмотри на это…

Я положил на стол другую фотографию. Скорее всего, она была сделана старенькой, скверной камерой, отпечатана на тонкой бумаге, растрескалась и пошла рыжими пятнами, но лица на ней проглядывались хорошо: Отто Штольц стоял рядом с Эльзой, худенькой женщиной с большими запавшими глазами; он смеялся, от прежней сухости ничего не оставалось на этом лице, Штольц слегка запрокинул голову, глаза его сузились от смеха — это был веселый и счастливый человек.

— Странно, — вздохнула Вера, и тут же я почувствовал, как ее глаза шарят по моему лицу, будто она искала во мне сходство с Отто Штольцем. — Слушай, а почему ты его так называешь… Отто Штольц?

— А ты хотела бы, чтобы я называл его «отец»?.. Я к этому не успел привыкнуть.

— Тогда, Эрик, скажи, пожалуйста… ты чувствовал себя когда-нибудь немцем?

Ну что я мог ответить? По правде говоря, ничего такого я не чувствовал, если не считать, что мне легко давался немецкий язык в школе и в институте, но ведь это было не только со мной, у нас учились ребята, которые знали немецкий и получше меня, хотя по рождению были русскими или татарами. Иногда, еще школьником, я пытался представить себя в иной среде, фантазируя: а что бы было, если бы Отто Штольц остался жив? Но мне это плохо удавалось.

— Вот что, — сказал я Вере, — ты ничего не знала до вчерашнего дня, да и сейчас, по-моему, не очень веришь, так какого черта ты спрашиваешь?

— Да, это правда, — кивнула она, — в такое трудно поверить. Я, наверное, никогда и не поверю. — Она улыбнулась. — Все равно ты для меня родом из Сидоровых. Разве это не так?

— Так, — кивнул я.

— Ну вот, а остальное не имеет значения.

Но тут я ответил:

— Имеет.

Объяснить я не успел, дверь распахнулась, и на пороге появились Степан Савельевич и Ефрем Мальцев.

— Невесту-то умыкнули! — закричал Степан Савельевич. — Ай, нехорошо! А ну, полони ее, Ефрем. — Он подхватил под руки Веру, но взгляд его упал на стол и остановился на фотографиях Отто Штольца. — Так, так, так, — пропел Степан Савельевич, сразу же отпуская Веру, потянулся к фотографиям, повертел их в руках и протянул Ефрему. — Помнишь?

Изувеченная щека Ефрема дернулась несколько раз, и он сказал с трудом:

— Как не помнить.

— Я-то видел его всего раза три, когда к отцу на побывку приезжал, и то запомнил.

— Два года вместе жили, — шепелявя, сказал Ефрем. — Забудешь разве… Да и Осип. Всю жизнь я их помню. Его, ее и Осипа тоже.

— А на улице бы встретил, небось и не узнал, — засмеялся Степан Савельевич.

— Так ему бы сейчас семьдесят, — выдавил из себя Ефрем.

И тут вошел отец, кинул взгляд на фотографию в руке Степана Савельевича и внезапно побагровел, мне даже показалось, что его пышные усы ощетинились, он осторожно взял фотографию из рук Степана Савельевича, положил ее передо мной и сказал:

— Убери!

Вера сразу же поспешила поцеловать его в щеку.

— Ну-ну, — ласково проговорила она, — этого нам еще не хватало…

Вообще-то приход в НИИ мало что изменил в нашей жизни; дело в том, что в последний год, когда проходили мы преддипломную практику, нас объединили в одну бригаду и мы начали разработку автоматической линии в новом цехе, а когда окончательно пришли в стены НИИ, то и продолжили эту работу. На заводе нам в бригаду придали Лешу как наладчика, он оказался отличным наладчиком, в чем мы вскоре убедились… И случилось так, что дня через три после свадьбы отца и Веры к нам в цех пришли немцы, двое ребят из ГДР, пришли посмотреть, как мы монтируем свою линию; в этом не было ничего необычного, к нам и прежде приходили парни из Венгрии, Польши, из той же ГДР, и мы охотно показывали им свою работу; честное слово, нам было чем похвастать — хоть и первое наше серьезное дело, но оригинальное; инженеры, что приезжали к нам из других стран, по большей части были такими же, как мы, молодыми, и с ними порой было интересно потолковать и поспорить, но дело в том, что в последнее время они так зачастили, что в бригаде решили установить дежурство по приему иностранных гостей. Вот мне и выпало показать парням из ГДР нашу линию.

В цехе шло одновременно множество работ, это был огромный цех: в отсеке, где мы вели монтаж, уже стояли станки, тянулись рольганги, все отливало свеженькой краской, а в другом пролете рыли землю экскаватором, заливали бетон под фундаменты для станков, а вверху, под сводами, осыпая вниз каскады искр, трудились сварщики, звуки этих работ сливались в единый могучий гул, и потому, чтоб объяснять ребятам из ГДР принцип нашей линии, мне приходилось кричать, и выкрикивал я то русские, то немецкие слова, но парни меня великолепно понимали и старались как можно больше записать в свои блокноты. Я прошел с ними по всей технологии, на это ушло чуть более часа, и когда мы попрощались у туннеля, ведущего из цеха в заводской двор, ко мне подошел Леша и, склонившись к уху, прогудел:

— А здорово вон тот сероглазый на тебя похож. И нос с горбинкой, — указал он на парня, спускавшегося первым по лестнице. — Смотрел на вас — как два брата…

Едва он это произнес, как тут же замер, словно у него перехватило дыхание, и его скуластое, крепкое лицо стремительно покраснело; он переступил с ноги на ногу, сказал смущенно:

— О черт!.. Я же совсем забыл… Ты прости, пожалуйста…

От этого его извинения стало еще более неудобно и ему, и мне; он понял это и, чтобы не влипнуть еще раз, поторопился сказать:

— Давай после смены в «Орбиту»… Поговорим, — и быстро зашагал от меня по пролету…

«Орбита» — особое место в нашем институте: днем — столовая, а вечером — нечто вроде клуба, куда можно заглянуть после работы, выпить кофе, немного спиртного, поболтать и даже потанцевать, — в зале установлен «меломан», а по пятницам играл институтский джаз.

Мы взяли с Лешей по рюмке коньяку и по чашке кофе. За соседним столиком сидели четыре девушки-чертежницы, они шушукались, поглядывая на нас, потом одна из них, худенькая блондинка, бойко сказала:

— Может, объединимся, мальчики? А? Чтоб не скучно, было.

— У нас мужской разговор, — пробурчал Леша.

Она надулась, тогда я встал, взял в буфете бутылку сухого, отнес девушкам.

— Не обижайтесь, девочки, но у нас сложности.

— У всех сложности, — капризно сказала блондинка. — А жизнь проходит.

— Еще не вечер, — смутно пообещал я.

У нас считалось — чертежниц обижать нельзя, и если такое случалось со стороны инженеров, то в этом усматривали интеллигентское высокомерие, хотя обидеть чертежниц было трудно.

Не успели мы с Лешей приподнять свои рюмки, как появился Алик. «Нет, — подумал я, — «Орбита» не лучшее место для уединения». Алик со стуком поставил на стол бутылку пива, объяснять ему, что мы хотим с Лешей быть вдвоем, было бесполезно, он этого не понимал, был твердо убежден — может и должен делать то, что ему хочется; он жадно стал пить пиво, роняя капли на бороду. Мы с Лешей переглянулись, потому что знали: как только Алик оторвется от стакана, сразу же заговорит, это не важно о чем, он может заговорить о самом неожиданном, что возникло в его голове благодаря внезапной ассоциации, и если уж это случится, то никакими силами остановить Алика будет нельзя, и потому-то, пока Алик пил пиво, Леша поторопился сказать:

— Послушай, Эрик, я тебя давно хотел спросить: ты в ГДР то был?

— Нет.

— Что же ты?.. Вон они к нам, видишь, как часто… А ты? Слушай, а этот… ну, кровный, что ли, твой отец, он из каких мест?

— Эйзенах… Тюрингия.

— Значит, ГДР?.. Так чего же ты не съездишь? Может, у тебя там какая родня есть… Да и вообще…

Он смотрел на меня, сощурив и без того узкие глаза, смотрел не мигая, — эта привычка осталась у него с детства, и под этим взглядом мне стало не по себе: то, что меня спрашивал об этом человек, который много лет назад, сжимая в мальчишеской руке перочинный нож, кинулся на меня, чтобы убить только за то, что мой настоящий отец был немцем, спрашивал так, словно укорял, было нечто странное, и я в этом деле почувствовал себя виноватым перед Лешей, хотя и не знал еще — в чем…

— Да, понимаешь, как-то не собрался, — пробормотал я.

— Вот и плохо, — глухо произнес Леша.

И тут вмешался Алик, он наконец выпил свой стакан пива и огладил ладонью пегую бороду, произнес решительно:

— А зачем, собственно, Эрику мотаться там? Выуживать прошлое?

— Хотя бы, — сказал Леша.

Алик скомкал бумажную салфетку, которой только что вытер губы, превратил ее в круглый шарик, покатал на столе.

— Заблуждение, — сказал он строго, — все эти теории о том, что прошлое определяет настоящее и будущее, — заблуждение. Всегда важен итог… Допустим, веками шла борьба идей или мысли, и вот найден оптимальный вариант, сделан вывод… возможна даже формула. Это-то для нас и важно. А сам процесс борьбы стал прахом. Как бы ни были занимательны его эпизоды, они ничего не дают нам конкретного… Вывод — да. Мы его препарируем в настоящем и получаем новый результат… Честное слово, не стоит тратить время на копание в прошлом. Конечно же не будем циниками, святая память есть святая память. И человечество поставило монументы великим. Они тоже итог… если хотите даже — вывод из жизни личности. Мне его хватает. Но если я начну копаться в подробностях, меня не хватит на настоящее… Впрочем, меня и сейчас на него не хватает…

Эти последние слова были правдой: Алик мог работать по шестнадцать часов не отрываясь; меня всегда поражало, откуда бралось столько трудолюбия в этом узкоплечем человеке, он не только работал запоем, но успевал и читать, и бегать по театрам и выставкам, ему всегда было некогда; думаю, и бороду-то он отрастил, чтоб не тратить время на бритье.

Высказавшись, Алик опять налил пива в стакан с таким видом, будто все, что будет происходить дальше, его не касается.

— Что же, по-твоему, если человек хочет узнать, каким был его отец, то он зря тратит время? — хмуро спросил Леша.

— Я все сказал, — ответил Алик.

— Странный ты мужик, — покачал головой Леша, — делаешь одно, говоришь другое.

— Я что говорю, то и делаю! — вдруг взвился Алик и хлопнул по столу ладонью так, что задребезжала посуда.

Вот этого от Алика я не ожидал, он всегда мог себя сдерживать. Видимо, ему самому стало неловко, он поспешно взглянул на часы, встал и сказал, извиняясь:

— Меня ждет Тоня.

Леша проводил его взглядом и неожиданно сказал:

— Давай поедем в Парк культуры.

— Зачем?

— А я никогда там не был.

Когда мы ехали в такси, я его спросил:

— А ты чего не женишься? Скоро ведь старый будешь.

— Зачем старый? Мне еще до тридцати два года жить надо. А жена у меня была, хорошая жена, кореяночка. — Он улыбнулся, и на тугой его шее покраснели розовые мышцы. — В Южно-Курильске мы с ней на заводе сезонили. Замечательная была женщина.

— А как они, эти кореяночки, ласковые? — спросил водитель, лица я его не видел, сидел он ко мне спиной, а голос его был надтреснутый, сиплый.

— Про всех не скажу, — ответил Леша. — Моя в самую точку была.

— Прогнала?

— Сам, дурак, отвалил. Я в ту пору бичевал. Надоело на Курилах, в Самарканд улетел, а она не захотела. Я думаю, может, она даже японочка была, только скрывалась. Потом она за рыбаря вышла, дети пошли.

— А ты чего же бичевал-то? — спросил шофер; он, видимо, был из тех, кто любит потрепаться за рулем, есть такие таксисты, очень ловко умеют брать интервью у пассажиров, так во время ездок наберут рассказиков, а потом угощают ими других, а им верят — человек бывалый.

Но Леша относился к его вопросам серьезно и старался отвечать обстоятельно.

— Год в колонии отсидел, домой хотел с деньгами вернуться, вот и бичевал. Чуть в этом деле не утоп. Потом сообразил: так на самое донышко и булькнешься.

— Выплыл?

— А это как сказать…

Шофер затормозил, я увидел его пытливую, лисью мордочку с острыми глазками.

— Ладно, — сказал он. — Приехали.

Мы вошли в Парк культуры, и тут Леше сразу же захотелось прокатиться на большом колесе обозрения.

— Мне старикан один рассказывал, бывший военный. Тут, говорит, раньше вышка была с парашютом мальчишки прыгали. Смелый трюк был. Так вот, он с этой вышки ужасно боялся прыгнуть. А в войну его с десантом на Керчь выбросили. С тех пор много прыгал. А уж после войны повел сюда сына, чтоб тот хоть за него в детстве прыгнул. Пришли, а вышки нет. Устарел, говорят, аттракцион. Не катнемся сейчас на колесе, потом жалеть будем.

Мы сели с ним в открытую кабинку, и все, что было дальше, как-то смешалось, наслоилось одно на другое: мелькали лица смеющихся негров, взвизгивала рыжая девчонка, блестела река, мчался водный трамвайчик, взвивался вверх шпиль высотного здания, били крыльями лебеди; потом, после колеса, мы еще долго бродили, множество лиц плыло нам навстречу, и все, о чем мы говорили, было таким же пестрым, и я только удивлялся, что Леша с охотой рассказывает:

— …а потом на лесоповале меня сучком в плечо, такие маленькие есть сучки, просмоленные, когда сосна летит, они с них срываются — и как пули… На суперфосфатном в Самарканде месяц выдюжил, так к жаре и не привык, усох, но красоты их не забуду — ни Регистана, ни Шах-и-Зинда, часами стоял, удивлялся… В Тютюхе крабы — в ведро не всунешь…

Все это мелькало передо мной, как в приключенческом фильме.

— …Да, отец в Минске погиб. Там. Я его жизнью крепко интересовался. Отчаянный был мужик. Его под конец взяли, немного не дожил, а то бы наши пришли… А твою историю я слышал… нет, не в поселке. Приятель отцов приезжал. Он член подпольного горкома был. «Это, говорит, не без нашей помощи обошлось». Я тогда ему и брякнул: «А Штольц ваш в поселке у нас жил». Вот он удивился. Я бы тебя с ним свел, он в Москве проживал. Умер два года назад, умер. Жаль, говоришь?.. Этих людей, считай, всех жаль. Они крепко пожили… Слушай, а чего ты все боишься?.. Да брось ты, я же вижу, что боишься. Вон Алик расканючился: и то не нужно, и это не нужно. С его башкой… Мне бы столько в черепушку положили. Знаешь, Эрик, на Оби геолог у меня на руках помирал. Старый человек, пригнало его туда, мог и в Ленинграде доживать. Веселый был, помирал и свою жизнь мне рассказывал. Если хочешь знать, с этого случая все мое бичевание и кончилось. Поехал к себе, Ефрема встретил, там и понял — без станков мне хана. Но не в этом суть. Когда этот геолог помер, я в Ленинград смотался — он просил кое-что семье передать. Там меня старушка встретила. «Эх, говорит, жил он — всюду совался, а мне все казалось — неправильно; а сейчас каждый день его святым считаю». Очень меня это поразило, потому что геолог тот совсем не праведник был. И женщин у него было много, и в войну в штрафных побывал, в плен попал, у англичан оказался, много чего у него там было — сам рассказывал, а когда все вместе собралось, очень яркая и смелая жизнь получилась. И по себе большую память он оставил не только у геологов, у разных людей. Глянул бы, как его хоронили… А вы с Аликом — вам бы за столик быстрее и чтобы трёп. Не так?

— Не так, — сказал я. — Кое-что и мы делаем.

— Кое-что — это каждый делает. Ты не сердись, Эрик, мы же с тобой из одного гнезда. Свои. Но понимаешь, какое дело… это обидно, когда про прошлое так, как он… Мне за отца своего обидно. Ты знаешь. И вообще… А если и о нас через полвека скажут: пыль истории, прах? Разве не обидно?.. Ну ладно, пойдем пивка выпьем…

Вера сказала:

— Ты должен обязательно все о нем узнать. Я удивляюсь, как ты не сделал этого до сих пор… Черт возьми, у тебя за спиной такая история, а ты еще размышляешь — стоит ли ею заняться?.. Учти, Эрик, я буду тебя презирать, если ты этого не сделаешь…

Ей не нужно было так говорить со мной, я и без нее все это отлично знал, ведь вся эта история жила во мне с самого детства, порой возникая томящей болью, и тогда я, боясь раскрыть эту боль перед теми, кому был обязан главным в этой жизни, замыкал все в себе. Однако знал — рано или поздно мне придется ею заняться, — хотя бессознательно откладывал годами начало розысков, пока не пришла пора и во мне с силой непреклонного приказа прозвучало: «Иди! Время!» И я пошел… Теперь я не смогу назвать какую-нибудь конкретную причину, побудившую меня это сделать; видимо, как всегда, когда человек принимает какое-то главное для себя решение, таких причин бывает множество, и важны не столько они, а само решение…

Я сообщил о нем отцу в декабрьский солнечный день, когда мы были на кладбище. Вера довезла нас до ворот, а к могиле мы пошли вдвоем. Молча очистили холмик за железной оградкой от снега, присели на скамеечку, закурили. Отец сидел, ссутулясь, подняв воротник пальто, и пыхтел трубкой; дым обволакивал его усы и брови, он прикрыл глаза, и если бы не эта пыхтящая трубка, можно было бы подумать, что он задремал. Я знал: сейчас он думает о матери и смерти. Как-то он сказал мне:

— У Эпикура есть простая и жестокая формула: когда мы существуем, смерть еще не присутствует, а когда смерть присутствует, мы уже не существуем.

Но это сказано было отцом давно, еще до кончины матери. Мы сидели долго, я пришел в себя, когда почувствовал, что замерзаю. Трубка у отца погасла, усы заиндевели.

— Пойдем, — наконец тихо сказал я.

Он встал, но не тронулся с места, замер, склонив голову; мне почудилось, что он шепчет, и я вдруг понял: он прощается с матерью, как делал это много лет, покидая дом: «Будь здорова, дорогая. Я сегодня постараюсь вернуться пораньше…» Мне стало страшно, я взял его под руку и повел от могилы.

Мы долго шли по тропинке и остановились у старой сосны, кора на ней бугрилась серо-коричневыми наростами, а меж ними тянулись, краснея, тонкие и нежные прожилки, как кожица на зарубцевавшейся ране, и мне показалось, что именно этими прожилками сосна чувствует мороз и оттого сухо покряхтывает; ветви ее были напряжены, на них покоились тяжелые глыбы слежалого снега, и было такое впечатление — если добавить на каждую ветвь хотя бы по снежку, то сосна не выдержит и осыплет снег на ограды могил. Нечто близкое этому происходило с отцом: высокий, с погасшей трубкой в сжатых, посиневших губах, он был бледен, иней на его усах и ворсе воротника только усиливал эту бледность, но лицо не застывшее, каждая черточка на нем полна напряжения; и я понял, почему он остановился у сосны, — ему достаточно сделать шаг или еще какое-нибудь движение, и тогда он может не выдержать скопившейся в нем боли. Мы постояли немного, и я подумал: сейчас выйдем за ворота, там в машине нас ждет Вера, поэтому лучше всего сказать отцу о моем решении здесь, — может быть, это отвлечет его.

— Отец, — сказал я, — ты знаешь, я решился раскопать историю с Отто Штольцем.

Он ответил не сразу, несколько раз глубоко вздохнул, потом спросил:

— Каким образом?

— Я напишу письма… Да ведь и сам посуди: где-то должен быть мой брат, если он жив. И еще я подумал: в Минске наверняка есть люди, которые все это помнят.

Он опять молчал долго, его скуластое лицо с крупным прямым носом вытянулось.

— Ты сам… ты сам не представляешь, что затеял, — с трудом произнес он.

Может быть, он сумел в то мгновение представить, через что придется мне пройти; он-то отлично знал: если прошлое откроет свои шлюзы, то не каждый устоит перед потоком кровавых кошмаров, людских страданий, обесчещенных душ; а может быть, — так показалось мне поздней, — он подумал: а если круг замкнется и я найду тех, кого принято называть родными, тогда уж не буду так близок ему; я знал, что он боялся потерять меня, я был его сыном и не имел права уйти от него, особенно сейчас, спустя год после кончины матери.

— Ты твердо решил? — спросил он.

— Когда-то ведь надо все это узнать, отец.

— Да, да, — кивнул он. — Это твое право.

Я отправился в путешествие только в конце августа, к этому времени закончена была переписка с официальными учреждениями, получены адреса, документы; сначала я должен был поехать в Минск — именно там некогда разворачивалось основное действие этой истории, и я теперь знал, что смогу встретиться с очевидцами; потом путь лежал в тюрингский город Эйзенах, через Берлин и Дрезден, вызова туда я не получил, и пришлось прибегнуть к индивидуальному туризму; впоследствии я убедился, что это хорошая форма путешествия: ты сам составляешь маршрут, и тебя возят именно туда, куда ты хочешь. Вот на все это я и потратил свой первый в жизни отпуск.

До моей отправки произошло немало событий, но я не буду о них подробно рассказывать, хотя к некоторым из них придется вернуться, сейчас же мне не терпится перейти к главному, ради чего я и сел за эти записки, но все же кое-что нужно вспомнить, так как без некоторых деталей не ясно будет дальнейшее.

У меня испортились отношения с отцом. Никогда бы не подумал, что этот уравновешенный и довольно трезво мыслящий человек так болезненно отнесется к моему решению заняться раскопками прошлого. Правда, он не сразу высказал свое неудовольствие, он молчал до тех пор, пока к нам по почте не стали приходить ответы на мои запросы.

Стычка произошла неожиданно и, казалось бы, началась совсем по другому поводу. Вера не переехала к нам совсем: у нее была однокомнатная квартирка на Масловке, это не так уж далеко от нашего Останкина, в той квартирке она и осталась, перевезла только часть необходимых вещей, приходила, чтобы сделать уборку или в чем-нибудь помочь отцу. Он иногда не появлялся в Останкине, и я понимал, что отец оставался ночевать у Веры. Наверное, им нравилось так жить.

И вот случилось так, что однажды вечером, когда мы сидели втроем на кухне, пили чай, отец сказал:

— Мы решили: наш «Темп-6» перевезем к Вере, а сюда купим что-нибудь побольше. Цветной не стоит — еще не совершенен. Лучше бы «Горизонт» или «Электрон». Как думаешь? — обратился он ко мне.

Прежде, при маме, у нас был такой порядок: если нужно было что-нибудь приобрести в дом, мы обсуждали это втроем, и только когда все были согласны, решали. Вообще-то мы с отцом частенько сговаривались, чтоб суметь обработать маму, а она, конечно, как всякая хозяйка, была несколько консервативна.

Я знал, почему отец так решил с телевизором: он был страстным болельщиком хоккея и футбола и, когда оставался у Веры, не мог пожертвовать своей страстью.

— Мне все равно, — ответил я.

— Не понял? — насторожился отец.

— Но ведь ты же сказал: «Мы решили».

Наверное, мне не надо было так глупо себя вести, но разве я мог предполагать, что в моем ответе он сумеет усмотреть противопоставление порядка, бывшего при маме, нынешнему, при Вере? Ничего подобного мне не приходило в голову. Отец не подал виду, что все в нем всколыхнулось от обиды, он дождался, когда уехала Вера, прошел к себе в комнату, где на письменном столе лежало более двадцати трубок — отец не коллекционировал их, он просто любил хорошие трубки, и приятели навезли ему самых разных, от чудесных поделок ленинградского мастера Федорова до солидных, английской фирмы «Данхилл». Он выбрал одну из них, набил табаком и позвал меня.

— Сядь, — попросил он.

Когда я опустился в кресло, он прошелся по комнате, вдоль книжных полок, за ним в стеклах следовало его отражение, и поэтому я видел не только его широкую грудь, на которой была распахнута свежая белая рубаха, стянутая тонкими бордовыми подтяжками, но и спину, немного сутулую, где эти подтяжки образовывали крест; кажется, я уже упоминал, что когда отец сердился, его пышные усы щетинились — это оттого, что он выдвигал вперед верхнюю губу и нервно причмокивал ею.

— Вот что, — сказал он. — Если ты осуждаешь мой брак с Верой, ты бы мог сказать об этом прямо.

— Но я вовсе не осуждаю, — растерянно проговорил я.

Он поморщился, дым трубки попал ему в глаза, и они заслезились.

— Самое скверное, когда такое держат в себе. Оно ведь все равно прорывается, — сказал он и задумчиво посмотрел на свое отражение в стеклах книжных полок. — Я не хотел бы, чтобы меж нами пролегла какая-нибудь тень. Это важно на будущее… Мы оба любим маму…

Да, я знал, что он любил маму. Он встретил ее на войне, и там они сыграли свадьбу в начале сорок третьего, лейтенант Сидоров и медсестра Наденька Ветрова; оба они любили вспоминать, что это была за свадьба — в землянке, при свете коптилки, ночью, в пятистах метрах от немецких траншей. Вскоре после этой свадьбы отца как специалиста-металлурга отозвали с войны на завод, и они уехали в уральский поселок. Он любил ее, это правда, он так ее любил, что за эти годы они стали не просто мужем и женой, но и друзьями, и все же лишь по незнанию годы их совместной жизни можно было бы возвести в идеальный брак. Смутные отголоски неурядиц докатывались до меня еще в детстве, вплоть до исчезновения отца на полгода; меня, естественно, не посвящали в эти передряги, и оставалось только догадываться, что в семье не все ладно. Но я повторяю: он любил эту низенькую рыженькую женщину с синими глазами, и любовь эта была удивительная, в ней сочетались мужское покровительство и отцовская нежность, как к существу слабому, нежному и болезненному; отец так привык о ней беспокоиться, заботиться, что без этого жизнь его оказывалась неполной.

Да, конечно, с Верой отец встретился, когда еще жива была мама, и мне выпал случай — о нем я еще расскажу — убедиться, что встреча эта не деловая, как пытались они оба представить: считалось, что Вера помогает отцу в его диссертационной работе, сейчас я знаю и другое: мама понимала подлинную суть их отношений, к той поре она была безнадежно больна, хотя узнали мы об этом с запозданием, понимала и не препятствовала их встречам, всегда хорошо принимала Веру, а однажды я застал их, когда мама делилась с Верой тайнами своей кухни. Не так давно мне пришла мысль: мама, зная, что жизнь ее обречена, видела в Вере будущую жену отца; мне стало страшно от этой мысли. Конечно, мы часто склонны приписывать близким, которые дороги нам, порывы величайшего благородства, даже там, где на это существует только слабый намек. Но если догадка моя верна, то я думаю — маме не так легко это давалось, и кто знает, сколько терзалась она в одиночестве, но в том-то и была ее сила, что ничего подобного она не выказывала, жизнь научила ее сдерживать себя и молчать, хотя порой я думаю — это было ее несчастьем, на которое осудило ее время, и в наши дни вряд ли кто из моих сверстников мог бы признать такое качество достоинством.

Отец вынул изо рта трубку, сжал ее в кулаке с такой силой, что мне почудилось — отполированный темный бриар «Данхилла» треснул в его пальцах.

— Мне не нравится, — сказал он, — что ты сейчас занялся Отто Штольцем.

— Почему, отец?

— Ты выглядишь не очень красиво, Эрик. Получается так: прежде ты молчал и мало интересовался этой историей, а теперь, когда мы поженились с Верой, ты спохватился.

— Но я думал об этом и раньше.

— Одно дело — думать, другое — действовать. Ты дал мне повод размышлять: в тебе пошатнулось доверие к нам. Вот, мол, образовалась новая семья, и ты решил, что можешь стать в ней чужаком, и потому кинулся разыскивать своих родственников.

— Ты сейчас выдумываешь, отец, — сказал я.

— Боюсь, что нет. Ведь я молчал об этом долго. Я всегда считал тебя своим сыном, других детей у нас с мамой не было.

— Честное слово, здесь нет никакой связи, — поспешил я его успокоить.

— Есть… если учесть, что у нас с Верой будет ребенок.

Я вздрогнул. И тут же понял: отец уверен, что я об этом знал раньше, хотя сообщение его было для меня новостью.

— Но это же чудесно! — воскликнул я.

Отец подавил вздох, снял со спинки стула пиджак, надел его и сказал:

— Ну ладно… Мне надо ехать. Но ты все-таки подумай…

«Если продление рода есть его воскресение, если мы, умирая, возрождаемся снова в детях своих, то сын, которого я оставил, сам найдет дорогу, как сумел отыскать свою я. Если в нем достанет чести, он поймет, что разум подсказал мне словами Ницше: «Второго раза не бывает!» Если он осудит меня, то он осудит и себя, я ему прощаю…»

Это запись из дневника Отто Штольца. Перевод с немецкого сделан мной.

Я уезжал поездом «Беларусь». Провожал меня Леша. Было душно, над перроном тек липкий воздух, в котором густо были замешены запахи угольной гари, мазута — застоявшиеся запахи железных дорог. Рубаха на Леше была влажной.

— Послушай, — неожиданно спросил он, — а почему у тебя такое имя — Эрнст?

Когда-то я спросил об этом маму, и она ответила: «Ты обязан этим Степану Савельевичу. В то время мы знали только одного хорошего немца — Тельмана. Степан Савельевич и вспомнил о нем. Тебе дали его имя».

— Так решили родители, — усмехнулся я.

— Да, конечно, — серьезно кивнул он.

Я взглянул на вокзальные часы. До отхода поезда оставалось три минуты. В липком воздухе растекался гул голосов. Внезапно мне остро захотелось увидеть отца, желание это с такой силой охватило меня, что вдруг я увидел пустой перрон, словно освещенный прожекторами, над ним трепетало влажное марево, будто асфальт только что полили из шланга, и по перрону в белой рубахе, зажав зубами трубку, спешил ко мне отец, чтоб сказать нечто важное…

— Прошу в вагон, — сказала проводница.

Леша отпустил мою руку. Я знал: отцу сегодня не до меня, днем он звонил в роддом, и там ему сказали: Вера родила дочь, три килограмма двести граммов, рост пятьдесят один сантиметр.

Поезд тронулся…

Часть вторая

ГОРЕЧЬ ДЫМНЫХ КОСТРОВ

Отто Штольц прибыл в Минск в конце ноября 1942 года.

Я сошел с поезда на перроне вокзала этого города двадцать восемь лет спустя дождливым августовским утром.

«Города нет, есть бесконечность развалин, битый кирпич, стены с пустыми окнами и отвратительный запах нечистот, который не могут ослабить даже морозы. Убитый город воспринимается целиком, как единый разлагающийся организм, трупная перхоть лежит даже на уцелевших домах, — законченность облика и тайна, сокрытая в глубинах его. Видимо, города умирают по-разному. Есть живописность развалин, даже их поэтичность, есть солдатская суровость Колизея и плебейский распад — это Минск. Мне пришла удивительная мысль: если на Дрезден, чье небо находилось под моей защитой, упали бы бомбы, хотя это невозможно, но если бы они все-таки упали, то город все равно сумел бы сохранить мужественную строгость своего лица».

В Музее Отечественной войны, куда пошел я в первый же день приезда, висит огромная фотография разрушенного Минска, сделанная как бы с птичьего полета: дома во многих местах напоминают полуобвалившиеся крепостные стены с бойницами, улицы черны от копоти, на них явственно угадывается след гигантского пожара; я так долго смотрел на эту фотографию, что мне показалось, будто шагнул в нее и двинулся по одной из этих улиц; ветер загудел в окнах-бойницах, сметая известковую пыль, она захрустела на зубах, булыжник мостовой был укрыт этой же пылью, словно припорошен снегом, шаги мои тупым эхом по многу раз отдавались в лабиринте руин, серое, с наплывом сажи, небо качалось над головой; в сквере темнели наполовину обуглившиеся деревья, местами с них свисала кора, как обгорелая кожа; меж двух таких деревьев переброшена была перекладина, просмоленная, как шпала, две веревки были намотаны на ней и двое повешенных — он и она — свисали неподвижно, склонив набок головы, у парня на правой ноге не было ботинка, и виден был носок с дырявой пяткой…

Вот таким обнаружил я этот город. Но Отто Штольц увидел его другим, о чем свидетельствует его запись в дневнике. Ему было сорок три года, когда он появился в Минске, прибыв из Дрездена, где занимал высокий пост начальника противовоздушной обороны. Ему, конечно, повезло, что он не дожил в Дрездене до 13 февраля 1945 года, когда англо-американская авиация уничтожила эту немецкую Венецию и в развалинах ее под бомбами погибло 135 тысяч человек. Я видел в Дрездене лишь остатки развалин, но, в отличие от Штольца, мне кажется, что убитые бомбами города похожи друг на друга: не было у Дрездена «мужественной строгости лица», а тот же битый камень, известковая пыль, развеваемая ветром. Все развалины страшны и печальны.

Минск был до Дрездена и до Хиросимы, он начал гореть от немецких бомб 24 июня 1941 года и горел много дней гигантским пожарищем так, что за десятки километров от него на села садился пепел и долетали черные хлопья бумаги…

Я вовсе не собираюсь давать полное жизнеописание Отто Штольца, хотя, как мне кажется сейчас, я бы мог его составить примерно с той поры, когда Штольц жил в кирпичном двухэтажном особняке на тихой улице Эйзенаха, где неподалеку струится текущая с гор быстрая речка Хёрсель, жил и работал на автомобильном заводе специалистом по моторам. Он приехал в Минск в чине оберст-лейтенанта и занял тот же пост, что и в Дрездене. Поселился он на третьем этаже очень большого, состоящего как бы из нескольких серых кубов здания, которое до войны называлось Домом правительства, оно чудом полностью уцелело, как и красного кирпича готический костел, стоящий рядом.

Серое здание было поделено множеством военных служб, в нижних этажах шла работа, а в верхних было жилье. Штольц был добросовестным офицером, с первых же дней горячо принялся за дело и незамедлительно обнаружил, что предшественник его был ленив, поэтому с противовоздушной обороной Минска не все обстоит благополучно. Штольца представили высшему начальству, в том числе гаулейтеру, верховному комиссару Белоруссии Вильгельму фон Кубе, низенькому, благообразного вида человеку; крепко посаженная на короткую шею голова его была словно отмыта до розового блеска, продолжающая высокий лоб лысина обрамлялась пушистыми темными волосиками и матово поблескивала; пухлые руки с ухоженными, отполированными ногтями. Кубе встретил Штольца приветливым взглядом из-под очков в золотой оправе, и Штольц сразу уловил запах французских духов «Шанель», очень слабый, как раз в меру, как подобает мужчине, и несколько удивился сильному пожатию пухлой руки гаулейтера. Кубе выразил надежду, что с противовоздушной обороной все будет в порядке, мимоходом заметил, что следовало бы серьезно проверить размещение зенитных батарей вокруг города. Штольц ждал, что Кубе начнет расспрашивать о Дрездене, но гаулейтер не вышел за рамки деловой беседы.

Работы было много, Штольц с головой ушел в нее, и ему довольно быстро удалось разобрать папки с бумагами, ознакомиться со схемами и рапортами, один из них особо заинтересовал его — офицер, автор этой бумаги, обладал опытом, который обрел в других завоеванных городах, он писал, что часть зенитных батарей следует размещать и маскировать в непосредственной близости от лагерей военнопленных, так как русские в гуманных целях не подвергают эти места бомбежке. На Минск к тому времени было совершено два небольших налета советской авиации. Штольц сверил данные бомбежек и убедился в справедливости слов офицера; более точно изучая места попадания бомб, он отметил, что ни одна из них не упала в район еврейского гетто, который находился от Дома правительства не так уж далеко. Почти возле всех лагерей военнопленных, кроме Тростенца, стояли зенитные батареи, но в районе гетто их не было. Поэтому-то Штольц и решил: после ревизии действующих батарей и аэродромов, ему подчиненных, следует обследовать район Тростенца и гетто, с тем чтобы и там расположить противовоздушные орудия. С этой целью им и выписан был документ с личной подписью гаулейтера, разрешающий проезд Штольцу по всей территории Минска и окрестностей, включая места, куда требовался специальный пропуск от гестапо.

Штольц больше всего на свете ценил тишину, любил одиночество и не переносил шумных сборищ и, может быть, потому был поклонником Рильке. «И одиночество над нами, как дождь: встает над миром вечерами и простирается там, за холмами, до неба, им чреватого всегда. И с неба падает на города»[1].

В комнате было тепло — это огромное здание отапливалось могучей котельной, нечто вроде фабрики нагрева, — громадные батареи под окнами были горячи, до них нельзя было дотронуться рукой; в комнате стоял диван с высокой спинкой, обитой затертой кожей, и несколько стульев с такой же обивкой, письменный стол и круглый ломберный, массивный шкаф с зеркалом и старинной резной работы комод — нечто среднее между гостиничным номером и кабинетом. По вечерам Штольц зажигал лампу с зеленым абажуром и, сняв мундир, облачался в стеганый, черного атласа халат, укрывал ноющие колени шерстяным пледом и, наслаждаясь теплом и тишиной, перечитывал книги с описанием автомобильных моторов. Фирма «Дикси», чьей эмблемой был бегущий кентавр с развевающимися женскими волосами, а затем сменившая ее «БМВ» интересовались автомобилями всех систем мира, но американские и английские книги по моторам добывать было не легко: в Дрездене же знакомые снабдили Штольца трофейными проспектами, для него это было ценностью, и он мог читать их запоем. В конце концов, когда кончится война, и оберст-лейтенант Штольц превратится в инженера — к этому надо быть готовым. Когда он читал, то отступали заботы, сегодняшнее умирало за плотно зашторенными окнами, создавалась иллюзия возвращения в утраченное и можно было представить, что где-то близко струится Хёрсель и скатывается хлопьями туман по вершинам деревьев со старого Вартбурга на черепичные крыши Эйзенаха. Он тосковал по родным местам и в Дрездене и знал — куда бы ни забросила его судьба, он всегда будет тосковать по своей Тюрингии.

…Мне легко его представить сидящим на диване, положившим книгу на валик, в халате, укрытым клетчатым пледом; прямой, сухощавый, с тонким, чуть горбатым носом, он расслаблялся в эти минуты, взгляд его колючих глаз тускнел, становился мягким; на серую стену падала длинная тень, похожая по очертанию на сжавшего крылья ястреба; жаль, что он не курил трубки, ему бы пошла прямая и длинная, она придала бы больше домашности и уюта его позе…

Я не буду подробно рассказывать, как отыскивал в Минске тех людей, кто хотя бы мимолетно знал Штольца, — конечно, лучше всех помнил о нем отец, он прожил вместе со Штольцем два года, — но мне было интересно узнать, какую память оставил о себе в Минске Штольц, и я подробно расспрашивал, какие у него были привычки, что он любил, как размышлял. Теперь, когда я так много знаю о нем, то могу представить Штольца не только внешне, но и что чувствовал он, думал в определенных ситуациях. Мне бы хотелось, чтобы и те, кто будут читать эти записки, сумели проникнуть в душевное состояние оберст-лейтенанта, поэтому я решил рискнуть и записать кое-какие события глазами Штольца, используя при этом не только мнения людей о нем, но и главным образом его дневник…

В Малый Тростенец Отто Штольц выехал утром на «опеле», покрытом белыми круглыми пятнами краски. Он не привез в собой шофера из Дрездена, хотя имел на это право; ему выделили молоденького солдата Ганса из летной части. Штольц сам проверил машину, убедился, что мотор работает мягко и хорошо, тогда ему сразу понравился этот белобрысый солдат: «Тот, кто хорошо следит за машиной и любит ее, как любят домашних животных, должен быть неплохим человеком».

Все же Штольц счел необходимым сделать Гансу внушение:

— Точность и аккуратность. Вам будет легко служить, Ганс, если вы не пожалеете трудов на уход за машиной. Но любая неполадка из-за лености — и ваша служба у меня может плохо кончиться. Запомните: я добр к работникам, нетерпим к лентяям.

Они выехали за город, на Могилевскую дорогу; стояла декабрьская оттепель, воздух был влажен, и потому ныло колено — в юности во время любительских автогонок Штольц повредил мениск; грязный снег лежал по обочинам, дорога была избита траками танков, и все же шофер хорошо вел машину, смягчая удары на рытвинах; Штольц был благодарен ему за это, он-то знал, как нелегко сейчас этому парню, хотя сидел тот спокойно, только его толстые щеки, покрытые розовой краской здоровья и молодости, слегка подрагивали. Парень был откуда-то из-под Кёнигсберга — великолепный тип крестьянского увальня, освоившего современную технику.

Штольц внимательно следил за дорогой, ветви кустов за кюветами были покрыты тонким ледяным налетом и стеклянно поблескивали, за ними тянулся ряд берез, а дальше шли сосны. Нет, леса здесь не похожи на Тюрингию, в них нет того пышного великолепия, они хмуры и суровы, и все же однажды у Штольца болезненно сжалось сердце: на поляне, укрытой серым снегом, стояла рябина, на ней сохранились умершие листья цвета тусклой желтой меди и висело несколько сжатых в комочки оранжевых гроздьев ягод — такие же три рябины росли на углу улицы в Эйзенахе, в десяти шагах от его дома, и Штольц привык считать это дерево принадлежностью родных ему мест, ему и в голову прежде бы не пришло, что рябина может расти в Белоруссии; он так залюбовался ею, что хотел было попросить шофера притормозить, но тут же усмехнулся над собой: «Наверное, стареем, Отто, слишком часты приступы сентиментальности».

Шоссе сделало небольшой зигзаг, и шофер стал сворачивать влево, на проселок; сразу же открылось большое поле, и впереди, на взгорке, обозначились темные дома деревни, а слева от них вытянулся большой овраг, обнесенный колючей проволокой. До ворот со шлагбаумом и сторожевой будкой было совсем не далеко, но шофер затормозил. По дороге, заполнив ее всю, двигалась, колыхаясь, людская масса, ее конвоировали несколько полицейских под командой солдата СС. Шофер засигналил, колонна начала сдавать вправо, уступая место машине, и вот уже замелькали мимо за стеклом женщины в тяжелых платках, с запавшими, отупевшими лицами, мужчины в ушанках, пальто и телогрейках, стоящих на них коробами, — все эти люди не воспринимались Штольцем по отдельности, а как общая масса, копошащаяся, одетая в грязное тряпье, от которого исходило зловоние, и от близости этой массы он поежился в машине; колонна двигалась медленно, даже слишком медленно; полицейские были нерасторопны, они только кричали, размахивая карабинами, хотя стоило им самим выйти на середину дороги, как они легко могли бы отжать толпу. Люди толкались, оскальзывались на колдобинах, многим не хотелось спускаться в кювет, и поэтому образовалась давка, и эта беспорядочность раздражала Штольца. Одна из женщин, по пояс закутанная в платок, упала, преградив дорогу, кто-то наступил ей на руку, она взвизгнула, попыталась вскочить, но тут же опять упала, перевернувшись, — тяжелая одежда делала ее неповоротливой; сейчас она лежала лицом к машине, и Штольц увидел в ее мутных глазах мгновенно возникшую покорность, казалось, теперь она примирилась со всем и ждала, когда колесо расплющит ей голову.

Шофер прибавил газ, и Штольц стремительно представил, что сейчас произойдет, как содрогнется «опель», мягко и тяжело охнув, словно перевалившись через песчаный холмик, заскрипят пружины сиденья, а позади машины останется расплющенный труп. Он успел схватить шофера за плечо, тот понял, нажал тормоз. Несколько рук из толпы выдернули женщину из-под колеса. Дорога освободилась.

Штольц подозвал солдата, сопровождавшего колонну, и когда тот вытянулся у машины, Штольц рявкнул:

— Беспорядок, черт возьми! Не знаете правил движения колонн по дороге?

— Но, господин оберст-лейтенант…

— Передайте вашему офицеру, что вы пытались пререкаться со старшим по чину. Все! Трогайте, Ганс.

Машина остановилась возле контрольного пункта, Штольц протянул документы часовому, и тот, проверив их, указал на крайний дом деревни, начинавшейся за оградой колючей проволоки, и попросил господина оберст-лейтенанта зайти туда. В комнате, куда он попал, на деревянном полу, изъеденном краской, лежал ковер персидского рисунка, письменный стол был уставлен полевыми телефонами: из-за него поднялся молодой унтер-шарфюрер, и Штольцу бросилось в глаза, что черный мундир СС на нем плохо отглажен, сидит несколько мешковато и лицо офицера тоже было неопрятным, плохо выбрито из-за того, что на подбородке высыпали мальчишеские прыщи.

Унтер-шарфюрер тусклым взглядом обшарил лицо Штольца, взглянул на бумагу, подписанную Кубе, и, сразу поняв, в чем дело, спросил:

— Вы бы хотели осмотреть территорию?

— Да, и окрестности, — подтвердил Штольц.

Офицер быстро переговорил по телефону, надел шинель и открыл перед Штольцем дверь.

Они вышли на крыльцо, и тут Штольц уловил этот запах, он почувствовал его еще раньше, когда вышел возле дома из машины, но отметил мимолетно, теперь же запах сильно ударил в ноздри, проник в носоглотку, оставив в ней сладковатый привкус и вместе с тем приторную горечь. Штольц огляделся, отыскивая, откуда могло идти это зловоние, и увидел, как за хилым деревенским порядком из оврага поднимаются дымы, то белые, то серые с черной копотью, из-за влажной погоды они стелились над домами, укрытыми залежалым снегом.

Штольц прошел по дорожке несколько шагов и взглянул на сапоги, начищенные перед поездкой Гансом до блеска. Офицер заметил его взгляд и сказал безразлично:

— Мы можем проехать в вашей машине.

— Хорошо, — кивнул Штольц.

Они миновали небольшую деревню, где, судя по всему, разместились охрана и управление лагерем; деревенька располагалась на косогоре, вдали, в серой мути пространства, угадывалось очертание города, а внизу был виден сам лагерь: несколько бараков справа, рытвины, ямы — все это было окружено колючей проволокой, на углах стояли охранные вышки с прожекторами и пулеметами. Собственно, Штольцу было бы достаточно и этого обзора, его заинтересовал небольшой ельничек слева, поближе к могилевской дороге, за территорией лагеря, место это следовало бы проверить, кажется, там вполне можно было бы разместить батарею. На этом кончалась его задача в этой поездке. Но он сам заявил о желании осмотреть территорию, и отступать было поздно, тем более что он оторвал от каких-то дел дежурного офицера.

Они съехали вниз по дороге. Всюду здесь шли работы: люди долбили мерзлую землю, переносили ее на носилках, строили барак, расчищали площадь; Штольц по-прежнему не различал лиц этих людей, их было множество, и грязная, нищенская одежда их казалась однообразной. Штольцу хотелось лишь одного: побыстрее покинуть это место, оно угнетало своей неустроенностью; конечно, это пространство, заполненное занятыми работой людьми, имело свой порядок, но в чем он заключался, Штольц уловить не мог.

Они доехали до какого-то строения, вроде будки, — скорее всего, это была кладовая инструментов, — и здесь дежурный офицер сказал:

— Дальше, к сожалению, только пешком. Там длинный овраг.

Они зашли за будку. Шагах в ста от этого места стояла небольшая группа эсэсовских офицеров, они о чем-то говорили меж собой, курили, изредка поглядывая вниз. Внизу горел костер. Огонь рвался вверх, выбрасывая из своей середины то черный, то оранжевый дым, как это бывает, когда плохо работает топка в котельной и из ее трубы происходят выхлопы.

Штольц взглянул на костер и увидел в середине его людей. Он было не поверил себе, напряг зрение и тут же убедился, что оно не обмануло его.

Их было двенадцать человек — Штольц успел механически сосчитать. Они были привязаны к горизонтально укрепленному бревну, по шесть в ряд с каждой стороны. В центре стояла женщина. Она бросилась в глаза Штольцу, видимо, потому, что на ней была ярко-синяя кофточка в белый горошек, и в следующее мгновение, после того как Штольц обратил на нее внимание, он увидел ее лицо так, словно его приблизили, отринув от всего остального: оно было утомленным, запавшим, с большими остановившимися глазами, длинные русые пряди падали ей на плечи; он видел это лицо какую-то долю секунды, взметнувшееся молниеобразным зигзагом пламя скрыло ее, тут же упало вниз, и тогда над головой женщины вспыхнул желтый пронзительный ореол с синим спиртовым отливом — это зажглись ее волосы, и истошный крик заставил содрогнуться Штольца, тут же он услышал множество других криков, они взрывались внизу, и умолкали, и снова взрывались, и тогда сквозь дым проступали искаженные, с белыми глазами лица.

Вокруг все оставалось неизменным, эсэсовские офицеры по-прежнему разговаривали и курили, изредка деловито поглядывая вниз.

— Что это? — прошептал с трудом Штольц.

— Кремация, — уныло ответил унтер-шарфюрер, трогая свои прыщи на подбородке и морщась при этом. — Решение проблемы захоронения.

— Но ведь они живые?!

— Это не имеет значения, — сказал унтер-шарфюрер с таким видом, словно он устал от объяснений, но, мол, ничего не поделаешь, придется все разжевать этому оберст-лейтенанту. — Они приговорены к смерти. Мы лишь упростили процесс.

Штольц быстро отвернулся от оврага. Шофер стоял возле машины и жевал кусок колбасы.

— Едем, — приказал Штольц.

— Надеюсь, вы довольны осмотром? — с унылой вежливостью сказал унтер-шарфюрер, когда они вернулись к тому дому, от которого началась их поездка по лагерю. — Всего наилучшего, — кивнул он и, одернув шинель, стал подниматься на крыльцо.

— Быстрей! — приказал Штольц шоферу.

Машина выскочила на дорогу. Штольцу было плохо, он ощущал, как все его внутренности наполнены приторной горечью, и чем дольше они ехали, тем сильней становился этот запах. Штольц не выдержал, подал сигнал остановиться, выскочил из машины и обессиленно прижался к сосне. Его рвало долго, и когда это кончилось, он не мог отпустить ствол сосны.

— Господин оберст-лейтенант, — услышал он голос Ганса.

Шофер протягивал ему флягу.

— Может быть, глотнете, господин оберст-лейтенант? Ваш коньяк… Извините меня, я не знал, что вы не переносите быстрой езды…

Об этом я узнал не только из дневника Отто Штольца, где о кострах есть лишь намек; мне рассказали о них в Минске те, кто уцелел, побывав в Тростенце, но все же трудно было поверить в эдакую немыслимую жестокость, перешагнувшую предел всего, что связано с человеческим разумом… Но вот передо мной «Обвинительное заключение по делу о злодеяниях, совершенных немецко-фашистскими захватчиками в Белорусской ССР»: «В районе деревни Малый Тростенец, Минской области, немецкой тайной полицией был организован концентрационный лагерь, в котором сожжено и расстреляно свыше 120 000 мирных советских граждан…» И еще: «Помимо расстрелов, повешения, с о ж ж е н и я  з а ж и в о — фашистские садисты проводили удушение советских людей…» Меня познакомили и еще с одним документом. С октября 1962 года по май 1963 года в ФРГ в городе Кобленце шел процесс над бывшими эсэсовцами. Как установил суд, бывший заместитель начальника минского СД Хойзер повинен в убийстве 30 356 человек, он «привязывал людей к столбам, обливал горючим, а затем поджигал их…».

«Я понимаю, что и наши военнопленные у русских содержатся не в легких условиях, да и нашим солдатам приходится жить в морозы на снегу, ползать по грязи, есть скверную пищу. Война — полное разрушение быта, и с этим приходится мириться. Но этот запах… Вторые сутки он меня мучает. Я отказался от всего мясного, потому что мне кажется — все пропахло этой приторной горечью. Самое кошмарное, что это не просто физическое ощущение, а еще и состояние души. Запах точит мозг и преследует меня даже во сне. Нельзя терять над собою власть, отдаваясь впечатлениям…»

В район гетто Штольц отправился не один, его вызвался сопровождать оберштурмфюрер Рабе, шеф зондеркоманд и гетто, он сел в машину Штольца, а свою с двумя охранниками заставил двигаться следом. Рабе был ровесником Штольца, с маленьким, словно усохшим, лицом, на котором выделялся широкий, крепкий нос с насаженным на него пенсне; с первого взгляда он вызвал у Штольца внутреннюю улыбку; фуражка с высокой тульей выглядела больше его лица, короткий ее козырек закрывал полностью лоб шефа, и потому казалось, что фуражка держится на пенсне. «Только один нос», — усмехнулся Штольц. Но это впечатление быстро развеялось. Рабе оказался энергичным малым, довольно словоохотливым и этим отличался от других знакомых Штольцу эсэсовских офицеров; разговаривая, он имел привычку энергично похлопывать сжатым кулаком правой руки по левой раскрытой ладони. Штольц вспомнил, что такая же привычка была у тренера по боксу спортивного клуба автомобильного завода «Дикси», и, еще раз оглядев Рабе, он подумал: этот на первый взгляд хилый человек может обладать недюжинной физической силой.

…У людей, знавших Рабе по тяжким годам оккупации Минска, сохранились самые мрачные воспоминания об этом человеке; о нем мне говорили только с омерзением; в стенографическом отчете из зала суда над немецко-фашистскими преступниками, совершившими злодеяния в Белоруссии, фамилия Рабе упоминается редко, но если упоминается, то только в связи с варварскими массовыми уничтожениями советских граждан. Сейчас, пытаясь описать этого палача, я пользуюсь главным образом заметками Штольца, потому что здесь важно прежде всего понять, каким увидел и оценил он Рабе, хотя заметки Штольца беглы и коротки и многое в них только обозначено…

— А все-таки следовало бы еще подумать, господин оберст-лейтенант, — говорил Рабе, — есть ли целесообразность размещать орудия на территории, где собрано несколько десятков тысяч озлобленных людей.

Штольц понял, в чем дело, и спросил:

— Предполагаете, что они смогут захватить батарею?

Шеф усмехнулся тонкими, короткими губами.

— Вовсе нет. Я всего лишь думаю о зенитчиках.

Он зажал в зубах сигарету, чиркнул зажигалкой и повернулся так, чтобы быть лицом к Штольцу, глаза его повеселели.

— Любой беспорядок на территории гетто исключен, — мягко сказал он. — Система там укоренилась прочно. Я поясню это примером. Не так давно один из евреев выбил из рук солдата автомат и успел укрыться за развалинами дома. Ему крикнули, что каждый его выстрел будет стоить жизни его соплеменникам.

— Он сдался?

— Застрелился. Система, господин оберст-лейтенант, великое дело: если она прочна, то поглощает человека целиком, без остатка. В этом вы сможете убедиться сами.

Они проехали ворота, обитые колючей проволокой, возле которых топтались часовые, и медленно двинулись по мощенной булыжником мостовой, пока вскоре не оказались на площади, возле двухэтажного деревянного здания; несколько мужчин с желтыми, овальной формы заплатами на одежде стремительно сдернули с головы шапки и склонились в поясном поклоне, тогда стало видно, что и на спине у них нашиты такие же заплаты. Тотчас на крыльцо дома выскочил высокий еврей в черном засаленном костюме, в белой застиранной рубахе, с галстуком, повязанным крупным узлом, он застыл, вытянув руки по швам, склонив тяжелую лысую голову.

— Одну минутку, — сказал шеф и вышел из машины.

От лысины еврея шел пар; он стоял, словно не ощущая мороза, и шеф, похлопывая кулаком о ладонь, что-то говорил ему.

Штольц отвернулся, оглядел площадь: спинами к нему стояла колонна людей по шесть в ряд, перед ней расхаживал полицейский и читал по бумаге; в глазах Штольца зарябило от желтых заплат, и то ли вспомнился ему вчерашний день и белокурая женщина, горевшая на костре, то ли вид этой затоптанной множеством ног площади сделался неприятен ему, но в душе возникла тоска. Зачем он здесь? В конце концов, отыскание места для батареи можно было поручить кому-нибудь из офицеров его команды, а самому заняться более серьезными вещами; этот город убит, оставшиеся в нем жители обречены, и не дело оберет-лейтенанта, занимающегося противовоздушной обороной стратегических объектов, заглядывать в места, где пахнет трупным ядом; долгом и судьбой здесь предопределено распоряжаться этому узкоплечему шефу в пенсне, он обязан делать свою работу, а Штольц здесь ни при чем.

Когда шеф вернулся в машину, Штольц почувствовал, к нему неприязнь; он понимал, что она возникла всего лишь вследствие его внутреннего состояния и обращена на человека, внимательного к нему и приветливого, но неприязнь к Рабе возникла, и он не мог побороть ее.

— Юденрат, — кивнул шеф на дом и на еврея, который все еще продолжал стоять с обнаженной лысиной на крыльце. — Еврейское самоуправление. Есть даже своя полиция — отряды охраны порядка. Это тоже входит в систему.

Теперь в его словах Штольц уловил оттенок бахвальства: шеф говорил так, словно знакомил его с порядками на собственной усадьбе. Они проехали вверх по улочке несколько кварталов, никого не встретив. После вчерашней оттепели ночью выпал мягкий снег, а с утра немного подморозило, и улица за стеклами «опеля» выглядела свежо, особенно тротуары, на которых угадывались лишь редкие следы. Штольц предчувствовал, что Рабе со своей словоохотливостью сейчас начнет смаковать подробности быта этого жалкого жилого района, и ему захотелось покинуть машину.

— Я бы прошел немного пешком, — сказал он.

— О, конечно! — немедленно согласился Рабе.

Они вышли из «опеля», вторая машина тоже остановилась, из нее выскочили два охранника и, соблюдая почтительное расстояние от Штольца и Рабе, двинулись следом. Пустынная улица с кособокими, неопрятного вида, большей частью деревянными домами вызвала у Штольца снова приступ тоски; окна смотрели с неприветливой таинственностью, не во всех из них были стекла, местами часть рам заделана фанерой или же грязным картоном, а то и заткнута сжатым в комья тряпьем; жизнь угадывалась в домах, ощущалось ее тление, но не было никакого движения вокруг, даже слабых теней. От этих окон можно было ждать всего.

— Мне пришла такая мысль, господин оберст-лейтенант, — сказал Рабе. — У нас здесь есть различные мастерские и войлочная фабрика. Мы можем пройти к ней, это недалеко. Так вот, если очистить там место под батарею, то это можно выдать за охрану военного объекта. По существу, это так и есть, потому что фабрика готовит валяную обувь для армии.

Теперь Рабе лез не в свои дела.

— Мы это решим позднее, — ответил Штольц.

— И все же я думаю, господин оберст-лейтенант, — несколько суше, чем до этого, сказал шеф — видимо, он уловил оттенок недовольства в голосе Штольца, — размещать какую-либо группу солдат на территории гетто не следует. На то есть свои причины. Во всяком случае, я буду возражать.

Они прошли квартала два, пока путь им не преградила колючая проволока. Штольц было решил, что они дошли до одной из границ гетто, но увидел за проволокой работающих людей. В отличие от тех, что стояли возле юденрата и в колонне на площади, у этих на одежде были пришиты желтые шестиконечные звезды с надписью в центре: «Юден».

— Нам направо, — сказал шеф, и они двинулись по узкому переулку вдоль колючей проволоки, которая тянулась по проезжей части так, что тротуар слева оказался по ту сторону ограждения; противоположная сторона улицы отличалась только тем, что на ней можно было увидеть людей, Штольц заметил солдат, мирно беседующих со стариком в длиннополом суконном пальто со срезанным воротником, двух женщин, разгребающих снег, парня со старухой, которые пытались распилить бревно.

— Особый участок, — пояснил шеф. — Так сказать, гетто в гетто. Наши соотечественники, господин оберст-лейтенант.

— Не понял, — сказал Штольц.

— Первую партию привезли из Гамбурга, — сказал Рабе, — поэтому их называют здесь гамбургскими. Но это ошибка, тут можно встретить евреев из разных районов Германии. Вы, кажется, родом из Дрездена?

— Эйзенах.

— А-а, Тюрингия… Кажется, были и оттуда.

Штольц приостановился. Это сообщение озадачило его, и первое, что он попытался сообразить, — на каком же расстоянии находится Минск от Эйзенаха; воображение тут же представило огромность земного пространства, простирающегося через несколько стран, и Штольц подумал, что в словах шефа заключена какая-то нелепость или, видимо, этот человек так странно шутит.

Рабе засмеялся, и сразу обнажились его выдвинутые вперед зубы с тяжелой десной, и задрожало пенсне на носу.

— Что, не поверили? — спросил он. — А ведь это так. Здесь вполне можно встретить знакомого. Я встретил.

— И кого же? — сбитый с толку, спросил Штольц.

— Школьного приятеля. Когда-то мы даже немножко дружили.

— И что же?

— Мы оказались по разную сторону проволоки, господин оберст-лейтенант. — Рабе снял пенсне и, вынув чистый платок, начал протирать стекла; веки его, как у всех близоруких людей, были вялыми, и поэтому глаза выглядели беспомощными; закончив свое дело, он опять водрузил пенсне на нос и вздохнул. — Мы с ним встречались и после школы — околачивались возле биржи труда, куда собирались безработные Берлина. Ему тогда повезло больше. Его взяли в больницу санитаром, довольно крепкий был малый. А я так и остался не у дел. Но все-таки он меня тогда пожалел. На первые же пфенниги выставил две кружки пива. Жаль, что его нет в живых, а то бы я мог вас с ним познакомить, если бы вы того захотели.

— Он умер?

— Да, бедняга. На него обрушился ящик с инструментами, когда разгружали вагоны на станции.

Шеф предложил сигареты, Штольц не курил их, изредка он баловал себя сигарой, но на этот раз он вынул из протянутой пачки сигарету, шеф чиркнул зажигалкой и когда Штольц склонился, чтобы прикурить, то увидел нацеленные на него, увеличенные стеклами пенсне, твердые глаза.

— Надеюсь, господин оберст-лейтенант, вы не антисемит? — неожиданно спросил Рабе.

— Да, но… — не находя ответа, пробормотал Штольц. Но тут же овладел собой и, выдохнув табачный дым, сказал: — К чему вы это?

— Я так и подумал, — кивнул Рабе. — Я думаю, что среди нашего поколения довольно редки люди, которым присущ животный инстинкт ненависти к евреям. Не так ли?

— Возможно.

Как только Штольц произнес это, то вспомнил, с кем имеет дело, — у оберштурмфюрера прямая связь с гестапо, и Штольцу сделалось не по себе, он ощутил укол страха; Штольц и прежде избегал откровенности с подобного рода людьми, хотя никогда не чувствовал за собой и малой доли вины, но сама принадлежность человека к гестапо делала его опасным в глазах Штольца, и в подсознании возникал сигнал, требующий особой фильтрации слов, чтобы их не смогли истолковать даже двояко.

— Но наша политика… — нахмурившись, сказал Штольц.

— Вот именно политика! — воскликнул Рабе и энергично ударил кулаком, обтянутым в перчатку, по раскрытой ладони. — Это уже повыше мелкотравчатого антисемитизма с его брюзжанием, что у евреев — золото, что они захватывают лакомые места в государстве. С этим было покончено одним ударом — «Хрустальной ночью». Но слова фюрера: если мы не уничтожим евреев, то они уничтожат нас, — прозвучали значительно позднее. Вы не задумывались над этим?

— Нет.

— А жаль. Есть вещи, над которыми стоит размышлять. Еврейство — это не просто принадлежность к национальности, это значительно большее. Круговая многовековая порука, идеология космополитизма, библейские лозунги — это уж политическая сила, господин оберст-лейтенант. Никакие ограничения здесь не помогут. История доказала способность еврейства возрождаться на пустом месте и распространять влияние своих идей на другие народы. Поэтому — уничтожение, полное уничтожение, без всякой надежды на дальнейшие всходы. Даже если мы оставим двух — Адама и Еву, — то через сто, двести лет немцы пожалеют об этом. Иногда это трудно понять, не правда ли? Но принять мы обязаны, пусть даже как жестокую необходимость. Иного выхода у нас нет, господин оберст-лейтенант.

Штольц слушал с напряжением: он не раз сталкивался с подобными размышлениями в Дрездене, слышал нечто близкое этому по радио, и то, что Рабе повторял кем-то ранее обдуманное, не удивляло; возможно даже, Рабе пришел к этим мыслям своим путем или убедил себя в том, что пока только ему открылась истина и благодаря ей он обрел свою жизненную цель, умело втиснув ее в должностные рамки. Штольца раздражало сейчас другое — этот оберштурмфюрер пытается говорить с ним высокомерно-нравоучительным тоном. «Господи, — подумал Штольц, — зачем я должен это слушать? Ведь этот Рабе никогда не поймет, что он не способен отыскать ни одной свежей мысли, но всегда будет внушать необходимость размышлений». И все же, слушая Рабе, Штольц поймал себя на том, что раза два одобрительно кивнул головой, словно соглашаясь с его словами.

Они подошли к концу улочки, на углу ее стоял наполовину разрушенный дом, окна его были выбиты вместе с рамами, стены покрыты пулевыми щербинами.

По всей видимости, Штольцу и Рабе предстояло свернуть за угол, и Штольц еще раз кинул взгляд за колючую проволоку. Там, возле длинного, похожего на барак дома, старик тянул за веревку санки, на которые поставлена была бочка, вода выплескивалась наружу и стекала по оледенелым клепкам; позади санок, придерживая бочку, шла девушка в грязной стеганке, она вяло повернула голову, обмотанную серым платком, в сторону Штольца, и он невольно приостановился — таким пронзительно знакомым показалось ему лицо девушки, оно медленно плыло за колючей проволокой, но вот старик дернул за веревку, бочка вздрогнула, и девушка, ухватившись за нее, отвернулась. «Кто же это?» — подумал Штольц, но тут же усмехнулся над собой: болтовня шефа, что здесь возможна встреча с земляком, запала ему в голову, исподволь точила воображение; теперь, стоило взглянуть на первую попавшуюся девушку, и… В это время та, что шла за бочкой, снова оглянулась, на этот раз платок сполз ей на затылок и обнажились вьющиеся каштановые волосы с золотистым отливом. Они словно озарили это худощавое лицо особым светом: сквозь усталость и равнодушие проступила безжалостно ослепительная красота. Штольц вздрогнул, остановился. «Что это? — с тревогой прислушался он к себе: уж очень внезапен был этот эмоциональный сигнал. — Что это?..» Но додумать он не успел и вскрикнул от удара, который пришелся ему по ноющему колену, и тут же ощутил, как полилась влага за сапог. Штольц резко повернулся и увидел перед собой высокую, с перекошенным от ужаса лицом женщину, ведро выпало из ее рук, и вода во второй раз окатила Штольца.

— О, черт! — воскликнул он от боли в коленке.

Женщина метнулась в сторону и неожиданно с необычайной ловкостью, как длинная кошка, прыгнула в провал окна разрушенного дома. Это произошло так быстро, что охранники шефа не успели опомниться, а когда вскинули автоматы, в глубине дома грохнуло, хлопнула дверь, и лишь после этого они дали очереди.

— Прекратите! — прикрикнул Штольц и в досаде оттолкнул ногой ведро, оно, гремя, покатилось на проезжую часть.

Штольц, морщась, потер ушибленное место.

Горела лампа под зеленым абажуром, слышно было, как за плотными шторами тонко звенят оконные стекла от порывов морозного ветра. Штольц сидел на диване, укутав колени пледом; читать он не мог; все впечатления дня отступили, осталось только это лицо, плывущее за колючей проволокой. Кажется, он вспомнил, где видел его. Это была картина Хосе Рибера, перед которой стоял он множество раз в Цвингере, в галерее старых мастеров, он любил там многое, но эта входила в особый список его любимцев. Это — «Святая Инеса и ангел». Бывало, он любовался часами этой молодой коленопреклоненной женщиной; она стояла на каменных плитах пола, какими мостили в древности улицы и дворы, волосы ниспадали на эти плиты, закрывая ее тело, и оставались обнаженными только рука, шея и босая нога; волосы эти были темно-каштановыми, и только в одном месте, на правом плече, куда падал рассеянный свет, поддержанный отсветом белого покрывала, они золотились, струясь, как слабый ручеек надежды; на чистом лице Инесы неподвижны были маленькие пухлые губы, отмеченные чувственностью, но она была сокрыта в них, как тайна, о которой лишь можно было догадываться; большие карие глаза обращены к небу, в них не было ни зова о помощи, ни мольбы, словно женщина эта ждала не участия, а вознесения, и бледно-коричневый свет вокруг нее, смешиваясь с туманной зеленью, отступал от всей фигуры, словно желая оттенить, что смерть еще не пришла, она витает рядом, но еще не способна сгустить свою тьму. Штольц слышал, что натурщицей для Хосе Рибера служила его дочь, он не знал точно, правда это или нет, но был склонен верить в это — с такой целомудренной бережностью написать женщину мог только отец или же человек, боготворящий в ней каждый изгиб тела.

Штольц отчетливо вспомнил картину: это не представляло для него труда, он помнил в ней все — и ангела в углу, держащего край покрывала, и провал темного люка в тюремном полу, и каждый из тонких пальцев Инесы; было время, когда он открывал в этой картине при новом взгляде нечто неувиденное им ранее, но потом она сложилась в единое цельное и завершенное, все детали объединились, и ничто не могло прибавиться к законченности облика.

Да, девушка за колючей проволокой была удивительно похожа на ту, что написал триста лет назад живший в Венеции испанский мастер Хосе Рибера, — те же каштановые волосы, курчавясь, выбивались из-под платка, такие же глаза, обращенные к небу, и все же, когда Штольц вспомнил эту картину, не пришло успокоение, какое приходит, когда мучающий пробел в памяти внезапно восполняется, назойливый сигнал будоражил мозг: «Это близко, это близко, но не то», и сигнал этот направлял его дальше от Дрездена, туда, к Эйзенаху; что-то должно было связываться именно там с этой девушкой. «Но ей же не больше девятнадцати лет, а я покинул Эйзенах четыре года назад, и если она еврейка… Не могло же у меня быть пятнадцатилетних знакомых». И он снова — в какой уж раз — пытался убедить себя, что все это лишь следствия его воспаленного за последние дни воображения, но и это не приносило покоя.

Так он сидел долго, мучась, пока в дверь не постучали; он не успел подняться с дивана, как вошел Рабе, он был теперь без шинели и фуражки. Штольц обнаружил, что в мундире оберштурмфюрер выглядит не таким хилым и нос, на который было насажено пенсне, не выпирает столь интенсивно, видимо, потому, что голова шефа шишковидна, и это придавало свою пропорциональную законченность его наружности, тем более что редкие светлые волосы не поднимались над головой, а плотно прилегали к черепу, словно были приклеены. Шеф улыбался.

— Прошу прощения за вторжение, — сказал он. — Наслышан, что вы домосед-одиночка, и подумал: вы просто не успели обзавестись добрыми знакомыми. Если не возражаете… — Он пододвинул к себе стул и сел. — А в этом городе, если ограничить себя только работой и домом, можно сойти с ума.

Рабе огляделся и вздохнул.

— Да, о вас не очень позаботились. Можно было бы найти кое-что и поприличней даже в этом доме. Ну, ничего, дело поправимое.

— Благодарю вас, но меня вполне устраивает.

Рабе снова улыбнулся.

— Знаете, Штольц, давайте без церемоний. Мы ведь с вами ровесники. Честно говоря, я заглянул к вам с одной целью — вытащить отсюда. Вы мне сегодня понравились, с вами можно потолковать, а я ценю такие вещи. Тут, не так далеко, в гостинице, довольно приличный ресторан типа варьете. Немецкая кухня, музыка, девочки с недурными голосами. Может, двинем, Штольц?

— Мне бы не хотелось, — ответил он и тут же подумал, что шеф может принять его ответ за чопорность, и поспешил объяснить: — Я не очень люблю многолюдье. Но если вы не возражаете, мы бы могли посидеть здесь. Я кое-что привез с собой, довольно редкое в наши дни.

— Ну что ж, начнем с этого, — согласился Рабе.

Вызывать шофера Ганса, чтобы он накрыл стол, Штольцу не хотелось, и он решил сделать все сам, быстро расстелил белую скатерть, поставил рюмки, тарелки; вскрыть итальянские сардины и банки с гусиным паштетом было делом нескольких минут.

— Есть натуральное рейнское, настоящий «Ниерштейнер» — редкость даже в прежние времена.

— Покажите-ка. — Рабе взял бутылку, оглядел серебряную наклейку с малиновой окантовкой. — Вы, Штольц, хорошо разбираетесь в винах?

— Не очень. Правда, этому учил меня отец.

— Всегда завидовал таким людям, — вздохнул Рабе. — Наверное, тут есть своя вкусовая музыка, и жаль, что она доступна не каждому. Чтобы в этом разбираться, — похлопал он по бутылке, — надо всю жизнь вкусно и приятно есть. Мне не удалось. И я просто люблю, чтоб было крепко.

— Есть бутылка «Мартеля», — поспешил обрадовать его Штольц.

— Вот это чудесно! Хороший коньяк — это уж другое дело.

Когда Штольц раскупорил бутылку и они сели за стол, Рабе поднял свою рюмку, прищурился на верхний ее ободок, словно раздумывая, стоит ли еще пить этот коньяк; Штольц заметил, что у него большие, словно расплющенные ладони, они не вязались с узкоплечим телом, под ногтем большого пальца чернело пятно, какое остается пожизненно от сильного удара.

— Ну, так что же, Штольц, — сказал Рабе, — выпьем за знакомство. — И, не ожидая ответа, решительно опрокинул рюмку в рот; он вытянул вперед губы, задержав коньяк в полости рта, и тут же удовлетворенно почмокал: — Да-а-а, превосходный «Мартель». — Он закусил сардиной, глаза его за стеклами пенсне повлажнели. — Знаешь, Отто, — расслабленно произнес он, — с некоторых пор я стал ценить хороший стол. Ведь если говорить правду, то бо́льшую часть своей жизни я питался дрянью. Ты вряд ли это поймешь, Отто.

Рабе, видимо, был из тех, кто после первой же выпитой совместно рюмки считал, что собутыльник немедленно превратился в старинного приятеля и потому с ним следует вести беседу в добродушно-фамильярном тоне; Штольц внутренне был готов к этому и даже обрадовался, когда Рабе перешел на такой тон, потому что предугадал его.

— Почему же? — возразил Штольц. — И у меня не все гладко.

— Да, но не так, как у меня, — почти радостно воскликнул Рабе. — Ты знаешь, я впервые поел досыта двенадцать лет назад, когда уж мне было за тридцать. Я даже отлично помню тот день, когда почувствовал, что наконец-то сыт. Что бы ты там ни говорил, но тебя не били так по загривку все эти инфляции, безработицы, кризисы. Да и серьезно понять нужду рабочего ты не можешь.

— Это не так, — покачал головой Штольц, — вся моя жизнь связана с заводом.

— Вот! — вскричал Рабе и приподнял палец. — Связана… А я был за бортом, я подметал улицы, таскал ящики с дерьмом, хотя и имел отличную квалификацию слесаря. Ты мог заработать больше или меньше, а я часто не имел ничего. И никто мне не мог помочь — ни вшивые профсоюзы, ни различные кассы взаимопомощи, ни трепачи социалисты. Никто! Но однажды я сделал правильный выбор, и все стало иначе. Все, черт возьми! И теперь уж это навсегда. — Он сам взял бутылку, наполнил рюмки и, как прежде, приподнял свою, щурясь на верхний ободок. — Мы должны долго жить, Отто, — проникновенно произнес он. — Мы это заслужили. Пусть у нас трудная работа, но все-таки это большая работа, и мы должны ее закончить, чтобы наши дети, и внуки, и правнуки не могли узнать даже капли того, чего хлебнули мы. Нам еще тоже нужно пожить, и если есть в мире справедливость, смерть еще долго должна обходить нас. Давай выпьем за это.

Он опрокинул в рот рюмку и тут же вынул сигареты; Штольц пододвинул к нему ящичек с сигарами, но Рабе отмахнулся, улыбнувшись.

— В этом я не изменяю старым привычкам. — Он встал и прошелся по комнате.

Штольцу стало скучно: теперь он твердо знал, что вынужден будет весь этот вечер выслушивать длинные тосты, которые, может быть, и нужны на сборище гуляк, но неприятны в беседе двоих; Рабе постоял у письменного стола, потом приподнялся на носки и так, проскрипев сапогами, внезапно сказал нараспев:

— «Все станет вновь великим и могучим. Деревья снова вознесутся к тучам, к возделанным полям прольются воды, и будут снова по тенистым кручам свободные селиться скотоводы».

— Рильке? — искренне удивился Штольц.

— Я же сказал: мы одного поколения, Штольц. А ведь он был нашим кумиром… Как там дальше, подскажи, если помнишь.

Штольц помнил и, прикрыв глаза, прочел:

— «Церквей не будет, бога задавивших, его оплакавших и затравивших, чтоб он, как зверь израненный, затих. Дома откроются как можно шире, и жертвенность опять родится в мире, в твоих поступках и делах моих».

— Вот-вот! — радостно вскричал Рабе. — А дальше как прекрасно: «С потусторонним больше не играя и смерть не выставляя напоказ, служа земному, о земном мечтая, достойно встретим свой последний час». Это прекрасно, Отто! Это потрясающие стихи, и такая отличная немецкая речь. Когда-то я плакал, когда читал их. Сразу захотелось еще выпить.

Он взял рюмку и, перевернув стул спинкой вперед, сел, оседлав его. Штольц был потрясен, но не чтением стихов; тот сигнал памяти, что мучил его, когда он сидел один на диване, возник снова, и на этот раз более отчетливо. Этот Рабе невольно, сам того не зная, вернул Штольца в Эйзенах — вот так они собирались в молодости с приятелями в его комнате, пили вино, читали Рильке и других поэтов, которых любили. И как только Штольц это вспомнил, ему увиделась улица Эйзенаха, тротуар, выложенный каменными плитками, три рябины на углу, и мелькнуло видение девочки в белом платье. Что это?

— Ты, Отто, когда-нибудь думал о смерти? — прочувственно сказал Рабе. — Наверное, думал. Все мы о ней думаем, только каждый по-своему. Я давно уж пришел к мысли, что смерть сама по себе прекрасна, потому что жизнь утверждается только через нее. Мы не прожили бы и дня, если бы не пользовались ею как благом: она валит деревья, чтобы дать нам тепло, она бьет по черепу животных, чтобы мы могли есть, она дает нам одежду, хлеб, питье и освобождает земное пространство от тех, кто недостоин, во имя тех, кто достоин. Смерть — великое оружие жизни, Отто…

Он, видимо, не на шутку увлекся, слова лились у него гладко, но Штольц больше не слушал его; мелькнувшая перед его мысленным взором девочка в белом платье и та, что проплыла за колючей проволокой, толкая ведро с водой, поставленное на сани, соединились в одно лицо.

— Эльза, — удивленно прошептал он. Но разве это могло быть?..

Они были соседями — семья Куперманов, всего три дома разделяли их. Штольц бывал у них не раз, сидел в гостиной, где на высокой деревянной подставке стоял рвущийся с пьедестала серебряный кентавр с развевающимися женскими волосами, — такие же кентавры, но в десять раз уменьшенные, ставились на радиатор автомобилей марки «Дикси», на этом же, что стоял в гостиной, была дарственная надпись дирекции фирмы в память о долголетней и безупречной службе мастера Купермана. Старик был могуч. Штольц чувствовал иногда в полном смысле этого слова священный трепет перед ним; старик не только в совершенстве знал моторы, он был одним из их создателей, чародей, всегда находящий удивительные решения. Старик был учителем Штольца, и все, что знал всерьез Отто, он перенял от Купермана, хотя и понимал, что не дорос еще до его высот знаний. Штольц, как и многие другие, кто связан был со стариком, горевали до отчаяния, когда, спустя уж год после «Хрустальной ночи», старик исчез. Но никто ничего не мог поделать, как не могли музыканты Эйзенаха заступиться за Баха, чей памятник был убран с рыночной площади возле кирхи Святого Георгия, чтобы он не мешал собраниям нацистов. Никто ничего не мог. Старик исчез, но Эльза и младшая сестра ее еще жили в городе. Ему нравилась эта девочка, стройность ее фигуры с едва намеченной грудью под белым платьем и скорбная кротость в глазах. Марта невзлюбила ее, по каким причинам — Отто понять не мог, и когда он пытался тайно от всех помочь дочерям Купермана деньгами, — возможно, это же делали и другие ученики старика, — Марта словно интуитивно это чувствовала и именно в этот день поносила девочку почем зря. У жен свое, необъяснимое чутье. Но Макс, его сын Макс, словно понимая отца, был благосклонен к Эльзе, и если бы не эти времена…

«Эльза», — внутренне прошептал он. Но как же могла она попасть сюда? Неужто Рабе сказал правду, что там, за колючей проволокой, есть и те, кого доставили из Тюрингии, чтобы именно на этой земле, а не на родине, подошли они к своему смертному часу?.. «Святая Инеса»… Как же раньше он не видел этого поразительного сходства? Впрочем, в Дрездене он жил позднее, когда уж началась война. Чудовищно поразительное сходство, словно она сошла с картины Хосе Рибера, а может быть, триста лет назад испанец силой провидения угадал, что на земле, пройдя через века, объявится его творение во плоти… Нелепая мысль. Но если это Эльза… Голос Рабе ворвался в сознание:

— Их важно приучить к мысли, что смерть наивысшее благо для них, освобождение от превратностей жизни. Потому каждый день те, кто еще нужны для работы, должны видеть, как умирают другие. Тогда они твердо будут знать, что в любой час могут уйти в небытие. Это перестает их пугать, они смиряются, шепча молитвы по Иову: могила — это место, в котором злые перестают нам докучать, а усталые отдыхают. В этом смысле меня устраивает их религия. Она помогает мне выполнять задачу. Примирение со смертью делает человека покорным и не способным даже к малейшему сопротивлению. Но об этом надо напоминать каждый день, а если бы было возможно, то каждый час.

— Каждый день, — как эхо, повторил Штольц.

— Да, Отто, — кивнул Рабе и, встав, подошел к столу. — Между прочим, старина, мне не нравится, как ты пьешь. Тянешь эту французскую настойку по капле. А ну-ка, Отто, покажи, на что способны парни нашего призыва…

«Неужели к этому в самом деле привыкают те, кто делает свою служебную работу в лагерях: они не чувствуют запаха и безразличны к искаженным лицам в огне, к лопающейся коже, полыхающим волосам и белым, как у вареной рыбы, глазам людей? Или это и есть «подняться над всем земным во имя великой цели»?..»

Штольц должен был проверить свою догадку: его влекло туда, в ту дважды огороженную колючей проволокой часть города. Он знал, что в гетто может пройти любой немец, не предъявляя никаких пропусков; в конце концов, он мог появиться там даже без машины, и если наткнется на кого-нибудь вроде Рабе, то всегда сможет объяснить, что его заставили прибыть туда дела. Потом он вспомнил, что его команда, как и другие воинские части, берет рабочую силу из гетто для уборки помещений, для разгрузки оборудования — на любую грязную работу. Он незамедлительно выяснил, как это делается. И тут обнаружилось, что каждая команда, занимающая это огромное серое здание, имеет свои обязанности по обслуживанию: команде Штольца было поручено отопление, и для этого назначались дежурства офицеров, в обязанности которых входило обеспечивать рабочую силу для котельной, следить, чтобы эти люди хорошо разгружали торф, который подавался по узкоколейке во двор, здания, а там перегружался на вагонетки; дежурный офицер не выполнял роли постоянного надсмотрщика, для этого было достаточно конвоиров, он только принимал колонну, проверял качество работ и выдавал как вознаграждение старшим колонны талоны на обед из полевой кухни. Как правило, колонна состояла из двухсот человек, да и те с трудом справлялись. Протопить такое обширное здание торфом было нелегко. Штольц выяснил и другое: его предшественник не отдавал талоны на обед дежурному офицеру, а сам выдавал их, какие у него были для этого причины, Штольц не понял.

Он выезжал в гетто трижды, заставляя Ганса медленно двигаться по улицам. Только на четвертый день Штольц увидел ее возле того же барака: она одна, без старика, тянула сани с бочкой, медленно ступая, но при этом вся устремленная вперед. При виде ее Штольц почувствовал волнение, какого не испытывал много лет, и едва сдержал себя, чтоб немедленно не выскочить из машины; он велел шоферу свернуть за угол и там ждать его. Едва он остался один, как припустил чуть ли не бегом, боясь, что девушка может исчезнуть.

Он догнал ее и преградил путь; она медленно подняла голову, и он тут же ощутил, как все содрогнулось в нем от мгновенного узнавания, — она смотрела на него снизу вверх темно-карими глазами — именно так смотрела святая Инеса, — и каждая черточка лица девушки была до невероятия схожа с творением Хосе Рибера.

— Боже мой… — прошептал он.

Девушка смотрела на него долго и молча, и он молчал.

— Ты узнала меня, Эльза? — наконец произнес он.

Ничего не изменилось на ее лице, безразличном к окружающему, застыли обращенные вверх глаза.

— Ты забыла меня? — еще раз спросил он.

— Нет, — тихо сказала она, и он сразу же узнал ее голос.

— Значит, ты меня помнишь?

— Я узнала еще тогда, — слабо повела она головой в сторону колючей проволоки.

— И я тоже! — обрадовался он. — Я тебя искал несколько дней. Но я не знал, где ты живешь.

— Здесь, — сказала она и указала на белую узкую полоску материи, нашитую под желтой звездой.

Штольц прочел на ней номер дома и название улицы.

— Как ты сюда попала? — вырвалось у него.

— Не знаю, — ответила она. — Привезли. — И сняла с руки брезентовую черную рукавицу, длинными пальцами поправила намокший от дыхания платок у подбородка, — наверное, он мешал ей отвечать.

Штольц посмотрел на ее пальцы — они были покрыты тонкой грязной коростой, и это вызвало в нем ноющую боль; теперь он увидел ее всю как бы заново: ватник, сползающий с худых плеч, прожженный в нескольких местах, и там торчала ржавая вата, грубые залатанные башмаки, из которых вылезали намотанные на ноги тряпки.

В мгновение возникло воспоминание: Эльза возилась с младшей сестренкой в полуподвальной комнате семейного особняка Штольцев, — там, по настоянию Отто, отвели место дочерям Купермана после того, как они лишились отца и жилища. Эльза кормила сестру и не замечала, как Штольц наблюдал за ней из-за полуоткрытой двери. Он проходил случайно мимо и невольно застыл, залюбовавшись этой девочкой: в движениях ее, в сосредоточенности лица, во всей ее фигуре было столько женственности и нежности, что он долго стоял неподвижно, наблюдая за Эльзой, и впервые в нем возникло чувство, затем поразившее его: он ощутил острый приступ тоски по утраченному времени, в его молодости не было такой девушки, он только грезил о ней мальчишкой по ночам, а вот теперь она явилась перед ним в его же собственном доме, и невозможно ничего исправить, невозможно снова стать мальчиком Отто, чтобы испытать вместе с ней остроту первых ласк, они растрачены были на других, совсем не так, как ему когда-то мечталось.

С этого дня он стал тайно любоваться Эльзой, он наблюдал ее, когда она работала в саду, когда играла: она представала перед ним то совсем девочкой, то маленькой женщиной, в которой было уже нечто материнское, когда она заботилась о своей сестре…

Теперь она стояла перед ним в грязной одежде, повзрослевшая, и невыносима была жалость к ней, потому что это была жалость к себе и тоска по душевным утратам…

— А где сестра твоя? — спросил он.

— Все умерли, — ответила Эльза.

В это время за спиной Штольца послышались голоса, он обернулся — из переулочка вышли три еврея с музыкальными инструментами, их сопровождал солдат. Эльза натянула веревки.

— Мне надо… — тихо сказала она. — Мне нельзя с вами говорить.

— Я к тебе еще приду, — ответил он, уступая ей дорогу.

Голоса и шаги за спиной приближались, и он пошел вперед не оглядываясь. Когда он подходил к углу улицы, за которым стояла машина, то увидел, как к бараку шел старик в длиннополом пальто с обрезанным воротником и нес закопченный котелок, старик держал его обеими руками, как хрупкий сосуд, и мелко переступал ногами, неуверенно делая каждый шаг, и Штольц понял — он боится выплеснуть хотя каплю варева. «Боже мой, — подумал он, — она ведь голодна, а я не принес ей и крошки». Он быстро обернулся, но Эльзы не было на улице; взгляд его скользнул по другую сторону проволоки, и он увидел полуразрушенный дом со стенами, побитыми пулями, и в центральном окне его без стекол, как в раме, стояла высокая женщина, та самая, что ударила его ведром по колену, и насмешливо смотрела на него. «Она же все видела», — подумал Штольц.

Часть третья

ТАМ, ЗА КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ

Меня поселили в гостинице «Минск», в небольшом номере, окно его выходило на просторную площадь: она видна была вся, ограниченная с левой стороны новыми домами с большими стеклянными пролетами, чуть правее их взлетал вверх мост, а на противоположной стороне пламенел темно-красный костел, за ним возвышалась серая громада здания, будто сложенного из нескольких кубических фигур, в котором жил когда-то Отто Штольц; костел и это здание — все, что осталось от довоенного Минска не только на этой площади, но и почти по всему проспекту Ленина, который брал свое начало отсюда. Площадь с утра до вечера пересекали в разных направлениях потоки людей, замедляя движение автомобилей и троллейбусов, а возле новых домов густо роились толпы молодых; сначала мне показалось, что там одно из традиционных мест свиданий или нечто вроде ярмарки невест, но все объяснилось просто — достаточно было от площади спуститься вниз, под арку, как начинались здания университета и медицинского института, и потому там без конца сновали ребята в формах студенческих отрядов, абитуриенты и просто те, кто возвращался после лета в город и начинал устраивать свои студенческие дела.

Меня тянуло в этот веселый водоворот, я даже представлял, как мог бы пойти, небрежно сесть на одну из ступенек и, нацепив на нос шикарные солнцезащитные очки французской фирмы, добытые мною по случаю, закурить сигарету и ждать, пока какая-нибудь из этих приятных белокурых девочек не обратится ко мне с вопросом или просьбой, проворковав ее с белорусским акцентом; наверное, всегда в незнакомых местах возникает надежда на случайную встречу, люди чужого города на первых порах кажутся загадочными, имеющими свои, не доступные тебе привычки и знания, и потому уповаешь, что встреча с незнакомкой может оказаться чудесной и удивительной, хотя конечно же это иллюзии.

«Мне обязательно нужно куда-нибудь закатиться, — думал я, — не все же мыкаться по делам. В конце-то концов, у меня отпуск». Но я начинал прикидывать, что мне еще предстоит увидеть, с кем встретиться, и убеждался: времени у меня в обрез.

В первый же вечер после приезда я позвонил отцу, чтоб поздравить его с рождением дочери: я ведь успел только заскочить в роддом, купив огромный букет великолепных гладиолусов, но их не приняли на передачу — там свои порядки, строгая нянечка сказала: «А если все нанесут цветов, чем будут дышать в палате дитё и мама?» И я послал Вере записку: «Очень рад за тебя. Ты — молодец! Поцелуй за меня сестренку. Только мне бы хотелось побыстрее узнать, как ее зовут». Ответ я получил коротенький, написанный слабой рукой: «Спасибо. Любящая тебя мачеха».

Я подарил гладиолусы двум девушкам, что стояли во дворе роддома и безуспешно пытались докричаться в окно подружке, и кинулся заканчивать дела, потому, что до отъезда у меня оставалось совсем не много…

Москву я получил быстро, через несколько минут после заказа, и услышал голос отца:

— Слушаю.

— Здравствуй, — сказал я. — Ты прости, что так получилось и мы не попрощались. Я тебя поздравляю, это очень здорово, что у нас в доме будет девочка.

— Спасибо, я рад, — ответил отец, и я услышал, как у него дрогнул голос.

— Ты один? — спросил я.

— Нет, у меня Степан Савельевич.

— Пьете водку?

— Только раскупорили.

— Считайте, что я чокаюсь с вами.

— Как ты там устроился?

— Все нормально, отец.

Он помолчал и спросил:

— Ты что-нибудь нашел?

— Я расскажу тебе, когда вернусь. Сейчас не могу.

— Хорошо.

— Обнимай Степана Савельевича.

Я повесил трубку и представил, как они там сидят вдвоем: у отца беспомощно-блаженное выражение лица, размягчившее все его морщины, — я видел его таким несколько раз в минуты наивысшей радости, и было такое впечатление, будто он терялся перед ней, становился беззащитным. Конечно же он не мог в таком состоянии оставаться наедине, потому и призвал на помощь Степана Савельевича, и тот всячески балагурит, чтоб развлечь отца…

Внизу, под окном, в синих сумерках смеялись и шумели люди — на первом этаже гостиницы был ресторан. Я посмотрел в сторону серого здания: на третьем этаже, в той комнате, где когда-то жил Отто Штольц, горел свет, он горел и в других комнатах этого этажа — там или работали, или, скорее всего, шла уборка. Но мне не хотелось сейчас думать об Отто Штольце, я отошел от окна, сел в кресло, закурил и стал размышлять об отце.

Иногда мне было с ним легко ладить, иногда до крайности трудно, потому что характер у отца был неровный, отец мог быть то добрым и покладистым, то до жестокости непримиримым, хотя в любых случаях, если разобраться, в поведении его была своя логика, иногда не сразу различимая, но ведь логика порой опасна: достаточно неверной посылки — и вся железная конструкция убедительных доказательств может быть направлена не во благо, а во зло. Теперь я знал, что и на работе не все принимали отца, одни восхищались им, другие отвергали, и я однажды слышал, как женщина-инженер, правда, имеющая к работе отца косвенное отношение, говорила: «Да, не хотела бы я иметь такого в начальниках, слишком уж он силен. Что же делать бедным тем, у кого несовершенна мысль? Только подчиняться?» Были о нем и такие мнения, вполне возможно — по-своему справедливые. Иногда я думаю, что с Верой он так легко сошелся и полюбил ее потому, что она умела удивлять окружающих неожиданностью и необычностью своих решений. Но это уж особый разговор.

С детских лет я привык считаться с отцовским мнением и подчиняться ему. Наверное, у отца была своя методика воспитания, он не давил, не приказывал и даже не морализировал, он заставлял меня пройти как бы через действие и поневоле принять предложенное им решение.

Я много думал: почему нарушились наши отношения? Дело было все-таки не только в том, что я всерьез решил заняться историей Отто Штольца, — все было сложней и запутанней.

Я хорошо помню, как появилась Вера у нас в доме… Несколько лет мы собирались отмечать день рождения мамы втроем, даже близких ее подруг и друзей отца не приглашали, мама говорила: «Мне приятно быть в этот вечер только с вами. Я не могу кривить душой, а при чужих мне надо будет делать веселую рожицу, будто я радуюсь старости». К тому времени мама уже была больна, и безнадежно, я тогда об этом не знал, но думаю, что отец или догадывался, или сумел выпытать правду у врачей, потому что каждое ее желание, даже намек на него старался выполнить. Ужин был назначен на семь вечера, отец появился точно, но не один, а с Верой; он вошел возбужденный, раскрасневшийся с мороза и, обтирая повлажневшие усы, привлек к себе маму, поцеловал, сунул ей сверток с подарком и, тут же обернувшись к порогу, сказал:

— А вот, Наденька, познакомься, это Вера Кольцова. Ты уж извини, мы с ней займемся делами на полчасика, не больше, пока ты на стол накрываешь.

Я навсегда запомнил, как стояла Вера в прихожей, прижимая к себе футляр с чертежами, одетая в дубленку с белым воротником, в белой шапочке, вся розовая и свежая; она сняла с себя шапочку, тряхнула головой, чтобы сбросить с волос капли растаявшего инея, и светлые волосы ее мелькнули передо мной; нимало не смущаясь, она первая протянула руку маме и сказала так, словно и раньше бывала здесь:

— Поздравляю вас. Извините, что отниму немного времени.

Мама улыбнулась, и это была не обычная в таких случаях вежливость. Я понял: Вера с первого взгляда понравилась маме. Я кинулся было помочь Вере снять дубленку, но не успел, она сбросила ее с себя проворно и механически одернула синий, туго облегающий тело свитерок.

— Прошу, прошу ко мне! — радостно шумел отец.

Меня он не приглашал, но я сам направился в его комнату, отец не возразил, а может быть, он просто и не заметил меня… Потом я узнал, каким путем Вера оказалась у нас в тот вечер. День у отца был тяжелым, он мотался по цехам, затем часа три сидел с инженерами из сборочного — там шла реконструкция одной из линий, которую переводили на автоматику, все с этой линией порядком измучились, все отлично понимали, что есть ошибка в электронной схеме, существовало уж множество вариантов, и каждый день отец обсуждал с инженерами новый вариант. За этим делом он засиделся допоздна, а когда взглянул на часы, то понял — нужно все бросать и немедленно ехать домой. Он отпустил инженеров, стал одеваться, и тут вошла, каким-то образом миновав секретаря, Вера.

— Мне нужно полчаса, Юрий Сергеевич.

— Не будет даже секунды.

— Будет, — сказала Вера мягко, без всякой твердости в голосе.

— Ага, — насмешливо сказал отец, застегивая пальто. — Наверное, вы из тех кудесниц, что умеют останавливать время. Займитесь этим без меня. — И он направился к двери, но Вера преградила ему путь, и когда он подошел к ней вплотную, то вспомнил, что эта молодая женщина работает в отделе главного конструктора. — Вас что, не устраивает ваше прямое начальство?

— Меня все устраивает, — сказала Вера, — но у меня есть электронная схема на линию в сборочном.

— Разве вы входили в группу?

— Нет. Просто я нашла решение. Если нет полчаса, то на первый случай полминуты. Взгляните…

Она раскрыла перед отцом чертеж, и он уставился на него…

Надо сказать, что инженерная жизнь на любом заводе насыщена историями о том, как множество людей бьются над какой-нибудь проблемой, а потом приходит ангел со стороны и решает все это как дважды два четыре; над этим можно смеяться, если вырывать такую историю из всего потока заводской жизни и делать из нее чрезвычайное происшествие, но на самом деле подобных случаев происходит великое множество, им никто не удивляется, больше того — о них быстро забывают, потому что они представляют довольно рядовое явление: ну, случилось так, и хорошо, кто-то же должен найти решение, коль его ищут, любая машина рано или поздно начнет работать, как и любая линия рано или поздно будет введена в строй.

Отец понял все сразу, а понять ему нужно было пока только одно — что на бумаге изложено предложение, какого еще не значилось в предыдущих вариантах, и потому рассмотреть его следовало немедленно.

— Сдаюсь, — рассмеялся он. — Будут полчаса, но не здесь, а у меня дома. Я не могу опоздать сегодня ни на минуту.

Вот так Вера оказалась у нас в тот вечер…

Я не буду здесь объяснять подробно, в чем заключалось предложение Веры, это может быть интересно только узкому кругу специалистов, да и то вряд ли — дело в том, что схема, предложенная ею, выглядела упрощенно и старомодно. Те, кто работал над линией, старались, естественно, применить новейшие достижения автоматики, в этих поисках они измордовали себя, а Вера пришла свеженькая и не стала принимать в расчет все, что они сделали до этого, а просто решила вернуться к старинке. Если говорить конкретно, то в цифро-аналоговом преобразователе вместо новейших бесконтактных ключей она применила контактные, то есть убрала транзисторы; ну, это примерно так, как у нас иногда лечат больных, — врачи прописывают новейшие лекарства, а они не помогают, и вдруг приходит доктор и выписывает копеечные порошочки, и болезнь как рукой сняло, доктора этого называют чудотворцем, а он просто-напросто извлек из забытья рецептик лекарства, которым пользовались больные еще во времена чуть ли не Гиппократа и легко вылечивались, да давным-давно из-за всевозможных новаций об этом рецептике забыли.

— Хорошо, — сказал отец, решительно отодвигая чертеж. — Завтра утром ваш доклад.

— О’кей, — кивнула Вера и стала укладывать схемы в футляр, и вот тут-то отец посмотрел на нее совсем иначе, чем прежде: в глазах его появилось любопытство, и даже я почувствовал, как его взгляд очертил ее фигуру, задержался на длинной розовой шее, затем опустился ниже, — это был чисто мужской откровенный взгляд любования, и, видимо, Вера ощутила его, на какое-то время пальцы ее перестали слушаться, и потому она долго не могла закрыть футляр. Конечно же все это я осмыслил позже, а не в то самое мгновение.

— Всего вам доброго. Я пошла, — сказала она.

Но тут вмешалась мама:

— Ну, зачем же так, сразу? У нас пироги.

— Но ведь я только по делу, — ответила Вера. — Мне неловко.

— Да что там неловко! — подхватила мама ее под руку.

Вера посмотрела робко на отца, словно ей хотелось знать, а как же он отнесется к этому, и отец тотчас откликнулся:

— Ну, Вера Алексеевна, коль именинница приглашает, так отказываться нехорошо.

— Я на полчасика, — поспешила ответить Вера.

— И то ладно, — согласилась мама.

Вечер прошел у нас весело, отец был в ударе, провозглашал тосты, целовал маму и много рассказывал с шутовской легкостью, мы смеялись; его рассказы во многом были не новы ни для меня, ни для мамы, и потому больше были обращены к Вере, но нам тоже было приятно еще раз услышать, как повстречал он маму в полевом госпитале, как подрался из-за нее с одним лейтенантом и они даже хотели устроить дуэль на пистолетах, и о том, как справляли они свадьбу в землянке, в пятистах метрах от немцев.

Вера просидела у нас часа полтора, потом поднялась решительно.

— Жаль, у вас хорошо, но мне надо ехать…

Я долго сидел, размышляя, в своем номере, и когда наконец решил ложиться в постель, было уже за полночь, редкие звуки и голоса доносились с улицы; я подошел к окну, чтоб затворить его, потому что повеяло прохладой, и невольно посмотрел на темнеющую громаду кубообразного здания, и удивился — в бывшей комнате Отто Штольца по-прежнему горел свет, теперь освещенное окно было одиноким, лучи из него падали вниз, на остроконечные вершины елей, что высажены были вдоль фасада здания. Днем я заходил туда. Огромный дом давно перестроили внутри, и в той комнате теперь находилась одна из приемных — диван, письменный стол с телефонами, ряд стульев у стены, и, видимо, в этот поздний час кто-то вел там ночное дежурство, — и все же этот одинокий свет среди многочисленных темных окон показался мне сигналом зовущего на помощь и молящего о милосердии, потерпевшего душевный крах существа в огромном взбаламученном мире…

«Ностальгия бывает и у солдат, хотя они подчинены долгу и должны нести свою службу согласно присяге и приказу. Но эта девочка… Нет, тоска, которую она в меня вселила, это не просто тоска по родине, это ностальгия по ушедшему времени, по той поре, когда я был молод и свободен от множества взятых на себя впоследствии обязательств, которые казались мне когда-то необходимостью, а теперь давят обесцененным грузом, навьюченным на мои плечи посторонней силой…»

От Штольца остался дневник, от Эльзы Куперман — единственное короткое письмо, и поэтому мне нелегко о ней рассказывать. Главное, чем я пользуюсь, — воспоминания людей, разысканных мною в Минске (о некоторых таких встречах я еще расскажу), — но прошло так много времени, что эти люди всего вспомнить не могли; видимо, во многих случаях на прошлое наложились впечатления позднее прожитых лет; я старался отсеять их, хотя и не очень уверен, что мне это удалось, и все же зачастую меня поражала память людей тем, что в ней сохранялись такие тончайшие детали событий, о которых можно рассказывать только по свежим следам, и лишь позднее я понял, в чем дело: некоторые из этих людей так и остались пожизненно частью своего существа в минувшем, и хоть все изменилось вокруг, иным стал их облик, но те события потеряли границы времени, они врывались в настоящее, становясь грубо осязаемой реальностью.

Я не знаю, какими путями доставили Эльзу в эшелоне с другими немецкими, чешскими и польскими евреями в Минск, пути эти поистине неисповедимы, они сокрыты где-то в утробе рухнувшей имперской бюрократической машины, где зачастую кончалась целесообразность и начинала властвовать мистика параграфов, несмотря на традиционную немецкую рациональность. Когда потом я был в Веймаре и проехал в Бухенвальд, то увидел карту внешних команд знаменитого концлагеря, сама гора Эттерсберг была центром огромного комбината смерти с могучей сетью лагерей уничтожения, разбросанной по Германии. Кажется, их было около ста тридцати, этих Мюльхаузенов, Брауншвейгов и так далее, и в Эйзенахе тоже была одна из внешних команд Бухенвальда, но, видимо, даже эта мощная сеть не справлялась со своим делом, и потому уходили эшелоны на восток, набитые обреченными.

Эльзу поселили в небольшом двухэтажном доме, который стоял во дворе за бараком; шестнадцатиметровая комната была отведена для десяти человек. Эльзе досталось место в углу, на полу, между сырой стеной и шкафом. До того, как их разместили в этом доме, тут жили другие евреи, из Белоруссии, — их называли просто «русские»; чтобы освободить этот домик, барак и еще несколько зданий, «русских» расстреляли тут же, во дворах, и первая работа, какую пришлось делать Эльзе и остальным приезжим, заключалась в том, чтобы убрать трупы и отвезти их на кладбище.

Ее назначили в похоронную команду. Вид мертвых давно не пугал Эльзу, она привыкла к ним в долгом пути. Команду выводили на работу утром, и Эльза готовилась к ней, как готовятся к будничному делу: проверяла, не будет ли ей мешать одежда, хороши ли еще рукавицы, не надо ли их подшить. Каждого мертвого они переносили вдвоем. Напарницей Эльзы стала ее соседка по комнате, белокурая еврейка откуда-то из-под Штеттина. Звали ее Лия, у нее была такая же белокурая дочь Суламифь, — сходство их было поразительным, словно природа всерьез позаботилась о том, чтоб слепить из дочери уменьшенную копию матери, — тот же высокий лоб, голубые глаза и даже родинка на подбородке; они не были похожи на евреек, на лицах их лежал высокомерный отпечаток ясновельможных пани, и только сын Лии, рыжий девятилетний мальчик, осыпанный веснушками, горбоносый, но с такими же, как у матери, голубыми глазами, был евреем всеми черточками лица своего. По вечерам, когда комнату наполняли смрад и стоны заснувших на полу и кроватях людей, зубовный скрежет, прерывистое дыхание, Лия приводила в закуток, где лежала Эльза, свою дочь; там, за шкафом, они обе становились на колени, и Лия учила Суламифь польским молитвам, у обеих на груди в это время поблескивали удлиненные католические крестики из серебра. Эльза не понимала этих молитв и не задумывалась, зачем Лия обращается к богу на польском языке; все могло быть в этом мире, и ничто уж не удивляло, люди могли и отречься от своей веры и принять другую, если видели в этом хоть слабый проблеск спасения.

Обитатели комнаты по вечерам узнавали, какая утром им предстоит работа; в тишине за окнами сначала раздавались автоматные очереди, потом возникали удары о металл, сперва одиночные, они усиливались, расширяясь в пространстве над домами, и превращались в грохот — это там, по ту сторону проволоки, в «русской» части гетто, били в металлическую посуду — в ведра, кастрюли, сковородки, — подавая сигнал друг другу, что начинается погром и те, кто еще может, укрылся бы в тайниках. Металлический грохот тугими волнами плыл в морозной мгле, и в комнате просыпались, затаенно слушали, как прерывался звон металла разрывами гранат и стрельбой, и если все это длилось долго, то и работы с утра бывало много.

Они приходили командой к развороченным домам, там еще по углам держалось слабое тепло ушедших в небытие людей; стаскивали трупы на дорогу; лица погибших Эльзе стали казаться одинаковыми; они подбирали и тех, кто был убит на улице, складывали штабелями, потом приходила машина, и мертвых увозили из гетто, а иногда машины не было, тогда впрягались в сани и везли этот груз на кладбище. Среди старых каменных надгробий рыли ямы, это было тяжело, и на копку обычно ставили мужчин, но порой приходилось и женщинам помогать им.

Однажды, когда Эльза вытаскивала погибших из разбитого дома, случилось необычайное. Ей приказали, чтоб она проверила, не осталось ли кого-нибудь в помещении, и когда она заглянула за печь, то услышала идущий снизу шорох; ей подумалось — это скребется мышь, — но тут металлическая заслонка в нижней части печи откинулась и Эльза увидела женщину с черным от копоти лицом. Эльза никогда бы не догадалась, что тут может быть убежище.

— Не пугайся, — тихо сказала женщина по-немецки. — Я тебя давно заприметила. Там, справа, в углу, за тряпьем, есть коробка, принеси ее сюда.

Эльза послушно кинулась выполнять ее просьбу. Под тряпьем действительно лежала длинная коробка, Эльза достала ее. Женщина прошептала:

— Ты меня не выдашь?

— Нет, — ответила Эльза.

Ее уже звали с улицы. Женщина быстро захлопнула задвижку…

После этого случая Эльза осторожно входила в разрушенные дома, потому что знала: в каждом из них под полом или за печью может быть убежище, и там, затаясь, боясь сделать хотя бы слабое движение или лишний вздох, сидят люди.

Вторая встреча с этой женщиной произошла так.

В гетто никого не кормили, только те, кто уходил с рабочими колоннами в воинские части, получали скудный паек — немного эрзац-супа и кусок хлеба; иногда паек выдавали за труды и похоронной команде в столовой юденрата, но чаще они питались тем, что оставалось от мертвых, — несколько картофелин, горсть муки, сухарь, — если эти припасы не успевали разворовывать по ночам; главная же добыча еды шла путем обмена, хотя обмен этот был не прямой, а через вторые руки. У наружной проволоки «русской» части гетто иногда собирались базары: крестьяне окрестных сел подвозили на подводах картошку и отруби, обменивали их на одежду и тряпки; базары эти были запрещены властями, но все равно они возникали время от времени. «Гамбургским», как называли тех, кто жил на особой территории гетто, являвшейся как бы клеткой в клетке, был недоступен прямой обмен с крестьянами по многим причинам: они знали только немецкий язык, их остерегались, да и подойти к наружной части проволоки возможности не имели, — и потому сбывали они свои вещи по совершенной дешевке тем, кто приноровился подносить к их территории продукты, приобретал одежду, а затем, сбывая ее, получал большую плату.

Эльза очень быстро продала все, что у нее было, даже пальто она обменяла на телогрейку, получив в придачу десяток мерзлых картофелин. В запасе оставались только туфли, лакированные красивые туфли, они долго лежали у нее в узелке, и вовсе не потому, что были ей чем-то дороги, просто, глядя, во что были одеты люди по ту сторону проволоки, она считала: такие туфли здесь никому не нужны, и вряд ли за них дадут хоть что-нибудь; если она их начнет предлагать, ее, скорее всего, поднимут на смех. Но у нее больше ничего не оставалось, и она была так голодна, что подумала: а вдруг получится обмен, — и, завернув туфли в тряпицу, понесла их к проволоке.

Едва она развернула их и протянула в неуверенной надежде, как закутанная по брови в платок старуха просунула за проволоку руку и быстро-быстро заговорила. Эльза не понимала языка, на котором говорили русские евреи, и только отдельные слова, схожие с немецкими, доходили до ее сознания. Из длинной речи старухи она уловила лишь, что за туфли предлагают картошку. Боясь, что старуха может передумать, Эльза сунула ей туфли. Та доставала из сумки картофелины и дрожащей рукой бережно, словно они могли упасть и разбиться, протягивала по одной Эльзе.

— Ты что, хрычовка, девочку обдираешь? — раздалось над ухом старухи, и та чуть не присела от испуга. — А ну, гони еще два десятка. Ты же за эти чоботы ведро у крестьян схватишь.

Эльза не поняла окрика. Она только увидела за старухой высокую женщину.

Старуха неожиданно взвизгнула на высокой ноте, метнулась было от проволоки, но высокая женщина схватила ее за плечо и расхохоталась.

— Я сказала: гони. Ты меня знаешь!

— Немчуру пожалела! — вскипела старуха. — Побойся бога, Лизка!

Старуха, видимо, знала, что спорить с этой женщиной нельзя, торопливо высыпала из сумки картошку, вложила ее в тряпицу Эльзе и, бормоча ругательства, пошла от проволоки.

Эльза удивленно смотрела на неожиданно явившуюся покровительницу.

— Не узнаешь? — спросила ее женщина по-немецки и усмехнулась разбитой губой. Она была молода, со строгим библейским лицом, только глаза у нее были озорные.

— Нет, — сказала Эльза.

— А ведь это я сидела в «малине» под печкой.

Но Эльза только помнила, что лицо той женщины было черно от сажи.

— Значит, это были вы?

— Я! — обрадовалась высокая и на этот раз улыбнулась — стали видны ее ровные, крепкие зубы, яркие в своей белизне.

— А я ведь вчера тебя видела, — сказала женщина. — Вон там, у барака. Тебя остановил эта сволочь оберст-лейтенант. В толк не возьму, для чего он тут несколько дней шляется. Я боялась, что он тебе что-нибудь сделает. Тут иногда появляются такие, что охотятся за хорошенькими девочками. Им это запрещено, но когда они выпьют… Сама понимаешь, запретный плод. Он не этого от тебя хотел?

— Нет, — ответила Эльза. — Он меня знает. Мы из одного города.

— Смотри-ка ты! — удивилась женщина и тут же опять усмехнулась. — Поговорили, повспоминали?

— Мы были соседями. Мой отец учил его.

Женщина внимательно посмотрела на нее, перестала улыбаться и на минуту задумалась.

— А что, — сказала она словно для себя, а не для Эльзы, — все бывает. — И тут же вскинула голову, спросила строго: — Тебя как зовут?

— Эльза.

— Ну вот, мы почти тезки. Я — Лиза. Знаешь что, бросай свою похоронную команду. Зачем тебе таскать мертвяков? Это не лучший способ заработать. Приходи утром на Шклафн-плац, к бирже. Ваши бывают. Пойдем в рабочую колонну. Там хоть можно наверняка пожрать. Обязательно приходи, — может быть, мы что-нибудь придумаем вместе.

Она кивнула Эльзе и быстро пошла от проволоки.

Эльза колебалась — идти ли ей на Шклафн-плац или остаться в похоронной, где она уж привыкла, — но все решилось само собой. Под утро, когда еще было темно, ее разбудила Лия, она стояла перед Эльзой одетая и шептала:

— Выйди, ты мне нужна.

Эльза вышла следом за ней на улицу, от выпавшего ночью снега во дворе было светло, и Эльза увидела стоящую в стороне дочь Лии, у ног ее лежал мешок. На груди Лии поверх пальто поблескивал католический крестик, словно выставленный напоказ. «Зачем она это? — подумала Эльза. — Ведь серебро могут отнять солдаты или полицейские».

— Я ухожу, — тихо сказала Лия. — Совсем… Мы тут все погибнем, все, все. Нас пригнали сюда на смерть. Каждый день столько убивают. — Она начала спокойно, но чем дольше говорила, тем взволнованней становился ее шепот, глаза ее приблизились к Эльзе и светились почти безумным блеском. — Я хочу ее спасти… ее, — указала она на Суламифь. — А Юзек останется. С ним мы не пройдем, у него такое лицо… А мы не типичные, Эльза. Мы всем скажем, что мы поляки. Я знаю язык… Я давно это задумала…

— Куда же ты пойдешь? — прошептала Эльза.

— В Польшу. Это не так далеко. Я умею шить, делать шляпы. Нас приютят в деревне, у меня есть немного золота. Мы спасемся… Я знаю лаз… Мы уйдем, как рассветет, а сейчас переждем в развалинах.

— Но что же будет с Юзеком?

Лицо Лии передернулось в судорожной гримасе, глаза еще больше расширились.

— Пусть я спасу хоть бы одно дитя… Хоть бы одно… Ты немного позаботишься о нем, Эльза, пока он будет жив. Может быть, это совсем немного… Он ведь большой мальчик, не такой маленький… Да поможет бог!

— Хорошо, я позабочусь, — сказала Эльза.

— Я знала, что ты поможешь. Вот, возьми для него… Больше я не могу. — И Лия вынула из-за пазухи два сухаря.

Эльза спрятала их, и тогда Лия вдруг порывисто прижала ее к себе, поцеловала Эльзу в лоб, и Эльза поняла, что Лия прощается не с ней, а с сыном.

— Пора, — прошептала Лия, быстро отвернулась, подошла к дочери, взяла мешок.

Они уходили по скрипучему снегу в синюю муть улицы. Уже в разных концах гетто выходили из домов по своим делам люди, а Эльза смотрела на этих двоих, женщину и девочку, пока они не скрылись из виду, и прошептала:

— Боже, помоги им!

Так она лишилась напарницы, и ей ничего не оставалось, как идти на Шклафн-плац…

Шклафн-плац — площадь Рабов, или Юбилейная, как называлась она раньше, ныла под ногами множества людей, ждущих отправки на работы. Эльза прибилась к своим. Бойкие людишки с желтыми повязками на руках суетились меж колонн, что-то выкликали, что-то приказывали, некоторые из них отдавали команды по-немецки, — то были полицейские гетто — местная охрана порядка. По одной из таких команд Эльза поняла, что их колонна отправится на разгрузку вагонов вместе с колонной русских евреев. Когда они строились по шесть в ряд, Эльза услышала рядом с собой:

— Ага! Все-таки я тебя нашла.

Лиза отодвинула плечом стоящую рядом с Эльзой женщину и бесцеремонно заняла ее место.

— Ты не бойся, — шепнула она, — тогда все будет в порядке.

Их вывели за ворота, и колонна двинулась улицей, которая поднималась в гору. Уже рассвело, хотя даль еще была укрыта грязно-синим сумраком; их вели под охраной солдат СД, двое из них держали на поводках овчарок…

Это случилось, когда перевалило за полдень, поднялся ветер и над путями, над платформами багажной станции завьюжило, мелкий, сыпучий снег задувал в лица, он быстро таял, стекая каплями по разгоряченным от работы щекам; все в колонне, таская ящики сначала из вагонов на платформу, а потом в длинное помещение пакгауза, порядком устали, а перерыва на отдых не объявляли, и люди старались экономить каждое движение, но так, чтоб не навлечь на себя гнев охраны. На краю платформы, несколько поодаль от того места, где шла разгрузка, виднелась кирпичная постройка, окрашенная в ядовитую охру, из трубы ее густо валил дым, дразня работающих теплом и домашним запахом еды. Из постройки вышло пятеро эсэсовских офицеров, фигуры их в черных шинелях резко очерчивались на фоне завьюженного пространства. Один из этих офицеров, пожилой, толстощекий, с короткими усиками, подозвал к себе старшего по конвою и отдал ему приказание. Не прошло и трех минут, как конвойные вырвали из среды работающих семерых мужчин, заставили их спрыгнуть вниз, на пути, и подвели к двум сцепленным вагонам, стоящим особняком, и приказали толкать их. Семеро уперлись плечами в вагон, раздалась команда, и они в едином выдохе нажали, но у большинства ноги оскользнулись на шпалах, вагон не стронулся; тогда старик в длиннополом пальто со срезанным воротником, который жил в комнате вместе с Эльзой, подал знак остановиться, нагнулся, заглянул под колеса и обнаружил, что под ними стоят тормозные колодки.

— Вынуть! — приказал он своим.

Но тут вмешался толстощекий.

— Не сметь! — прикрикнул он. — Толкать так!

В группе эсэсовцев рассмеялись. Семеро опять нажали плечами на вагон, тела их, устремленные вперед, казалось, влились в край вагона, но колеса словно вмерзли в рельсы.

— Не лениться, не лениться! — покрикивал толстощекий.

И вдруг стало ясно, что происходит. Среди пятерых офицеров был один совсем молоденький, в новенькой шинели, с красным свежим шарфиком, теплые наушники прилегали к его вискам, покрытым светлым пушком. Видимо, весь этот спектакль был затеян ради него, потому что прошло еще несколько минут в безнадежных попытках семерых сдвинуть поставленные на тормоза вагоны, люди уж задыхались от перенапряжения, и тогда толстощекий протянул молоденькому плетку.

— Действуйте, — приказал он ему.

Офицер лихо спрыгнул вниз и с нарочитой развязностью подошел к толкающим. Старик обернулся к нему, и так они встретились взглядами, тогда офицер неуверенно сжал плетку.

— Ну! — прикрикнул толстощекий.

Молоденький повернулся к платформе, растерянность промелькнула на его лице, жалкая улыбка проскользнула по пухлым юношеским губам, но тут же он увидел, как смотрят на него другие офицеры, приподнял плетку, и было такое впечатление, что сейчас он отбросит ее от себя, но, вздрогнув плечами, он выпрямился, сжал плотно губы и, широко размахнувшись, со свистом опустил плетку. Удар пришелся старику по лицу, он был такой силы, что старик, не охнув, повалился на снег. Тогда офицер стал хлестать нагайкой остальных, он бил слепо и жестоко, не смея остановиться в своем самоутверждении перед товарищами, и еще двое упали под его ударами. Остальные, потеряв всякое ощущение реальности, продолжали напирать плечами на вагон.

Старик медленно, с трудом стал подниматься, и в это время раздался выстрел. Стрелял толстощекий. Старик снова ткнулся лицом в снег.

— Эй, Генрих, — крикнул толстощекий, — хватит выбивать из них пыль! Добейте этих лентяев всех до одного. Привыкайте, Генрих!

«Рейхскомиссару Остланда Лозе

гор. Минск

…На подробных совещаниях с бригаденфюрером СС Циннером и исключительно энергичным руководителем СД оберштурмбанфюрером СС д-ром права Штраухом сообщалось, что за последние 10 недель в Белоруссии ликвидировано около 55 тыс. евреев. В Минской области евреи полностью истреблены, причем от этого не пострадала вербовка рабочей силы. В преимущественно польской области Лида ликвидировано 16 тыс. евреев, в Слониме — 8 тыс. и т. д. Происходившие в войсковом тыловом районе злоупотребления, о чем уже докладывалось, помешали проводимой нами подготовке к ликвидации евреев в области Глубокого. Тыловой войсковой район, не входя с нами в контакт, ликвидировал 10 тыс. евреев, из них 6,5 тыс. русских евреев, преимущественно стариков, женщин, детей, остальные состояли из неработоспособных евреев, которые были по приказу фюрера вывезены в Минск в ноябре прошлого года, главным образом из Вены, Брно, Бремена и Берлина.

Область Слуцка также облегчена на много тысяч евреев из Германии. Кроме того, еще остались в живых 6 тыс. русских евреев и евреек, которые во время акции находились при воинских частях, в которых они заняты как рабочая сила. В Минске и в будущем останется значительный контингент еврейской рабочей силы, поскольку производство на военных предприятиях и железнодорожном транспорте временно этого требует. Во всех остальных областях число евреев, используемых в качестве рабочей силы, устанавливается СД и мною в количестве самое большее 800 человек, а по возможности не более 500. Таким образом, после завершения объявленной нами акции у нас останется: в Минске 8,6 тыс. и в остальных десяти областях, включая избавленную от евреев Минскую область (сельскую), около 7 тыс. евреев. Поэтому больше нет опасности, что в будущем партизаны будут существенным образом опираться на еврейство. Разумеется, и мне и СД было бы всего приятней после того, как отпадут экономические нужды вермахта, окончательно искоренить еврейство в главном районе Белоруссии. Временно приходится учитывать нужды вермахта, который является главным работодателем для евреев.

Это недвусмысленное отношение к евреям обусловливает также тяжелую задачу СД в Белоруссии — доставлять все новые и новые транспорты с евреями из рейха, которые следуют навстречу своей судьбе. Это сильно изматывает физические и духовные силы воинов СД и отрывает их от выполнения задач на территории самой Белоруссии.

Поэтому я был бы весьма благодарен, если бы г-н рейхскомиссар счел возможным приостановить поступление новых еврейских транспортов в Минск по крайней мере до того времени, когда окончательно будет снята угроза партизанских выступлений. Мне нужны 100 процентов войск СД для борьбы с партизанами и польским сопротивлением, что требует приложения всех сил соединений СД, не очень больших по численности.

После окончания акций над евреями в Минске сегодня ночью мне доложил со справедливым возмущением оберштурмбанфюрер СС д-р Штраух, что вдруг без предписания рейхсфюрера СС и без извещения генерального комиссара прибыл транспорт с тыс. евреев из Варшавы для работы в здешнем воздушном округе.

Я прошу г-на рейхскомиссара (уже подготовленного телеграммой), как носителя высшей власти в Остланде, положить конец подобным транспортам. Польский еврей совершенно так же, как и русский еврей, является врагом Германии. Он представляет собой опасный политический элемент, политическая опасность которого превышает ценность его как квалифицированного рабочего. Ни при каких обстоятельствах в области, имеющей гражданское управление, военные власти, сухопутные войска и ВВС не имеют права без разрешения г-на рейхскомиссара ввозить сюда из генерал-губернаторства или еще откуда-нибудь евреев, которые вредят всей политической работе и безопасности главного района. Поэтому я полностью согласен с командующим войсками СД в Белоруссии, что мы будем ликвидировать каждый транспорт с евреями, о котором нет приказания наших непосредственных начальников и о котором мы не оповещены, чтобы помешать возникновению новых беспорядков в Белоруссии.

Генеральный комиссар по Белоруссии

К у б е»

На следующий день Отто Штольц обошел двор котельной, осмотрел, как идет разгрузка торфа и доставка его на вагонетках, потом вызвал к себе офицера, отвечающего за этот участок работы.

— Вы плохо справляетесь со своим делом, — резко говорил Штольц. — Вы, видимо, решили, что отопление здания всего лишь дополнительная нагрузка на нашу команду и к ней можно относиться с холодком. Вы забыли, что в военном деле нет второстепенных обязанностей. Между тем вам поручен ответственный участок. Достаточно выбыть из строя котлам — и это парализует работу многих армейских служб, размещенных в здании…

Офицер слушал молча стоя навытяжку; он не понимал, за что получает выговор, так как вовсе не считал работу котельной второстепенным делом, старался исполнять ее хорошо, но возразить Штольцу или же попытаться оправдаться боялся: он знал — оберст-лейтенант бывает крут в своих решениях, строго наказывает офицеров за нерадивость, слишком уж рьяно занимался Штольц наведением порядка после своего предшественника.

— Вы набрали в рабочую колонну бездельников, — сухо и жестко говорил Штольц. — Двести человек с трудом справляются с подачей торфа. Подумать только — двести человек! Это двести пайков из армейских запасов. С сегодняшнего дня я сам займусь котельной. Почему вы не доложили мне, что прежде талоны на питание этим бездельникам выдавал лично начальник команды? Отвечайте! Я вас спрашиваю!

— Я полагал, у вас достаточно много дел, — запинаясь, произнес офицер.

— Ваше дело было доложить, а не полагать. Талоны на питание передадите мне. Я сам буду распоряжаться поощрением тех, кто честно выполняет долг. Все!

Через час Отто Штольц появился на Юбилейной площади в сопровождении дежурного офицера.

Оглядывая площадь с деревянного возвышения, он цепким взглядом дальнозорких глаз увидел среди множества людей, над которыми клубился пар от дыхания в морозном воздухе, Эльзу и, указав дежурному офицеру на эту группу, приказал:

— Сто человек оттуда и сто русских, те, что рядом.

Офицер бойко сбежал с помоста, и вскоре рабочая колонна была построена. Штольц прошелся вдоль нее, остановился возле Эльзы и сказал:

— Эта — старшая, а эта, — кивнул он на высокую женщину, показавшуюся ему знакомой, — помощница.

Колонна двинулась к воротам, а Штольц пошел к своему «опелю», из которого с услужливостью выскочил белобрысый Ганс, чтоб открыть перед ним дверцу.

Сначала гетто начиналось за улицей, которая носила название старинной реки Немиги, той самой, где «снопы стелют головами, молотят цепами харалужными, на току жизнь кладут, веют душу от тела…». Потом территорию гетто уреза́ли несколько раз, и она отступила от Немиги. Я попал на эту улицу, когда здесь прокладывали широкую трассу, сносились старые дома, их сносили и дальше, к Юбилейной площади, старенькие деревянные строения, двери которых когда-то обиты были железом, содранным с сараев и крыш разрушенных домов, будто таким способом можно было установить преграду ломящейся смерти. Местами еще сохранились горбатые улочки, мощенные булыжником, за заборами густо росли яблони, отягощенные румяными плодами, но их уже окружали ряды новых домов, и маячила в отдалении, отсвечивая дымчатыми стеклами, высотная гостиница «Юбилейная». А на площади — рынок, огороженный серыми бетонными плитами, на деревянных столах горки лоснящихся яблок, пупырчатые огурцы, помидоры и возы с отборным картофелем — разваристой бульбой… Было ли здесь то, о чем теперь я так много наслышан, и могло ли быть?.. Веселые голоса людей таяли в прозрачности августовского дня.

Когда я покинул Юбилейную площадь и шагал по булыжной мостовой, то ощутил тупые удары, словно идущие из-под земли. Мне стало не по себе. Остановился, чтобы проверить, не показалось ли это мне, неужто и в самом деле может вздрагивать земля, но удары продолжались. Мне стало страшно — только что думал о тех, кто много лет назад погребен здесь, и возникла невероятная мысль: они рвутся наружу. Быстро свернул за угол, и все разъяснилось: мощный кран опускал металлическую бабу на бетонную сваю, вгоняя ее в грунт. Я обратил внимание на разрушенную хибару, наполовину снесенную бульдозером, сам бульдозер, опустив вогнутый нож, стоял тут же, кабина его была пуста. В хибаре под содранными досками пола, рядом с погребом, открывалось узкое пространство, отделенное стенкой, сложенной в один кирпич, где могли бы укрыться человека три, и я догадался, что это и есть одна из пресловутых «малин» — тайное убежище, какие создавались в гетто, чтобы можно было спастись от погромов. Спрыгнул в него. Там валялись клочки старой, сгнившей бумаги, а в углу нашел значок с надписью «Осоавиахим». Никогда я не был нумизматом, не собирал ни монет, ни медалей, ни значков, но этот бережно спрятал в карман… Значит, все было, это не кошмар, не страницы черной книги ужасов, это было.

— Эй, ты что там копаешься? — услышал оклик, и когда поднял голову, то увидел белокурого парня в засаленных джинсах, жующего булку с колбасой. — Клад, что ли, ищешь? — сказал он и хохотнул.

Я вылез из ямы.

— Работаешь здесь? — спросил я.

— А вон мой танк, — кивнул он на бульдозер, отпивая квас из бутылки, тут же заработали его крепкие челюсти, и на упругих, бурых от загара щеках образовались твердые желваки, а светло-карие глаза смотрели простодушно. — Ну, чего нашел, покажи.

Я вынул из кармана значок, протянул ему.

— Эка невидаль, тут иной раз копнешь — такое вытянешь… Недавно пулемет отрыл. Первоклассный пулемет, смазан, в ящичек заложен. Немецкая вещь.

— Ты здешний?

— В самую точку. С Немиги. Вон два барака, видишь? Слева мой. Там родился и взрастился. Ты какого года?

— Сорок пятого.

— Ну, так ты старик. Я с пятидесятого. До семи лет в том бараке произрастал. И смотри, судьба какая. Завтра мы его рушить будем. Это, выходит, я свой родной дом танком прочешу.

— Тут ведь было гетто.

— Ну, это в другую эпоху… А вообще-то тут везде кости. Как ни копнешь — кости. Минск, считай, весь на том стоит. Я как первый раз наткнулся, страшно было.

— А сейчас?

— Да и сейчас страшно. Только я по-быстрому стараюсь. А скажи, история у меня с бараком. А? Ребятам вот говорю: а если я мировую славу получу, мало ли чего в жизни бывает, и захотят мне мемориал сделать. Так, мол, и так — в этом доме родился… А где, спросят, дом-то? Да он его сам бульдозером… Тут, понимаешь, мужики с киностудии ходили. Говорят: «Зря вы, ребята, все старое рушите. Оставили бы хоть квартал, а то нам и войну снимать скоро негде будет». Так наш прораб их спрашивает: «А вы в той хатине без ванны и, между прочим, с общей кухней жить согласны?»

— А может, и верно надо бы оставить?

Он уже доел свою булку, спрятал бутылку из-под кваса в кабину бульдозера, надел рукавички.

— Знаешь, парень, не по старой рухляди все это помнить будут, по жизням. Тут ведь, в наших местах, семьи нет, чтоб в войну кого-нибудь в земле не оставила. А про это через сто годов не забудут…

Он полез в кабину бульдозера, а я пошел с Немиги, и когда вышел на асфальт, то оглянулся: бульдозер, подняв нож, надвигался на остатки хибары, где я только что копался в подвале…

В предисловии к дневнику Анны Франк, написанном Анни Роймен-Ферхор, я прочел такие слова: «…чудеса не обладают привлекательностью: они могут изумлять, ошеломлять, производить сенсацию, но им не хватает притягательной силы, свойственной всему, что зарождается, постепенно растет, развивается и достигает зрелости». Когда я прочел это впервые, то усомнился в точности сделанного наблюдения, мне казалось, что чудеса, как множество необъяснимых явлений, вызывая к себе любознательность, привлекают, но теперь я убежден, что Анни Роймен-Ферхор не зря все это написала, факт всегда удивительней и заманчивей любой фантазии, а обыденная реальность поразительней чуда, стоит только приблизиться к ней, разглядеть, хоть порой она бывает и зловеща, как зловеще любое время, когда «веют душу от тела».

Вот какую выписку я сделал из судебного отчета 1946 года по делу о злодеяниях, совершенных немецко-фашистскими захватчиками в Белоруссии:

«П р о к у р о р. На предварительном следствии вы показали, что Кубе рассказал вам подробно, как Гиммлер дал задание начальнику штаба по борьбе с партизанским движением Баху уничтожить на оккупированной территории Советского Союза 20 миллионов русских людей и что это в значительной мере должно способствовать сокращению деятельности партизанского движения. Так ведь было?

Г е р ф. Гиммлер дал приказ Баху уничтожить 20 миллионов русских людей, а сам Бах говорил, что необходимо уничтожить не 20, а больше — 30 миллионов.

П р о к у р о р. С какой целью намечалось уничтожение такой массы советского населения?

Г е р ф. Еще в 1943 году Гиммлер высказывал, что Урал должен принадлежать немцам, а восточней Урала должно быть сделано так, чтоб там русских не осталось.

П р о к у р о р. Где?

Г е р ф. Восточнее Урала.

П р о к у р о р. Что еще можете сказать по этому поводу?

Г е р ф. Я лично доносил Гиммлеру о результатах экспедиций «Герман» против партизан, а также говорил с Гиммлером и по вопросам уничтожения населения. В этом он требовал использовать систему, указанную в книге «Чингисхан».

П р о к у р о р. Вы эту книгу читали?

Г е р ф. Да.

П р о к у р о р. Что об этой книге говорили с Гиммлером?

Г е р ф. Он рекомендовал придерживаться методов, которые проводил Чинхисхан.

П р о к у р о р. Для чего вам давалась эта книга?

Г е р ф. Эта книга дарилась в день рождения Гиммлера каждому начальнику СС и полиции. Мы должны были учиться по этой книге».

В Минске я жил лихорадочной жизнью; никогда не думал прежде, что так может увлечь расследование; каждая новая деталь о днях оккупации этого города, которую узнавал, казалась мне бесценным кладом; я бережно сохранял ее в памяти и так был увлечен поисками, что порой мне начинало чудиться: я попал в минувшую эпоху и начинаю существовать в ней рядом с Отто Штольцем и Эльзой, слышу их голоса, читаю их мысли и наблюдаю каждое движение…

Перешагнув порог, они остановились в рабочем кабинете Отто Штольца, обе припорошенные ржавой торфяной пылью, она въелась в складки их лиц. Эльза и Лиза. Некоторое время Штольц продолжал сидеть за столом, рассматривая их, взгляд его соскользнул им на ноги — на обеих были одинаковые грубые ботинки, покрытые заплатами. Нет, они не оставили следов на чистом полу, они тщательно вытерли обувь, прежде чем войти в кабинет. Штольц раскрыл папку, вынул оттуда талоны и, поставив на них подпись, протянул их Лизе.

— Подождешь немного в коридоре.

Лиза поклонилась:

— Да, господин оберст-лейтенант, — и, пятясь задом, вышла, не сводя удивленных глаз с Эльзы.

Едва за Лизой закрылась дверь, как Штольц с силой рванул на себя ящик письменного стола, выбросил из него несколько консервных банок, кирпичик хлеба, колбасу, вскочил, собрал эти припасы и шагнул к Эльзе.

— Это тебе… тебе, — говорил он, задыхаясь от волнения, и стал сам рассовывать банки по карманам ее ватника, а хлеб и колбасу вложил в протянутые руки.

Голодная спазма передернула лицо Эльзы, она потянула почти одновременно колбасу и хлеб ко рту, глаза ее ничего не выражали, они словно застыли в отупении; откусив сначала от колбасы, прямо со шкуркой, на которой образовался белесый налет плесени, а потом от края хлеба, она начала жевать, торопливо, тяжело сглатывая, будто боясь, что сейчас у нее отнимут еду, и Штольца передернуло от этой нечеловеческой отрешенности ее лица. «Боже мой, — подумал он, — она же вся окостенела…» Тут он вспомнил, — потом он удивлялся, что именно в этот момент память представила перед ним картину прошлого, — он вспомнил, как однажды в хороший день усадил сына Макса и Эльзу в свой «дикси» небесно-голубого цвета с отлично отлаженным мотором и повез их в горы; они хохотали всю дорогу, его сын и эта девочка, они были ровесниками, и обоим тогда было по девять лет; все вызывало у них смех — корявое дерево, изгиб дороги, мост, — но больше всего они радовались стеклянно падающему с отвесной горы ручью; возле него они и устроили пикник, расстелив на траве скатерть и аккуратно разложив на ней припасы, привезенные в плетеной корзине; Эльза подбрасывала вверх три яблока, жонглируя ими, она делала это очень ловко, как настоящая циркачка, кто-то здорово ее обучил этому, и Макс умирал от зависти. Все это остро вспомнилось Штольцу, до мелочей, так, что он даже услышал смех Эльзы, увидел пятна солнца на сочной траве, чистоту струящейся воды.

«Но разве может утешить прошлое, оно лишь способно растравить рану, вливая в нее яд недоверия, что радость повторами, ибо, наталкиваясь на грубый реализм сегодняшнего, прошлое подчеркивает, как далеко мы ушли от фантазии молодости и мечты о свободе духа».

— Ты это можешь взять с собой, — стараясь говорить медленно, чтобы смысл слов дошел до ее сознания, произнес Штольц и тут же подумал, что она не поняла его и поэтому так торопится есть. — Это — твое. Ты поешь потом.

Последние слова она восприняла, может быть, они прозвучали для нее как приказ, и, взглянув на хлеб и колбасу, затравленно, как зверек, подгребающий под себя крошки, быстро запихала еду за борт широкого ватника, и Штольц снова обратил внимание на ее длинные пальцы, покрытые темной корочкой грязи.

— Да, вот еще что! — спохватился он и снова раскрыл ящик стола и вынул оттуда брусочек мыла. — Возьми-ко и это.

Только сейчас она обрела дар речи и, поклонившись, сказала:

— Спасибо.

— Ну что ты, — растроганно произнес он. — Это мой долг, Эльза… Я обязан помочь. Твой отец был моим учителем. — И только когда произнес это, понял, что совсем не об этом следовало ему сказать ей, а о том, что не знает, чем помочь еще. — Когда ты придешь еще раз, я снова тебе дам что-нибудь, — сказал он.

— Спасибо, — повторила она.

Тут он вспомнил — та высокая женщина торчит в коридоре вместе с конвойными, и в любую минуту кто-нибудь из офицеров может заинтересоваться, что творится в его кабинете, и сказал:

— Ты можешь идти.

Жалко пятясь спиной к двери, как и ее подруга, Эльза вышла из кабинета.

В синем морозном дыму возвращалась рабочая колонна в гетто, охраняемая солдатами и овчарками; каждый нес с собой что-нибудь: кто в консервной банке остатки эрзац-супа, кто сохранил кусок хлеба, несли и поленья для топки: тем, кто оставался дома, — детям, старикам, больным, — нужна была какая-то еда и тепло очага; несли, хотя знали, что стража у ворот иногда останавливает колонну и отбирает все, что пытаются доставить в гетто, поэтому прятали свои припасы под одежду, веря — авось обойдется. Эльза вся сжалась под ватником, чтоб ее худое тело еще больше уменьшилось в объеме. Она радовалась, что возвращается не с пустыми руками и сможет накормить и утешить Юзека, которому особенно трудно в первые дни разлуки, а потом можно будет что-нибудь придумать — ведь есть в гетто и другие мальчишки, появилась надежда на их спасение: Лиза сказала ей, что русские евреи научились переправлять детей в лес, к партизанам, и она постарается позаботиться о Юзеке.

На этот раз все обошлось, они быстро миновали входные ворота, и Эльза припустила бегом к дому. Она нашла Юзека в закутке за шкафом: мальчик сидел на полу, обхватив руками колени, и раскачивался из стороны в сторону; его большие темные глаза смотрели отупело, не мигая.

— Я принесла тебе еды, — зашептала Эльза. — Вот здесь хлеб. А это колбаса, настоящая…

Она ожидала, что Юзек сейчас же вцепится в еду зубами, но мальчик не притронулся к ней.

— Где мама? — спросил он. — Суламифь? Их убили?

— Нет, — зашептала Эльза. — Ты не бойся. Они ушли из гетто. Они спасутся, и ты не бойся.

— Их убили, — упрямо сказал Юзек.

— Я тебе сказала правду.

— Куда они ушли?

— В Польшу… Но ты их еще сможешь увидеть. Я тебе помогу. А сейчас ешь.

Юзек взял хлеб и колбасу, обнюхал их и начал торопливо, жадно есть, откусывая большими кусками, и глотал их не разжевывая.

— Ты не спеши, — тихо сказала Эльза, — так ты можешь подавиться и заболеть. — И она погладила его по жестким, слипшимся волосам, в ней возникла забытая нежность, захотелось укрыть этого мальчика, защитить, словно он был для нее сейчас самым родным; она вспомнила, что у нее есть мыло, завтра она постарается нагреть воду и помыть ему голову, ведь теперь это ее мальчик и она отвечает за него.

Когда он поел, она расстелила тряпье в своем закутке, уложила Юзека рядом.

— Польша — это далеко? — спросил он.

— Я не знаю. Но тебе незачем об этом думать, ты спи. — И она опять погладила его по голове.

Эльза устала за день работы и все же ночь спала беспокойно, просыпалась, потому что чувствовала, как вздрагивает худое тело Юзека. «Ничего, ничего, — думала она, — мы его спасем. Лиза обещала».

Под утро она уснула крепко и проснулась оттого, что почувствовала — Юзека нет рядом; она пошарила рукой по тряпью — лежанка еще была теплой, тогда она поняла, что мальчик ушел недавно. Эльза вскочила, надела телогрейку, платок, выбежала на улицу. Мутная предрассветная синь стояла над домами, Эльза огляделась. Кричать она боялась и потому заметалась между домом и бараком, но Юзека нигде не было. Тогда, решившись, она выскочила из ворот на «русскую» часть гетто, и в это время в тишине грохнул выстрел, он грохнул совсем близко, и Эльза безотчетно побежала на него.

Юзек лежал на снегу у самой колючей проволоки, где был небольшой лаз; в синей мути скрипели, удаляясь, шаги часового. Эльза кинулась к Юзеку, попыталась приподнять его, рука ее окунулась на груди мальчика в горячее и влажное.

— Свиньи! — закричала в отчаянии Эльза. — Убийцы! Свиньи! С той стороны, где утихли шаги, раздался выстрел, пуля просвистела над головой.

— Стреляйте! — задыхаясь, вскричала Эльза. — Стреляйте! Стреляйте!

Она вскочила, ее трясло в безумном припадке, но выстрелов больше не было. Эльза, обессиленная, опустилась на снег.

— Ну, зачем… зачем ты сюда полез? — прошептала она, глядя на Юзека. — Разве бы ты их смог найти? Дурачок, ты даже не спорол звезды…

Она сидела на снегу до тех пор, пока не почувствовала, что замерзает; тогда она встала, вернулась к дому, взяла санки и снова пришла на то место, где лежал Юзек. Она взвалила его тело на санки и знакомой дорогой повезла на кладбище.

Все следующие ночи она молила бога о Лии и Суламифи: «Боже, дай дойти им и спастись…»

Я не знаю, удалось ли белокурой Лии вместе с дочерью Суламифью преодолеть зимние дороги, где за каждым поворотом, у каждой деревенской околицы злорадно таилась конусообразная смерть, вложенная в магазин автомата или карабина, а если удалось и жива сейчас где-то женщина с древним библейским именем девушки из виноградников, то как несет она в себе нелюдское отчаяние своей матери, решившейся во имя ее спасения пожертвовать сыном?

Часть четвертая

ВЬЮЖНЫЕ НОЧИ ФЕВРАЛЯ

Что происходило с Отто Штольцем?.. У него было много работы: инспекция зенитных батарей, поездки на аэродромы, проверка служб наблюдения и неисчислимое множество других забот по охране неба, — но чем бы он ни занимался, всегда помнил: в обеденный перерыв должен выдать талоны и встретиться с Эльзой.

Чем больше я думаю о Штольце той поры, тем явственнее выступает передо мной двойственность его облика.

Сухой, подтянутый, с надменной высокомерностью в лице, жесткий и требовательный к подчиненным, исполнительный перед начальством, с пунктуальной точностью выполняющий возложенные на него обязанности. Впрочем, и прежде, когда он трудился на заводе, — это уж мне рассказали в Эйзенахе, — был таким же аккуратным работником: так его учили. И только мастер Куперман вселял в него свободолюбивый дух инициативы, считая, что инженер должен изобретать. Армия же со своей гигантской, железно отлаженной машиной подчинения требовала от Штольца дела и только дела. «Главное состоит в том, что все решает работа» — так было сказано в одной из военных инструкций; правда, там же была сделана оговорка: «Не бойтесь решений, которые могут оказаться ошибочными, не ошибается только тот, кто ничего не делает, важны не отдельные ошибки, а работа; тот, кто из-за боязни ответственности ничего не делает, не нужен нам». Он следовал этой инструкции, и все же любое выполнение указаний не может быть только механическим актом, хорошая работа — результат такой деятельности человека, когда он верит в ее необходимость, когда реально осязает плоды труда своего и доволен ими. Значит, и Штольц чувствовал удовлетворение от своей деятельности и радовался, когда другие, кто призван был им командовать, положительно оценивали его дела. Так выглядит внешне Штольц той поры, добросовестный офицер третьего рейха, убежденный, что его деяния — необходимость, больше того — они его долг.

Некоторые записи в его дневнике свидетельствуют об этом, правда, они не похожи на грубые газетные лозунги или цитаты из высказываний нацистских государственных деятелей, а окрашены в своеобразный философствующий лиризм, присущий человеку, привыкшему размышлять.

«Мы до сих пор бродили среди канав, наполненных гниющими отбросами средневековья, убого поклоняясь готике, лежа на сопревших семейных перинах десятого поколения, душный воздух застоя плыл по улицам городов, и рождались угреватые дети, еще в утробе матери зараженные филистерством, и надо было рано или поздно покончить с душевной эпидемией прозябания, встряхнуть старые кости, пусть даже по-фаустовски — заложив душу дьяволу, — чтобы весь мир стал доступен: крушение государственных границ — это раскрытые настежь окна и двери, чтоб проветрить и освежить немецкие мозги».

Запись эта сделана Отто Штольцем еще в Дрездене, до того, как он приехал в Минск и увидел сам эти «распахнутые настежь окна и двери». После того как я познакомился с некоторыми документами, приказами, газетными статьями времен гитлеровской империи, я без труда могу обнаружить в этой записи отголоски декларируемых фашистами идей, — значит, и Штольц был подвержен им, хотя считал себя стоящим вне политического движения.

Но вот и другая запись. Эта уже сделана в Минске:

«Немец при всех обстоятельствах должен оставаться немцем, и это в первую очередь значит, что он должен быть  р а б о т н и к о м, мастером ремесленного цеха самой высшей марки в мире».

Неодолимое высокомерие и вместе с тем слабая попытка оправдания своей деятельности звучат в этой фразе, но все же — оправдания, а значит, и ощущение некоей, может быть, еще не осознанной вины.

Но встает передо мной и другой облик Штольца тех дней — душевно растерянного, впадающего то в крайний сентиментализм, то решительно отвергающего его: «Жалость пассивна и мелка, ее никогда нельзя было назвать действием»; все свалившееся на него — от костров Тростенца до встречи с Эльзой — вызвало в нем смятение, словно захлопнулась створка душевной мышеловки и он метался в ней, не находя выхода. То, что казалось надеждами на обновление жизни, на разрушение затхлости и застоя, еще там, в гостиных Дрездена, среди старинных картин и четкости службы, довольно спокойной и безопасной, обернулось в Минске горьким дымом людских волос, известковой пылью развалин и оледеневшим взглядом девичьих глаз, вызывающим неугасимую боль по ночам.

Эти два облика, как ни странно, еще не спорили в Штольце друг с другом, не разделили между собой его духовное вещество, составляющее в этом двуединстве его тогдашнюю сущность. Он продолжал неистово работать, а краткие встречи с Эльзой и передача ей продуктов стали неотъемлемой частью его будней, его тайной, преступной тайной, если исходить из воинских приказов и обязательной для немецкого народа морали.

Однажды у него появилась мысль: а не переговорить ли с Рабе, чтобы перевести Эльзу в постоянные уборщицы его комнат, с тем чтобы она и поселилась в этом здании? Но тут же понял, что просьба его ни к чему не приведет, — Рабе со своим цинизмом может истолковать ее только как желание Штольца обзавестись любовницей, а это плохо кончится не только для Штольца, но и для Эльзы.

Была ли это любовь или дань прошлому, потребность одинокого человека в заботе о слабом и униженном?..

«Любовь?.. Только ли любовь?..» — наталкиваясь на грубый реализм сегодняшнего, прошлое подчеркивает, как далеко мы ушли от фантазий молодости и мечты о свободе духа».

Что значили для Отто Штольца эти слова? Я размышлял об этом не раз, и мне казалось: за ними должна лежать разгадка случившегося. Только побывав в Эйзенахе, я убедился, как много стояло за этими словами, и именно тогда я понял, что прошлое, вновь освобожденное из-под пут забвения, — огромная сила, пришествие ее не может завершиться примирением с настоящим, прошлое вдруг открывает те критические широты, которые бывают затуманены повседневностью, если эта повседневность всего лишь слепое и послушное обстоятельствам движение по жизни. Все это я еще должен буду объяснить, но немного позднее…

Когда Штольц оставался по ночам наедине со своим дневником, то все чаще и чаще возвращался мысленно в Эйзенах, к той поре, когда Эльза жила с сестрой в полуподвальной комнате особняка. Однажды Марта заметила, как Штольц наблюдал за Эльзой.

— Я бы хотела, чтобы ты один раз в жизни так взглянул на меня, как смотришь на эту дрянь, — сказала она.

Он изумился.

— Побойся бога! — сказал он. — Она девочка. Разве можно к ней ревновать?

— Она вполне созрела, — грубо сказала Марта. — У них это бывает. В древности в ее возрасте ее соплеменницы становились матерями. Разве в Библии не написано об этом? Это самый развратный народ…

— Ты иногда шутишь как солдат, — сказал он ей.

— Ах ты неженка! — воскликнула Марта. — Разве я не вижу, как ты любишь заглядываться на девочек…

Он не стал с ней спорить, зная ее непреклонный характер, он просто предупредил: если с девочкой что-нибудь случится или Марта позволит с ней грубость, то он не сможет поручиться, что у него не появится соблазн пересчитать ребра собственной жене; он старался никогда с ней не ссориться и так грубо говорил впервые, и Марта поняла: Отто не шутит.

Воспоминания уводили Штольца от жестокой дневной реальности. И однажды ему представилось: не будь этой войны, не случись всего того, что произошло на его родине, может статься, Эльза выросла бы где-нибудь рядом с ним, стала бы такой взрослой, как сейчас, и тогда бы он мог на многое решиться, — в этом смысле Марта была права. Фантазия эта так удивила его самого, что, записав о ней в дневнике, он воскликнул: «Неужели любовь?!»

Любовь? Я много раз спрашивал себя: что же это такое?

…Мы здорово вкалывали тогда в целинном совхозе, на нашем «третьем семестре», строили Дом культуры, — об этом можно было бы интересно порассказать, там было много всяких историй, но работали мы в полный накал; пожалуй, я тогда впервые узнал, как можно целиком отдаваться физическому труду, до этого всякая копка земли, кладка кирпичей представлялись мне делом нудным, механическим актом, в совхозе же все было иначе. Конечно же многим нужно было подзаработать денег, для студента это дело не последнее, но было и другое, главное — каждый хотел показать: он кое-что стоит в этой жизни и действительно ни черта не боится; а когда есть такой заряд, то не нужны ни лозунги, ни призывы.

Еще до «третьего семестра» у меня произошла в Москве с Катей небольшая история. Мы возвращались с вечеринки от Алика, где я довольно крепко выпил и вызвался проводить девушку до общежития. Катя была из Свердловска, а это совсем близко от поселка, где я вырос; она была крепкая девушка, немножко суровая на вид, чуть скуластая, как все коренные уралочки, с большими серыми целомудренными глазами, я уже тогда знал — такие все принимают всерьез. По дороге она мне говорила тоже очень серьезно, что в Свердловске у нее жених и он ждет ее. Вот это-то слово «жених» больше всего меня и подстегнуло, оно казалось мне неожиданным, всплывшим откуда-то из девятнадцатого века; мне стало смешно. «А это мы поглядим, — думал я, — это поглядим, какой жених». Я привел ее во двор общежития, она уже хотела попрощаться, как я привлек ее к себе и мы начали целоваться, мы делали это с таким упоением, что забыли — стоим на освещенном дворе, под фонарем, и из открытых окон общежития видны, как на сцене. Мы пришли в себя, когда из окон общежития раздались бурные аплодисменты.

Вспомнив все это утром, на трезвую голову, я обозвал себя идиотом, подумав: а ведь ничего у меня к этой девочке нет, а она ведь из таких, что пошлет сейчас к черту жениха, и тогда начнется у нас… «Надо быть честным». С этим я и пошел в институт. Мы встретились с Катей в коридоре, она шла ко мне, — вот это уж, пожалуй, не забудешь, — она шла вся открытая, праздничная, и не было в глазах ее ни суровости, ни строгости, только радость. Я отвел ее к окну, взял под руку и сказал:

— Катюша, ты извини меня за вчерашнее. Я виноват. Но… у меня к тебе ничего нет. Наверное, я крепко выпил. — Я гордился собой, гордился, что могу так просто, напрямую, все высказать, и разговор этот казался мне истинно мужским.

А дальнейшее произошло уже в совхозе. Мы жили стройотрядом в палаточном городке, вкалывали, как говорят, с утра до вечера, на закате влетали в парную речку, чтобы омыть пот, ели, обжигая губы, горячие кулеши и известную только в тех местах еду кандей — полусуп, полукаша, где всего было намешано понемногу, — и валились спать, чтобы с утра все начать сначала. Все же у меня от тех дней осталось ощущение легкости и силы тела и еще простора, дикого простора безбрежной степи, да еще — или уж теперь мне кажется, — что повсюду, где бы ни был, я видел загорелые, крепкие руки Кати, выжженную до соломенной желтизны прядь ее волос над высоким лбом и светленькие полоски морщин на нем оттого, что она часто щурилась. Но это только мне кажется, на самом деле мы встречались с ней редко.

Незадолго до отъезда из совхоза и произошла эта история. Нас отправили на станцию, там нужно было принять материалы для стройки; принимать должен был кладовщик совхоза, а мы ехали как грузчики. На станции нас и застала гроза, она назревала еще, когда наша машина мчалась по укатанной колее через степь, вдали грохотало так, что казалось — тугой, прокаленный воздух волнами бьет по лицу, а впереди, на фоне блеклого, дымчатого неба, расширялась черно-лиловая туча и вращались, взвиваясь к ней, бурые столбы пыли. Мы влетели на станцию в то время, когда вихрящаяся пыль несла по улочке солому, бумагу, грохочущий лист железа. Кладовщик радовался: «Успели, а то бы в степу…» Но, между прочим, он зря радовался… Закрывая лицо, мы выскочили из грузовика, торопясь найти убежище; я кинулся за первую попавшуюся стенку и оказался в сарае, где пахло мазутом, по центру его была небольшая яма, куда набросана была старая пакля; тут-то я и обнаружил, что, прижавшись к стене, рядом со мной стоит Катя; она отряхивала волосы и улыбалась:

— Здорово, а?

Едва она это произнесла, как ударила молния, она ударила так близко и с такой силой, что я ощутил звонкую глухоту; в раскрытые двери сарая увидел ее огненный всплеск, и тут же рвануло с такой силой, что сверху посыпалось щепье; я никогда не слышал такого взрыва, какой-то предмет, гудя, как сирена, пролетел над крышей сарая; я инстинктивно прыгнул в яму, после этого раздался еще один взрыв… Мы не знали тогда, что какой-то олух не заземлил пустой бензовоз и по нему ударила молния, а так как этот бензовоз стоял рядом с цистерной из-под горючего… В общем, началось нечто вроде бомбежки да еще ливень, грохотание грома. А мы лежали на пакле, прижавшись друг к другу, и меня, человека необстрелянного, начало трясти; разумом я понимал, что это страх, а он всегда противен, но побороть в себе трясучку я не мог, и вот тут-то ощутил на своем лице прикосновение пальцев, и когда раскрыл глаза, то увидел, что крепко, словно это была защита, прижимаю к себе Катю.

— Страшно? — спросила она, а может быть, мне так показалось, потому что вряд ли я мог ее услышать, а только увидел, как шевельнулись ее губы; я тут же почувствовал все тепло и нежность ее сильного тела. Это было как полет: отрешение от грохота, плеска ливня, от земли, от всего на свете, и только некоторое время спустя я услышал бой колоколов, он просачивался в сознание, возвращая к реальности, пока не обернулся тревожным металлическим звоном.

— Набат! — выдохнула мне в лицо Катя. — Скорее! — подстегнула она меня, я увидел ее прокаленные солнцем ноги, еще тянулся к ним, а она кричала: — Скорее!

Мы таскали вместе с другими под свирепым дождем ящики, пробегая мимо беснующегося в мокрой полумгле бензинового пламени, копали какую-то яму, и только к ночи, когда все стихло, просушили одежду на костре и повалились, обессиленные, на брезент.

Я проснулся рано. Кати рядом не было; вспомнил все, что было, и во мне шевельнулась мысль: если бы Катя не подняла меня на зов набата, то вряд ли я смог бы выскочить из этой ямы, бежать под ливень и грохот к огню, я пытался отделаться от этой мысли, но она укреплялась во мне и я понимал, что если бы так и провалялся в яме, то уж никогда себе этого не смог бы простить, потому что был убежден: единственно, чего нельзя простить себе, — это трусости.

Неподалеку от того места, где мы расположились на ночлег, был водоем — мутное озерцо, обрамленное камышами, я пошел туда и увидел плывущую Катю. Вода после ливня была желтой, но в ней отражалось чистое утреннее небо, и мутность воды не мешала этому отражению, и потому озерцо имело свою прозрачность, какое-то второе измерение бездонной глубины, и в ней то мелькало гибкое тело Кати, то исчезало, и на поверхности оставалось ее смеющееся лицо. Она вышла ко мне, теперь уже не смущаясь, и я обнял ее за мокрые плечи…

Мы вернулись в Москву в конце августа, в это время маму положили в больницу, и мне нужно было заняться кое-какими делами по дому. Когда я собрался в общежитие — это уж было перед самым началом занятий, — то Кати там не нашел, и когда стал допытываться, где она, одна из ее соседок по комнате, худощавая, с быстрыми черными глазами, ходившая у Кати в подружках, сказала:

— А она же в Свердловск перевелась. Ты что, не знал?

Я не помню, что отвечал, помню только, как эта быстроглазая говорила:

— Она же это давно решила… Весной документы подала. Жених… Ты же сам ей сказал: ничего не имеешь…

Я долго жил с ощущением тяжелой обиды: «Даже не попрощалась»; размышлял о женском коварстве, о сложностях непонятных мне девичьих комплексов, но все это заслонялось другим — я видел ее серые глаза, слышал ее голос, я видел ее всю и думал с тоской: уж никогда мне не встретить больше девушку, которая так мне будет нужна, потом и эта тоска ушла, оставив лишь легкую грусть… Была ли это любовь? Не знаю.

Но вот то, что было у отца…

Я по-настоящему все увидел в один из мартовских дней, когда пришел на завод по пустяковому делу. Отец срочно улетал в командировку, но ему еще надо было многое сделать на заводе, а это был день получки, вот он и позвонил, чтобы я зашел к нему за деньгами, потому что у мамы кончились наличные. В кабинете у него черт знает что делалось: он говорил по селектору, подписывал бумаги, тут же звонил по телефону.

— Посиди, может, я тебя подвезу, — кивнул он мне, — а если не успею, проводишь на аэродром, потом тебя доставят. Время есть?

— Есть, — ответил я и уселся в углу, чтобы не мешать ему.

По селектору стоял такой крик, словно в кабинет набились призраки и орут во всю мочь. Потом я услышал, как он приказал:

— Кольцову мне… Срочно на разговор Кольцову.

Тут же женский голос ответил:

— Ее нет, Юрий Сергеевич.

— А где же она? — спросил отец раздраженно.

— С ней несчастье, Юрий Сергеевич. Автомобильная авария.

Он вскинул голову, некоторое время смотрел на ребристую пластмассовую поверхность динамика, словно пытаясь осмыслить услышанное.

— Что? — прошептал он и тут же вскричал: — Где? Когда?

— Ничего не знаю, Юрий Сергеевич. Она сейчас в институте Склифосовского. Звонок был оттуда.

Разом умолкли все голоса в кабинете. Я никогда прежде не видел у отца такого страшного, выбеленного лица, словно вся кровь разом отхлынула и образовалась смятая маска, на которой беспомощно обвисли усы; но это продолжалось мгновение, он тут же решительно вскочил, нажал кнопку, крикнул секретарю:

— Машину!

— У подъезда, Юрий Сергеевич.

Он кинулся к выходу, не надевая ни пальто, ни шляпы; я едва успел выбежать за ним, догнал его у самой машины, влетел на заднее сиденье, услышал, как он прошептал шоферу:

— Институт Склифосовского. Как можно быстрей.

Мы мчались по Садовому кольцу, я видел только затылок отца, налитой, тяжелый.

Мы въехали во двор больницы и разом выскочили из машины, вбежали в круглый, обнесенный колоннами зал, и отец склонился к окошечку регистратуры.

— Кольцова… Вера Алексеевна? — спросила сестра и повела пальцем по длинному списку, потом отложила его, взяла другой. — Есть.

— Где она? — прошептал отец.

— Минуточку. — Сестра сняла телефонную трубку, переговорила с кем-то, положила трубку. — Сейчас в операционной.

— Что?!. Что там?! — теперь уж воскликнул отец.

— Да успокойтесь вы, — поморщилась сестра. — Вот мужики пошли, одна нервность. Чепуха у нее, перелом пятой пястной на правой. Гипс кладут. Ждите, придет скоро.

Отец отошел от окошка, достал из кармана трубку, но не закурил, а просто зажал в зубах и зашагал по плиточному полу. Я стоял, прислонясь к колонне, и смотрел на церковную роспись куполообразного потолка; мне казалось, что отец начисто забыл обо мне. Я подумал, что ему пора в аэропорт, там его будут ждать, но как же он полетит без пальто и шляпы, без вещей — все это осталось в его кабине. И тут мне пришло в голову: надо послать за вещами шофера, а потом пусть он мчится в аэропорт, а мы схватим такси. Я шагнул к выходу, и отец резко повернулся.

— Ты?.. Куда?.. — спросил он.

— Пусть шофер смотается за твоими вещами, — сказал я. — Тебе ведь лететь.

— Да, да, лететь, — согласно кивнул он и тут же скорчил гримасу. — А, к черту! При чем тут лететь?! — прикрикнул он на меня, будто я был повинен в том, что его ждет дорога.

В это-то время нас окликнула Вера, она медленно шла к полукруглым ступеням, которые опускались от колонн, немного прихрамывая, держа загипсованную правую руку на перевязи, на лбу ее темнела ссадина, прижженная йодом. Отец в несколько прыжков оказался рядом с ней.

— Ну, жива, жива… — улыбнулась Вера. — Подумаешь, стукнулась немножко.

Отец, видимо, так много пережил, пока мы мчались сюда и ждали, что не очень поверил успокоительным словам сестры и стоял некоторое время перед Верой, как истукан, потом нежно обнял ее, поднял без усилий на руки и бережно понес к выходу. Я забежал вперед, чтобы открыть перед ним дверь; он нес ее с крыльца к машине, мимо проходили какие-то люди, шофер стоял, растворив дверцу, но отцу на все это было наплевать, он поцеловал несколько раз Веру так, как целуют детей, и каждая морщина лица его лучилась радостью. «Он любит ее, — подумал тогда я. — Как же он ее любит…»

Это было за полгода до смерти мамы; вот почему он так долго не мог мне простить слов о том, что с Верой у них началось, когда жива была мама; он берег в себе те воспоминания, и они ему казались личной святыней, к которой никто не смел прикоснуться. «Он любит ее» — вот что я обнаружил в тот день, и это казалось мне удивительным.

Они уехали в машине, забыв обо мне; в тот день я долго бродил по Москве и думал о матери: как это будет тяжело для нее, если она узнает, — ведь всю жизнь она с ним и так много ему отдала, что за это стоит иногда расплачиваться и более сильными жертвами, чем любовь. Видимо, и в юности мы часто бываем косными, мы бунтуем, но только до того предела, пока это не коснется дорогих нам людей, тогда возникает желание оставить все, как было, потому что это все — твое сокровенное, и, видимо, многое надо пережить, чтоб суметь разрушить привычное и интимное во имя того, чтобы двинуться дальше…

Так что же Отто Штольц?

Завыл февраль метелями; кружило по улицам снежные столбы, и под напором ветров обваливались камни руин, в бездушной жалобе ныли по ночам оконные стекла; в Театральном сквере и прилегающих к нему улицах раскачивались запорошенные снегом тела повешенных, их становилось все больше и больше; тревожные и зловещие слухи поползли из комнаты в комнату по длинным коридорам огромного здания, и все чаще и чаще стало звучать слово «Сталинград». Сначала друг другу передавали офицеры чудовищную весть как тайну, потом тайна стала явью; все части военной машины ускорили свое движение, усилился поток бумаг, приказов, инструкций, все стало жестче и круче; менялись вокруг люди, еще те, кого вчера можно было встретить в столовой, сегодня двигались маршем с частями СД на восток — там надо было затыкать брешь; несколько зенитных батарей и авиационных команд, которые входили в сферу деятельности Отто Штольца, направлены были туда же. Участились разговоры о партизанах; то, что это явление все еще существовало и срывало планомерность работы многих служб в тылу армии, вызывало раздражение и нарекание в адрес войск СД, бывших в ответе за эту часть порядка, и заполыхали огни пожарищ, уничтожались деревни и местечки, развевали дым февральские ветры.

Синие сумерки вползали в руины, за провалами окон тревожно темнело, а со стороны улицы с уцелевших карнизов свисали, поблескивая в тусклом свете, розовые сосульки. Штольц прежде не видел таких; очевидно, кирпичная пыль смешивалась на припеке с талой водой, и потому сосульки принимали такой цвет. По улице мело, снег хлопьями ложился на ветровое стекло «опеля», и Гансу то и дело приходилось вылезать из машины и протирать стекло тряпкой.

Когда они выехали на площадь, где справа стояло кубообразное здание, Штольц увидел слева, возле развалин, костер и, сразу вспомнив, что произошло здесь вчера, хотел уж было сказать Гансу, чтобы тот гнал быстрее, но не сделал этого, а посмотрел в сторону костра. Там вдоль площади стояла длинная виселица, на ней болтались тела повешенных с дощечками на груди, на которых были сделаны надписи по-русски. Штольц обнаружил это место казни вчера вечером, когда вернулся из поездок по аэродромам; тела повешенных были видны из окна его комнаты, он плотно зашторил его, и потом как ни старался уйти в свои мысли, не мог, дребезжание стекол от порывов ветра напоминало ему о виселице. Раза два он выглядывал в окно, в темноте угадывались силуэты казненных, была в них какая-то магическая сила, головокружительно притягивающая к себе, как мрачно затягивает вид пропасти…

Сейчас, посмотрев на виселицу, он подумал, что ночью она опять не даст ему покоя, и он велел Гансу подъехать к костру. Солдаты гасили его под командой офицера, и тот, увидев Штольца, подскочил к «опелю», видимо посчитав, что оберст-лейтенант свернул сюда из-за этого костра, потому что жечь его здесь, на площади, не разрешалось. Офицер стал объяснять, по какой причине разожгли они огонь, но Штольц не слушал его, он смотрел на женщину, висевшую от него совсем близко. Волосы ее были покрыты ледяной коркой, и на плечах, обтянутых старенькой трикотажной кофточкой, лежал снег, женщина была молода, лицо ее было до жути спокойно и напоминало гипсовый слепок…

Офицер закончил доклад. Штольц с трудом оторвал взгляд от женщины.

— Кто эти люди? — спросил он у офицера.

— Не стоит внимания, господин оберст-лейтенант, — ответил офицер. — Белорутины.

— Что они сделали?

— Покушались на свободу немцев, господин оберст-лейтенант.

Штольц впервые внимательно посмотрел на офицера, ему показалось, что в словах офицера прозвучала насмешка, но тот смотрел серьезно, шмыгая простуженным носом, глаза его слезились от холодного, влажного ветра.

Штольц захлопнул дверцу «опеля».

У себя дома, чтобы согреться, он принял горячую ванну, облачился в стеганый черный халат и сел на полюбившееся ему место на диване, возле валика, но сразу же понял, что читать не сможет. Вздрагивали стекла от напора ветра… Штольц прикрыл глаза, и ему вдруг представилось, что сидит он один не в теплой комнате, а посреди разрушенной снежной улицы, среди окрашенных в кровавый цвет сосулек, на виселицах качаются тела повешенных, и вокруг до бесконечности простирается завьюженное пространство, и нет вокруг ни одной живой души, он всеми забыт, брошен, как никому не нужный предмет, и из этой глухой тоски всплыл перед ним наполненный отчаянием вопрос: «Зачем я здесь?» Он прозвучал так отчетливо, что Штольц испуганно вздрогнул, открыл глаза: горела лампа под зеленым абажуром, лежали книги на столе, а на кресле кобура с пистолетом и ремень.

«Покушались на свободу…» — вспомнил он и усмехнулся. — Опять это слово». Он встал, прошел к столу, пододвинул к себе дневник — лучший способ забыться. «Свобода — записал он и рядом вывел имя: — Бруно Штольц».

И этот широкоплечий парень в кожаных куртке и крагах, его двоюродный брат, шагнул из прошлого в ночное убежище Штольца…

Когда я прочел это имя на страницах дневника, то долго не мог понять, о ком идет речь, и только в Эйзенахе и Дрездене мне удалось кое-что узнать об этом человеке…

Они стали друзьями, когда Бруно вернулся с войны, — он был на три года старше Отто и принадлежал к тем парням, которые успели побывать на первой мировой; Бруно не кичился этим, и когда Отто пытался его расспрашивать, как там было, на фронте, Бруно отвечал: «Вся война дерьмо». Он так же, как и Отто, был специалистом по моторам, но еще имел и другую специальность — испытывал новые модели автомобилей.

Они часто коротали вместе вечера, сидя у Отто в комнате, а иногда садились в машины, Бруно, как правило, мчался впереди на своей огненно-оранжевой «Мэри» — так он сам назвал собранный своими руками автомобиль, — и уезжали в горы проветриться.

Да, это было хорошее время, оба они были молоды, оба любили отводить душу в спорах.

«Свобода… Бруно Штольц».

Памятник Мартину Лютеру был святыней Эйзенаха, он величественно возвышался на площади рядом с отелем «Тюрингенхоф», и когда однажды они проезжали мимо этого места, Отто сказал:

— Вот он понимал свободу. Человек, сумевший заявить на весь мир: «Каждый сам себе священник», — великий человек. Что бы мы ни говорили, Бруно, а Мартин был настоящим борцом за свободу духа.

— Ни черта он в этом не смыслил, твой Лютер, — тут же отозвался Бруно. — Если его поскрести, то увидишь, какая это стерва…

Отто опешил. С юношеских лет великий реформатор был свят для Отто, и не только потому, что судьба Мартина Лютера была связана с Эйзенахом, хотя именно в силу этих обстоятельств их со школьных лет подробно знакомили с деяниями и взглядами Лютера, но еще и потому, что человек этот представлялся Отто высоким образцом борца за правду, решительным и неумолимым. Отто казалось, что такому парню, как Бруно, должен быть близок Лютер своим бунтарским, свободолюбивым духом.

— О чем ты говоришь, Бруно?! — воскликнул Отто.

— Хотя бы о том, что этот тип предал себя. Свои идеи, свои мысли. Все к черту! Он струсил, когда начались крестьянские восстания, он так струсил, что стал вопить, чтобы князья убивали, резали восставших, как бешеных собак. У него руки в крови, Отто. Разве это не так? Ну, а если так, то что он мог смыслить в свободе.

— Кто же, по-твоему, в ней смыслит?

— Для этого нужно хотя бы разок увидеть, как умирают безвинные и самому побыть на их месте…

Странно, но Бруно редко говорил с ним о политике; впрочем, Отто казалось, что он сам всегда стоял в стороне от нее, даже в те годы, когда Эйзенах бурлил от политических страстей, и на площади возле кирхи Святого Георгия прыщавые мальчишки устраивали факельные шествия, и с трибуны, которую они воздвигли на том месте, где стоял прежде памятник Баху, ораторы кричали тоже о свободе, называя себя «авангардом немецкого освободительного движения». В Эйзенахе, как и в других благополучных провинциях, они быстро отвоевали улицы, хотя за стенами большинства особняков жило чванливое безразличие. Кто знает, как бы стал думать об всем этом Отто, если бы не тот же Бруно.

— Ты послушай их, — сказал он. — Для них свобода — это только право быть немцем, только немцем и больше никем. Они сами не замечают, как ползают по панели на карачках и бьют лбы в верноподданнических поклонах…

У Бруно все время были нелады с этими парнями в коричневых рубашках, они начались еще до того, как те пришли к власти, и не прекращались потом, но Бруно как-то умел вести себя так, что его трудно было подцепить, а на заводе им просто дорожили, потому что другого такого испытателя фирме, в то время начавшей получать военные заказы, трудно было найти. И все же Бруно пришлось исчезнуть из Эйзенаха. Видимо, они все-таки решили с ним расправиться, но так, чтобы это не шло по официальным каналам, а выглядело естественно — что-то вроде несчастного случая.

Когда Бруно мчался на своей огненно-оранжевой машине по горной дороге, они устроили засаду, с тем чтобы прижать его к обрыву — эффектная автомобильная катастрофа. Но они не рассчитали: Бруно был не просто испытателем, но еще и отличным автогонщиком и владел своей машиной так, словно она была продолжением его тела. Он проскочил по кромке обрыва на бешеной скорости, почти на двух колесах. Это их так взбесило, что они решили устроить погоню. Тут он им отомстил: круто бросил машину за кирпичную стену мыловарни, и они, обезумев от погони, не сумели сделать такого виража и врезались в стену. Двое из них были убиты.

Бруно залез ночью в комнату Отто.

— Этого они мне не простят, — сказал он. — Я сейчас же смываюсь в Дрезден. Прошу тебя, Отто, — мне больше некого просить, — привезешь туда через два дня Ингу и Тонио. Только поезжайте поездом, лучше всего ночным. Запиши адрес…

Через два дня ночным поездом Отто отправился в Дрезден вместе с Ингой и Тонио. Он привел их по указанному Бруно адресу; их встретила горбоносая старуха, сказала:

— Женщина и мальчик останутся здесь, — и тут же повернулась к Отто: — А ты уезжай.

С этого дня несколько лет Отто ничего не знал о Бруно, и только когда стал служить в Дрездене, разыскал Ингу. Она сказала ему, что сама редко видела мужа, знала, что он то работал на железной дороге, то заправщиком у бензоколонки, то в небольшой автомобильной мастерской, а потом пришел человек и тайно сообщил ей, что Бруно арестован; это сообщение подтвердилось, так как Ингу дважды вызывали в гестапо и там допытывались, что она знала о муже… Где, в каких застенках затерялась судьба Бруно, Отто не знал…

Бруно не всегда жил в его памяти, иногда он исчезал из нее надолго; но теперь, в эти вьюжные февральские ночи, Бруно снова вошел в одиночество Штольца.

— «…этот тип предал себя. Свои идеи, свои мысли. Все к черту! Он струсил…»

Выл за окном влажный ветер, раскачивались тела повешенных, и рука Штольца выводила на бумаге слова: «Что мы делаем с собой, со своими жизнями?.. Зачем я здесь?»

На следующий день Штольц чувствовал себя скверно, его знобило, ему нужно было выехать на ближайший аэродром, но он пробыл там недолго и велел Гансу везти его в город. Он вошел в столовую и занял отдельный столик. Чтоб согреться, он выпил немного коньяку и, когда не торопясь пережевывал пищу, увидел идущего к нему Рабе. Тот шел, потирая нос пальцем, и Штольц почувствовал внезапно такое омерзение к этому низкорослому человеку, что к горлу даже подступила тошнота. Он поспешно допил свой коньяк.

Рабе бесцеремонно подошел к его столику, сел и попросил официантку поторопиться. Штольц покорился своей участи.

Шеф гетто и зондеркоманд был мрачен, долго молчал, сняв пенсне и тщательно протирая его свежим носовым платком, потом водрузил пенсне на шишковидный нос, налил себе коньяку и, по привычке задержав жидкость в полости рта, почмокал губами. Только после этого, пытаясь подавить в себе раздражение, сказал:

— Что, Отто, стало немножко тяжело? Нас нагрузили всех, как волов, некогда и посидеть в тишине. Да еще эта проклятая погода. Утром встаешь и не знаешь, что посыплется на тебя через полчаса — то ли снег, то ли дождь. А хорошо, что я тебя встретил. Ты действуешь на меня успокаивающе. У тебя отличный, невозмутимый вид. От тебя пахнет уютом. На днях должен получить посылку. Ты, кажется, любишь рейнское? Я заказал. Будет повод посидеть.

Ему принесли еду, он торопливо накинулся на нее.

— Ты извини, — сказал он, — у меня пятнадцать минут.

Он выпил еще, хмурость стала сходить с его лица. Все-таки он был очень словоохотлив, как ни спешил, продолжал болтать:

— Все взбесились с этим Сталинградом. Решили закрутить гайки до самого отказа. С ума можно сойти. Каждый день тебе делают прочистку мозгов, как будто ты сам не способен соображать. Это уже начинает быть похожим на панику. Глупо! Война не состоит из одних побед, это знает каждый мальчишка. Чтобы добиться победы, надо немножко откушать и от поражения. Мобилизоваться — да! Ответить еще более мощным ударом — да! Но не шуметь, не орать, черт побери!

Штольц чувствовал, что Рабе отводит душу, мысленно сводя счеты с кем-то из своего начальства, видимо получив выволочку.

Все-таки Рабе ловко управился с едой и, взглянув на часы, успокоенно откинулся на спинку стула, закурил и на этот раз, наполнив рюмку, приподнял ее, щурясь на верхний ободок.

— Так я к тебе загляну на днях, — мягко сказал он, обтер пальцы салфеткой от упавших на них коньячных капель и стал с неохотой приподниматься, и все же задержался у стола, словно ища для себя оправдательный повод, чтобы побыть еще немного в тепле; тут же лицо его оживилось. — Да, Отто, я-то шарю в мозгах: что должен тебе сказать? Я там послал тебе бумажку… Ты ведь отвечаешь за рабочую колонну по отоплению?

— Да, — кивнул Штольц.

— Если тебе не хочется набирать других, можешь придержать этих у себя на пару суток. Ничего им не будет, если переночуют в подвале. Охрана там есть. Но если для тебя это хлопотно…

— Нет, зачем же? — сказал Штольц. — Тяжелее набрать новых. Эти хоть знают свое дело. А что у тебя, работа?

— Акция, — сказал Рабе и по привычке ударил кулаком о раскрытую ладонь. — Пять тысяч, Отто. И всего — двое суток. Это кажется им легко, — кивнул он куда-то в сторону, словно все еще продолжал сводить счеты с невидимым начальством. — У нас отняли половину солдат, и облегчить гетто на пять тысяч… Я готов был бы покончить с этим одним разом, если бы были силы. Ну, извини, мне пора. — И он посмотрел на Штольца так, словно просил у него сочувствия.

Она стояла перед ним, немного порозовевшая за последние дни, но неистребима была обреченность в ее взгляде; свет из окна падал на ее фигуру, и волосы, высвобожденные из-под платка, сползшего на затылок, поблескивали, отливая темной медью.

— Вы останетесь в подвале, в отсеке, там, где инструментальная. В подвале тепло, и можно провести ночь. Ты поняла?

— Да, господин оберст-лейтенант.

Он подошел к ней, взял ее руки в свои, чувствуя в ладонях прохладу тонких шершавых пальцев.

— Я тебя просил, Эльза: не надо меня так называть, когда мы вдвоем, — сказал он, чувствуя к ней нежность.

— Хорошо.

Одна лишь покорность была в ее голосе, и это еще более усиливало в нем жалость; ему показалось, что он многое бы сейчас мог отдать, чтобы это полузастывшее существо ожило и подало сигнал какой-нибудь иной формы жизни, кроме рабской подчиненности.

— Я ломаю голову, как спасти тебя, Эльза. Но ничего не могу придумать.

— Зачем?

— Разве ты не хочешь жить?

— Не знаю.

— Но ведь все хотят жить. Даже те, кто переступает порог смерти, ищут надежду. Разве это не так?

— Не знаю… Юзека убили, — неожиданно сказала она.

— Кто он?

— Если бы его не убили, я бы хотела жить.

— Но кто он?

— Ему было девять лет.

— Мальчик?

— Мой мальчик.

Обрадовавшись, что она наконец заговорила хоть о чем-то, он подошел к ней, взял за плечи.

— Почему ты мне не сказала о нем раньше?

— Об этом нельзя говорить.

— Но мне… мне ты можешь говорить все.

— Нет, — сказала она, и в голосе ее вновь появилась прежняя одеревенелость.

Тогда он не выдержал, стиснул ее пальцы, прошептал горячо, как в полубреду:

— Я должен тебя спасти… Я должен…

Его привел в себя ее голос:

— Я могу идти, господин оберст-лейтенант?

— О, черт! — вырвалось у него.

Гаулейтер проводил инструктивное совещание. Офицеры стояли в зале полуквадратом, блеск натертого паркета спорил с глянцем их сапог; свободной от строя оставалась лишь та часть зала, где возвышался длинный, старинной работы, с резьбой по тумбам, письменный стол; впереди него, надменно приподняв голову, прохаживался Кубе. Штольцу была видна его розовая, обрамленная пушистыми волосиками лысина.

Гаулейтер говорил негромко, и офицерам приходилось напрягать слух, поэтому лица их выглядели сосредоточенными.

— Час пробил, — говорил Кубе, — на нас, и только на нас, лежит ответственность за наведение порядка на этой добытой кровью и мужеством немецких солдат земле. После Сталинграда мы не можем терпеть в Белорутении наличие партизанских банд, дезорганизующих нормальную работу фронтового тыла. Мы планируем покончить с этим одним ударом. Здесь надо иметь в виду не только прямые военные действия против вооруженных банд, но необходимо ликвидировать и саму почву, на которой они произрастают, — поддержку их в сельской среде. В этой области нам предстоит гигантская, титаническая работа, сроки которой резко меняются. То, что было рассчитано на годы, должно осуществиться немедленно. По плану главного управления имперской безопасности только двадцать пять процентов белорутин из общего числа населения должны иметь право на существование. Именно исходя из этой цели, нам указывалось на необходимость по возможности тщательней отбирать белорутин нордического типа, пригодных по расовым признакам и политическим соображениям, для онемечивания, и отправить их в империю в качестве рабочей силы…

Штольц слушал; прежде нечто близкое этому намеками мелькало на столбцах газет, но он не придавал серьезного значения таким статьям, считая подобные мысли пропагандистской увлеченностью журналистов, сейчас же спокойный, деловой голос Кубе переводил все это в план конкретных действий.

— Политика «выжженной земли» — единственно правильная политика в Белорутении, — говорил Кубе, — другого выхода у нас нет. Освобождая земное пространство в сельской местности, мы одновременно считаем: нет необходимости восстанавливать здесь города, так как город портит белорутина…

Штольц обвел взглядом застывших офицеров. «Вот для чего я здесь…» — потрясенно подумал он.

Если внимательно просмотреть дневниковые записи Штольца, то можно убедиться: его давно мучила мысль, что жизнь не удалась; он был инженером, плоть от плоти, как принято сейчас говорить, технарем, — хотя в этом слове, как в любой кличке, есть оттенок пренебрежения, но я не принимаю его в расчет, потому что знаю таких людей, в какой-то степени сам принадлежу к их числу, и конечно же тем, кто мало знаком с истинным технарством, непонятно упоение, доставляемое этим видом труда, упоение, доходящее до высшего блаженства, когда открывается маленькая, пусть мизерная, тайна машины. Да, именно такого сорта он и был инженером, так поставлен был его мозг, этому же были отданы лучшие порывы его души, и потому поклоняться он мог лишь высокому мастерству, как поклоняются в каждой вере недоступному и непознанному. В Эйзенахе я видел портрет мастера Купермана, он сохранился в семейном альбоме Штольцев — сухощавое лицо с ехидно-насмешливым блеском глаз, остроконечный разлет усов, они как стрелы, были направлены в разные стороны под могучим горбатым носом; ничего близкого к портрету Эльзы не было в этом лице, видимо, она была похожа на мать; я видел и некоторые поделки мастера Купермана — плод его буйной фантазии в часы отдыха от серьезных дел: мотоцикл-амфибию, подвесной мотор для лодки, который тут же мог превратиться в машинку для стрижки травы, и еще множество игрушек — на них можно смело выдавать патент и в наши дни, и, увидев все это, я могу понять искреннюю любовь Отто Штольца к этому человеку.

Исчезновение мастера в тайной утробе государственной машины не могло, конечно, не потрясти Штольца; но минули годы, и его самого против воли втянуло в политический водоворот времени, а то, что воспринималось как зло, приглохло; отсутствие душевного бунта против этого зла потребовало самооправдания, опоры которому не находилось внутри и отыскивалось во внешнем — в тех же политических декларациях, которыми до предела была насыщена атмосфера страны, и которым невольно поддавалось лишенное сопротивления сознание. Спасительное утверждение: «Так надо, они лучше знают» — укреплялось прочно; оно же оторвало его от любимого занятия, Штольц трижды проходил военную подготовку, а потом, следуя приказам, оказался в стенах военной академии и, ускоренно закончив ее, получил погоны оберст-лейтенанта.

Та же подчиненность обстоятельствам отмечала и личную его жизнь. Некогда он был лихим парнем, участвовал в автомобильных гонках, — правда, в любительских, не на гоночной машине, а на дорожной, брал призы, и девочки, не отличающиеся целомудрием, охотно вешались ему на шею, пока отец, человек крутого нрава, сам не потребовал его женитьбы на дочери своего старинного приятеля, видя в ней идеал хозяйки и жены. Штольц прожил с Мартой год, пока не ощутил удушливую скуку этого брака, но бунтовать не стал, а тайком искал неожиданных встреч; они происходили, особенно в те годы, когда он жил отринутым от семьи и, как ему казалось, обрел личную свободу, но эти встречи с женщинами, став потребностью, постепенно угнетали заранее предвидимым исходом и потому тоже сделались скучны.

Так он стал лишь исполнителем чужой воли, даже без права внутреннего выбора, и только тосковал о нем, отдавая эту тоску дневнику, хотя занятие это было не из безопасных; постепенно одиночество стало доставлять ему наслаждение — то было единственное убежище, где можно было посожалеть о несбывшемся, заняться поисками утраченного времени; вся же остальная часть жизни строилась на подчинении повелениям извне.

Встреча с Эльзой стремительно вернула его в прошлое и словно бы заново начала открывать его перед ним в часы, когда он оставался один в комнате или, мучась ночной бессонницей, прислушивался к вьюжному ветру; Штольц уходил мыслями в радости дней, проведенных с мастером, приносивших ему усладу познания, и из темных глубин, где, казалось бы, были погребены осколки чувств, некогда открывавшие перед ним высокие надежды, черной тревогой звучала его вина отступничества.

«Что случилось со мной? — мучительно думал Штольц. — Когда и где это случилось?..» Он перелистывал свой дневник, словно в нем пытался отыскать ответ, и возникало перед ним недавнее прошлое; оно существовало как бы в двух измерениях — внешнем: гостиные Дрездена, шелест женских платьев, строгость службы и смутная вера: там, где шла война, все идет, как надо, как должно быть на войне, разумно и самоотверженно, по тем канонам, что представлены были ему в академии, — но был и второй план, глубоко запрятанный в тайники души: презрение неистребимое, возросшее на почве, возделанной Бруно, презрение «ко всем этим», и оно нет-нет да и прорывалось наружу: «Вы мелкая духовная чернь, разве вам свойственна широта мышления, истинная свобода духа?» — и тогда он становился высокомерен, потому что чувствовал: тайно приобщен к некоему более высшему и разумному.

«Господи, почему я так слаб? И что могу я? Только пожалеть ее?.. Но это так ничтожно. Она ничего не просит, но как отчетливо я слышу в ночной тьме ее зов о помощи. Что еще могу я сделать для нее?» Вокруг этой девушки с лицом святой Инесы смерть очертила границу, — Штольц представлял огромное земное пространство, где завьюженные поля сменялись лесами, преграждались реками, на этом пространстве размещались деревни и города, но всюду, куда бы ни ступила Эльза, ее ждали облеченные властью посланники смерти; не было для нее укрытия, не было исхода. «…Но если я не укрою ее, то до смерти не смогу себе этого простить. За ней тень мастера».

Когда услышал он слова Рабе в столовой, то отчетливо осознал: опасность гибели Эльзы катастрофически приблизилась. И тут же он подумал: а если завтра Эльзы не будет? И сразу открылась перед ним зияющая чернотой пустота. «Боже мой, — впервые с ясностью почувствовал он, — ведь я больше не могу без нее. Совсем не могу…»

Было девять часов вечера, когда Штольц вышел во двор котельной; окна огромного здания были темны, хорошо зашторены, и ни капли света не сочилось из них, но из-за снега, отдававшего в ночную темноту отражение мутных лучей неба, можно было различить дорогу, колею рельсов и вагонетки. Штольц прошел через двор и остановился у широкого пролета, в него видно было, как зябко жались друг к другу внизу одноэтажные домишки, а дальше улицы уходили вверх, и там взвились одна за другой рыжие ракеты, на заснеженные крыши пролился грязный апельсиновый свет, и тут же зашлась пулеметная очередь, а за ней один за другим ударили два разрыва гранат, — там было гетто. «Неужели им не хватило дня?» — брезгливо поморщился Штольц и вяло подумал о том, что Рабе нарушает его инструкцию, разрешая ночную пальбу из ракетниц, но тут же эта мысль вызвала раздражение к самому себе, — другое выгнало его из тепла в этот двор. Днем он проезжал мимо проволочных ворот гетто, оттуда одна за другой, натужно рыча, выходили черные, наглухо закрытые машины. Теперь он знал, что это за машины, как подключены раструбы в их кузова и по ним гонится отработанный угарный газ, — если бы в Дрездене кто-нибудь сказал ему, что такое состоит на вооружении немецкой армии, он счел бы это самой разнузданной клеветой, но теперь он знал вещи и похлеще.

«С ней могут сделать то же самое», — думал Штольц и почувствовал удушье, будто к нему в легкие нагнетался яд газа, сотворенный двигателем внутреннего сгорания; кто бы мог подумать, что обыкновенный автомобильный мотор может стать орудием смерти; кому явилась в голову подобная инженерная мысль, окрашенная самой зловещей фантазией?

Он прошел мимо часовых в котельную, он знал ее расположение, знал, что справа обширный машинный зал, где постоянно дежурят офицеры из другой команды, кажется, железнодорожники, наблюдают за состоянием приборов. Штольц свернул налево — там мерцали слабые лампочки под бетонированными сводами. Он прошел до деревянной ограды, где размещалась инструментальная, свернул еще раз налево, высвечивая себе дорогу фонариком. Над головой сипло подвывали трубы, от них шло влажное тепло, и слышно было, как срывались капли на бетон.

Штольцу нужно было найти двери в отсек, где закрыты были двести рабочих. Он остановился, размышляя, не прошел ли эти двери или, может быть, надо было взять еще левее, как увидел совсем близко от себя скользнувшую в сторону тень.

— Стой! — приказал он и тотчас включил фонарик. Сильный луч вырвался из сжатого кулака, выхватил из темноты сначала лоснящийся рукав пальто, потом лицо с испуганными глазами. Это была Лиза. — Ты? — удивился Штольц. — Что ты тут делаешь?

— Виновата, господин оберст-лейтенант.

Он все еще держал фонарь зажженным, и сильный луч света слепил глаза Лизы, он нажал кнопку выключения и только тогда увидел слева в стене окошко, нечто вроде бойницы.

— Ты хотела удрать? — спросил Штольц.

— Нет, — ответила Лиза, — я смотрела.

— Что?

— Отсюда немного видно гетто.

Штольц подошел к окошку, наткнулся ногой на ящик, но подниматься на него не стал.

— Как ты выбралась из отсека?

— Там в одном месте отходит доска, — осмелев, сказала Лиза и, неожиданно приблизив лицо, так, что Штольц ощутил на щеке ее дыхание, зашептала: — Что они там делают?..

Он помолчал и ответил с грустью:

— Разве ты не знаешь?

— Да, да, знаю, — шептала она. — Потому нас оставили здесь?.. Это вы оставили нас здесь? Скажите, господин оберст-лейтенант, скажите…

Она схватила его за рукав шинели, но он не оттолкнул ее, он молчал, обдумывая неожиданно возникшую мысль, и тут же удивился: как же раньше она не пришла ему в голову?

— Послушай, — тихо сказал он, — я хочу спасти Эльзу и тебя. Ты слышишь?

— Я так и знала, что это вы распорядились! — обрадованно проговорила Лиза.

— Ты слышала, что я сказал?

— Да… Эльзу — это я могу понять. Но меня?

— Ты нужна ей, — заторопился объяснить Штольц. — Ты местная, ты тут все знаешь. Язык, деревни. Я помогу вам выбраться. Но ты должна будешь ее укрыть. Ведь есть такие места, где можно будет укрыться… Ну, что ты молчишь? Или ты тоже не хочешь жить?

— Я хочу жить, — ответила Лиза. — Но мы одни не пройдем, господин оберст-лейтенант.

— Почему?

Голос Лизы отвердел, стал жестким, злым.

— Даже если у меня будут самые лучшие документы, господин оберст-лейтенант, любой полицай остановит и не задумываясь шлепнет. У меня жидовская морда, господин оберст-лейтенант, у меня типичная рожа, я не могу ее содрать с себя!

— Да, но Эльза…

— А что Эльза? Если вы думаете, что она смахивает на испанку, то в здешних краях не очень-то разбираются в сеньоритах, особенно когда они не знают и слова по-русски. Так что увольте меня, господин оберст-лейтенант.

— Но тут ты все равно погибнешь.

— Да! — выкрикнула Лиза и ткнула рукой в сторону окошка. — Так же, как те, кто умирает сейчас. Но с чистой совестью.

— Что ты имеешь в виду?

— Хотя бы то, что когда-нибудь вспомнят тех, кто был убит безвинно, вспомнят и содрогнутся.

— Ты веришь в это?

— Потому я еще жива… Перед смертью я не хочу кривить душой. Если я вам дам слово, что проведу Эльзу и укрою, зная наверняка, что мне это не удастся, то мне такое зачтется. Я ненавидела ложь и прежде, и я не хочу ее перед смертью. Пусть это вам даже покажется нелепо. Но это так!

Штольц молчал, слабый свет зимней ночи пробивался сквозь окно-бойницу, но он не давал возможности разглядеть лицо Лизы, и Штольц только видел рельефно выступающую тень; фонарик зажигать ему не хотелось, хотя чувствовал потребность увидеть лицо этой женщины, ему казалось, что оно сейчас лишено покорности и забитости.

— Странно, — сказал он. — Ты кем была до войны?

— Я хотела стать строителем. Училась проектировать дома.

— Но ты должна мне помочь… Слышишь? Я чувствую — ты можешь… Неужели нет выхода?

— Есть.

Он весь подался к ней, схватил за плечи.

— Говори, — выдохнул он.

— Только вместе с вами… туда, — указала она на окно и зашептала. — В лес… к партизанам. Но вместе с вами…

Когда смысл ее слов дошел до него, он вздрогнул.

— Ты! — воскликнул он. — Ты… понимаешь, о чем говоришь? Ты безумна!

— Нет, господин оберст-лейтенант, я в своем уме.

— Но я… я… Ты знаешь, что значит предложить мне это? — Если вы хотите спасти Эльзу…

— Но там, в твоих лесах, мы можем найти только гибель. Это не армия, это банды. Кто же может искать у них защиты?

— Это армия, господин оберст-лейтенант. Пора бы вам это знать.

— А ты откуда знаешь?

— Я родилась в этих местах.

— Но такой ценой… — пробормотал он.

— За жизнь не торгуются.

Штольц уловил в ее голосе насмешку, это взвинтило его, и он мысленно словно отшатнулся от происходящего, увидел себя со стороны, и весь разговор их показался ему безумством.

— Хорошо, — с отрезвляющим спокойствием произнес он, — я согласен забыть нашу беседу тут же. Ты можешь идти. Думаю, я сумею найти выход без твоих советов.

— Нет, господни оберст-лейтенант, есть только один…

— Иди! — прикрикнул он.

Лиза повернулась, но он тотчас остановил ее:

— Приведи сюда Эльзу, я хочу ее видеть.

— Хорошо, — сказала Лиза и исчезла в темноте подвала.

Он стоял у окна-бойницы, в которое тек свежий воздух в это наполненное испарениями, запахом торфяной пыли и машинного масла помещение, и, напрягая слух, ждал, пока не услышал шаги. Когда Эльза подошла, он взял ее руки, ощутив в ладонях прохладу пальцев, и это усилило в нем боль: такой беззащитной показалась она ему сейчас, что он чуть не задохнулся от наплыва жалости и, сам не сознавая, что говорит, забормотал быстро:

— Ты должна жить… Ты должна жить. Пусть все — к черту, а ты должна жить!

В это время рыжий слабый отсвет далеко взвившейся ракеты упал на снежную шапку, нависшую над краем окна, проник в подвал и коснулся лица Эльзы, скользнув по ее волосам, и волосы эти на мгновение засветились, отражаясь золотистым, и Штольц увидел взметнувшееся молниеобразным зигзагом пламя и желтый пронзительный ореол с синим спиртовым отливом и услышал истошный крик женщины, — и тотчас в безотчетном порыве Штольц прижал к себе Эльзу, словно стараясь защитить ее от пламени костра. Тут же он почувствовал, как ее рука мягко прошла по его щеке, оставив на ней след нежности.

— Я благодарна вам, — прошептала Эльза. — Но что мы можем сделать? Только покориться… Но я благодарна вам и буду благодарна на том свете.

Губы ее коснулись его щеки.

«Она смирилась со своей участью, и пробудить мне силу жизни в ней пока не удалось. Спасение необходимо прежде всего мне самому, если оно не свершится, во мне ничего не останется, кроме раба».

«В лес, к партизанам…» Страшная и неожиданная мысль. Но разве можно на это решиться? Одно дело — размышлять у себя в комнате, тайно предаваться презрению к тем, кто населял вокруг тебя мир, лелеять в душе бунт; другое дело — свершить поступок, преступить и этим самым отъединить себя полностью от того, что составляло твою жизнь, привычки, отношения с людьми, как бы ни были они для тебя чужды, — и Штольц подумал: это схоже с переселением души, которая должна была расстаться с телом, плотью и обрести для произрастания другую почву, и он впервые всерьез задумался над этим понятием «переселение души» и по-своему зримо представил его сущность: будто хрупкое деревцо выкопали в лесной чащобе, перевезли в иной климат, на иной материк, и никому не ведомо, даст ли оно корни или зачахнет. «Что могу я решить?» Он искал ответа, еще не в силах преодолеть собственное сопротивление, и тогда ему казалось: вся жизнь его была подчинена долгу перед семьей, перед заводом, перед армией, страной, он был лишь управляемой частицей общей структуры, сила притяжения в этой структуре была слишком велика, чтобы он мог оторваться от нее, изменив траекторию общего полета и обретя только свою. Но тут же он начинал чувствовать себя этой одинокой частицей, чуждой для всех, и перед ним открывалось то, что прежде лишь неосознанно терзало его: все, что делалось в этом городе, было чуждым его натуре, он ничего не мог принять из увиденного, земля словно разверзлась перед ним неожиданной бездной, и мир вокруг, потеряв логические связи, стал абсурдным, ни душа, ни ум не могли проникнуть в суть творящегося — ни в эти костры, где сжигали людей, ни в бесконечные виселицы, ни в участь тех, кто был за колючей проволокой, — все это было кошмаром, таким же далеким от здравого смысла, как движение химер в Апокалипсисе, и непонятно, непроницаемо было спокойствие тех, кто творил все это, будто будничную и нужную работу; и все же он, Отто Штольц, не принимая этой реальности, пытался примирить себя с ней, хотя бы своей усердной работой. Он насиловал себя, свое сознание, свой духовный мир, во имя чего?.. «В лес, к партизанам…» Но что ждало его там? Мир по ту сторону нынешнего бытия не обретал в его сознании реальной почвы, Штольц не мог его представить, не мог понять: что означало это «там» и лежало ли в том мире подлинное спасение?.. Но что он мог сделать здесь? Поднять открытый бунт?.. Ведь есть одна возможность действовать, а именно — действовать, всякие благие пожелания, фантазии и мечты не идут в счет, если они упрятаны только в себе самом… Бунт? И воображение представило ему картину: он вдруг вышел из строя почтительно застывших во внимании, стоящих полуквадратом офицеров, вышел, и остановился лицом к лицу с гаулейтером, и чеканно, словно отдавая доклад, произнес слова несогласия, нечто вроде того: честь офицера не позволяет ему пачкать руки в крови безвинных людей, участвовать в массовом уничтожении безоружных, потому что это противно не только его совести, но и понятиям о воинском долге, и правилам ведения войн… Он усмехнулся, как по-мальчишески наивно выглядела эта фантазия, ему бы не дали даже договорить, сочли бы безумцем… Он бессилен и одинок, лишенный даже малейшего голоса свободы… Боже мой, сколько страстных ораторов на его памяти воспевало свободу, но почему же тогда все выродилось в несвободу для тех же немцев, хотя большинство из них не способно осознать это и в затмении ума своего творят кощунственное насилие над другими народами, а разве может быть свободен тот, кто сам становится палачом независимости других?.. Но где же выход, где?.. В бескрайней мгле лишь один маяк озаряет ему путь, и имя ему — любовь…

«Когда мир держится на жестокости, и только она властвует над людьми, и они, погружаясь в эгоистические цели, начинают считать эту жестокость нормой, где, как не в самом себе, можно отыскать точку опоры, чтобы увидеть и понять — любовь, как вечность, непокорима, и только она одна способна еще хоть что-то спасти».

В этом месте дневника Отто Штольца с правой стороны синим карандашом был поставлен восклицательный знак и сделана надпись незнакомой мне рукой; половина букв расплылась, и я с большим трудом восстановил, что было там написано:

«Ты не был одинок, Отто!»

Возможно, это написал тот самый сосед Штольца по бараку, военнопленный, который потом принес дневник Сидоровым; на полях этой толстой тетради были и другие пометки, чаще всего они односложно выражали одобрение высказанной Штольцем мысли, такая же надпись, в несколько слов, была единственной. Видимо, читавшего поразила мысль Штольца, поразила она и меня, но я не сразу проник в ее глубинный смысл… «Почему сделал такую надпись военнопленный?..» — думал я.

И вдруг я понял: для Штольца это было отречением, полным отречением от мира жестокости, мира, где торжествовал звериный инстинкт эгоизма, где отсутствие человечности стало нормой… Но уйти еще было некуда, — во всяком случае, так ему казалось. «В лес, к партизанам…» — это вызывало сомнение… Уйти было некуда, и только собственная душа казалась убежищем. Отто Штольц отрекался от мира, в котором существовал, отрекался от смерти во имя любви и жизни…

Второй день в кварталах гетто слышалась стрельба и гул автомобилей; по улицам города гуляла влажная метель. И весь этот день Штольц мучительно думал: «Где же выход?»

Вечером, едва стемнело, он собрался снова спуститься в подвал, ему почему-то казалось, что только там он сможет отыскать ответ; подвал тянул его к себе, как омут. Но не успел Штольц надеть шинель, как в дверь постучали и вошел Рабе, лицо его было землистого цвета, глаза под пенсне красны, как у мыши.

— Устал я чертовски, Отто, — сказал Рабе. — Если ты ничем не занят, с удовольствием посижу у тебя.

Штольц хотел было сослаться на дела, но тут же сообразил: Рабе ничего не стоит выяснить, куда Штольц сейчас направится, и он решил, что постарается побыстрее избавиться от гостя. Но тот сразу же разрушил его планы.

— Пока закончили, Отто, — сказал он. — На этот раз хватит. Твою колонну я отправил в гетто. Незачем им тут торчать, это не так уж безопасно для нас… Ну ладно, надеюсь, мы славно посидим.

Он положил на стол пакет, извлек из него бутылку вина, коньяк, колбасу и улыбнулся.

— Признаться, думал — в ресторан. Но потом решил: «Только к Штольцу. Вот кто мне сейчас нужен!»

«Я не сумел с ней даже попрощаться, — думал Штольц. — Что же будет?»

Но ничего не оставалось, как сесть за стол с Рабе. Штольц плохо слушал, что тот болтал, все сейчас казалось ему в этом человеке отвратительным, и он думал: «Мурло! Прежде, если бы ты позволил себе так чавкать у меня за столом, я бы влепил тебе в челюсть, тварь из помойки». Он тут же выпил и осадил себя, подумав: «А ведь я могу узнать об Эльзе у него…»

Штольц достал из ящичка сигару, закурил и спросил, стараясь придать голосу оттенок праздного любопытства:

— А что ты скажешь о партизанах?

— В каком смысле, Отто?

— Это банды?

Рабе хмыкнул, поправил на шишкообразном носу пенсне и, как всегда, с чувством превосходства сказал:

— Ох, Отто, чему вас учили в академии? Извини… Но у русских партизаны всегда были частью армии. В этом-то вся и штука. Ядро их — кадровые военные. Когда это началось в войну с Наполеоном, то в тыл французам были брошены войска во главе с офицером Давыдовым.

— А я думал — банды.

— Это слепота, Отто, и самое печальное, что ей подвержены зазнайки из полевых штабов. Если бы они понимали суть дела, меньше было бы хлопот у СД. Они считают, что противник должен быть одет только в военную форму. Черта с два! Партизаны — воинские части, оставленные для борьбы в нашем тылу. Они черпают свои резервы из местного населения. Это верно. И это опасно. Но мы не должны относиться к ним как к военным, а только как к бандитам. Это важно с юридической точки зрения, чтоб не распространять на партизан законы о военнопленных. Такой подход может служить одной из мер устрашения… Я вижу, Отто, ты всерьез стал интересоваться обстановкой. Хочешь что-нибудь оставить для потомства? Я давно подумал, что ты из тех, кто потихоньку балуется литературой. Если это так, то я могу тебе кое-что порассказать, но не сейчас разумеется.

— Нет, — сказал Штольц, — я не балуюсь литературой. Просто иногда я думаю о будущем. Сорок три — это тот рубеж, когда оглядываешься назад и поневоле думаешь, что впереди.

Влажный снег оседал на одежду, и ужас ожидания витал над колонной, в молчаливом ее шествии по ночным улицам гнездился страх за тех, кто оставался эти два дня в домах кварталов, огороженных проволокой.

Эльза шла рядом с Лизой. Прежде она получала поддержку от этой высокой женщины, сейчас же Эльза чувствовала, что в этой поддержке нуждается ее подруга; у Лизы погибли родные, но в гетто оставались те, кто был ей дорог и к кому она привыкла за время заточения.

Когда колонна огибала развалины, от них метнулась тень, люди расступились и сразу сомкнули ряд, и тело растворилось в них, — так бывало и раньше: те, кому удавалось, содрав желтую заплату, ненадолго по своим нуждам покидать гетто, возвращались обратно только одним путем — стараясь пристроиться к рабочей колонне. Между Эльзой и Лизой встала девушка лет восемнадцати в рваном, осыпанном известью и кирпичной крошкой пальто, ее так трясло, что Лиза поспешила обнять девушку и прижать к себе.

— Я весь день ждала, — зашептала она. — Вся обморозилась…

— Ты потерпи, — ответила Лиза. — Дома чаю выпьем. Откуда ты, Лерка?

— Из Тростенца, — стуча зубами, ответила девушка.

Ряды колонны словно споткнулись о лежащую преграду, передние невольно обернулись на этот шепот.

— Идите! — свистящим окликом подстегнула людей Лиза.

— Я убежала, — захлебываясь, шептала девушка. — Они не заметили. Я в ельничек — и бегом, бегом… Ой, Лиза, там столько, столько… Из деревень белорусы и наши. А ям мало. Они выводили по двести и у нас на глазах пулеметами… А потом танки… Три танка — и по ним, чтоб примять. И снова еще двести, и снова пулеметами… А мы все стояли, все ждали, когда же нас… И я убежала. Всю ночь шла. По развалинам, по развалинам — и сюда. А вас нет и нет, сутки целые…

— Зачем ты сюда? — спросила Лиза.

— А куда?! — вдруг взвился голос девушки. Лиза успела закрыть ей рот рукавицей, и девушка лишь сумела прошептать: — Тут же дом мой…

— Стой!

Белый свет клубился впереди, у ворот, в нем вращались хлопья снега; конвой сбил колонну, заставив выпрямить ряды, и она стала втягиваться в ворота, словно клубы света всасывали людей, и они растворялись за ними. Когда Лиза, Эльза и Лера оказались у ворот, их ослепило на мгновение, а потом вытолкнуло на пустынную улицу, только слышен был хруст удаляющихся шагов — те, кто переступали границу гетто, разбегались тотчас же, торопясь к своим домам, и уже слышались в разных концах вопли отчаяния, им отвечали автоматные очереди. Втроем они заскочили в первый же попавшийся переулок.

— К тебе, — скомандовала Лиза Эльзе.

Мелькали дома с развороченными дверями, выбитыми окнами, трупы лежали на тротуарах…

В комнате, где жила Эльза, осталось пять человек; никто из них не обратил внимания на стук двери, люди лежали затаясь, уйдя в себя. Эльза достала из тайника свои припасы, протянула Лере.

— Ты поешь, поешь, — сказала Лиза.

Озноб не проходил, девушку всю трясло, и ела она давясь и урча, как маленький зверек; потом они лежали, стараясь согреть ее телами и дыханием, пока не поняли, что Лера давно спит и трясет ее не от холода и не от болезни — лоб ее был сух и прохладен, — а та дрожь иного свойства — безумного, неодолимого страха, охватившего все ее существо после увиденного.

— Если произойдет чудо, — тихо в темноте комнаты, словно молясь, сказала Лиза, — и мы останемся живы, разве сможем простить?

Утром на Шклафн-плац проходил «апель». Наступил час слез. Говорили, что это выдумка шефа гетто Рабе: дать людям отвести душу, «выпустить пары», пусть поплачут все вместе о безвозвратно ушедших. Рабе сидел в кресле на возвышении, козырек фуражки с высокой тульей опустился ему на пенсне, справа от него стоял небольшой оркестрик, а впереди седой человек, облаченный во фрак, пел:

— О, помни, человек, смертен ты, и ждет тебя день Страшного суда. Грядет, грядет суровый день! Боже, сотвори так, чтоб обеты, взятые мной, потеряли силу. Освободи меня от них, о боже…

— Освободи меня от них, о боже! — плача, шептали в колоннах.

Прикосновение губ ее держалось на его щеке, оно не угасло за ночь, сохраняя слабое тепло… «Я благодарна вам», — как много было в этом шепоте для Штольца.

— Девочка моя, если любовь способна родиться из жалости, то пусть будет благословенно это слабое чувство, ставшее подспорьем любви… «Я благодарна вам и буду благодарна на том свете». Но мы еще живы, а жизнь всегда таит надежду на добрый исход, — была бы воля. Ведь где-то должна быть трещина в сомкнутом железном круге… Но как, как отыскать ее? Любая лазейка может оказаться путем к спасению. Где она?

Когда Штольц вышел днем во двор, где Эльза и Лиза толкали вагонетку, то увидел рядом с ними незнакомую девушку; как белое пламя, выбивалась у нее из-под прожженной ушанки прядь седых волос.

— Господин оберст-лейтенант, пусть Эльза выйдет. Я бы хотела вам сказать несколько слов.

— Разве ты не можешь их сказать при Эльзе?

— Нет. Это не для чужих ушей, даже если это уши Эльзы.

— Хорошо. Эльза, подождешь в коридоре… Я тебя слушаю.

— Господин оберст-лейтенант, вы были откровенны со мной, и я решила отплатить тем же. Я знаю: вы не выдадите меня, да вам и незачем это делать. Убить меня можно даже здесь. Я вне закона. А передать меня в руки гестапо вам нельзя. Я могу проболтаться об Эльзе.

— Зачем ты угрожаешь? Если ты хочешь что-то сообщить, говори.

— Ладно. Я завтра уйду из гетто. Совсем.

— Куда?

— В лес.

— Но ты… ты сама говорила — не сможешь пройти.

— Сейчас смогу. У меня есть проводник.

— Ах, вот оно что! Значит, у тебя есть с ними связь?

— Есть.

— И ты решилась одна?

— Господин оберст-лейтенант, через два дня они начнут то же самое, что было позавчера. Получен приказ покончить с гетто. Может быть, вы слышали, как это было в Вильно? Там всех раздели и увели в каменоломни. Здесь собрали слишком много людей из разных стран. Они просто не справляются, а то бы давно все было окончено. Теперь они будут торопиться. На этот раз вам не удастся укрыть колонну в подвале.

— Ты бросишь Эльзу?

— У меня нет другого выхода, если я хочу спасти себя.

— Но что я могу сделать?

— Я уже говорила.

— Неужели ты не понимаешь, что это невозможно?

— Возможно, господин оберст-лейтенант. Вы можете спасти не только меня и Эльзу, но и еще многих. Для этого вам стоит взять грузовую машину. Ведь на вашу команду приходят грузы. В машину можно посадить двадцать пять рабочих и поехать с ними хотя бы на станцию Рудинск.

— Ты знаешь, куда ехать?

— Я сказала: у меня проводник.

— Тогда мы можем сесть на мой «опель». Я довезу тебя, и Эльзу, и проводника.

— Вам не поверят, что вы везете двух женщин на работу. А в бригаду поверят… Господин оберст-лейтенант, если вы спасете столько людей, вам это зачтется.

— Ты хочешь сказать, что мне гарантируют жизнь?

— Вам и Эльзе.

— Сколько у меня еще есть времени?

— Его нет. Если завтра утром не будет машины на Шклафн-плац, вы больше никогда не увидите меня.

— Ты смелая женщина, Лиза.

— Нет, смелые другие. А я пока только спасаю свою шкуру. Теперь можете позвать Эльзу. Нам надо будет уйти. Думайте, господин оберст-лейтенант, я все сказала.

…Я могу лишь представить ход мыслей Отто Штольца в ту ночь, только представить, опираясь на детали, упоминаемые в дневнике, но мне кажется, если я и ошибаюсь, то в незначительном…

В ту ночь не вьюжило, наступила оттепель, и слышно было, как срываются капли и бьют по внешнему козырьку подоконника, их удары были тупы и мешали Штольцу; несколько раз он ложился, но постель казалась жесткой, он вставал, курил сигару, чувствуя ненасытную потребность в табаке. Выхода не было. Он метался в тупике, отчетливо это осознавая: путь к спасению, который указала ему Лиза, выглядел сомнительно, в нем был лишь риск чудовищной силы и не было уверенности, что все обернется удачей. Гарантий никто не мог дать. План, начертанный Лизой, не труден был для выполнения; он действительно может взять грузовую машину с рабочими из гетто — в этом никто не усмотрит злонамерений, все будет выглядеть буднично, но что потом? Лес. Это не переход за официальную линию фронта к противнику, где в худшем случае существует гарантия плена; лес — в тылу немецкой армии, и на эти мелкие воинские части, называемые партизанами, вот-вот двинутся отборные войска СД. Об этом он знал. Риск, риск и еще раз риск.

«Это невозможно, невозможно, — думал он, но тут же спрашивал себя: — А почему?» Да ведь он и так всю жизнь шел где-то по обочине главных событий; Бруно был в центре их, даже эта девочка Эльза, пусть всего лишь жертва, но и она двигалась где-то по центральной магистрали, а он все время был в стороне, позволяя себе лишь молчаливый бунт. Теперь сама судьба представляла ему случай, она выталкивала его на главную дорогу, впервые за всю его жизнь отчетливо требуя решительных действий. И он должен был сделать выбор… «Решай! Может, это твой единственный шанс, Отто, вырваться из одиночества. Один-единственный шанс, другого не будет. За тобой и только за тобой свобода выбора…»

Он прошел несколько раз по комнате, пространство ее стало казаться тесным, стены давили, они были непроницаемые, и, словно желая глотнуть свежего воздуха, Штольц подошел к окну, отодвинул тяжелую штору, — тусклый синий свет струился над площадью, напоминающей сейчас покрытое льдом озеро, и, словно на том берегу этого замерзшего водоема, на фоне разрушенного здания вырисовывались длинная виселица и неподвижно свисающие тела. Штольц быстро закрыл штору. В кресле лежал, изгибаясь, ремень с кобурой пистолета.

«Завтра… завтра последний день. Если ее не станет, мне конец. Я не прощу этого себе. Останется один выход — нажать курок… Я сам окружен смертью… Но какая из смертей лучше? Побег или пуля в лоб?.. Побег может кончиться ее спасением. Пуля — неминуемая смерть обоих… Что же лучше?»

Пуля в лоб — проще и надежней. Не будет проклятия в глазах близких, только жалость и сострадание, не будет пожизненного клейма отщепенца, не возникнет слово «измена».

Пуля в лоб — надежней и проще.

Но кому, кому он изменял?.. Женщине, много лет считавшейся его женой, порывы ласки которой вызывали в нем отвращение? Сыну, которого плохо знал?.. Вот и все, что было его семьей…

Всего один шанс, один-единственный шанс… Риск? Но что делается без него?.. Если ты отвергнешь этот шанс и не пустишь пулю в лоб, все равно это самоубийство, сожжение собственной души дотла. Еще один побег от действительности, но последний, как погребение…

«Решай, Отто. Или ты трус?»

Когда пробило шесть утра, Отто Штольц записал в дневнике:

«Если продление рода есть его воскресение, если мы, умирая, возрождаемся в детях своих, то сын, которого я оставил, сам отыщет дорогу, как я отыскал свою. Если в нем достанет чести, он поймет, что разум подсказал мне словами Ницше: «Второго раза не бывает!» Если он осудит меня, значит, он осудит и себя. Я ему прощаю».

Часть пятая

ПУТЬ НЕИЗБЕЖНЫХ ВОЗВРАЩЕНИЙ

Когда я вел в Минске розыск, мне было двадцать шесть лет, — это немного, если сравнивать мою жизнь хотя бы с жизнью отца, но это и немало, если судить не по строгим анкетным данным и не по той автобиографии, которую пришлось мне написать для отдела кадров нашего НИИ, а по тем ощущениям перемен в себе, когда прожитые годы начинают казаться чужими, принадлежащими чьей-то иной судьбе. Я не верю, когда говорят, что бывают мгновения, заставляющие человека стремительно пересмотреть себя, начисто изменить всю систему поведения, и перед нами является как бы наново рожденный характер; не верю, потому что в этом утверждении кроется серьезная ошибка, когда поступок принимают за перемену духовного склада; я же думаю, что поступок всего лишь внешнее выражение давно текущих в душе человека процессов, он только их следствие, да и то частичное, потому чаще бывает важнее не сам поступок, а то, что развивается за ним: последующее движение личности и может открыть подлинный смысл свершившегося.

Эти выводы я не пытаюсь никому навязывать, думаю, что немало найдется людей, которые их опровергнут, просто мне сейчас часто приходится размышлять на эту тему, хотя раньше я легко обходился без подобного рода рассуждений. Но ведь прежде если и занимали меня заботы, то обращены они были в день текущий или завтрашний. Стоило мне обернуться и попристальней вглядеться в лежащее за спиной временное пространство, как открылись такие дали, что я долго не мог окинуть их взором, и понадобились серьезные усилия, чтобы различить контуры событий, многими нитями эпохи связанными со мной лично.

В Минске я не только бродил по улицам бывшего гетто, но выезжал в Тростенец, где насыпан могильный курган горстями земли, принесенными в людских ладонях, и стоит обелиск сгоревшим, замученным и убитым, на нем сделана надпись на белорусском языке:

«Тут у раёне вёскі Трасцянец нямецка-фашысцкія захопнікі расстралялі, закатавалі, спалілі 201 500 чалавек мірных грамадзян, партызан, ваеннапалонных Савецкай Арміі. 1941—1944».

Я ездил в лесной край, где некогда стояла деревенька Хатынь, ныне известная миру как символ памяти безвинно сгоревшим в огне. День был облачный, душный, казалось — вот-вот хлынет дождь. На поляне из автобуса шумно и весело разгружались ребята из Польши; они еще, наверное, не знали, куда их привезли, и говорили громко, возбужденно, перешучиваясь. Внезапно донесся тихий и скорбный удар колокола, звук этот пролетел над хрупкими березками, в нем была такая глубокая тоска и зов о милосердии, что смех сразу же смолк. А потом я видел, как шли эти ребята, осторожно ступая по каменным плитам, мимо подворий, где чернели высеченные из камней нижние венцы срубов, и над ними, как печные трубы на пепелищах, возвышались памятники, увенчанные колоколами; неумолчным реквиемом был их звон над пространством к облачному небу, казавшемуся сейчас тревожным, и ребята из Польши не стыдились своих слез. Там же, в Хатыни, я видел кладбище сожженных белорусских деревень, из каждой из них привезли землю и захоронили здесь. А потом километрах в пятнадцати от Хатыни, в охотничьем домике, где было кафе, я пил с польским парнем пиво, и он говорил мне, с трудом подбирая слова, что только сейчас по-настоящему понял, что был гитлеровский план «Ост», и что такое политика «выжженной земли», и что она означала для славянских народов…

«Генеральному комиссару Белоруссии Кубе.

…Во второй половине июля месяца с. г. немецкие отряды СС проводили очистку от партизан территории Воложинского района. При этом отрядами были заживо сожжены вместе с постройками жители деревень Перщайской волости: Доры, Дубовцы, Мишаны, Довгалевщины, Лапинцы, Среднего Села, Романовщины, Нелюбы, Палубовцы и Макричавщины.

Отряды СС никакого следствия не проводили, а только сгоняли жителей, преимущественно стариков, женщин и детей, в отдельные строения, которые потом зажигались.

В Дорах жители были согнаны в церковь и вместе с церковью сожжены.

К у ш е л ь»

«От командира 528-го пехотного полка

Р ё с л е р а

Докладная

Представленное мне 52-м запасным полком дело «О поведении по отношению к гражданскому населению на Востоке» дает мне повод доложить следующее:

В конце июля 1941 г. 528-й пехотный полк, которым я в то время командовал, направлялся с запада в Житомир, где должен был расквартироваться на отдых. Когда в день прибытия туда, во второй его половине, я со своим штабом разместился в предназначенном для нас месте, мы услышали не очень далеко от нас раздавшиеся один за другим с определенным интервалом винтовочные залпы, за которыми через некоторое время следовали выстрелы, из пистолетов. Я решил выяснить, в чем дело, и отправился на поиски с адъютантом и офицером для поручений (обер-лейтенантом Бсевицем и лейтенантом Мюллер-Бродманом) в направлении выстрелов. Вскоре мы почувствовали, что здесь происходит что-то ужасное, так как увидели множество солдат и гражданского населения, устремившихся по железнодорожной насыпи, за которой, как нам сообщили, происходили массовые расстрелы. Все это время мы не могли видеть, что происходит по другую сторону насыпи, однако слышали через определенные промежутки времени свисток, а вслед за ним залпы примерно из 10 винтовок, после которых раздавались пистолетные выстрелы. Когда мы наконец взобрались на насыпь, нашим глазам представилась отвратительная по своей жестокости картина, потрясавшая и ужасавшая неподготовленного человека. Там была вырыта яма около 7—8 м длиной и примерно 4 м шириной, на одном краю которой лежала куча вынутой из нее земли. Этот холм и прилегающая к нему стенка ямы были совершенно залиты потоками крови. Сама яма была заполнена множеством трупов мужчин и женщин разного возраста, общее число которых трудно определить, как и глубину ямы. За насыпанным валом находилась команда полиции во главе с полицейским офицером. На форме полицейских были следы крови. В отдалении кругом стояло множество солдат расквартированных там частей; некоторые из них присутствовали там как зрители и были с трусах, там было также много гражданского населения, в том числе женщин и детей. Подойдя вплотную к яме, я увидел картину, которой до сих пор не могу забыть. Среди других в этой могиле лежал старик с седой окладистой бородой, сжимавший в левой руке трость. Так как он еще был жив и прерывисто дышал, я велел одному из полицейских добить его, на что тот ответил с улыбкой: «Я ему уже вогнал 7 пуль в живот, он теперь сам должен подохнуть». Расстрелянных в могиле не складывали, и они лежали вповалку, так, как падали сверху в яму. Все эти люди были убиты выстрелом в затылок, а раненые добивались в яме из пистолетов.

Я участвовал в первой мировой войне, во французской и русских кампаниях этой войны и отнюдь не страдаю преувеличенной чувствительностью. Мне пришлось быть свидетелем многих более чем неприятных вещей, как участнику добровольческих формирований в 1919 г., но никогда я не видел сцен, подобных описанной.

Для меня не имеет значения, на основании каких судебных приговоров проводились эти расстрелы, но я считаю несовместимым с существовавшими у нас до сих пор взглядами на воспитание и нравственность, когда совершенно публично, как бы на открытой сцене, осуществляется массовый убой людей.

Припоминаю также, что, по рассказам солдат, которые часто видели эти казни, таким способом расстреливалось много сотен людей.

Р ё с л е р»

Я узнал цифры, о которых прежде не слышал, я узнал, что под власть оккупантов попало не менее 70 миллионов советских людей, по планам фашистских главарей 30 миллионов человек подлежали уничтожению; 5 миллионов были направлены на каторжные работы в Германию, а за годы оккупации фашисты успели уничтожить только мирных граждан: на Украине — 4 миллиона, в Белоруссии — 2,5 миллиона и 1,7 миллиона в России. Вот что узнал я и понял, какую войну вели фашисты: для них то была война  н а  у н и ч т о ж е н и е, и цель ее была с прямой откровенностью высказана: «Победа на Востоке является лишь предпосылкой для обеспечения нашего будущего; это обеспечение само по себе осуществится лишь тогда, когда земля, приобретенная в результате священной кровавой жертвы, в той мере, в которой она вообще пригодна для колонизации, станет немецкой, немецкой по людям, которые живут на ней и возделывают ее, немецкой в результате «усиленной работы, немецкого плуга»… Вновь завоеванное пространство должно быть заполнено немецкой кровью и немецкой жизнью, но отнюдь не онемеченными людьми».

Я знал о войне по книгам, по кино, по учебникам истории и рассказам отца, теперь она сама прошла через мою душу, и только во время поездки в Минск я по-настоящему понял, чем грозила она, что решалось в те годы историей. Мы не можем в нашей жизни обходиться без цифр; я инженер, на моем рабочем столе стоит счетная машина, цифры — мой рабочий язык, но когда речь идет о людях, то в цифрах начинают тонуть страдания одиночек, горе становится глобальным и абстрактным, чтобы познать его в полную меру, надо увидеть трагедию хотя бы одной человеческой судьбы; может быть, поэтому не миллионы, а один, всего один горит огонь Неизвестному Солдату, чтоб каждый по-своему мог зримо представить его и через него проникнуть в души других.

Отец много знал о войне, ему пришлось увидеть ее лицом к лицу, но когда я делился с ним всем, что узнал и услышал в Минске, он не всегда выдерживал. Однажды он рассказал мне небольшую историю, которая мучила его, как ему казалось, своей несправедливостью. У него был друг на фронте Илья Громов, девятнадцатилетний парень. Они вдвоем дежурили с ним на наблюдательном пункте, расположенном на взгорке у реки, и как-то утром отец взял котелок и двинулся вниз по траншее, куда старшина должен был притащить термос с кашей и хлеб. Едва спустился он, как на взгорке одна за другой разорвалось несколько мин. Когда отец и старшина добежали до землянки, то увидели: мина ударила по стереотрубе прямым попаданием, ничего от прибора не осталось, а на дне траншеи лежал Громов… В сорок девятом году отец приехал в поселок, где жила мать Ильи. Он нашел ее в деревянном домике, она жила в небольшой комнате, деля общую кухню с соседями — добрыми стариками, эвакуированными в сорок первом из Ленинграда на Урал. Они заботились о матери Ильи, низенькой женщине с болезненным лицом. Не только Илья, но муж и еще один сын не вернулись к ней с войны. Отец пытался рассказать ей, о чем говорили они с Ильей в землянке, но женщина не понимала и только повторяла: «Илюша книжки любил». Старики соседи не знали Ильи; отец пытался выяснить, кто были школьные товарищи Громова, но двое из его близких друзей тоже не вернулись с войны. Прошло еще двадцать лет, и отец снова оказался в этом же поселке, — теперь он назывался городом, здесь понастроили множество каменных домов, а деревянные снесли. Мать Громова умерла. Отец ходил по новому городу и пытался найти хоть кого-нибудь, кто помнит Илью, но так и не нашел. «Вот и получается, — с горечью сказал мне отец, — я один на всей земле помню о нем. Стоит и мне… туда, и словно не было такого парня». Когда я слушал его историю, то понимал беспокойство отца о несправедливом забвении погибших: может быть, как и каждый человек, он относил это и к себе: мол, пройдет время, его не станет, и он тоже исчезнет из людской памяти. И, поняв это, я стал думать, что каждый из нас рано или поздно неизбежно должен вернуться в прошлое, чтоб отыскать там тех, кто может подсказать ответ на волнующее сегодня, тени ушедших должны приходить к нам по нашему же зову. Но как добиться, чтобы они не исчезали из памяти людской, чтобы не покрыл их туман забвения и реальность минувшего не опошлилась лаком легенд?

Наверное, легко понять, почему Отто Штольц, узнав, как сжигают людей, узнав о душегубках, чудовищных планах уничтожения, попытался поначалу от всего этого отмахнуться или смириться. Один из бывших узников Бухенвальда, которого повстречал я в Берлине, рассказал мне, что молодые эсэсовские офицеры, окончив школу, где вдалбливали им высокие мысли о великой миссии немецкого народа, попадая в этот лагерь уничтожения, на первых порах терялись, когда им приказывали бить по лицу плетью заключенных, их поражала вся система издевательства над человеком, и они не могли понять, для чего существует она тут, в уединенном уголке Германии, отторгнутом от всей жизни страны, для которой эти люди в полосатой одежде уже не представляли опасности; но проходило время, и эти парни становились, подчиняясь всеобщей дисциплине, рядовыми палачами. Мог бы смириться Штольц?.. Не знаю. Не могу ответить. Скрытый процесс как болезнь, был мучителен и сложен, доводя Штольца порой до отчаяния, но наступила минута, когда Штольц ясно ощутил: он  р е ш и л с я, и теперь уж обратной дороги нет. Он решился, с ясностью осознав в этом свой долг, и важным было для него только это решение, только оно одно. Он видел цель и двинулся к ней…

Еще не рассветало, когда Штольц позвонил в гараж и потребовал, чтобы ему отрядили грузовой автомобиль для вывозки экстрасрочного груза, прибывшего для его команды на станцию Рудинск; ему ответили, что все машины занаряжены, но Штольц настаивал с такой категоричностью, что ему тут же сообщили — в гараже есть несколько грузовых машин, но без водителей, и если господин оберст-лейтенант не возражает, то он мог бы посадить за руль своего Ганса.

— Да, я еду сам, — ответил он.

Потом он встал, прошел в ванну, тщательно выбрился, проверил перед зеркалом, хорошо ли подогнана форма, собрал в портфель самое необходимое: бритвенные принадлежности, смену белья, флягу с коньяком, дневник и проспекты по автомобильным моторам; он бегло, очень бегло оглядел комнату и, не раскрывая штор, пошел к выходу…

Утро началось солнечным, но не морозило, капало с крыш, и волнующе пахло весной, космы туманов цеплялись за руины домов, и синели лужи на дорогах. Тяжелая крытая машина двигалась в сторону гетто.

Штольц заставил Ганса мчаться на предельной скорости.

Машина влетела в ворота, повернула к Юбилейной площади и затормозила. Едва Штольц раскрыл дверцу, как понял — он успел: рабочие колонны строились. Он спрыгнул с подножки, деловым шагом, стараясь соблюдать спокойствие, направился к Лизе.

— Двадцать пять рабочих, — сказал он ей. — И ни одного человека больше. Грузитесь в машину. И уберите с лица улыбку, черт бы вас побрал!

— Сделайте одолжение, господин оберст-лейтенант, — насмешливо прошептала она. — Нам понадобится около часу.

— Полчаса! — И Штольц взглянул на часы, чтобы заметить время.

— Хорошо.

Штольц мельком взглянул на Эльзу и направился к группке офицеров, что стояла неподалеку от деревянного помоста; офицеры курили, щурясь от солнца, нежась на его припеке, беззаботно болтали о погоде, коварстве женщин, письмах из дома. Штольцу удалось вставить в разговор два-три словечка, вопреки его воле, они прозвучали остроумно, и офицеры одобрительно и вежливо посмеялись, а Штольц старался не спускать глаз с машины, вздохнул и пожаловался: хочешь не хочешь, а надо ехать на станцию за грузом; ему посочувствовали — о Рудинске ходила дурная слава, за этой станцией начиналась партизанская зона.

— Даст бог, все будет в порядке.

Рабочие колонны завершили построение на площади, и один из офицеров, отвечающий за проверку у ворот, аккуратно расправив красный шарфик на подбородке, сказал:

— Если не возражаете, я с вами до поста.

Они подошли к машине, Штольц открыл дверцу, приглашая офицера.

— Нет, нет, — возразил тот, — это три минуты. Я на подножке.

— Хорошо, — сказал Штольц, — только я загляну в кузов, все ли там в порядке…

Солнечные лучи пробивались сквозь щели в брезенте, разрезая полумглу дымящимися стрелками. Тех, кто сидел в машине, в большинстве своем Эльза видела впервые, но она не стала допытываться, кто они, Лиза сказала, что отбирать людей будет она, этого было достаточно, и Эльза только спросила:

— Лера поедет с нами?

— Конечно, — ответила Лиза.

Судя по желтым заплатам, в кузове сидели только белорусские обитатели гетто, и Эльза подумала, что, если бы Юзек был жив, она бы обязательно настояла, чтобы и он ехал с ними.

Как только машина тронулась, Эльза припала к дыре в брезенте: проплыла улица с деревянными домиками, у ворот машина притормозила, и полицейские не успели к ней подбежать, так как с подножки спрыгнул офицер и махнул рукой, словно прощаясь. В это-то время в Эльзе возникло чувство, в котором потом она долго стыдилась признаться, — ей представилось: вот сейчас они переедут границу гетто — и исчезнет все, не только не будет больше утренних построений, загрузки вагонеток торфом, не будет закутка на полу за шкафом и угла влажной стены, где изучен каждый рисунок подтека, не будет ставшего привычным ожидания смерти, — но и вообще ничего не будет, на какое-то мгновение открылась перед ней пустота, и все заныло в ней, затрепетало, как при разлуке с домом, с обжитым местом, — потом эта грусть расставания казалась ей чудовищной.

Они миновали улицы города, ненадолго остановились у контрольно-пропускного пункта, там уже знали Штольца и его шофера Ганса, и перед ними открылась Могилевская дорога, ведущая на восток; четыре часа они мчались по этой дороге, и она осталась в памяти Штольца как стремительный полет над влажной, зияющей синими лужами колеей, будто сам он превратился в гудящую стрелу, пущенную некиим могучим лучником, и эта стремительность полета атрофировала все иное, внутренняя воля сомкнулась с внешней, независимой от него, и только изредка наступало просветление, — тогда в память впечатывались отдельные картины: рябина на поляне, сожженная деревня, печные трубы, виселица у развалин церкви, колонна рокочущих танков.

— Прямо, Ганс! Через пути!

— Но, господин оберст-лейтенант…

— Что?

— Станция налево. Эта дорога…

— Выполняйте приказ, Ганс.

— Слушаюсь, господин оберст-лейтенант. Но если нам надо на погрузку…

— Ганс, вы знаете, что я терпеть не могу лишних слов.

— Но я все же осмелюсь доложить, господин оберст-лейтенант, здесь неспокойное место, а мы не взяли даже конвоя.

— Я не знал, что вы трус, Ганс.

— В этом лесу наши ребята уже натыкались на партизан.

— Оказывается, вы еще подвержены паническим слухам? Прямо, Ганс! И ни слова больше!

— Слушаюсь.

Снова поле, огромное поле с осевшим снегом, покрытым ледяной сверкающей корочкой, и местами обнаженные глинистые увалы, а за полем черная стена леса, она надвигается, вырастая. И вдруг заныли тормоза.

— Дальше ехать нельзя, господин оберст-лейтенант. Железная дорога в другом направлении. — Голос его прозвучал решительно.

Штольц повернулся к нему. На белобрысом круглом лице Ганса выступили красные пятна, они зажглись крапивницей на его круглой шее, в бесцветных глазах появился гнев, смешанный со страхом.

— В чем дело, Ганс?

— Если мы поедем дальше, мы рискуем не вернуться.

— А мы и не вернемся, мой мальчик.

Этот деревенский увалень возил его каждый день, чистил его сапоги, подавал на стол, но знал о нем Штольц лишь то, что вырос Ганс у отца на ферме, среди породистых прусских коров, в детстве переболел золотухой и после этого не знал ни одного, даже мизерного, недуга, он любил свою мать и каждую неделю писал ей письма, где хвалился сытой и спокойной жизнью под началом оберст-лейтенанта, а больше Штольц не знал о нем ничего.

— Как это понять? — пробормотал Ганс.

— А так и понять, мой мальчик, так и понять. Мы спасаем этих людей, — кивнул Штольц в сторону кузова.

— Евреев? — ужаснулся Ганс.

Но Штольц не дал ему опомниться.

— Сядь на мое место! — рявкнул он и содрал с крюка висевший над головой Ганса автомат.

Ганс, затравленно ежась, выполз из-под руля, Штольц перелез через него и сел на водительское место.

— И без глупостей, Ганс, — предупредил он, включая зажигание.

Ганс смотрел на него, словно получил хороший удар по голове, но потом, видимо, понял, может быть, не все, а самую суть грозившей ему опасности, осмысленность появилась в его глазах; едва Штольц тронул машину, как Ганс сильным ударом ноги выбил дверцу и выпрыгнул на дорогу; Штольц дернул дверцу со своей стороны, но она долго не открывалась, и пока он возился, Ганс отбежал на порядочное расстояние, и только сейчас Штольц увидел слева, в стороне от дороги, крыши деревни и струящийся над ними дым.

Штольц развернул машину. Он догнал Ганса, когда тот уже свернул с дороги на тропу, ведущую к деревне.

— Стой! — приказал Штольц, вылезая из кабины.

Ганс повернул к нему мокрое, потное лицо и завопил:

— Я знал! Я знал!

— Остановись! — еще раз приказал Штольц.

Ганс, отбежав несколько шагов, снова повернулся к нему и теперь, грозя, кричал:

— Я должен был донести про эту девку! Какой я дурак, что не донес!.. Но все равно, все равно! — Он задыхался от злобы и снова припустил, петляя по тропе.

— Стой! — опять крикнул Штольц.

Но Ганс и не думал останавливаться, тогда Штольц выхватил из кобуры пистолет и выстрелил поверх головы Ганса. Тот обернулся и не останавливаясь прокричал:

— Я плюю на вас! Вас казнят! — и припустил дальше.

Тогда Штольц выстрелил снова, он попал и понял это до того, как Ганс, пробежав еще шага три, стремительно переломился в поясе и ткнулся головой в снег. Штольц не побежал к нему, а так и остался стоять на дороге, сжимая пистолет; потом он увидел лица окруживших его людей, он не слышал их речи, хотя они что-то говорили; и снова перед ним возникла дорога, он сжимал руль и гнал машину так, как гнал когда-то на автомобильных гонках в Эйзенахе.

Таким запомнил этот путь Отто Штольц. Лиза помнила его иначе…

Прошел дождь, и в открытое окно доносило запах мокрой листвы, слышно было, как капало на асфальт с клена, ветви которого касались оконной рамы. Мы сидели с Елизаветой Захаровной за столом в кабинете начальника Сельхозстройпроекта, куда привела меня эта женщина из комнаты, заставленной кульманами, чтобы мы могли поговорить в тишине, и я слушал, время от времени разглядывая ее. Мне думалось, что она была красивой в молодости, высокая женщина со строгим лицом; во время нашей беседы она то и дело что-либо перебирала крупными, сильными пальцами — то карандаши, то листочки бумаги. Когда я узнал, что Лиза — Елизавета Захаровна Гитович — живет в Минске, работает инженером-проектировщиком, то я помчался к ней на работу — так не терпелось мне услышать от нее все, что она знает. Вернувшись в гостиницу, я сразу же записал ее рассказ и привожу его, опуская только то, о чем уже сказано ранее.

— Все началось с того, что однажды, когда мы гоняли вагонетки с торфом, подошел ко мне Сергей Герин. Парня этого я знала до войны, он был слесарем и членом райкома комсомола. Сейчас о нем почему-то ничего не слышно, но я-то знаю — он был подпольщиком. Конечно же он был вольный, без заплаты, работал при Доме правительства, что-то там слесарил. Он знал, что до войны я была кандидатом партии, — ведь характеристику мне выдавал райком комсомола. Вот он подошел ко мне, поманил за вагонетку и зашептал: «У наших победа под Сталинградом». Слухи об этом уже просачивались в гетто, но Сергей рассказал мне подробности и попросил: «Ты это хорошенько распространи. Все же у людей окрепнет надежда». Потом, когда мы пошли с Эльзой к Штольцу, я ему и ляпнула: «Ничего, господин оберст-лейтенант, вы за нас не беспокойтесь, нас, видно, Красная Армия освободит». Он усмехнулся, спрашивает: «Откуда такая уверенность?» — «Да вот, говорю, когда колонну нашу утром сегодня гнали по улице, двое русских говорили меж собой, а я подслушала, будто под Сталинградом советские вашу армию кончали. Да, вы, наверное, и сами об этом знаете». — «Да, отвечает, знаю». Потом он подумал и тут произошла неожиданная вещь. «Знаешь, говорит, там, в котельной, всегда сидят трое дежурных. У них приемник есть, забавляются музыкой. Если хочешь, когда они будут уходить на обед, я тебя туда направлю мыть полы. Тогда ты сможешь послушать русское радио, а потом расскажешь, о чем оно говорит». Вот с этого момента я поняла, что с этим немцем можно иметь дело. Приемник в котельной оказался отличным. Так я стала слушать Москву. Сводки были хорошие, называли, какие взяты трофеи, ну и другие подробности. Я рассказывала об этом нашим, кое-что передавала и оберст-лейтенанту, он слушал внимательно, переспрашивал. Но продолжалось это недолго. Однажды я включила приемник, принялась мыть полы и не заметила, как в котельную вошел немец. Был там такой тип, лет ему было за пятьдесят, с желчными глазами, кажется, из железнодорожников. С ходу пнул по рукам так, что тряпка вылетела, орет: «Кто включил приемник?» Я пожала плечами — откуда мне знать? Я, мол, даже не знаю, как этой штуковиной пользоваться. «Вон!» — рявкнул. Я подобрала тряпку, к двери, а он опять ко мне: «Стой!» И шипит, плюется слюной: «Я уходил последним, сам выключил. Говори: кто включил?» Я стою, моргаю, говорю: когда, мол, вошла, он уж включен был. Разбушевался, истерика, да и только, выхватил из кармана какую-то книжицу. «Я всех вас тут… Я гестапо…» Черт с тобой, думаю, чей ты там агент, мне бы только ноги отсюда унести. Он тычет в приемник, спрашивает: «Что там говорят?» Я сделала вид, что вслушиваюсь, «Да это, говорю, белорусское радио, бюллетень БНП». Он, наверное, не знал, что такое БНП, да и сама я о ней слышала краем уха — фашисты организовали из предателей «Белорусскую незалежную партию» и какие-то отряды самооборонцев. «Что, кричит, передают?» Отвечаю: ваши, мол, под Москвой стоят. Вижу — верит и не верит, но поутих. Дал мне пинка, крикнул: «Убирайся!» Я к Штольцу, все ему рассказала, и про книжечку тоже. «Ваш, говорю, Фишер агент гестапо». Штольц усмехнулся: «Подумать только — такой старый, и туда же… Ладно. Я все это улажу. Но ты — молчок». После этого ко мне на работу опять пришел Сергей Герин. «Это правда, говорит, что ты радио слушала?» — «Правда», — отвечаю. «Ну, вот что, есть дело. Этого оберст-лейтенанта упускать нельзя. К тебе вечером заглянут двое — ты им верь. На всякий случаи пароль…» Он назвал мне пароль, теперь я уж не помню, какой. Поздно вечером домой ко мне и в самом деле пришли двое. Я вышла с ними на улицу. Там, за дровяником, и состоялся у нас разговор. Я и раньше знала, что в гетто есть подполье, есть свой партком. Но конспирация у них была крепкая, и связаться с ними было нелегко, особенно после первого большого провала в марте — апреле сорок второго года, когда в парткоме оказался провокатор. Подпольный комитет гетто держал постоянную связь с Минским горкомом партии, но это я узнала позднее, как и то, сколько сделали подпольщики, переправив к партизанам не только детей, но и тысячи человек, которые влились в отряды мстителей. Так вот, эти двое, что пришли ко мне в тот вечер, сказали: «Нам Герин рассказывал про Штольца и Эльзу и про тебя. Ты можешь организовать побег. Надо оберст-лейтенанта толкнуть на этот шаг, но так, чтоб это стало для него необходимостью». А на следующий день началась акция в гетто. После того, как мы ночь провели в подвале, я возвращалась в гетто, думая, что все теперь кончено. У меня было такое впечатление, что в гетто не осталось ни одной живой души. Но утром, в сумерках, когда я пошла на Юбилейную, из переулка вынырнули те двое. «Вот что, говорят, мы не можем больше ждать. Побег надо попытаться устроить завтра». — «А если не выйдет?» — спрашиваю. «Должно выйти». Пока мы шли до Юбилейной, и составили план действия. Прощаясь, они мне сказали: «Людей для отправки мы отбираем сами. Едешь ты, Эльза, а остальные — наши». — «Нет, говорю, нас трое — еще Лера». — «Хорошо. Будут проводник, шофер. На всякий случай дадим пулемет. Маршрут пока до станции Рудинской. Перед отправкой — подробно».

После этого и состоялся мой решительный разговор со Штольцем. Утром мы ждали: приедет или нет? Не знаю почему, но я верила — приедет. А те двое, связные из подполья, стояли в полном напряжении. Он приехал. Полчаса нам дано было на сборы. Люди, оказывается, были подготовлены. Нас было тринадцать мужчин, двенадцать женщин. И вот перед самой отправкой меня огорошили — проводника нет. Придется ехать на свой риск. Партизаны знают о нас, встретят. Дают мне маршрут, который я запомнила на всю жизнь: Высколичи, Гореличи, Кобыличи. В одной из этих деревень нас и должны были встретить. Путевка у нас до Рудинска, а деревни эти за станцией. Когда мы отъехали по Могилевской дороге километров пять, Штольц остановил машину, вышел к нам из кабины, и тогда я ему сказала, что мы оказались без проводника. «Но я знаю, куда ехать», — тут же успокоила я его. Он достал карту, мы сверили маршрут и поехали. Мы ехали через гарнизоны, но у Штольца были хорошие документы, и нас пропускали без задержек. Все было благополучно до деревни Бекон — это не доезжая Рудинска. Там оказалось, что мост через реку ночью взорвали партизаны. На реке большие полыньи, лед источен. Под командой полицейских крестьяне сооружали из бревен времянку. Шофер Штольца заколебался — сможет ли по ней проехать?

Штольц подошел к нам, сказал: мол, беседовал с часовым, тот сказал, что есть другая дорога, через Шацк. Мы посоветовались, и я ему ответила: «Надо ехать здесь». Все мы вышли из машины, стали толкать ее, а силенок у нас мало. Тогда Штольц крикнул полицаям, чтобы те помогли. Они кинулись на помощь. Знали бы!.. Перебрались мы на другую сторону. Дорога чем ближе к станции, тем многолюдней: танки, машины, отряды полицаев. Мы проскочили Рудинск, пересекли железную дорогу…

Елизавета Захаровна рассказывала, глядя не на меня, а куда-то за окно, где срывались дождевые капли с клена.

— А потом, как случилась эта история с шофером, я села рядом со Штольцем. Он вел машину бешено, не различая ухабов, нас подбрасывало так, что стучали зубы. Но мне было наплевать, я думала об одном: не наткнуться бы на немцев. Если сейчас мы на них наткнемся — конец. Ребята в кузове подготовили пулемет. На повороте мы повстречали старуху с девочкой. Спрашиваю: «Далеко Высколичи?» — «Да вон, за бугром, — отвечает, — только там нет никого». Перевела ее ответ Штольцу, но мне показалось, что он его не услышал, погнал машину дальше. Мы так мчались, что он едва затормозил у обрыва реки. Дорога оборвалась. Моста нет. Лед только у берега, а посреди реки огромная полынья. На том берегу лодка. Хаты деревни. Стали мы кричать. Несколько человек пробежали меж хатами и исчезли. Что делать? Тогда один парень, фамилии его не помню, говорит: «Я смотаюсь за лодкой. У меня первый разряд по плаванью». — «Сумасшедший, говорю, ты же сразу окочуришься». — «Даст бог, выживу. Только вы у фрица пошарьте, может, у него шнапс есть, чтоб потом мне для прогрева». Сбросил с себя пальто — и в воду. Плавал он действительно отлично. Привел лодку. Мы его тут же, в машине, раздели, дали ему, кто что мог, сухое. У Штольца оказалась фляга с коньяком. В первую лодку сели: я, Эльза, Штольц, тот парень, что плавал, и еще один. Пока лодку возвращали за другими, мы пошли к крайней хате. Открыла нам тетка, ничего спрашивать не стала. Мы попросили ее — пусть подержит нашего пловца в тепле. Когда все это устроилось, Штольц говорит мне: «Пойдем посмотрим, как переправляются остальные». Я шла с ним к берегу и думала: неужели это спасение? Пока мы подошли к берегу, все остальные переправились. В это время оклик: «Стой!» Я поворачиваюсь, вижу — бегут на нас, как в атаку, ребята с красными лентами на шапках. Я охнула. Мне показалось — они вот-вот начнут стрелять. Я к ним навстречу — и матом. Клянусь, никогда в жизни не материлась и терпеть не могла, если кто при мне похабничал, а тут сама матом. Передние остановились да как заржут. А я какому-то парню на шею, целую и плачу. «Да отпусти ты, говорит, задавишь». И тут же спрашивает: «Немцев с вами сколько?» — «Один, говорю, только вы его не трогайте, это оберст-лейтенант». — «Ладно, отвечает, сами знаем». Штольц поднял руки и, когда мы приблизились, сказал: «Возьмите оружие». Этот парень — он командовал партизанами — отвечает: «А зачем? Носи. Если надо, с одним немцем всегда справимся». Я Штольцу перевела, только без последней фразы, лицо у него так изменилось, что мне показалось: вот-вот заплачет. Ребята из отряда проплыли на лодке к машине, сняли аккумуляторы с нее для рации, а машину подожгли и повели нас к опушке леса. И как только мы вышли на опушку, со Штольцем произошло странное — он кинулся к Эльзе, подхватил ее на руки, как ребенка, стал целовать, и сам шепчет, как в бреду: «Я спас, спас тебя… Золотая ты моя… Жизнь ты моя…» А мы стояли и смотрели на них, пока на опушку не выехали три всадника. Это были командир, комиссар и адъютант командира отряда. Они спешились, и наспех был сделан опрос. Трое из приехавших с нами ребят оказались русскими; это были связные подполья, которых срочно надо было переправить в лес, оказывается, их ночью провели в гетто и нашили на одежды желтые заплаты. Один из них по-военному доложил командиру, как все было. Командир приказал: меня, Эльзу, Штольца провести к штабу, остальных — в деревню, накормить, одеть и ждать особого распоряжения.

Так вот, нас привели в штаб. Штольц был в приподнятом настроении, все оглядывал, удивлялся — ребята в отряде чистые, крепкие. Накормили нас хорошо. Правда, я потом болела, такую хорошую пищу мне нельзя было есть сразу. Потом нас повезли к комбригу. Я удивилась: оказывается, он знал уже всю историю… Ну, если забежать вперед, то комбриг этот вот уже двадцать семь лет мой муж, мы вырастили с ним двоих детей, но это уже о другом… Комбриг устроил небольшой допрос Штольцу. «Вы должны нам во многом помочь, — сказал комбриг. — Вы ведь знаете расположение зенитных батарей, аэродромов, постов». — «Я подумаю», — ответил Штольц. Он рассказал обо всем этом спустя неделю. Данные эти ушли в центр, и я знаю, что авиация наша по этим данным провела одну из самых успешных бомбежек. Ну, а после допроса комбриг приказал направить Эльзу и Штольца снова в отряд и выделить им отдельную комнату в лесной избушке…

За окном был лес и лунная ночь, скрип шагов часовых, перебиваемый иногда тихим звяканьем металла; свет падал на беленую стену печи, от нее струился жар; казалось, печь эта не прогрета дровами, а свет луны согревал ее, и потому Штольцу мнилось, что во дворе, среди сосен, облепленных снежными шапками, так же тепло и стены и окна, отделяющие их от леса, только условные преграды, созданные для того, чтобы укрыть их обоих от посторонних взглядов. Сосновой хвоей пахли простыня и наволочка на подушке, и волосы Эльзы, шелковистые, хорошо промытые, и даже ее слабое дыхание, касавшееся его плеча, струили чистый запах предвесеннего леса.

Эльза спала, но ему казалось — она только затаилась и слушает, а в нем звучали слова, скопленные за много лет одиночества:

«Ты жена моя, ты моя любовь. Может быть, мы последние и первые в этом мире, где давно погибли под пеплом пожарищ красота и волшебное чувство прекрасного. Мы последние, потому что спаслись из того мира, но мы и первые, потому что можем все начать сначала. Ты жена моя, ты любовь моя. Это ли не чудо преображения? Но сумеем ли мы забыть?.. Слышишь меня, сумеем ли мы забыть то, что казалось нам когда-то жизнью — твоей и моей? Мы оба были рабами, ты — в рубище смертницы, я — в плену носителей смерти, приобщенный и причастный к ним, по их и своей воле заложивший душу торжествующему дьяволу, сумевшему объединить людей пороком, отторгнуть их друг от друга светлыми сторонами души. Сумеем ли мы это забыть, чтобы все начать сначала? Но распадется, разрушится и погибнет для нас мир, если хоть частицей своей начнет опадать любовь. Только она еще может нас удержать на земле. Впервые я узнал ее и покорился ей, и нет для меня ничего отныне святее, и пусть веяния нашей страсти будут всегда чисты и непорочны, как ты сама. Я люблю тебя. И я сейчас в этом весь…»

Скрипели за окном шаги часовых, лунная ночь стояла в лесах, и, как молитва, текли мысли Штольца.

Партизанский отряд, где они оказались после побега, к тому времени уже имел свою насыщенную событиями историю; его начало лежало где-то в декабре сорок первого года, когда группа чекистов, подготовленная в Москве, переброшена была через линию фронта и сложными переходами, изобилующими самыми необычайными приключениями, оказались в белорусских лесах. Чекисты сразу же развернули активную деятельность по формированию воинского соединения, сначала группируя его из оставшихся по деревням при отступлении бойцов, а потом все больше и больше вовлекая в отряд жителей белорусских сел. Параллельно с этим шло комплектование и других отрядов, пока они не объединились в единую бригаду и стали крупным воинским соединением, которое благодаря своей маневренности могло выполнять в тылу у немецкой армии самые разнообразные задачи — от разведки, диверсий до прямых боевых действий против войск СД. Штольцу, как человеку военному, не понадобилось много времени, чтобы ощутить четкую организацию дела в отряде, строгую дисциплину: несмотря на то, что часто мелкие подвижные группы отряда выполняли задания, находясь вдалеке от центра управления, все носило печать продуманности — от снабжения, заготовки боеприпасов до связи и чрезвычайно разветвленной разведки, куда входили и контакты с подпольем Минска. От Штольца не скрыли, что о нем сделан запрос в Москву, туда переданы по связи протоколы его предварительных опросов, и получен ответ — в Москве проявляют интерес к перешедшему к партизанам оберст-лейтенанту, и как только подсохнут лесные поляны, чтобы можно было принять самолет, его тотчас отправят вместе с Эльзой.

Штольц довольно свободно передвигался в расположении штаба отряда, хотя чувствовал, что за ним установлено наблюдение, но это не угнетало его, он считал это нормальным и был бы удивлен, если бы все обстояло иначе.

Его поразила перемена, которая произошла в Лизе: эта высокая женщина, воспринимаемая Штольцем прежде как покорное и услужливое существо, стремительно сбросила с себя маску забитости и оказалась заразительно веселой — там, где появлялась она, всегда слышался смех, она была бойкой и ловкой в движениях, ей вскоре поручили работу в партизанской прачечной, и она, видимо, наладила там дело хорошо; она вовлекла и Эльзу, и та радовалась, что занята с утра до вечера стиркой, сушкой белья и партизанской одежды. Лиза не забывала по вечерам заглядывать к Штольцам, пила с ними чай, рассказывала о новостях и о том, как складывалась судьба бежавших вместе с ними из гетто людей, и Штольц таким образом узнал, кого он вывез в день побега. Оказывается, с ними выехала часть людей из партийного комитета, кроме того, были вывезены два предателя, служившие в охране порядка при юденрате и исполнявшие роль ищеек, их удалось захватить с собой путем сложных интриг, чтобы обезвредить и предать суду: они были казнены, и весть об их участи достигла гетто.

Лиза старалась не вспоминать о прошлом, и только однажды рассказала, что муж ее был молодой, но довольно известный скрипач из старой музыкальной семьи, его убили во время одной из первых акций в гетто, и от него осталась фамильная ценность — скрипка старинного мастера, которую Лиза сумела сберечь. Тут же она вспомнила, что благодаря этой скрипке она познакомилась с Эльзой, когда после разгрома Эльза вошла в дом, чтобы проверить, не осталось ли кого, и Лиза попросила ее принести коробку, спрятанную под тряпьем. Это и была скрипка. Лиза призналась, что однажды у нее мелькнула мысль: а не отдать ли скрипку Штольцу, нет, не в качестве подкупа, а чтобы тот смог ее сберечь, — но потом она упрятала ее надежно в «малине», и когда освободят Минск, в чем она не сомневалась, Лиза передаст скрипку в дар музею или музыкальному училищу.

Особое любопытство вызвал в Штольце командир отряда. В отличие от комбрига, который до войны был штатским человеком, — Штольц об этом узнал, трижды встретившись с комбригом, — командир отряда был кадровый военный, с хорошей выправкой, хотя и несколько сутулый, ему было около сорока, голова его начисто облысела, Штольцу рассказали, что командир потерял волосы во время сильных морозов в войну с Финляндией, — по его густым бровям, ломающимся крутыми скобками, можно было догадаться, что некогда голову командира украшала темная шевелюра; у него были маленькие цепкие глаза, лишенные какой-либо суетливости, выдвинутый вперед, несколько раздвоенный вмятиной подбородок; когда он разговаривал, правая щека его подергивалась — от Лизы Штольц узнал, что командир был контужен миной на финской. Отдавал он свои приказания не резко, очень мягко, как просьбу, и все же в словах его ощущалась непреклонность. Штольца он явно избегал, и если оберст-лейтенант попадался командиру на пути, тот отводил взгляд. И все же Штольцу хотелось поговорить с ним, его влекло к этому человеку, он угадывал в нем незаурядную личность. Штольцу казалось, что беседа с командиром может открыть нечто еще не доступное его пониманию. От той же Лизы Штольцу было известно, что командир владеет немецким, который изучал еще до войны. И однажды Штольц рискнул.

Это было в солнечный, теплый день, снег уже сошел с ветвей сосен и лежал только в овражках и местами у комлей деревьев. Командир сидел на бревне у костра, о чем-то размышляя, или отдыхал, накинув на плечи шинель, и смотрел на пламя, которое при ярком солнечном свете таяло, поднимаясь ввысь. Штольц подошел незамеченным к костру и спросил:

— Разрешите?

Командир поднял голову, некоторое время смотрел на Штольца, словно освобождаясь от своих мыслей, потом сделал рукой жест, приглашая сесть.

Штольц сказал:

— Я не хотел бы быть навязчивым, герр командир, но мне хотелось кое-что узнать.

Щека командира дернулась, но он не повернул головы в сторону Штольца, сухо ответил:

— Вам ведь уже сообщили, что вас отправят в Москву. Если продержится такая погода, мы сможем принять самолет через неделю. Что еще может вас волновать?

— Многое.

— Не думаю… В Москве вам, видимо, надлежит сделать выбор — или доказать ваше полнейшее осуждение фашистской идеи, доказать, разумеется, на деле, или разделить участь военнопленных, каким вы и являетесь по закону, несмотря на добровольный переход. Подсказывать вам выход, как вы догадываетесь, я не собираюсь. Это дело вашей личной совести.

— Я пришел не за советом, герр командир.

— А зачем? — Командир резко повернулся на бревне, его скобообразные брови круто сошлись, образовав на переносице тугую складку. — Может быть, за утешением? Увольте, я его знать не могу.

— Но почему же? Разве вам как человеку не присуще милосердие?

Командир помолчал, достал пачку папирос, предложил Штольцу, закурил и после этого усмехнулся так, что щека его нервно дернулась:

— Милосердие… Красивое слово. Зачем вы его выкопали, Штольц? Разве оно еще значится в словаре вашей армии?

— Вы во мне видите только врага?

— А кого мне прикажете видеть еще в вас?

— Кажется, я попытался доказать обратное.

— Вот именно, это кажется только вам. Кровь искупается только кровью.

— Я не хотел этого, — сказал Штольц, — но мне пришлось первый раз в жизни убить человека. Этот мальчишка, шофер, ни в чем не виноват. Я застрелил его только потому, что не было другого выхода. И признаюсь: он снится мне по ночам.

— И что же?

— Я о вашей формуле: кровь искупается кровью. Неужели у спасения только одна цена?

— У спасения вообще нет цены. Но если хотите начистоту, Штольц, то я солдат и вы солдат. Не будем играть в прятки. Сделанное вами — большая нам помощь. И люди, которых вы спасли. И данные о батареях и аэродромах. В войну это многого стоит. Огромная помощь, и отбросить я это не могу. Но сейчас я размышляю о вас как о личности и размышляю не как некое абстрактное лицо, а как военный. Вы — перебежчик. Фигура, с точки зрения военной, не могущая вызвать симпатии. Вот сюда, в этот лес, иногда приходят раскаявшиеся грешники. Послужил полицаем, чтобы спасти свою шкуру, потом к нам. Они тоже оказывают немалые услуги. Идут не с пустыми руками. Приносят оружие, разведданные. Но я не могу их принять как людей. Предавший раз предаст второй. Веры раскаявшимся грешникам у меня нет.

— Но это крайний максимализм, герр командир.

— Война, Штольц, вся максимализм. Особенно такая война и с таким противником.

— Возможно, — сказал Штольц, — вполне возможно… Но… Не примите мои слова за оправдание… Я много думал, прежде чем решился. Когда вы снимали второй допрос, я вам рассказал, как сжигают людей в Тростенце. Кажется, до меня вы этого не знали. И как вешают, рассказал. Но это вы знали… Должен вам заметить, когда ехал я на Восточный фронт, то и слыхом не слыхал ни о чем подобном. Думаю, что и те, кто воюет на передовой, не знают того, что делается в лагерях… Меня это потрясло…

Командир внимательно посмотрел на Штольца, усмехнулся.

— Вы хотите сказать, что кроме любви к женщине у вас были и политические мотивы?.. Разве бы вы могли к нам бежать, не повстречав Эльзу?

— Мы с вами люди военные, герр командир, и знаем — взрыва не бывает без детонатора…

— Пожалуй, — сказал командир, поднялся с бревна, бросил окурок в огонь и, поправив сползавшую с плеч шинель, направился к своей землянке.

Но не прошел он и нескольких шагов, как путь ему преградила Эльза. Оказывается, пока они говорили, она за их спинами развешивала на длинной веревке мокрое белье. Она стояла взволнованная, раскрасневшаяся, с влажными руками, от которых шел пар.

— Герр командир, — сжимая пальцы и вздрагивая плечами, проговорила она, — это все неправда, все неправда… Я знаю…

Командир стоял, пораженный ее взволнованностью, и не понимал ее.

— В чем дело, Эльза? — спросил он.

— Я слышала, — сказала она, — указывая на костер. — Мы из одного города. Я всю семью его знаю. — Она говорила быстро, и командиру, видимо, нелегко было уловить смысл произносимых ею немецких фраз. — У них никто не был фашистом. И Отто не был фашистом. Ему не должна грозить опасность… Нет, нет, слышите, не должна!

Наконец-то командир понял, в чем дело, и усмехнулся.

— Ты не так поняла, девочка. С ним все будет в порядке, — сказал он и быстро пошел дальше.

Штольц кинулся к Эльзе, обнял ее, стараясь успокоить, но она не могла совладать с собой, и он увел ее в избу.

Только придя в себя, она рассказала, в чем дело. Вчера она стала случайной свидетельницей, как у лесного оврага приводили в исполнение приговор, вынесенный двум карателям, захваченным партизанами. Эльзе вдруг показалось, что этим же сейчас грозит Штольцу командир, потому и кинулась она на его защиту.

«Декларации идей начинаются с посылок о долге человека, но важны не эти посылки, а суть, и если идея оказывается ложью, направленной против человечности, даже если она становится государственным официозом, как сумели этого добиться «наци», то принимать ее догматы — значит идти против долга перед самим собой. Это и есть измена себе. Я не изменил своему отечеству и не предал его, я вернулся к себе, потому что не мог принести в жертву своей любви. Есть у Гёте слова: «Попытайся выполнить свой долг, и ты узнаешь, что в тебе есть. Но что такое твой долг? Требование дня». И не в том ли требование дня: когда царит всеобщая ненависть, утверждать любовь?»

Эту запись сделал Отто Штольц в ночь с 21 на 22 сентября 1943 года, когда уже жил в уральском поселке; по странному стечению обстоятельств в эту же самую ночь в Минске в спальне гаулейтера Белоруссии Вильгельма фон Кубе взорвалась мина, принесенная туда по поручению партизан горничной Еленой Мазаник. Но Штольц не знал об этом.

Штольцу сообщили: получена радиограмма о вылете самолета, но принять его смогут на территории соседнего партизанского отряда — там более сухой лес и лучше оборудована посадочная площадка, — поэтому Штольцу и Эльзе предстоит двинуться в дальний путь.

Они выехали на рассвете подводой, попрощавшись с Лизой и теми, с кем подружились в эти дни, вместе с ними отправились в дорогу двенадцать всадников во главе с командиром отряда, — потом Штольц узнал, что командиру надлежало прибыть к самолету, куда выехал и комбриг, чтобы встретиться с человеком, прилетевшим из центра, и получить от него инструкции. Повозочный указал Штольцу на новенький автомат, положенный под брезент, и жестами пояснил, что в случае тревоги оберст-лейтенант может воспользоваться оружием. Эльза была простужена, кашляла, и Штольц, боясь, что она расхворается, уложил ее в подводе, укрыл теплой шубой, и она быстро задремала под мягкий скрип колес.

День был солнечный, теплый, наполненный запахами хвои и оттаявшей земли; Штольц сидел в телеге, свесив с нее ноги, поглядывая, как мелькали впереди за деревьями всадники; они ехали молча, соблюдая дистанцию, — видимо, путь этот не был безопасным. Но Штольц не чувствовал волнения, спокойствие весеннего леса, тишина солнечного дня пригасили в нем тревоги; не хотелось думать и о том, что ждало его впереди. За то время, что прожил он у партизан, в нем твердо укрепилось сознание: там, откуда он совершил побег, многие из военных, утверждающих свой порядок в разрушенном городе, заблуждаются в своем представлении о партизанах. Как это ни странно, но ближе всех к истине в своих рассуждениях был Рабе, хотя и он никогда бы не в силах был понять удивительной особенности людей отряда — их абсолютной уверенности, что они и только они полновластные хозяева этих лесов и этой земли, а немецкая армия и военная администрация, считавшие себя официальной властью на правах победителей, всего лишь временные пришельцы, они вне закона и потому неизбежно должны быть уничтожены. Для людей отряда все это было естественным, таким естественным, что не требовало обсуждения, и потому вся уверенность немецких военных кругов, что земля эта покорена, а партизаны жалкие банды, была только самообманом, утешительной ложью, не больше.

Они ехали не останавливаясь, и Штольц иногда слезал с подводы и шел рядом, чтобы размяться. Эльза то дремала, то поднималась и оглядывала лес — он казался однообразным; Эльза была слаба, Штольц видел это; возможно, на нее так действовала дорога и она действительно заболевала; он прикасался губами к ее лбу — жара у Эльзы не было, и тогда он думал, что слабость ее — результат волнений.

В середине дня движение группы остановилось, всадники спешились, на поляне разожгли костер и стали готовить варево из консервов и пшена; приготовили его быстро, все сели кругом и стали есть из одного котла; Штольцу и Эльзе дали ложки и по куску хлеба.

Штольц посмотрел, как ели эти люди; они аккуратно зачерпывали ложкой варево и, подставив под ложку хлеб, чтобы с нее не капало на землю и одежду, несли ко рту. Штольц включился в эту общую еду, и ему стало весело, он не чувствовал брезгливости, хотя по природе был очень брезглив и даже в офицерской столовой, прежде чем приступить к обеду, тщательно оглядывал ложку и вилку — хорошо ли они вымыты и протерты. Те, кто ел сейчас с ним из одного котла, — а были это главным образом молодые ребята, хотя кое-кто из них отрастил для важности бороду и усы, — перемигивались и, видимо, беззлобно подсмеивались над ним, и он ощущал, очень хорошо ощущал за этим — ребята не воспринимают его как чужого, они по-своему привыкли к нему. Ему хотелось ответить им благодарностью, и потому, когда он закончил еду, вытер ложку, то сказал по-русски:

— Корошо.

Все рассмеялись, и он смеялся вместе с ними и радовался, когда они протянули к нему кто табак, кто махорку, кто папиросы… Потом он много раз вспоминал об этом: он как бы увидел себя со стороны, сидящим у потухающего костра на лесной поляне в кругу молодых людей, веселых и приветливых, и мгновенно представил свою комнату в сером кубообразном здании, вой ветра за стеклами. Эти два видения как бы наслоились одно на другое, но не совместились, они существовали в одной плоскости, но отъединенные друг от друга, и тогда Штольц отчетливо понял, что существует в новом для него мире, а прошлая его жизнь осталась за неодолимым рубежом, к ней возврата быть не может. Она отошла навсегда, перестав быть реальностью, а реален только этот мир, который ныне медленно и верно вбирает его в себя, и ему остается приложить усилия, чтобы начать всерьез познавать его. Может быть, это началось с ним раньше, но понял он суть происходящего именно в это мгновение, у костра, и ощутил радость открытия, потому что к нему вместо иллюзорной надежды пришла уверенность — все самое доброе у него впереди.

Штольц отыскал глазами командира — тот стоял возле своей лошади и курил. Штольц подошел к нему, спросил:

— Нам еще долго?

— Часа через два будем на месте, — ответил командир. — Самолет должен прилететь к вечеру.

— Я хотел бы вас поблагодарить, — сказал Штольц, — за прием… и все остальное. Поверьте, это не просто акт вежливости.

Командир помолчал и ответил:

— Верю, — и неожиданно улыбнулся. — Хотел бы я, Штольц, с вами поболтать после войны.

— Может быть, нам еще это удастся, герр командир, — ответил Штольц.

Я нажал кнопку звонка. По ту сторону двери прохрипело, потом звякнуло, послышались быстрые шаги, и в растворенную дверь высунулась по пояс девушка в безрукавке-тельняшке, уставилась на меня злыми коричневыми глазами.

— Ну что?

— А ничего, — усмехнулся я.

Она оглядела меня, взгляд немного смягчился, и она тоже усмехнулась.

— Попали не в ту дверь. Ага?

— Еще не знаю. Мне нужна Валерия Семеновна.

— А-а, так это вы звонили по телефону? А я думала — старикан… Ну что ж, проходите. Только мама не очень здорова.

Она пропустила меня в тесную прихожую, где стояла вешалка, перегруженная одеждой, какие-то коробки, висела на стене раскладушка. И крикнула:

— Ма! К тебе!

— Одну минуту, — отозвались из-за двери.

Девушка продолжала меня разглядывать, а я ее; она была курноса, с веснушчатым лицом, на котором выделялись маленькие сочные губы; она не стеснялась своей неприбранности и не поправила взлохмаченные волосы.

— Я помешал? — спросил я.

Но она не ответила, а спросила:

— Из Москвы?

— Ага.

— Ну, и как там погодка?

В это время из-за дверей хрипловатый голос позвал:

— Пусть зайдет.

Я переступил порог небольшой комнаты и сразу уловил запах лекарств, — я не разбираюсь в них, и мне кажется, что все лекарства пахнут одинаково. Возле стола стояла худенькая женщина в черном, простого трикотажа свитерке, воротник туго обтягивал ее высокую шею, лицо запавшее, с большими голубыми тенями под глазами, открытый большой лоб и над ним, устремленные ввысь, седые волосы, уложенные в строгую прическу. Женщина рассматривала меня коричневыми, как у дочери, глазами, только несколько поблекшими, долго и молча. Потом сказала:

— Волосы такие же медные. Это я помню. А больше ничего… Ты сказал — тебя зовут Эрнст?

— Да.

— Садись, — указала она на стул.

В тесной комнате чувствовались следы поспешной уборки: тахта, на которую накинут клетчатый плед, посуда, кое-как поставленная на сервант, плохо прикрытая дверца шкафа.

— Можешь курить, если куришь, — сказала она и пододвинула мне пачку сигарет.

Я чувствовал себя неловко под ее изучающим взглядом.

Прежде чем прийти сюда, в эту квартиру, я уже много слышал о Валерии Семеновне. Это была та самая Лера, которую пригрели Эльза и Лиза, та самая, кому довелось увидеть своими глазами казнь тысяч людей в Тростенце, когда танки приминали во рву еще живых людей, чтобы на их место шли под расстрел другие. Жизнь Леры в партизанском отряде была полна таких невероятных событий, что порой поверить в их реальность невозможно, но те, кто рассказывал мне о них, не только не склонны преувеличивать, скорее они пытались многое смягчить. Лера ходила с подрывниками, нападала на карателей и полицаев, ее боялись и называли меж собой «дикой кошкой». У нее совсем не было страха, может быть, это естественное человеческое чувство погибло в ней после того дня в Тростенце, и, решив, что однажды смерть обошла ее среди тысяч обреченных, она перестала воспринимать ее даже как угрозу; она выходила под пули, и те, кто видел это, не сомневались в неминуемой гибели Леры, но пули ее не трогали. Нет, она не искала смерти. Чувство, сжигающее ее всю, без остатка, было иным — это чувство мести, оно разрослось в ее худеньком теле до такого объема, что вся она как бы состояла только из него и только оно двигало и руководило ее поступками. Месть, месть и месть, дошедшая до полного отречения, до высшей точки фанатизма. Я бы мог привести много рассказов о Лере, но упомяну лишь об одном, особенно меня потрясшем.

Однажды Лера попалась. Ее схватили в селе полицаи и решили сами учинить допрос, прежде чем отправить в Минск. Били ее жестоко, плетьми, содрали со спины кожу, — говорят, их бесила полная отрешенность ее лица, откровенное безразличие взгляда, словно Лера совсем не ощущала боли. Полуживую, ее бросили в каталажку. Это был настоящий клоповник, насекомые облепили все стены. В этой каталажке содержали двух десантников, которых захватили в плен, когда они неудачно приземлились на околице села, утром их должен был забрать отряд СД. Всю ночь двое ребят продержали Леру на руках, защищая ее кровоточащее тело от насекомых. И тут ей повезло. На рассвете их отбили партизаны. Несколько дней она лежала без сознания, в бреду, а потом быстро стала поправляться. Еще не зажили на спине рубцы от нагаек, как она пошла в разведку в то же самое село и узнала, что двое полицаев, проводивших над ней экзекуцию, живы. Три дня она караулила их, прячась по огородам и сараям, и убила их поодиночке ножом… Мне могут сказать: зачем я рассказываю все эти ужасы, не каждый, мол, способен их вынести, — но, честное слово, все, о чем здесь написано, лишь часть того, что я услышал, и если я умолчу, то не будет понятно, что произошло со мной после поездки в Минск; я должен был узнать обо всем этом еще раньше, в школе, тогда бы, наверное, я сумел прожить некоторые свои годы иначе… Жизнь Валерии Семеновны — это отдельная, многосложная повесть неистового человека. Она и в любви была так же цельна: она полюбила человека, который был безнадежно болен, — в сорок пятом пуля задела его спинной мозг, десять лет она заставляла его жить силой воли своей и любви, десять лет, отвергая болезнь, она принимала его как жизнедеятельного и смелого человека, хотя сама создала эту смелость, и родила от него дочь.

И сейчас эта женщина сидела за столом, сухонькая, вращала в тонких пальцах сигарету и внимательно разглядывала меня. Вошла ее дочь, теперь в отглаженных джинсах, синей спортивной кофточке; она причесалась, и только сейчас я разглядел, что волосы у нее льняного цвета.

— Вы познакомились? — спросила Валерия Семеновна.

— Меня зовут Наташа, — ответила девушка и, не подавая мне руки, села за стол.

Некоторое время мы молчали, я не знал, с чего начинать, наконец Валерия Семеновна, передернув худенькими плечами, спросила сиплым голосом:

— Зачем тебе все это понадобилось?

— Я уже объяснял по телефону.

— Ты журналист?

— Инженер по автоматике.

— Чем же ты занимаешься?

— Программным управлением станков.

— Это интересно?

— Мне — да.

— Хорошо. — Она опять передернула плечами, ей явно что-то мешало, может быть, дочь, сидевшая, заложив ногу на ногу и недружелюбно поглядывающая на нас обоих, а может быть, ее нездоровье. — А я бухгалтер, и мне это тоже нравится. Вот Наташка не понимает, как мне это может нравиться. — И тут она обратилась к дочери: — Может быть, ты нам дашь… — Она протянула эти слова в жалобной, почти детской просьбе.

— Нет! — резко прервала ее Наташа.

— Ну, хорошо, — покорно вздохнула Валерия Семеновна. — Тогда чаю.

— Я уже поставила. Сейчас вскипит. — И Наташа тут же поднялась и вышла.

— Почему она сердится? — спросил я.

— Не любит, — сказала Валерия Семеновна и неожиданно улыбнулась; улыбка сразу преобразила ее лицо, она приглушила тени под глазами, высветлила глаза, — не любит, когда ко мне приходят за прошлым. Одно время меня никто не трогал, и нам было хорошо. А потом началось… Почему-то людям стало интересно знать, как нас убивали. Но мне не всегда хочется вспоминать, потом бывает худо… И Наташа не любит…

Не успела Валерия Семеновна закончить, как Наташа вбежала с подносом, на котором стояли вазочка с печеньем, сахарница и чайник: видимо, она не хотела нас оставлять надолго вдвоем. Она быстро достала чашки из серванта, разлила чай, и пока она все это проделывала, я вдруг понял: не надо ничего спрашивать, да и что может прибавить эта женщина к тому, что я уже знаю, — несколько подробностей, пусть даже неожиданных, но они достанутся дорогой ценой для Валерии Семеновны. Нет, не надо расспрашивать, лучше говорить самому. Едва мы приступили к чаепитию, как меня понесло, и я стал говорить о Москве, вспомнил несколько смешных анекдотов. Я никогда не был хорошим рассказчиком, но тут я старался — первой прыснула Наташа, потом заулыбалась Валерия Семеновна. Так просидели мы около часу, а потом я сказал:

— Ну вот. Мне и пора.

— Эх, всегда так, — откровенно сказала Наташа, — только стало хорошо, и ты убегаешь.

— Я уезжаю сегодня, — сказал я, — а у меня еще есть кое-какие дела.

Валерия Семеновна внимательно взглянула на меня и сказала:

— Но ты, кажется, что-то хотел узнать?

— Нет, нет, мне только хотелось вас увидеть. Я столько наслышан, что просто хотелось увидеть.

Она усмехнулась и снова передернула хрупкими плечами.

— Шалишь? Но если тебе надо…

— Тогда бы я спросил, — твердо ответил я, поднимаясь.

Наташа опять насупилась и строго сказала матери:

— А ты ложись. Врач сказал — нельзя вставать, значит, нельзя. Я тебе сделаю укол, уже время.

— Хорошо, — покорно ответила Валерия Семеновна.

Я распрощался, вышел во двор. Это был широкий двор, густо усаженный деревьями, со скамейками, детской площадкой, и в вечереющем воздухе звонкими были голоса ребят. Я закурил, сел на скамью, мне не хотелось никуда идти, и так сидел я долго, пока не услышал за спиной оклик:

— Эй!

Я обернулся. Ко мне бежала Наташа.

— Я почему-то чувствовала, что ты тут, — сказала она. — Хотя решила: если ты ушел, побегу в гостиницу, найду.

— Что-нибудь случилось?

— Нет. Просто я хотела тебе сказать, чтобы ты не сердился на меня за такую встречу.

— Я все понял.

— Правда? — обрадовалась она. — Ну, тогда порядок. Значит, ты не очень спешишь.

— Мой поезд в десять. Еще есть время.

— Если ты подождешь меня пять минуточек, я переоденусь и провожу тебя. Мама уснула.

Потом мы шли по проспекту Ленина, он был по-субботнему многолюден, толпа двигалась не спеша, не толкаясь, наслаждаясь теплом августовского дня. И когда мы дошли до гостиницы, я сказал:

— До поезда еще куча времени. И я хочу есть. Пойдем посидим в ресторане. Целую неделю я живу в этом городе и ни разу не был в ресторане. А ведь у меня отпуск. Имею я право немного повеселиться?

— Конечно, имеешь, — сказала Наташа. — Мог бы и раньше повеселиться.

— Не с кем было. А теперь у меня есть девушка.

— Ого! — засмеялась она. — Девушка на два часа.

Мы поднялись на шестой этаж; нам повезло, потому что в субботний вечер найти место в ресторане почти невозможно, но мы сами увидели, что за шестиместным столиком сидит компания из четверых, а два стула свободны. За широкими окнами ресторана полыхала закатная полоса, виден был красный костел и серые кубы Дома правительства; играл джаз, на стене над эстрадкой из золотистых проволочек сделана была девушка, несущая против ветра коромысла с ведрами.

— Только можно я ничего не буду пить, — сказала Наташа. — Я не люблю запах спиртного.

— Из-за мамы? — спросил я и тут же понял, что этого спрашивать не надо было.

— Да. Но ее не надо осуждать… С ней это редко бывает… Это когда она не выдерживает и уходит в прошлое. Я всегда боюсь… Думала, что сегодня из-за тебя. Но давай не будем об этом… Знаешь, здесь бывает березовый сок, правда, консервированный, но очень вкусно. Вот его бы я выпила.

— Ну конечно, да здравствует березовый сок!

Рядом с нами шумела компания из четверых, они веселились, и во всем ресторане стоял шум, прикрываемый звуками джаза, а мы сидели рядом, пили сок, и Наташа спросила меня:

— Эрик, а все-таки зачем ты приезжал?

Тогда я стал ей рассказывать про Отто Штольца и Эльзу, я рассказал ей почти все, что узнал за эту неделю в Минске, и все время видел очень близко ее остановившиеся карие глаза, они то наполнялись слезами, то становились сухи от сдерживаемого гнева, а когда это кончилось, то у меня осталось до отхода поезда всего сорок минут.

— К черту все! — вдруг сказал я. — Давай пойдем танцевать. Должен же я хоть раз потанцевать в этом городе.

— Идем! — решительно ответила Наташа.

И мы пошли танцевать, мы танцевали с ней так яростно, словно делали это в последний раз в своей жизни, и вокруг нас на небольшой площадке образовалось пустое пространство, люди стояли полукругом и смотрели, а музыканты работали вовсю; Наташа смеялась, и, глядя на нее, я понял, что некрасивость ее лица лишь кажущаяся, потому что лицу этому противопоказаны хмурость и злость, его истинный удел — веселье.

Мы прибежали на перрон за пять минут до отхода поезда.

— Как жаль, что ты уезжаешь, просто очень жаль…

— Но мы неплохо повеселились. И березовый сок, и танцы. Все-таки успели. Это я запомню. А то ведь может случиться так, что мы с тобой больше и не встретимся.

— Почему не встретимся? Это как мы захотим. Ты сейчас же мне дашь телефон, и я тебе позвоню… Знаешь, я поняла, кто мы. Только я не знаю, как это сказать… В общем, если бы я была парнем, мы бы назывались побратимы. Ты согласен?

— Согласен.

— Тогда поцелуй меня, а то тебя уже зовут в вагон.

Часть шестая

ЧЕТВЕРО ЗА КУХОННЫМ СТОЛОМ

Я нашел их в одной из управленческих комнат цеха; бригадир мне сказал, что дал им день обмозговать одну схему программного устройства, так как с ней не очень ладится при монтаже… Когда я открыл дверь, где работали эти два мыслителя, на меня выкатилось такое облако табачного дыма, что я едва устоял на ногах и промычал, откашливаясь:

— Хоть бы окно открыли, черти.

— Ага! — весело воскликнул Алик. — А ну, шагай сюда быстро! Поможешь нам тут разобраться…

Он сидел за длинным письменным столом, на котором стояла портативная ЭВМ, лежали чертежи, бумаги; глаза его были красны и блестели. Да, видимо, у них тут шла серьезная война. Леша стоял, прислонясь к стене, правый рукав его клетчатой рубахи был закатан, а левый болтался с расстегнутым манжетом.

— Ты? — удивился он. — Приехал?

— Потом, потом эмоции! — быстро заговорил Алик. — Ну-ка взгляни сюда, Эрик. У тебя свежая голова. Посмотри на эту схему…

Но Леша накрыл ладонью чертеж.

— Обожди… Он ведь только приехал. Делаем перерыв!

— А куда ты уезжал? — спросил Алик, но тут же, видимо вспомнив, дернул себя досадливо за бороду. — Ах, да… Прости… Мы тут совсем зашились…

Я подошел к окну и распахнул его; в нескольких метрах от цеха тянулась бетонная ограда, а за ней густо стояли с потемневшей листвой деревья парка, они словно служили границей между заводским миром и городским; дальше за деревьями вздымались белые башни новых домов, а в промежутках меж ними в сизо-серой солнечной дымке проглядывали башни высотных зданий и крыши множества домов. Я сел на подоконник, здесь хотя бы можно было дышать…

— Ты нашел? — спросил Леша.

— Да.

— Было бы здорово, если бы мы собрались вечером, — сказал Алик.

— Вечером я буду в Берлине, — ответил я.

— Тогда вот что… выкладывай сейчас, — сказал Леша и, не дав Алику рта раскрыть, прикрикнул на него: — Сделаем мы эту схему! Ясно?

Алик с тоской посмотрел на чертеж, но возражать не стал… И тут-то я растерялся: я не знал, как передать им то, что узнал, как собрать все в единый рассказ, — ведь если я упущу подробности, то они, пожалуй, и не поймут, что обрушилось на меня в Минске; я смотрел туда, в даль, где, словно сквозь тонкое дымчатое стекло со слабыми сиреневыми оплывами, виднелись высотные здания; Москва казалась праздничной, светлой, а я должен был рассказать…

— Я смогу только о главном, — сказал я. — Потому что не все еще понимаю сам…

— Давай. Важны опорные точки. А там, глядишь, разберемся, — сказал Леша.

Я стал им рассказывать, как решился Штольц бежать и как он это осуществил; все это получалось у меня рыхло, я перескакивал с одного на другое, но я видел, что Леша и Алик меня слушали.

— Ну вот пока и все, — сказал я. — Остальное попытаюсь узнать в Эйзенахе и Дрездене. Если, конечно, удастся…

— Удастся, — вдруг твердо сказал Алик. — Должно удасться.

Леша сердито покосился на него:

— Ты же сам вопил, что не надо копаться в прошлом.

— Но это же другое дело, — нимало не смущаясь, ответил Алик. — Это — исследование. А кто же против исследования? — Он тут же задумчиво почесал бороду. — Полагаешь, Штольц решился бежать только из-за любви?

— Если ты так подумал, — сказал Леша, — то ничего не понял. Ему удалось узнать войну с изнанки…

— Но ведь другие не бежали, — пожал плечами Алик. — Хотя, наверное, тоже видели изнанку.

— Да, другие не бежали…

Леша отошел от стены и двинулся в угол, где был умывальник, он пустил воду и склонился под струю, докрасна растирая ладонями скуластое лицо; сначала я подумал — ему жарко, — но когда он уже взял полотенце и стали видны его потемневшие глаза, я понял, почему он пошел к воде: ему надо было прийти в себя, ведь его отец погиб в Минске, и то, о чем я рассказывал, обретало для Леши особый смысл… Потом он мне объяснил, что, слушая мой рассказ, он представил среди развалин и руин человека, наблюдавшего за машиной Штольца и сжимавшего в руке пистолет, чтобы в любую минуту можно было по этой машине выстрелить… Что же, это вполне бы могло быть… его отец и мой…

— Одной любви мало, — сказал Леша тяжело. — Тут только все вместе. — И он сжал кулак. — Он ведь к себе бежал… Понятно?

Это было понятно, хотя Леша и высказался туманно, именно так я и представлял дело: слишком многое скопилось в Штольце, слишком многое переплелось — и ужас при виде горящих людей, и речи Рабе, и все, что творилось вокруг, и Эльза, — благодаря ей ему удалось увидеть все, что делалось в Минске, увидеть глазами тех, кто был обречен на гибель, и это сначала привело его в смятение, пока не раскрылась перед ним сама сущность идеи, ради которой вели войну его соотечественники: «Вот зачем я здесь!..» И стоило Лизе направить ход его мыслей к побегу, как, пройдя через мучения, он решился на него… Вот что стояло за словами Леши. Да, он хорошо сказал, что Штольц бежал к себе… Конечно же побег этот нельзя считать изменой; побег к самому себе, к той высшей справедливости, что зовется любовью к человеку, не измена, а прозрение…

— Досталось же нашим отцам, — глухо сказал Леша. — Крепко досталось.

— Ага, — поддакнул Алик.

Леша удивленно взглянул на него: видимо, он считал, что отец Алика тут ни при чем, потому что несколько раз видел, как этот доктор наук приезжал за сыном на собственной «Волге»…

— Мой три ранения схлопотал, — сказал Алик. — У него протез левой… Разве ты не знаешь?

Леша смущенно крякнул и отвел глаза. А я думал: да, им всем досталось, и моему Сидорову, хотя у него внешне и благополучная судьба, но и он повоевал и отведал свою долю лиха… Стоит самому коснуться войны, — сразу поймешь, как им всем досталось…

«Чем дольше я живу здесь, тем удивительней для меня становится вера людей, что конец войны явит всеобщее счастье. Земля наша не обитель тотальной радости, она не очищается ни кровью, ни потом, ни слезами, и войны никогда не приносили ей рая. И все же люди смогут многое понять, хотя, наверное, не у всех явится это желание, и все же я верю — на земле увеличится число голов, в которых просветлеют мозги».

Они жили в уральском поселке в семидесяти километрах от Свердловска. Я не знаю, через какие формальности пришлось пройти Штольцу и Эльзе в Москве, куда доставили их в конце марта самолетом из партизанского отряда. Мне удалось выяснить, что Штольц сам предложил свои услуги как специалист по моторам. По закону он считался военнопленным. С Эльзой дело обстояло проще — она была жертвой фашистского режима, освобожденной из заключения, могла принять советское подданство и вольна была выбирать место для поселения. Штольц был ее мужем, и она сразу заявила, что куда бы он ни был направлен, она готова следовать за ним.

Старый металлургический завод, стремительно перестроенный под нужды военной промышленности, выпуская танки и тягачи, остро ощущал нехватку специалистов, и потому Штольц был направлен туда. Неподалеку от завода размещался лагерь военнопленных, большинство из них работали в цехах, и не только как подсобники, но и у станков. Штольц начал как слесарь, но вскоре дирекция завода сочла нужным использовать его как инженера. Штольцу даны были особые льготы: он пользовался правом бесконвойного передвижения по поселку, хотя должен был присутствовать при утренних и вечерних поверках в лагере; со временем эта мера стала необязательной, но Штольц придерживался ее и имел свое место в бараке.

Эльзе отвели комнатенку в одном из так называемых «стандартных» домов; поселок в то время в большинстве своем состоял из них, это были двухэтажные брусчатые дома с квартирами в три-четыре комнаты, в каждой комнате размещалась семья, а кухня была общая. В поселок эвакуировали два завода из Днепропетровска, и в первую очередь стали сооружать цехи: зимой на бетонные площадки ставили станки, их пускали в ход под открытым небом, в пургу, в мороз, а потом уже клали стены: естественно поэтому — стандартные дома уплотнили до предела, выделенная для Эльзы комнатенка была великим благодеянием.

Эльза не осталась без дела, выяснилось, что с детства она обучена шитью, ей сразу же нашлось место в пошивочной мастерской, вскоре к ней пришла слава хорошей портнихи, и к концу войны, когда люди стали получать по промтоварным карточкам отрезы материи, комнату ее стали осаждать заказчики, отказывать Эльза не умела и работала сутками.

С первых дней Отто Штольца поразил быт поселка. Люди словно бы начисто пренебрегали малейшими удобствами, считая нормой ношение воды в ведрах от водоразборных колонок, топку печей дровами, которыми запасались сами на всю зиму, очереди у магазинов рабочего снабжения и у бани, которая отдавалась на один день женщинам, на другой — мужчинам. Поразил его и завод, захвативший огромную территорию, сочетавший в себе старину и новые цехи, их бешеный темп работы, порой доходивший до такой возбудимости, что казалось — работа шла уже за пределами человеческих возможностей. Штольц пытался сравнивать этот завод с тем, где работал в Эйзенахе, пытался представить, что бы вышло, если бы придать ему подобные нагрузки, и убеждался — никаких сравнений быть не может: завод «Дикси», или, как он назывался позднее, «БМВ», разлетелся бы вдребезги за одну неделю, если бы ему навязали подобный темп. Штольц понимал, что заводу сейчас нельзя иначе, он был перестроен, вернее — создан заново, на ходу, на бешеной скорости, чтобы давать танки и тягачи фронту, которых там не хватало, и с каждым месяцем все увеличивал и увеличивал выпуск продукции при тех же людских резервах и при том же станочном парке.

Штольца втянул в себя и закружил стремительный поток работы, его инженерная школа требовала осторожности, тщательных проверок и перепроверок, полного отсутствия риска, хотя в этой школе и была своя брешь, пробитая мастером Куперманом, который любил рисковать, но в Эйзенахе последние годы работы Купермана считались крамолой, и все же эта крамола не могла войти в сравнение с тем, что делалось здесь, — состояние риска считалось обыденным, нормой, системой; риск держал в напряжении мысль, заставлял ее постоянно бодрствовать, и Штольц принял эту систему, она вселила в него азарт работы, принесла ему упоение ею, тем более что за годы военной службы он успел стосковаться по настоящему делу.

«Эти люди умеют трудиться так неистово, с такой самоотдачей и терпением, о которых и понятия не имеет ни одно из наших предприятий».

Он стал работать как одержимый и преуспел во многом, отыскивая возможности упрощать процессы сборки моторов и пытаясь вносить изменения в их конструкцию. Я не смогу точно сказать, да и отец не сумел мне объяснить в подробностях — это не его специальность, — что именно сделал Штольц, но два или три его предложения, проверенные на заводе, обсуждались в наркомате и были распространены на другие предприятия. Этим он снискал уважение рабочих и инженеров. Его историю с Эльзой знал весь поселок, да подобные истории всегда распространяются быстро; высокую его, несколько сутуловатую фигуру, облаченную в немецкую шинель без знаков различия, с меховым потертым воротником и в шапке-ушанке запомнили многие; немецкая шинель, при той пестроте одежды и пренебрежении к ней, не вызывала в людях раздражения, какое могла бы вызвать в западных областях страны. Появились у Штольца в поселке и друзья…

В коммунальной квартире, где отвели комнату Эльзе, жило еще три семьи — Сидорова, Ефрема Мальцева и Осипа Ковалевского. Трое мужчин были дружны, их объединяла не только заводская работа, но и то, что все они побывали на войне. Ефрема Мальцева отправили с фронта в тыл как сталевара, по общему приказу, а Осип Ковалевский, который родом был из Днепропетровска, приехал в поселок к своей эвакуированной семье, приехал из госпиталя с искореженной осколками правой рукой. Общим местом сборов была кухня, где стоял длинный, покрытый старой клеенкой стол; в часы отдыха мужчины сходились на кухне, делились новостями, иногда жарко спорили.

Задирой был Осип, он был шумен, особенно если выпьет, был здоров, широкоплеч, с лысой головой, которую брил сам опасной бритвой; Осип был убежден, что рано облысел от испарений кислот в травильном отделении, где работал в Днепропетровске, но лысины своей не стеснялся, а гордился ею, утверждая, что похож на Котовского, да и происхождением к нему близок: Котовский был из поляков, а род Ковалевского тоже имел корни где-то в польских землях. Правая рука его была плоха, она почти не сгибалась в локте, пальцы на ней едва шевелились, однако Осип довольно ловко научился управлять левой, легкой работы искать не стал, пошел в цех электриком. Случались с Осипом приступы злобы: видимо, сказывались полученная на войне контузия и пережитое там — он побывал в окружении, от дивизии, в которой он служил, осталось с полсотни солдат, и они с тяжелыми боями буквально выдрались за линию фронта. В буйстве он был страшен, мог разнести вдребезги стол, табуретку, сорвать двери с петель; после такого приступа ходил тихий, стыдясь каждого взгляда, особенно добродушной и терпеливой жены своей и двух сыновей, которых любил нежнейше. Укрощать его приступы умел только Ефрем, он прямо шел на Осипа, мягко, застенчиво улыбаясь, и приговаривал:

— А ну, аника-воин, ну, милый, позабавился — будет.

От этих почти женских слов Ефрема Осип сникал, повисал своей огромной тушей у него на плече, кротко всхлипывал и утихал. Ефрем и Осип всегда старались вместе идти на смену и с нее, у обоих была страсть — охота, а по лесам и озерам, разбросанным вокруг поселка, она была богата. Осип до того любил это занятие, что приспособился бить дичь, держа ружье в левой руке.

Приход Штольца к этим людям начался с неприятностей. Первые три месяца, когда Штольц навещал Эльзу, Осип встречал его холодным взглядом и уходил с кухни к себе, бурча: «Все они, гады, одним миром мазаны». Сидоров пытался объяснить ему: это вроде бы свой немец, нечего к нему придираться, работает мужик на заводе, такой же труженик. К тому времени о Штольце на заводе стали складываться легенды, не всем история его была понятна: слишком сурово, голодно и тяжко было время, чтобы люди могли поверить, будто бы любовь сорокатрехлетнего оберст-лейтенанта была так сильна, что он ради спасения ее пожертвовал всем — домом, семьей, карьерой — и добровольно оказался в плену в уральском поселке, поэтому люди искали подкрепления в мотивах социальных и политических. Поползли слухи, будто Штольц еще до войны был коммунистом, видным антифашистом и пребывал в подполье: в такое легче было поверить и принять, такой мотив побега был ясен. Юрий Сидоров тоже был уверен, что дело тут ке только в Эльзе и в тех двадцати пяти узниках гетто, — это всего лишь дополнение к главному и тайному, чем жил в стане врагов этот немец, оказавший, видимо, немалую услугу нашему государству, но говорить об этом еще рано. Эту мысль Сидоров и пытался внушить Осипу, но тот не принимал ее, возражал: их до войны в школе учили, будто у немцев немало коммунистов, да и рабочий класс по законам всемирной солидарности не попрет на своего брата рабочего с оружием в руках, но он-то уж навидался, что эти фрицы творили на войне, и потому не верит, что среди них есть хоть один, который бы не был фашистской сволочью.

— Если бы Анютку мою из Днепропетровска с детишками не вывезли, давно бы они на том свете были, — говорил он Сидорову. — Это я помню и всегда помнить буду. А если у них есть там какие честные люди, так что же они посейчас молчат и Гитлеру под зад не дадут? Так что заткнись, Юра, со своей агитацией.

Штольц за три месяца довольно много освоил из разговорной русской речи, хотя сам говорил с трудом, но понимал уже хорошо, и потому он улавливал постоянную недоброжелательность Осипа, не раз слышал, как тот бурчал:

— Это же надо, дожил — фриц к тебе на квартиру шляется, а ты ему привет делай.

Все это копилось, копилось в Осипе, пока не выплеснулось в исступленный припадок злобы.

В этот день в бригаде Осипа одна из женщин, которую он ценил как работницу, получила похоронку на мужа. С ней сделалось плохо на работе, Осип с трудом привел ее в чувство и весь день нервничал, бурчал: «Ну когда… когда это кончится? Каждый час смерти да смерти…»

Вечером он стоял у себя дома в коридоре, курил, когда вошел Штольц, поздоровался и начал обивать веником снег с сапог.

Осип молча смотрел на него, потом сжал кулаки и процедил:

— Ходишь тут, гад… А ваши там…

Штольц удивленно посмотрел на него. И этот его взгляд подстегнул Осипа, и он пошел с кулаками на Штольца. Тот напряженно ждал. В это-то время из комнаты выскочила Эльза, тонкая, хрупкая, она стремительно припала спиной к Штольцу, отделив его от Осипа, и, взглянув на занесенный Осипом кулак, неожиданно ударила здоровяка по щеке. Удар для Осипа был пустячный, у него не дрогнул ни один мускул на щеке, но глаза остановились, в них мелькнул проблеск сознания, и так Осип постоял, потом содрогнулся телом и, стыдливо отводя глаза, повернулся и пошел с медвежьей перевалкой к себе. Эльза повернулась к Штольцу, упала лицом ему на грудь и разрыдалась; Осип не успел еще закрыть за собой дверь, плач достиг его слуха, он повернул к Штольцу страдающее лицо.

Ефрем пришел через полчаса и, узнав, что случилось, стал увещевать Осипа:

— Ну и дурень ты у меня! Это же тебе не передовая, не бой. Да и наш это немец, вместе с тобой на заводе работает. А ты?

Осип долго сидел на кухне хмурый, молчал. Но когда открылась дверь Эльзиной комнаты и вышел Штольц, Осип повернулся к нему и неожиданно сказал:

— Эй, фриц, ну-ка, иди сюда.

Штольц безбоязненно шагнул в кухню, остановился у стола, словно спрашивая: «Чем могу служить?»

— Ты сядь, — сказал Осип, — давай с тобой выпьем.

Он поднялся, достал из кухонного шкафчика поллитровку, граненые стаканы, миску с квашеной капустой. Ефрем бдительно наблюдал за ним. Осип твердой рукой разлил по стаканам водку, потом приподнял свой и, прищурясь на Штольца, сказал зло:

— Давай за то, чтобы немцам твоим капут.

— Нацистам, — спокойно поправил Штольц и выпил.

Осип усмехнулся, кивнул Ефрему, — вот, мол, видел, — и тоже выпил. Некоторое время он изучающе смотрел на Штольца, впервые во взгляде его появилось любопытство.

— Значит, так, — сказал Осип, — выходит, ты хороший, а все остальные твои — сволота? Так?

— Нет.

— Что «нет»? Или ты не немец?

— Я немец.

— Ну, ясно, — усмехнулся Осип. — Сейчас будешь трепаться: есть фашисты, а есть немцы, народ. Этого я от вашего брата во как наслушался. Каждый из вас как в плен попал, так добренький и норовит вину от себя подальше отпихнуть. Я, мол, чистый, и виноваты те, кто в Германии кашу заварили. У-у, безвинные души! А сами людей живьем жгли.

— Я сказал: я — немец, значит, я виноват, — ответил Штольц. Он с трудом подбирал слова, часто произносил их искаженно, но я не буду передавать здесь его акцента, а только попытаюсь изложить смысл его ответов так, как впоследствии передал мне этот разговор Ефрем.

— Ага! — обрадовался Осип. — Значит, признаешь, что виноват?

— Да, — кивнул Штольц. — Есть всеобщая немецкая вина. Я это понял… недавно. Но я не могу ее судить.

— А кто может?

— Ты, — ответил Штольц и кивнул на Ефрема. — Он. И еще весь мир.

— Вот это да! — ахнул Осип, но тут же приободрился, налег широкой грудью на стол. — Ну, мы-то судим. Мы еще так вас рассудим — будь здоров! Ну, а если ты судить не можешь, то какого черта ты здесь, а не там, со своими? Или испугался, что и тебя судить начнут, решил драпануть, отсидеться и, мол, обезвинен буду?

— И меня будут, — сказал Штольц, — То, что я здесь, — это не исключается. Я сказал: немецкая вина всеобща.

— Это как же понять?

— Так понять: каждый из нас тоже народ. Если ты говоришь: «Я хороший, а все остальные зло», это и есть измена.

— Ну, ты от своих бежал, значит, выходит, изменил?

— Нет. Отойти и оглядеться, чтобы все понять, — это еще не измена. Измена — когда себя противопоставляют народу.

— Интересный ты немец, — неожиданно улыбнулся Осип. — Давай-ка с тобой допьем, глядишь, и раскумекаем кое-что. Ты коммунист?

— Нет.

— Ну, там социалист или еще кто?

— Я не был ни в какой партии.

— Беспартийный, значит? Бывает. Ну, а скажи мне такую штуку, фриц…

— Меня зовут Отто.

— Ладно, Отто. Так скажи мне такую штуку: а если бы не Эльза, не встреть ты ее, не полюби, ты бы так и остался там, у своих? Так бы и делал свое дело, как все? А?

— В фактах не бывает «если», — ответил Штольц. — Они только факты, такие, как есть.

— Да-а, занятный ты мужик, — протянул Осип, — С тобой потолковать, оказывается, можно.

Так у них и началось. После этого вечера они множество раз встречались за кухонным столом; Осип обучил Штольца игре в домино, и в минуты отдыха четверо садились за стол и яростно стучали костяшками.

Я помню поселок, я прожил в нем до одиннадцати лет, помню нашу комнату в стандартном доме, где пахло по утрам свежевымытыми полами, летом в открытые окна доносило запах сосновой хвои, смешанной с горечью заводских дымов, зимой струилось тепло от печи, натопленной дровами, и я любил сидеть возле открытой чугунной дверцы, смотреть на тлеющие угли. Помню завод, он хорошо был виден от нашего дома — огромные закопченные цехи, окутанные дымами, желтыми, серыми, белыми, а местами и густо-черными, старинную домну возле плотины, похожую на средневековую башню, она давным-давно бездействовала и мы, мальчишки, забирались в нее по заросшей дороге от рудного двора, по которой в демидовские времена на лошадях загружали в домну руду. Башня — так называли мы ее — была местом наших сборищ, мы кидали в ее утробу слова, и они отдавались там многоголосым эхом. А за плотиной начинался большой пруд, зимой над ним даже в самые лютые морозы клубился пар от сброса горячих вод, возле плотины пруд никогда не замерзал, хотя дальше от берега лед был такой, что рыбаки с трудом пробивали его; летом в пруду отражались сосны, стоящие на правом берегу, там же был узкий песчаный пляж. И поселок наш я хорошо помню: улицы двухэтажных деревянных домов и только одно каменное здание — больница, а за ней сразу же начинался лес. Сейчас того поселка уже нет, а есть город Северск.

Я помню и нашу кухню с длинным столом, покрытым старой зеленой клеенкой, много лет она пролежала там, на ней остались несмываемые пятна и затертости, и потому мне легко представить сидящих за этим столом четверых мужчин, их разговоры о заводских делах, о фронтовых сводках и о жизни вообще. И все, что случилось с ними потом, я тоже могу представить.

Они не так уж часто виделись, — работали в ту пору на заводе по десять часов, да еще у Штольца были какие-то обязанности в лагере, куда он являлся на поверки. Эльза трудилась с утра до ночи, потому совместная жизнь их не была похожа на обычную семейную. Каждая встреча в комнате Эльзы была маленьким событием, минутами отдыха от труда, и все же один из всех этих дней Штольц выделил особо.

Это было в августе, когда уже скорая уральская осень входила в леса, в них пахло грибами и загорались красными сигналами грядущих заморозков листья на осинах. В этот день они решили отдохнуть, и придумала этот отдых Эльза.

— Мы сделаем пикник, — сказала она.

Была Эльза в тот день необычно весела. И Штольц, как только пришел к ней, удивился лукавому выражению ее карих глаз, раньше он никогда не видел ее такой — слишком стойко держалась в ее глазах печаль.

— Что ты задумала? — улыбнулся он.

— Только пикник, Отто.

— Ну, раз ты так хочешь…

Они сложили в плетеную корзинку, с какой обычно ходили в здешних местах по грибы, вареную картошку, огурцы, хлеб и давно хранившуюся у Эльзы бутылку брусничной водки, которую принесла ей жена инженера за сшитое платье, и отправились в лес, к берегу заводского пруда. Они отыскали неплохое местечко, где было тихо и пустынно, прозрачный ручей тек к пруду, на дне его можно было различить цветную гальку и еловые ветви. Они сели на мягкий, сухой мох, достали свои припасы. Отсюда, слева, виден был завод, цехи его, и старинная домна отражалась в воде, а еще левее был песчаный пляж и там купальня, где мальчишки прыгали в воду, изредка по глади пруда доносились сюда их звонкие голоса.

— Прежде всего мы немножко выпьем, Отто, за нас с тобой, — сказала Эльза и налила в граненый стакан водки.

— Тебя тянет к торжественности, Эльза.

— Сегодня да, — сказала она и, когда они выпили, взяла его руку и положила себе на живот. — Послушай, он уже иногда стучит ножками. Это ведь твой ребенок, Отто.

Почему-то прежде он не думал об этом, то ли ему казалось — Эльза слишком хрупка, чтобы стать матерью, то ли быт вокруг казался слишком суровым, чтобы в нем можно было взрастить новое существо; во всяком случае, сообщение Эльзы было для него полной неожиданностью, и в первое мгновение он растерялся.

— Ты не рад, Отто? — тихо спросила она.

Только тогда он осознал, что было заключено в этом вопросе: в нем была любовь к нему, надежда на него этой хрупкой женщины; раньше он чувствовал ее благодарную ласку, но не больше, а с этой минуты нечто более сильное связывало их; он прижал ее к себе, начал целовать в пышные волосы.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Я слишком сильно люблю тебя.

Он почувствовал на своем лице слезы, испугался, что она может обнаружить их, и склонился к ручью, чтобы омыть щеки, увидел в воде отражение немолодого, узколицего человека с нездоровыми полукружьями под глазами, и подумал с тоской: «Боже мой, почему все так поздно?»

Осип и Штольц подружились сразу же после первого столкновения, и Осип всегда с нетерпением ждал, когда же объявится Штольц вечером в квартире, чтобы можно было всем четверым мужчинам сесть за кухонный стол «забить козла» или выпить по маленькой и наговориться досыта.

Осип любил делать подарки Эльзе, приносил с охоты убитого зайца или утку, хотя и его семья, где росли два мальчика, нуждалась в дополнительной снеди. Штольц тоже полюбил этого рабочего мужика и записал о нем в дневнике:

«Осип из тех прекрасных людей, для которых свобода есть высший смысл существования, он не привык таиться, хитрить, увиливать, он весь открыт — и в гневе, и в радости, и в любви: он может обругать начальника, не боясь никаких последствий, если уверен, что начальник неправ, он может восхититься поступком человека и высказать свое восхищение ему в глаза — и это не будет лестью; и он любит детей, потому что сам похож на большого ребенка; человеку с такой духовной свободой нельзя не радоваться».

Потом пришел январь сорок пятого года; морозы в то время по нашим местам стояли не сильные — термометр падал до двадцати пяти, — но дули ветры, их наносило с расщелин Уральских гор, тянуло оттуда, как сквозь трубы, потому было холодно, люди обмораживали на улицах щеки, тут же растирали их снегом. Иногда отпускало, и наступал тихий солнечный день с мягким хрустом снега и пронзительным, манящим сиянием лесов. Жили в те дни люди в поселке в радостном предчувствии конца войны, и это было теперь главным предметом разговоров на кухне. Во время одной из таких бесед Сидоров спросил у Отто:

— Ну, а ты-то как? К себе поедешь?

— Да, вместе с Эльзой, — ответил он и неожиданно улыбнулся. — Нас ведь будет трое.

То, что Эльза беременная, в квартире знали давно, и женщины об этом немало судачили.

— А то оставайся, — сказал Сидоров. — Примешь гражданство. Нам такие инженеры, как ты, позарез нужны.

— Там они тоже будут нужны, — ответил Штольц.

На этом и кончился разговор. Прошло после него несколько дней, как одно за другим разразились трагические события, которые потрясли поселок так, что до сих пор о них помнят старожилы…

Ночью увезли Эльзу в больницу, позаботилась об этом жена Сидорова, услышав за стеной стоны; все-таки она была медсестрой и понимала в этом деле. Ефрем и Осип, узнав о ночном событии, взяли из чулана лыжи, ружья и отправились в лес пострелять зайчишек, чтобы устроить в честь рождения нового человека пир. Им долго не везло, и они забрались далеко от поселка; на лесной опушке, где летом за оврагом начинались сенокосные луга подсобного хозяйства, они увидели зайца, разом рванули вниз на лыжах. Осип заспешил, неловко вскинул ружье левой рукой, тут лыжа его вошла в кочку, он споткнулся, грохнул выстрел, и заряд угодил в подвернувшегося Ефрема. Когда Осип поднялся и с трудом освободил ноги от лыж и кинулся к Ефрему, то, что он увидел, заставило содрогнуться от ужаса. Ему показалось, что у Ефрема не было лица. Страшный крик пронесся над заснеженным немым пространством. Тут же Осип, распахнув полушубок, разодрал на себе исподнюю рубаху и, согревая дыханием снег, стал обматывать лицо Ефрема. Тот был еще жив. Осип попытался наложить повязку на рану, потом соорудил из лыж нечто вроде саней, поволок Ефрема через сугробы к поселку; он тянул его, как могучий вол, мимо кустов и елей, останавливаясь только для того, чтобы послушать, жив ли еще друг. Добрался Осип до поселка в полной темноте. Держа Ефрема на руках, в распахнутом полушубке, сам в крови, потеряв по дороге шапку, с лысой головой, от которой шел пар, он ввалился в приемный покой больницы.

— Скорее… — только успел он прошептать медсестре.

Ефрема увезли на каталке, а Осип опустился в изнеможении на стул, так просидел не шевелясь час, потом прохрипел:

— Врача… Давай врача сюда!

К нему вышел врач, низенький старичок; всю свою жизнь этот врач проработал в поселке, был отменным хирургом, лечил различные травмы, — в те годы не раз случалась с рабочими на заводе беда, он был опытным специалистом, прошедшим практику почище, чем фронтовые хирурги, ему верили в поселке и уважали.

— Оживет? — хрипло спросил его Осип.

Врач молчал.

— Ты не молчи. Ты скажи… как мужик мужику…

— Надежды мало, — сказал врач.

— Совсем?

— Делаем все. Да ведь и мы не боги, — сказал он и ушел.

— Ясно, — протянул ему вслед Осип.

Он пришел домой, отпер дверь своим ключом и, не заходя к себе в комнату, прошел к Сидорову. Он стоял у порога, бледный, с опустевшими, как два темных провала, глазами.

— Я убил Ефрема, — сказал он.

Сидоров потом рассказывал, что он сразу почему-то все понял; может быть, потому, что вид Осипа был красноречивей слов. Сидоров только и успел спросить:

— Где он?

— В больнице.

Сидоров стремительно оделся. Они вместе выскочили из дома и… Вот этой-то минуты Сидоров и не может себе простить всю жизнь. Он кинулся к больнице, оставив Осипа. А тот пошел к заводу. Потом выяснилось, что на этом пути, несмотря на поздний час, его видели несколько человек, одни подумали, что он пьян, и не тронули его, потому что шел он твердо, а в поселке знали, каким он бывает во время приступов ярости, другие окликали его, но он шел не отзываясь, не оборачиваясь. Так дошел он до трансформаторной будки с высоким напряжением, отпер дверцу своей отмычкой электрика… Его убило сразу.

— Я виноват, только я виноват, — твердил Сидоров. — Он же сам себя приговорил, а я этого не понял, не заметил, кинулся в больницу… Если бы я остался с ним…

В тот же день, когда прозвучал выстрел Осипа, Эльза лежала в большой палате родильного отделения больницы; в окно ей виден был лес, сугробы, темно-зеленые ветви сосен, она думала о том, что ребенок ее родится здесь, в этой далекой от ее родины стороне, и все это — лес и снег — будет его. Она попросила бумагу и карандаш и написала свое первое и единственное письмо Отто Штольцу.

Родила она в два часа ночи, и спустя пятнадцать минут после того, как услышала крик новорожденного, ее не стало. Врачи объяснили, что подточенный физическими страданиями ее хрупкий организм не выдержал.

Так родился я.

Их хоронили вместе, Осипа Ковалевского и Эльзу Куперман, хоронили на поселковом погосте среди редких, высоких сосен, и Отто Штольц прощался с любимой и другом; он стоял в немецкой старенькой шинели с облезлым меховым воротником, обнажив поседевшие темно-русые волосы, и молча, напряженно смотрел, как сыплются комья мерзлой земли в могилы. Когда были возведены холмы, он встал на колени, поцеловал могилу Эльзы, потом взял горсть земли, кинул ее на холм Осипа. Сидоров подхватил его под руку и предложил пойти с ним.

— Нет, — сказал Штольц, — я останусь здесь.

«Я жду ребенка, кем бы он ни был — сын или дочь, я буду любить его, Эльза, потому что он — частица тебя, потому что ты — ему мать…»

А Ефрем Мальцев выжил, он выжил вопреки всему и, провалявшись три месяца в больнице, вернулся в квартиру с искалеченным лицом. Он сказал Сидорову:

— У меня, Юра, теперь две семьи — своя да Осипа. Мне и жить и работать за двоих.

Это оказались не просто слова: Ефрем Мальцев, один из известных уральских сталеваров, начиная с марта сорок пятого года, делил свой заработок с семьей Ковалевского, да и не просто заработок, но и всячески заботился о двух его сыновьях, да и сейчас, когда одному из них уже тридцать три, а другому двадцать девять и у них растут внуки Осипа, Ефрем Мальцев, наезжая к нам в Москву, мотается по магазинам в поисках детской одежонки, чтобы не вернуться к внукам Ковалевского с пустыми руками. Так он привык жить. Но не только Ефрем заботился о семье Ковалевского, включился в это и Степан Савельевич, знавший Осипа, потому что часто наезжал в поселок из Свердловска.

Он приехал на пятый день после похорон Осипа и Эльзы, пришел к Сидоровым, увидел меня, лежащего в пеленках в самодельной деревянной кроватке, спросил:

— А как ему имя?

— Еще не дали, — ответил отец.

— Как же так? Неделю жив человек, а безымянный. Негоже. Надо немецкое, — сказал Степан Савельевич. — Там у них тоже великие люди были. Скажем, Тельман. Назовем его Эрнст, а?

— Хорошо, пусть будет Эрнст.

Поселковая ребятня, когда я стал бегать на улицу, прицепила мне кличку «Эрик-фриц», но я твердо знал: моя мать, — Надежда Ветрова, невысокая рыженькая женщина с ласковыми руками, а отец — Юрий Сергеевич Сидоров. В этом нет отречения от кровных моих родителей или хотя бы слабой тени неуважительности к ним; просто мне было трудно представить, что следует считать родителями кого-нибудь иного, кроме тех, что вырастили меня, хотя разумом я понимал все.

Когда мне было лет восемь, в зимний день мать повела меня на кладбище, мы остановились у могилы, огороженной чугунной решеткой.

— Вот здесь, — сказала она, — покоится твоя настоящая мать.

— А ты, — спросил я, — разве ты не настоящая?

— Я тоже настоящая.

И помню то чувство странной мальчишеской гордости, что у меня, в отличие от всех остальных ребят, две матери.

Та, что вырастила меня, была действительно настоящей: она опекала меня, ругалась и плакала, когда возвращался я с улицы с синяками или же получал двойку; она металась, как одержимая, волнуясь, сдам ли я экзамены в институт; она отхлестала меня по щекам, когда я в тринадцать лет закурил, и еще раз так же отхлестала, когда я обидел девочку; она была матерью, и я ее любил. И не было горше дня в моей жизни, чем день ее смерти…

Она умела петь: я всегда с трепетом слушал ее бесхитростное пение фронтовых песен, и когда собирались у нас гости, все тоже с удовольствием слушали ее. Так она и проработала всю жизнь медицинской сестрой, принося в дом с работы запах лекарств. Она умела ладить с отцом, хотя тот менялся у нас на глазах; увлеченный своей работой, он сделался крупным инженером, но мать всегда была с ним ровна, не допускала ни склок, ни скандалов. Может быть, оттого, что она была немного старше отца, он считался с ней и всячески боялся обидеть. Он тоже ее любил.

Все же безмятежна пора детства, отрочества и даже юности, в нее не врываются тревожащие душу вопросы о происхождении, если они и возникают, то быстро угасают, только когда взрослеешь, начинает исподволь точить мысль: «А кто же я?» Она укрепляется в силу различных обстоятельств, и тогда ты должен дать ответ, прежде всего сам себе, как бы от него ни отделывался и ни пытался утверждать, что в принципе он никакого значения не имеет. Но почему же тогда во всех анкетах, которые приходится тебе заполнять, стоит этот вопрос: «Национальность?» Я отвечаю на него словом «русский», — так было решено в нашей семье, когда мне исполнилось шестнадцать. Но кто я? Рожденный от немца, бывшего оберст-лейтенанта, и еврейки, бежавшей из минского гетто, взращенный и вскормленный в русской заводской семье и принявший ее фамилию, ведущую начало от работных людей уральского казенного завода… Кто я?.. Не знаю. Одно могу ответить на это, ответить с полной убежденностью, особенно сейчас, познав судьбу породивших меня, и тех, кто были с ними рядом, — я сын этой большой земли, обильно политой кровью, черным по́том людских страданий, нечеловеческого терпения, сын этой земли, зовущейся Россия, где замешались меж собой судьбы множества племен и народов; я никогда не любил клятв, мне претила напыщенность их слов, как и всяких иных громкозвучных речей, но сейчас я могу поклясться в безмерной верности и любви этой земле, как и обеим своим матерям, и отторгнуть меня от них — больше, чем убить.

Время, время, великое Время, оно не только меняет людей, оно заставляет менять их свои суждения о других; то, что прежде ими утверждалось категорично, как выражение их отношения к миру, в наши дни опровергается ими же самими. В этом мне пришлось недавно убедиться. Спустя три месяца после моего возвращения из Эйзенаха дома у меня раздался протяжный телефонный звонок. Я снял трубку.

— Алло! Здравствуй, побратимчик.

— Наташка? — ахнул я.

— А я завтра буду в Москве. Я хочу, чтобы ты меня встретил.

— Очень хочешь?

— Мне это важно.

— Говори номер вагона и побыстрее.

— А куда ты спешишь?

— Тороплюсь повязать галстук. И еще мне надо до завтра успеть почистить ботинки.

В восемь утра я стоял под морозным ветром на перроне Белорусского вокзала, притопывая ногами, обутыми в тонкие выходные туфли, и, волнуясь, ждал прихода поезда, а потом, когда потянулись вагоны вдоль платформы, с крыш которых свисали ледяные сосульки, кинулся, чтобы не пропустить пятый. Наташку я увидел сразу, как только сошла на перрон проводница. Наташа стояла в тамбуре, в цигейковой шубке, ее льняные волосы выбивались из-под меховой шапочки кубаночки, она улыбалась, и едва я успел подбежать, как она озорно кинула мне чемодан; я с трудом поймал его на лету, поставил у ноги и тут же увидел рядом смеющиеся коричневые глаза, меня обдало теплом и свежестью дыхания; я привлек Наташу к себе, поцеловал, радуясь этой веселой простоте встречи.

— А я по тебе скучала, побратимчик, — говорила она. — Честное слово, я очень скучала.

— Ты легкомысленная девочка, — отвечал я. — Мы виделись несколько часов, а ты сразу вешаешься мне на шею.

— Мне ужасно хочется быть легкомысленной. Мне так надоело быть серьезной.

— Еще ты скажешь, что влюбилась в меня с первого взгляда…

— Со второго. С первого я тебя невзлюбила. Но говорят, что со второго — это опасней… Но это я все тебе скажу потом, а сейчас пойдем отсюда.

Мне было с ней легко, мне ни с одной девушкой еще не было так легко, словно и впрямь мы были с ней родственники.

— Ну, вот что, — сказал я, когда мы вышли с вокзала. — Наша семья очень богата в смысле жилой площади. У нас есть комната Веры, в которой сейчас никто не живет. Я сказал отцу о тебе. Мы можем тебя туда поселить, если тебе негде остановиться.

— Но мне есть где остановиться, — ответила Наташа. — Тут живет мамин друг, и если я к нему не поеду, будет большой скандал. У него квартира на Ленинском.

— Кто же этот друг?

— Ого, какие ревнивые нотки! А ведь ему за семьдесят.

И тут она меня поразила: она назвала фамилию командира партизанского отряда, того самого, который принял Отто Штольца и двадцать пять спасенных им людей.

— Но позволь, — пролепетал я, — ведь я искал его. Мне сказали, что он умер.

— Значит, ты плохо искал. Он каждый год к нам приезжает, и мы к нему. Он еще очень крепкий дядька. Ну, ты сам увидишь. Поехали!

Мы доехали до Ленинского на такси, остановились у массивного здания неподалеку от Нескучного сада, поднялись на третий этаж, и едва нажали кнопку звонка, как дверь открылась.

— Наконец-то! — произнес низкий, хриплый голос.

Когда я переступил порог, то увидел худощавого, с начисто облыселой головой человека, на лице его выделялись темные густые брови, согнутые крутыми скобками, две сильные морщины, как шрамы, шли от широких раскрылий его носа к плотным губам, лицо жесткое, энергичное, но серые глаза мягки и добры; одет он был в военный китель, на котором поблескивала звезда Героя Советского Союза. После того как они расцеловались с Наташкой, он протянул мне руку и без всяких расспросов назвался:

— Станислав Алексеевич.

Он пригласил нас на кухню, где уже накрыт был завтрак, и поначалу стал обстоятельно расспрашивать, как живет Валерия Семеновна; после завтрака мы перешли в комнату, судя по всему, это был кабинет, — тут стояли длинные полки с книгами, на них было множество моделей танков, орудий, макетов военных памятников, и на всех них стояли дарственные надписи. Станислав Алексеевич все время потирал руки со вздутыми венами так, словно они у него мерзли, хотя в комнате было хорошо натоплено. Я не буду пересказывать все наши разговоры, потому что пока мы привыкали друг к другу, говорили о всякой всячине, но вот наступил момент, когда я решился и спросил у него:

— А вы помните ту историю с Отто Штольцем и Эльзой?

— Как же, как же, — ответил он. — Очень хорошо помню. Даже в мемуарах своих об этом упомянул.

Он тут же снял с полки довольно объемистую книгу, протянул ее мне. Книга эта была выпущена Военным издательством, и, перелистав ее, я понял, что в ней довольно подробно изложен путь партизанского отряда от начала его зарождения до конца войны, и в этом томике на одной странице, очень скупо, как о явлении необычайном, рассказана история перехода немецкого оберст-лейтенанта к партизанам, и меня удивило, что история эта была изложена с явной симпатией к Отто Штольцу.

— Но, Станислав Алексеевич, — сказал я, — ведь тогда, в лесу вы, как военный, осудили оберст-лейтенанта. Вы назвали его перебежчиком. Не так ли?

Он посмотрел на меня внимательно, зябко потер руки, дернул щекой.

— Откуда знаешь?

— Из его дневника.

— А почему из дневника?

— Я его сын. Его и Эльзы.

Еще круче сдвинулись его брови, серые глаза вместо мягкой расплывчатости обрели остроту; он стоял и молча, с особым вниманием вглядывался в меня, видимо желая убедиться — сказал ли я правду; и почувствовал — он поверил. Отвернулся, прошелся по комнате, потом опустился в кресло, плечи его ссутулились, потеряв выправку, и только теперь стало заметно, как много ему лет.

— Ну, и что же, что тогда считал? — хрипло и глухо сказал он. — Война была… а у нее свои законы.

Мы сидели друг против друга.

— А сейчас? — спросил я.

— Я же написал, — ответил он, в голосе его пробилась ворчливая нотка, и он тут же вздохнул: — Ну каких только нет у нас судеб… Если только копнуть… Уму непостижимо, какие судьбы! Ты-то помнишь их… его и Эльзу?

— Нет. Они умерли, когда я едва появился на свет.

И я коротко рассказал ему о себе. Он сидел в кресле, словно войдя частью тела в его спинку, — таким он показался мне усохшим, — курил, смотрел в пространство; я понимал — он видит там нечто недоступное мне, видит через призму своих лет, и говорил он тихо, с той ноткой спокойного превосходства, с которой умеют говорить много пережившие люди.

— Кто знает, кто знает, что стоит за каждым из нас… Если покопаться… Я часто думаю: миг, всего лишь миг, а в нем может быть — итоги веков и начало новых… Ты слышал: все мы листья на древе человеческом? Если так, то и соков в нас ой сколько заквашено… Ой сколько… Да ведь это и не важно, кто ты и как тебя зовут. Важно, на какой ты из ветвей. Вот это, пожалуй, важно…

Он был стар, и он имел право так говорить…

Часть седьмая

КТО ТЫ, БРАТ МОЙ?

Мне остается рассказать, как встретился я со своим единородным братом. Я упоминал, что в дневник Отто Штольца вложены были три фотографии: он сам в форме оберст-лейтенанта, он с Эльзой, а на третьей — Отто Штольц с женой Мартой и меж ними ушастый мальчик лет двенадцати. Из дневника я узнал, что имя сына Штольца Макс и родился он в Эйзенахе в 1929 году, седьмого марта. Я отправил письмо в министерство внутренних дел ГДР, назвав эти данные, отправил без всякой уверенности, что смогу заполучить адрес Макса Штольца, потому что не знал, жив ли он и в ГДР ли. Но ответ пришел, и в нем сообщалось, что Макс живет в Дрездене, кроме адреса указывалось и место его работы — он был инженером-проектировщиком строительного предприятия. Я написал письмо Максу, где кратко изложил историю Отто Штольца, то есть его и моего отца и тем самым указав, что мы являемся единородными братьями. От Макса пришло короткое письмо, написанное в казенной манере, где говорилось, что, видимо, произошла ошибка, так как его отец Отто Штольц, действительно имевший воинское звание оберст-лейтенанта, погиб на Восточном фронте, о чем свидетельствуют бумаги, полученные его матерью, ныне проживающей в Эйзенахе. Так я узнал, что первая жена Отто Штольца — Марта — еще жива. Письмо Макса мне не понравилось, больше того — оно меня рассердило.

Я оформил индивидуальную туристскую путевку в ГДР, вписав в нее маршрут: Берлин, Дрезден, Эйзенах, Веймар, — на эту путевку всю зиму я копил деньги и в конце августа после поездки в Минск отбыл самолетом в Берлин. Я решил перед этим дать телеграмму Максу, чтобы не свалиться на него неожиданно, тем более что стояла пора отпусков. Пробыв сутки в Берлине, я сел в экспресс и в полдень сошел на крытый, душный перрон Дрезденского вокзала. Меня встретила длинноногая блондинка, представительница туристического бюро, очень деловая и энергичная, и мы направились с ней в отель. Идти было совсем недалеко, мы пересекли небольшую площадь, перерезанную трамвайными линиями, и оказались в уютном и веселом мире, где тянулись в ряд здания новых гостиниц, били фонтаны, сверкало стекло витрин. В небольшом номере было все, что нужно для жизни. Длинноногая девушка из турбюро протянула мне программу, отпечатанную на машинке, где значилось, что и когда я буду посещать.

— Пока ничего не надо, — сказал я ей. — Лучше оставьте свой телефон на всякий случай. А пока я сам займусь собой.

— Но программа… — возразила она.

— У меня здесь брат.

— О!

Кажется, она обрадовалась, что я ее отпустил. Туристский сезон был в разгаре, и у гидов было много дел.

Отыскать служебный телефон Макса было делом одной минуты. Я позвонил, и мне ответил официально вежливый голос:

— Штольц у телефона.

Хоть я и ждал этого ответа, но все же невольно вздрогнул… «Штольц у телефона». Это прозвучало как с того света. Я назвал себя.

— Хорошо, — сухо и спокойно сказал Макс. — Я работаю до половины четвертого. Если бы вы могли мне позвонить в три, мы бы условились о времени и месте встречи.

— Договорились.

Я принял душ, переоделся во все самое легкое, потому что на улице стояла такая жара, словно в этот город донесло песчаное дыхание Сахары. Возле отеля на каменных барьерах фонтана сидели длинноволосые парни в чистеньких джинсах и таких же чистеньких рубахах с заплатами и девочки в пестрых мини, — умытые немецкие хиппи, они подставляли лица брызгам воды, ели мороженое, пили из бутылок воду. Мне захотелось самому пройти по этому городу, пройти не спеша, чтобы без посторонней помощи отыскать Цвингер. И я нашел его, купил билет в галерею старых мастеров. Я знал, что́ мне нужно здесь найти. В залах, наполненных вежливыми шагами туристов, стояла прохлада. Я искал и все же эту картину увидел внезапно и чуть не вскрикнул, как это бывает, когда повстречаешь нежданно старого знакомого. Я знал это полотно по репродукциям, очень хорошо знал, и все же здесь, на стене картина была иной, более суровой, даже мужественной, видимо, потому, что на ней были отчетливей видны следы сильной кисти Хосе Рибера, — наверное, это свойство всех оригиналов по отношению к копиям и репродукциям, в них отчетливей проступает сила живописи. Я долго стоял и смотрел на святую Инесу, на эту удивительную женщину, отвергнувшую любовь покорителя и обреченную на казнь стыдом; беззащитная в своей наготе в тюремных стенах и за великое терпение осененная помощью свыше, стояла она коленопреклоненная, и струился справа на ее плечо золотистый свет; кто-то еще подходил к картине, и уходил, а я все стоял, мне почему-то казалось: вот-вот, еще мгновение, еще какая-то доля секунды, и женщина оживет, опустит глаза и посмотрит на меня… Фотография Эльзы была у меня с собой. Я достал ее… Странно — прежде, когда я смотрел на репродукции этой картины, мне казалось, что есть сходство в лицах Инесы и Эльзы, стоило бы Инесе улыбнуться, и она выглядела бы так же, как на фотографии Эльза, но сейчас это сходство разрушилось, у Эльзы были совсем иные глаза, они не молили в покорности небо и не ждали вознесения, а, несмотря на улыбку, были усталыми, и лицо ее не было таким гладким и нежным, как у Инесы, а запавшее, изможденное голодом и страданиями, но все же нечто неуловимое объединяло этих двух женщин, я не мог разгадать, что же именно, как разгадал Отто Штольц, я только стоял и думал: есть повторимость через века и эпохи не только на лицах, но и в характерах и судьбах людей, и, может быть, в этом заключена вечность…

Я позвонил Максу Штольцу в три; так как я не знал Дрездена, мы сговорились с ним встретиться на деревянном мостике у входа в Цвингер; чтобы мы нашли друг друга, я сообщил ему свои приметы.

И вот я стоял, опираясь грудью на деревянные перила, справа от меня поднималась серая стена, покрытая окаменелой копотью старого пожара, в пазах ее цвел желтый бурьян, а внизу, во рву, наполненном водой, лениво шевелились жирные карпы мышиного цвета, скучно разевали белые рты навстречу водорослям. Мимо меня, щебеча на разных языках мира, двигались туристы, а я смотрел, как по дорожке сквера шел однорукий человек, в левой ладони он сжимал поводок, черная колли с белой манишкой то и дело поворачивала к нему удлиненную морду, с печалью и рабьей готовностью заглядывала ему в лицо; через плечо этого человека был переброшен широкий кожаный ремень, и на нем болтался портфель. Я смотрел, как однорукий приближался, хрустя широконосыми прочными ботинками по песку дорожки, и первый раз в жизни чувствовал свое сердце: оно билось не за грудной клеткой, а где-то рядом со мной, словно его вынули и переложили в карман рубахи; я чувствовал свое сердце, лихорадочно думал: «он?», и был почти уверен, что это Макс, потому что свинцовые глаза однорукого, приближаясь, не мигая смотрели на меня, и я уже готов был оторваться от перил, кинуться ему навстречу, как понял, что однорукий — слепой и колли — его поводырь.

Тут же за моей спиной произнесли с акцентом:

— Товарищ Сидоров?

Я быстро оборотился и увидел сухощавого человека: его лицо обильно покрывали конопушки, скулы были резко очерчены, в зубах его была зажата короткая трубка, она словно вросла в его рот и не мешала говорить; воротник белой рубахи его был положен поверх пиджака, — я заметил, что так носят рубахи многие немолодые немцы, видимо чтобы предохранить от затертостей ворот пиджака.

— Макс Штольц? — спросил я.

Он протянул мне руку, ладонь у него была твердая и сильная.

— Вы говорите по-немецки?

Я удивился вопросу — ведь я уже переговорил с ним дважды по телефону: может быть, он хотел проверить, я ли это ему звонил.

— Очень жарко, — сказал я по-немецки.

— Тут есть одно местечко, — сразу же предложил он. — Прошу вас…

Мы молча прошли через двор Цвингера, где цвела зеленым вода в фонтанах, и вышли на мозаику Театральной площади, слева поднималось черно-серое здание театра с заколоченными окнами, а справа полуразрушенные стены замка резиденции и черная башня с часами без циферблата, стрелки их были смещены со своей оси; было что-то печальное в этой площади, усталое, и даже барсы на фронтонах театра, мчавшие колесницу, выглядели унылыми, в их воздетых вверх лапах не ощущалось ничего грозного, скорее это было похоже на ленивое приветствие. А впереди заманчиво блестела Эльба.

Мы быстро пересекли площадь и оказались на берегу, где в небольшом скверике раскинула свои столики пивная. Официант принес две большие кружки светлого пива с плотной и пушистой, как снег, пеной, и я нетерпеливо обмакнул в нее губы.

Первым заговорил Макс. Он сказал:

— Вы должны понять, что история, которую вы изложили в письме, выглядит для нас, весьма неправдоподобной. Те, кто хорошо знали отца, не могут принять ее на слово. Кроме того, документы, о которых я вам написал…

Он говорил вежливо, спокойно, его сильные пальцы, покрытые ржавыми пятнами так же, как лицо, медленно вращали кружку. Я раскрыл папку, и первое, что оттуда вытащил, была фотография Отто Штольца в форме оберст-лейтенанта, сделанная в Дрездене.

— Он? — спросил я.

Макс долго смотрел на нее, потом ответил:

— Да, это отец. У меня Тоже есть такая.

Тогда я вынул вторую фотографию, на которой стояло клеймо фотоателье Эйзенаха, ту самую семейную фотографию.

— Это вы? — спросил я, указав на лопоухого мальчика.

— Эта тоже есть у меня.

Теперь он сдвинул в угол рта свою трубку, — мне показалось, что он даже пил пиво, не вынимая ее, — посмотрел с любопытством не на меня, а на папку, что я еще извлеку из нее. И я извлек самый главный, самый сильный мой аргумент — тетрадь в плотном переплете.

— Вот, — сказал я. — Об остальном вам расскажет сам Отто Штольц, ваш и мой отец, — произнес я спокойно.

Макс подтянул к себе тетрадь, твердыми пальцами раскрыл, пробежал глазами страницу, затем вторую и стал перелистывать дневник. Я отвернулся, мне стало не по себе; я смотрел на Эльбу — совсем неподалеку огромной скобой тянулся через реку каменный мост, а под ним по черной воде двигались аккуратненькие белые пароходики.

— Я могу это взять с собой? — спросил Макс.

— Да, но только до завтра.

— Сколько вы пробудете в Дрездене?

— Завтра и послезавтра.

— Хорошо, — сказал он, пряча дневник в портфель.

И вот тут я подумал: ну что ж ты, Макс Штольц, приехал бы ты ко мне в Москву, я бы потащил тебя к себе, и хоть тебе сорок два, и в темно-русых волосах твоих седина, ты бы был мне как приятель, я бы поставил водки, повел к нашим ребятам, ни одной секунды не дал бы скучать, а ты сидишь и говоришь со мной, будто я пришел как проситель по важному только для меня делу. Да пошел ты к черту, хоть ты и в самом деле мой брат. Я ведь и сам в толк не возьму, для чего сюда ехал. Если по правде сказать, то никакого «зова крови» я не ощущал и думаю, что люди склонны преувеличивать это чувство; просто меня пригнало сюда любопытство, коль уж я влез в эту историю, то надо было ее распутать до конца.

— Когда вы завтра свободны? — спросил он.

Тут уж я решил взять строгий тон.

— В четыре часа жду вас у себя в номере.

У меня была с собой водка, у меня была с собой черная и красная икра. «Приди, — подумал я, — завтра выдам тебе по-нашему!»

— Договорились, — сказал он и встал.

Я бродил по Дрездену, по этому удивительному городу, где стояли прокопченные военным пожаром серые полуразрушенные здания, росла трава на развалинах фраукирхен, зеленела окись на тяжелой бронзе памятников, а в мрачном коридоре у замка резиденции на сто два метра протянулось панно из саксонского фарфора, уцелевшее от огня пожара, на нем изображено было шествие королей, каждый из них двигался на войну со своими приближенными, румяные, довольные, высокомерные короли, а в трех шагах от них — развороченные бомбами камни, и над руинами, над мрачностью и величественностью закопченных стен, раскрывались веселые, светлые улицы, облаченные в голубое стекло, с плеском фонтанов, мягкими линиями светлых зданий; город словно бы состоял из двух этажей — глухого подземелья старины и свежей воздушности нового, хотя все это находилось в одной плоскости…

В четыре часа следующего дня, в тот самый миг, когда ударил колокол на башне ратуши, увенчанной золоченой фигурой, в дверь моего номера постучали.

— Да! — отозвался я. — Войдите.

Макс Штольц переступил порог, он шагнул ко мне навстречу, протягивая руку.

— Добрый день, — сказал он, не вынимая трубки изо рта.

Я пригласил его сесть к круглому столику, быстро достал из шкафчика бутылку водки, икру, кирпичик черного хлеба, он молча смотрел на мои приготовления.

— Давайте выпьем, потом поговорим, — сказал я.

— Не надо, — ответил он и впервые усмехнулся все понимающей, умной усмешкой. — Нас ждут, — сказал он и встал.

Я почему-то растерялся, сейчас мне это трудно объяснить, но я растерялся и сразу утратил бойкий тон; я даже не спросил — кто же это нас ждет? Макс раскрыл передо мной дверь, словно он был хозяином этого номера, и я покорно вышел. Мы спустились вниз, вышли во двор, и Макс открыл дверцу красного небольшого автомобиля марки «Вартбург». Ехали мы всего минут семь, остановились на широкой улице, у высокого дома, выложенного по фасаду белой кафельной плиткой, и поднялись лифтом на пятый этаж.

Комната, в которую мы вошли, была гостиной, в ней стояла низкая хорошая мебель, на полу мягкий ковер, у широкого светлого окна телевизор; в креслах сидели трое: белобрысый военный в чине майора, низенькая, полная женщина с ярким, большим ртом и здоровенный, крутоплечий детина с голубенькими детскими глазами. «Ясно, — подумал я, — нечто вроде смотрин. Сбор родственников». Все трое, как мы только вошли, встали, и Макс без всякой торжественности, скорее устало, сказал:

— Разрешите представить вам — мой брат, Эрнст Сидоров.

Женщина протянула руку первой и назвалась:

— Эмма, жена Макса.

Потом моя ладонь утонула в большой пухлой руке здоровяка.

— Тонио.

— Карл, — кивнул майор.

Мы сели, и наступило молчание; я чувствовал, что нахожусь на перекрестии взглядов, и полез за сигаретами, — это ужасно неприятно, когда четверо взрослых людей молча разглядывают тебя всего и этаким способом пытаются выяснить: кто же перед ними?

— А вы похожи, — наконец с улыбкой произнесла Эмма.

«Черта с два! — подумал я. — Он весь веснушчатый, твой муж, да и худощав…»

Здоровяк Тонио заерзал в кресле так, что оно затрещало под ним, и сказал:

— Нас всех потрясло, — он указал на низкий кофейный столик, на котором лежала тетрадь Отто Штольца, — все, что мы узнали. Это так странно и невероятно. И мы бы хотели услышать кое-что еще.

— Например? — спросил я.

— Кое-что о вас, — мягко произнес майор.

— Ну, хорошо, — ответил я и стал выкладывать им свои анкетные данные: фамилия, имя, отчество, год рождения, — все точно, как в анкете, и в таком же порядке: и какой вуз окончил, и занятия родителей, — и когда все параграфы анкеты были исчерпаны, я заметил, что Макс снова усмехнулся.

— Я сейчас, — сказала Эмма и вышла из комнаты.

— Эта Эльза, — сказал Тонио, — я ее помню совсем маленькой девочкой. Как она попала туда, в Минск? Это странно…

— Да, — кивнул я, — ведь под Эйзенахом тоже был лагерь уничтожения. Да и до Бухенвальда оттуда рукой подать. Не правда ли?

— Правда, — кивнул Тонио. — Но тогда об этом мало кто знал.

«Ну вот, начинается, — подумал я, — сейчас мы перейдем к дискуссии иа тему, кто виноват, а кто не виноват».

— В Эйзенахе были только мужчины, — сказал майор Карл, — и, кажется, в основном русские военнопленные, они работали на заводе БМВ, а Бухенвальд… Это другое, это лагерь политических… Я ее тоже помню. Она была красивой девочкой. Странная и страшная судьба.

Вошла Эмма, двигая впереди себя небольшой столик на колесиках, на нем звякали пузатенькие бутылки с пивом, шампанским и водкой, и стояло блюдо с домашним печеньем.

— Мужчинам так легче разговаривать, — сказала она, расставляя стаканы на кофейном столике.

— Вам что налить? — спросил Тонио. — Хотите шампанского с пивом? Здорово помогает от жары.

— Я так еще не пробовал.

— Так попробуйте! Кажется, так пьют только у нас. — Он опрокинул своими широкими лапами сразу обе бутылки над стаканом, в нем забулькало, запенилось; Тонио кинул в стакан кусочек льда и протянул его мне; я хватил этого «ерша», — действительно оказалось вкусно и утоляло жажду, но тут же ударило в голову.

— А вообще здорово, что ты приехал, — сказал Тонио. — Это настоящее дело, когда человек едет, чтобы отыскать следы своего отца.

— И матери, — сказал я.

— Да, конечно, — сказал Тонио, — не каждый на такое решится.

— Может быть, — сказал я, — но вы все кем приходитесь Отто Штольцу?

— Я его племянник, — ответил Тонио.

— А я просто сын его друга, — сказал майор Карл. — Штольц учился с моим отцом и вместе работал на заводе.

— Ну ладно, — сказал я и, поставив стакан на стол, поднялся из кресла. — А почему вы его не искали?

Во мне еще жила обида вчерашней встречи с Максом, я не мог ее забыть и думал об этом, долго не засыпая. Странное дело — родился я в самом конце войны, для меня она была далекой историей, иногда, слушая воспоминания отца и его товарищей, я усмехался, думая, что эти мужики любят преувеличивать; иногда я даже посмеивался над тем, что связано бывало с войной, как и другие мои сверстники, — нам казалось, что слишком нас пичкают всем этим прошлым, начиная от школьных учебников и кончая кино и телевидением, без конца трубят: вот какие героические люди были ваши предки, а вы-то, мол, кто? И в компании нашей мало говорили о войне: прошлое и есть прошлое, а мы-то здесь при чем? Но сейчас, когда я многое узнал в Минске и приехал в страну, откуда некогда шли фашистские полчища и творили беззаконие на нашей земле, я вдруг почувствовал, что за моими плечами стоит нечто огромное, не знаю, как это объяснить без громких слов, но у меня появилось такое чувство, будто я сам воевал. Может быть, это чувство было несколько спесивым, и поэтому я стал задираться.

— В каком смысле не искали? — спросил майор Карл.

— А в самом прямом, — ответил я. — Вы сразу поверили похоронке. А я вот знаю женщин, которые до сих пор верят, что их мужья живы, и ждут.

— Ну, не все такие верные Пенелопы, — усмехнулся майор.

— Да, — кивнул я, — но, может быть, у вас тут вообще принято забывать своих отцов. Ведь они кое-что сделали там, на нашей земле.

Как только я это выпалил, то почувствовал — меня здорово занесло: Эмма смотрела на меня с испугом, все остальные тоже уставились, только Макс невозмутимо сосал свою трубку, будто это его не касалось.

— Вот что, парень, — сказал Тонио. — Никто из нас не был на войне. Правда, я числился в фольксштурме, но мне не пришлось сделать ни одного выстрела, да не в этом дело… Мы, парень, не были на войне, а всего остального нам досталось по макушку. Ты бы видел, какой был этот город. Одни развалины. И свечи на камнях, как на могилах. И много лет запах трупов. Мы разгребали эти камни, а потом строили. Не бойся, мы не так уж мало нахлебались. А что касается отцов — вот его, — кивнул он на майора, — убит под Оршей, а сколько их погибло здесь, в Дрездене, под бомбежкой, так, что и костей не могли найти. Ну, а Макса… Ты сам привез вести о нем. Мы, конечно, могли бы вопить, что отцы наши заварили кашу, а расхлебывать пришлось нам. Тем более, что это правда. Выгребать все дерьмо войны пришлось нашему поколению. Но ни черта мы от своих отцов не отказываемся, парень. Просто мы давно уже поняли, что с ними случилось. А если ты приехал предъявлять нам счет, то, прости, это глупо. Ты опоздал. Счет давно предъявили, и, может быть, не все по нему оплачено, так это уже другое дело. Не строй из себя политического эмиссара, парень, я тебя очень прошу…

Этот здоровяк Тонио неплохо мне врезал своей длинной речью, но я не хотел сдаваться и пошел напрямик.

— Честно говоря, — сказал я, — не очень понравилось, что мне не поверили сразу. Особенно он, — кивнул я на Макса.

— В такую штуку, какую ты нам преподнес, не так-то легко поверить, — мягко сказал майор Карл. — А потом еще кое-что зависит от характера… Я ведь жил в Москве три года, Эрнст, я там учился. Я тебя могу понять, но я хочу, чтобы и ты нас немножко понял.

— Аут! — вскричал я. — Будем познавать друг друга!

— Тогда выпьем, — сказал Тонио.

— Выпьем.

— Сейчас будем обедать, — сказала Эмма, — у меня все готово.

Она улыбнулась большим ртом, движения ее снова стали свободными, словно она внутренне облегченно вздохнула. На кофейном столике появились белые с синим рисунком саксонские тарелки, блюдо с толстыми сосисками, овощи, сыр; мы выпили, но Макс не пригубил рюмки. Я вопросительно посмотрел на него.

— Он за рулем, — объяснил майор Карл.

— Если это из-за меня, — сказал я, — то тут вполне можно добраться пешком.

— Хорошо, — сказал Макс и выпил водки.

— Как вы понимаете, — сказал я, — сам я ничего не могу рассказать об Отто Штольце, потому что не видел его. Но вы-то должны его помнить. Мне бы очень хотелось узнать, какой он был.

— Он был разный, — ответил Макс.

— Это еще ничего не объясняет.

— Конечно, — кивнул Макс. — Но я не могу быть объективным. Мне было четырнадцать, когда я его видел в последний раз. Раньше он мне казался веселым человеком, но когда мы встретились в последний раз, он был очень хмур… Дело в том, Эрнст, что мы все выросли без отцов. Наверное, тут нет ничего удивительного. В Европе половина людей нашего возраста, если не больше, выросла без отцов. Это так обычно, что, по правде сказать, я о нем мало думал.

— А о чем ты больше думал?

— О ней, — кивнул он на Эмму. — Еще о Дрездене. Всю жизнь я его строил. Ну, и еще о Марии.

— Это кто?

— Наша дочь. Она сейчас гостит в Эйзенахе. Ты сможешь ее увидеть, если захочешь.

— Мне отец говорил, — внезапно сказал майор Карл, — что у Отто была в Дрездене женщина. Кажется, она работала в Цвингере, но точно не знаю, кем… Но я помню: отец говорил — там не было любви, просто связь…

— Это тоже ничего не объясняет, — сказал я.

— Нет, — вдруг сказала Эмма, — когда у мужчины появляется женщина на стороне, это все-таки кое-что объясняет.

— Например?

Эмма посмотрела на Макса и внезапно покраснела, как девочка.

— Я думаю, что ты иногда слишком строго судишь Марту, — сказал Тонио, справляясь с третьей сосиской и с удовольствием отхлебывая пиво. — Она просто из тех, кто здорово умеют за себя постоять. Одним это нравится, другим нет.

— Да, но, насколько я знаю, — она покосилась на Макса, словно спрашивая разрешения, можно ли ей говорить дальше, и все же решилась: — Отто не любил ее.

— Тогда это было необязательным, — сказал майор Карл. — Впрочем, и сейчас это не для всех обязательно. Когда есть хорошая, прочная семья, в ней не очень-то размышляют о любви.

— Макс нашел меня в развалинах, где я жила, как одичалая собачонка, — сказала Эмма. — Это было уже в пятидесятом. Я была из тех собачонок, что питаются отбросами на помойке. Нас, таких, много выросло на берегу Эльбы, в камнях. Разве бы мы с Максом поженились, если бы он не полюбил меня?

— Он однолюб, — сказал Тонио и радостно захохотал. — Таких однажды стукнет, и они на всю жизнь как контуженые.

— Да, он такой, — не без гордости ответила Эмма. — Это вы сейчас все взбесились, и только слышишь кругом: развод, развод… Каждый думает только о себе, и все равно, как будут расти его дети. И ты, Тонио, тоже забыл, как не сладко тебе было в детстве.

— Мы разошлись с женой по доброй воле и согласию. У нее никого не было на стороне, у меня никого не было. Она первая сказала: «У нас разные интересы». Я сказал: «Пожалуйста».

— А двое мальчиков?

— Но разве их кто-нибудь бросил? — ответил Тонио. — Мы заботимся о них.

— Ты его спроси, — сказала Эмма, кивнув на меня, — легко ему было расти у чужих людей?

— Они были мне не чужими, — сказал я. — Они были мне как родные, даже больше. Я не знал у них нужды, и мне хватало их ласки.

— Вот видишь, — сказал Тонио. — Сейчас никто не может пропасть. Дети вырастают. Мы тоже выросли. Но иногда надо подумать и о себе.

— Просто вы все распустились, — строго сказала Эмма.

— Нет, — ответил Тонио, — мы поспешили в свое время жениться. Мы так соскучились по домашним гнездам, что стали слишком поспешно их вить. А потом прошли годы — опомнились, что живешь не с тем человеком, который тебе нужен. Вот и все.

— Макс не спешил, он ухаживал за мной два года.

— Я же сказал: он из тех, которые один раз и на всю жизнь. Такие верят, что они не ошибаются. Макс, ты веришь?

— Мне неприятен этот разговор, Тонио, — сказал Макс и повернулся ко мне. — Эрнст, — произнес он тихо, — я бы хотел знать, как умер отец. В этих записях ничего нет…

Да, последняя запись в дневнике была: «Я жду, жду ребенка, кем бы он ни был — сын или дочь, я буду любить его, Эльза, потому что он — частица твоя, потому что ты — ему мать…»

Эта запись вряд ли что-либо могла объяснить Максу.

В комнате установилась тишина. Все смотрели на меня. Я знал о смерти Штольца из рассказов отца, матери, Ефрема, и помню — когда услышал впервые об этом, то поразился будничности происшедшего, и потом мне много раз казалось: смерть Штольца должна быть необычной, должна поражать собой воображение людей, и я снова спрашивал о ней отца и получал все тот же ответ, не понимая, что в простоте развязки этой необыкновенной истории оберст-лейтенанта и сокрыта ее трагедийность.

Тихо было в комнате.

— Он сутки простоял с обнаженной головой под влажным снегом у могилы Эльзы, и его никто не мог увести, — сказал я. — Его унесли в барак без сознания. Еще сутки рядом с ним просидел врач… Так он умер. Потом один военнопленный принес из барака Сидоровым его дневник и фотографии и еще письмо Эльзы… — Я оглядел слушавших меня и сказал тихо: — Каждый из вас, если хочет, сможет побывать на его могиле…

Долго длилось молчание, пока Тонио не сказал:

— Надо выпить…

Макс провожал меня в отель. Было около девяти вечера, но улицы города опустели; я еще в Берлине заметил, что к семи часам город становится тихим и сонным. Когда мы подходили к отелю, я снова увидел однорукого с собакой-поводырем, на этот раз у него не было портфеля и ремня, переброшенного через плечо, он шел, сжимая в левой руке поводок, и остромордая колли ступала с ним рядом.

— Добрый вечер, Макс, — сказал он, поклонившись.

Я читал где-то прежде, что слепые могут узнавать человека по шагам, теперь я в этом убедился.

— Добрый вечер, Густав, — ответил Макс и остановился. — Не хочешь ли хорошего табачку?

— С удовольствием, если ты набьешь мне трубку.

Макс взял его черную, прокопченную трубку, набил своим табаком. Густав раскурил ее, почмокал губами и пошел дальше.

— Он был на войне? — спросил я у Макса.

— Нет, ему было три года, когда бомбили Дрезден.

Я смотрел, как человек с собакой-поводырем уходил по пустынной улице.

— Ты едешь в Эйзенах в субботу? — спросил Макс.

— Да.

— Мы сможем поехать вместе, — сказал он. — Я уже звонил матери. Она будет ждать. Заодно я бы хотел взглянуть, что там делает Мария. Ты не против?

— Нет, так даже будет лучше.

— Тогда все в порядке. Спокойной ночи, Эрнст.

На следующий день, еще до того, как мы выехали с Максом в Эйзенах, ко мне в отель пришел Тонио, он сказал, что решил показать мне город, но не по-туристски, а особым маршрутом — он знал в этом городе каждый закоулок. Тонио оказался отличным гидом, веселым, остроумным, но не это было главным в прогулке по городу, — Тонио рассказал мне о своем отце, Бруно Штольце. Мне понравилось, что Тонио не кичился жизнью своего отца, и я вспомнил, как он говорил об отцах в квартире Макса: видимо, Тонио не хотел себя выделять из общей массы и общей беды, — ведь он сам отлично понимал, что таких, как Бруно, было не так уж много.

От Тонио я узнал, что жизнь Бруно оборвалась в Бухенвальде, но выяснилось это только пять лет спустя после войны, когда один из бывших узников этого концлагеря, больной, беззубый старик, разыскал Тонио и все ему рассказал о Бруно.

— Понимаешь, Эрнст, — сказал он мне, — я этой ночью думал о нем. Оказывается, я очень мало о нем знаю. И я подумал… Тут ты виноват… Ты только меня правильно пойми: это вовсе не для карьеры, это совсем другое… Я решил: мне надо заняться его судьбой. Может быть, там есть такое, что важно для всех нас… Я думаю даже, что наверняка есть…

А потом мы сидели с Максом в мягких креслах экспресса, за окнами мелькали уютные, чистенькие городки в густой и веселой зелени, потом пошли горы, укрытые аккуратными лесами, с синими речками, водопадами хрустальных ручьев, и это движение за окном напоминало длинный рекламный фильм из тех, что делают для привлечения туристов. Макс взял с собой в дорогу несколько журналов и основательно погрузился в их чтение; я перелистал два из отложенных им — это были информационные бюллетени по строительству, один финский, но на немецком языке: насколько я понял, в нем шла речь о приспособляемости жилых помещений к природному пейзажу, там было несколько иллюстраций, очень красивых; другой журнал был посвящен разнообразным видам железобетонных конструкций. Макс читал их с большим удовольствием. Он сделал перерыв в чтении всего один раз.

— Пойдем перекусим, — пригласил он меня.

Вагон-буфет был по соседству, здесь торговали пивом, сосисками, колбасами, различными бутербродами, завернутыми в целлофан; сидячих мест, как в наших вагонах-ресторанах, не было, и люди стояли у высоких столов. Но и во время этого перерыва Макс не разговорился. Мы вернулись к себе в купе, и он, закинув ногу на ногу, опять принялся за свои журналы: тут я подумал, что и Отто Штольц был таким же: ведь мог он сидеть часами из вечера в вечер в своей комнате в Минске и самозабвенно читать книги об автомобильных моторах; судя по его записям, это приносило ему немалое удовольствие. Есть люди, глубоко влюбленные в свое дело, они заняты им всегда, а профессиональный язык книг, часто не доступный имеющим иные специальности, звучит для них с особой музыкальностью. Пожалуй, не только Штольц, но и отец принадлежал к такому разряду людей.

Я вспомнил о нем, о Юрии Сергеевиче Сидорове, сидя в кресле раскачивающегося от скорости экспресса, мчавшегося по немецкой земле, и задумался над тем, как он нервничал, когда я занялся вплотную историей Отто Штольца. Неужели в нем всерьез могла возникнуть и утвердиться мысль, что мое путешествие в прошлое, а затем в эту страну, к людям, которые должны зваться моей родней по крови, может каким-то путем отторгнуть меня от него? Может быть, действительно существует тайная и могучая сила, именуемая зовом крови? Ведь человечество за историю своей культуры накопило множество легенд о разобщенных силой рока детях и их родителях, неизменно в этих легендах наступал момент, когда повзрослевшие дети, как бы осененные свыше, возвращались под родительский кров или же узнавались отцами или матерями, и достаточно было краткого мига встречи, как рушились все барьеры, разделяющие их, и торжествовало единородство. Опять легенды… Можно не верить в них до поры до времени, но когда реальность ставит тебя в ту же ситуацию, что изложена в них, то влияние легенды вдруг оказывается сильнее рационального мышления и побеждает как суеверие. Да, у отца было время все обдумать, и все же он не исключал, что зов крови может вырвать меня из одной среды в другую. Отец напомнил мне об этом еще раз перед тем, как я вылетел в Берлин.

Когда я вернулся из Минска, Вера была уже дома, она поселилась с дочкой, которую назвали Надей, — мне это понравилось, — в отцовской комнате, и все в нашей квартире сразу изменилось. Таких перемен в отце я не предполагал, он раза два, а то и три в день заезжал с завода на служебной машине домой и привозил для Веры то фрукты, то еще что-нибудь из еды и подходил на цыпочках к детской кроватке, хотя крохотная Надя еще не слышала, и спрашивал шепотом Веру:

— Ну, как она?

Вера смеялась:

— Вот уж не думала, что из тебя выйдет сумасшедший папа. Ты что хочешь, чтобы она росла по часам? Честное слово, тебе кажется, что она завтра заговорит.

— Конечно, а почему бы и нет? — отвечал отец.

— Но ведь ей всего девять дней.

— А ты что думаешь, это не возраст?

По вечерам он включал стиральную машину, запускал в нее партию пеленок, а потом гладил их.

— Если пойдет так дело дальше, — смеялась Вера, — то ты из главного инженера превратишься в квалифицированную няню. Это нерентабельно.

— Когда речь идет о младенцах, все рентабельно, — отшучивался он.

Курить свою трубку он выходил на балкон.

— Придется кончать с этим делом, — сказал он мне. — Для девочки это вредно.

Все-таки удивительно, как может преобразиться усатый, здоровый мужик с рождением ребенка, очевидно, не только материнство, но и отцовство довольно сильная штука. Но вот что меня удивило: вместе с этим чувством в нем возникло, а может быть обострилось другое — страх смерти. Прежде он никогда со мной не говорил об этом, а тут, когда мы стояли с ним на балконе и курили, он сказал:

— Понимаешь, Эрик, эта маленькая девочка Надя, она ведь будет человеком другой эпохи. Всего каких-нибудь тридцать лет — и двадцать первый век. Представляешь, она будет почти такая, как Вера, когда этот век начнется. Ты доживешь. А я вот — черта лысого. Все может свалиться внезапно, как на маму.

— Это неправда, — ответил я. — Мама болела много лет, с самой войны. Ты это знаешь.

— Я тоже был на войне. И во мне неизвестно еще, какие сидят болячки. За пятьдесят — это как за роковой чертой. Как-то раньше я не боялся, а теперь… Ужасно хочется увидеть, что получится из этой крошки… Ты улетаешь утром?

— Да.

— Вот что, Эрик, может быть, это глупо, но я хотел бы просить тебя… В общем, чтобы ты помнил, хорошо помнил: у тебя появилась сестра.

— Я это понимаю, отец.

— Для меня это сейчас самое важное.

— Она моя сестра.

— Я хотел бы, чтобы ты это же сказал, когда вернешься.

Вот так он мне напомнил о своих тревогах; он хотел предупредить: что бы там ни случилось в ГДР, но моя семья все равно здесь, и по отношению к ней во мне не должно угаснуть чувство ответственности.

Все-таки отец интересный человек, — сколько я его знаю, видел в самых разных ситуациях, но часто поступки и мысли его бывали для меня неожиданными. Если попытаться вывести на некую прямую его жизнь, то при первом обзоре она может показаться ординарной: все, что было у него, происходило со множеством людей — заводская юность, война, потом опять завод и продвижение по инженерной службе. Но если вглядеться в каждый этап, то сразу можно найти нечто самобытное. На войне он пробыл два года и считал себя везучим, потому что побывал в довольно сложных переделках и остался жив. Его ранило во время атаки, и когда он очнулся в полевом госпитале, то прежде всего пожелал узнать, как здесь очутился. Ему объяснили, что выволокла его с поля боя медсестра Наденька Ветрова. Он увидел ее спустя неделю, когда мог уже вставать с койки, опираясь на костыль. Через час после их знакомства он ей сказал:

— Давай поженимся.

Она могла воспринять это только как шутку, так она и сделала, но допустила оплошность, сказав:

— Если будет свадьба.

Он выписался из госпиталя, от него до передовой было два с половиной километра лесом. Фронт к тому времени на этом участке стабилизировался, и лейтенант Сидоров стал наведываться в штаб полка, где с прямолинейной настойчивостью добился бумаги, разрешающей брак между ним и медсестрой Ветровой.

— А ты не сумасшедший? — спросила она его.

— Нет, я тебя полюбил.

Мама, вспоминая об этом, рассказывала, что она поверила ему; вокруг нее вертелось немало офицеров и солдат, но поверила она только отцу, и вовсе не потому, что он предложил ей жениться, а, как она сказала: «Ему нельзя было не поверить», — и тут же объяснила: «Я ведь тоже полюбила его. Может, за одну минуточку. Это только на войне бывает такое, когда все время рядом смерть». И была свадьба во взводной землянке, при коптящем свете снарядных гильз. Я во все это верю, потому что знаю — отец мог так поступить.

Он окончил институт заочно и стал хорошим знатоком прокатных станов, но ему втемяшилось в голову, что он должен написать кандидатскую диссертацию. Время было послевоенное, завод перестраивался, работы было невпроворот, отец по десяти часов в сутки не вылезал из цеха, а по ночам сочинял, рассчитывал, выезжал в Свердловск, поступил в Уральский политехнический в заочную аспирантуру; в то время это было большой редкостью, и отнеслись на заводе к этому по-разному: одни доброжелательно и с удивлением, другие осуждающе — ты, мол, практик и занимайся своим делом. Он защищался в сорок девятом по прокатным станам; его защита наделала шуму, о ней писали в газетах, многим казалось невероятным, чтобы начальник смены мог предъявить полноценную научную работу. Особенно расшумелись на заводе. Главный инженер, старый желчный человек, страдающий подозрительностью, пригласил отца и без обиняков спросил:

— Под меня копаешь? Через пять ступенек скакнуть хочешь? Я тебе крылья обломаю.

Отец послал его к черту и тут же пошел к директору, рыхлому, тучному человеку крутого нрава, любившему авралы, митинговую шумиху и не очень доверявшему всем тем, кто соприкасался с наукой, потому что считал завод делом сугубо практическим, и только жестокая дисциплина и порядок могут дать в этом деле настоящий результат; отец не стал ему жаловаться на главного, хотя и знал, что живут они меж собой немирно, отец просто заявил, что хотел бы сейчас одного — чтобы его оставили в цехе на той же должности. Директору это понравилось, и он ответил коротко:

— Работай, Сидоров.

К тому времени отец увлекся автоматикой; тогда у нас еще не знали толком ни о кибернетике, ни о Винере; отец работал, как сам говорил, «на ощупь». Потом прошло время, сменился директор завода, ушел на пенсию главный, а кандидат технических наук Сидоров все еще работал в цехе и публиковал свои статьи о проблемах автоматики в научных журналах; раза два ему крепко врезали за то, что он пропагандирует «буржуазную» науку, но обошлось, видимо, все по той же причине — он был заводским, а не профессиональным ученым. Потом, когда начали развивать автоматику, в министерстве спохватились, вспомнили о нем, и отец неожиданно был приглашен на работу в аппарат. Но проработал он там всего полтора года, и, судя по его рассказам, это было самое тяжкое для него время: «Какая-то чиновничья грызня и суета бесконечных перестроек». Он стал проситься на завод, и тут ему повезло — на крупное новое предприятие нужен был главный инженер; вот уже десять лет он работает там, чего у него только не было на этом заводе, сколько копий он там переломал — и все же не оставил науки, готовил докторскую. Однажды собрался ее защищать, но тут выяснилось, что на подобную тему есть уже диссертация, правда, человек, ее написавший, шел иным путем, чем отец, хотя выводы их были одинаковы; и все же отец защищаться не стал: «Никому не нужны дубли». И он начал новую работу.

Да, он интересный человек, хотя не все и не всё в нем принимают: одни считают его слишком крутым, другие — мягким, даже добреньким, — оценки людей дело сложное: я же считаю интересными тех людей, которые как бы постоянно незавершены, от них всегда можно узнать что-то еще и еще, у них есть запас неожиданностей, и поэтому мне с отцом никогда не бывало скучно…

Марте было шестьдесят четыре года, но на вид она была еще крепкой женщиной, со здоровым, розовым цветом лица, почти квадратной фигурой — ровные ширококостные плечи, крепкий живот и прямые бедра; она ступала твердо, солдатской походкой, и на лице ее все было крупно: энергичный прямой нос, выдвинутый вперед лопаткой подбородок, тяжелые надбровья. После Отто Штольца она дважды выходила замуж. Сначала это был булочник, одноглазый инвалид, вернувшийся с фронта в сорок четвертом, она прожила с ним всего три года, и он умер от сердечного удара; потом она вышла замуж за Фрица Тубе, кельнера из ресторана «Парк-отель», худого, с желтой лысой головой человека, имевшего привычку щелкать пальцами, с ним она жила и по сей день в старом особняке Штольцев.

Она встретила меня так, словно мы были знакомы всю жизнь, властно притянула к объемистой груди, обдала запахом пудры и лосьона, расцеловала в обе щеки, протянув глухим басом:

— О, мой мальчик! О, дитя, как это прекрасно! — И тут же повернулась к мужу, хлопнула в ладоши. — Фриц! Посмотри на него! Это же молодой Отто!

Низкорослый худой Фриц смущенно подергивал лысой головой.

— Да, это был настоящий мужчина! — воскликнула Марта.

— Перестань, мама, — поморщился Макс.

Она взглянула на него взглядом провинившейся школьницы и тут же опять обрела властный тон:

— Мальчик будет жить наверху, я приготовила ему комнату.

В жилье я не нуждался: на вокзале Эйзенаха, так же как и в Дрездене, меня встретила представительница турбюро, мы втроем доехали до гостиницы «Тюрингер-хоф», шестиэтажного здания в стиле «модерн» начала века, там мне дали номер на третьем этаже, из окон которого был виден памятник Лютеру. Пока я устраивался, Макс не вмешивался: видимо, он считал, что я волен поступать как хочу. От гостиницы до Гётештрассе мы шли пешком, это было совсем недалеко — квартала три или четыре по узким уютным улочкам, пересекли мост через бурлящую, мутную Хёрсель, и я увидел три высоких, стройных рябины на углу — на них ярко горели гроздья ягод. Справа от них и стоял двухэтажный особняк Штольцев из красного кирпича, с широким венецианским окном на первом этаже, черной входной дверью с медным кольцом.

Мы сидели в гостиной, из нее вверх шла деревянная лестница, стены и потолок тоже были обшиты деревом, и только над камином тускло сверкала медная плашка. На ней, как на приступке, стоял серебряный кентавр с развевающимися женскими волосами; я обратил на него внимание не сразу, а сначала залюбовался гравюрой Дюрера «Прогулка» — она висела в медной раме на стене, это был старинный лист, и отпечаток был хорош, передавал тончайшие штрихи графика; только когда я вдоволь насмотрелся на эту гравюру, взгляд мой вонзился в кентавра.

Фриц, выпив коньяку, довольно быстро захмелел, хотя при его профессии следовало бы обладать большей стойкостью к алкоголю.

— Я был в России, — говорил он. — Я там отморозил обе лапы, и сейчас, когда холодно, они у меня ноют, как перебитые. Там было много веселых моментов, я могу рассказать. Но было и скверно, особенно в плену, когда мы строили дома в Харькове. Я там испортил желудок черными сухарями. Нам выдавали их три раза в день.

— Ты бы лучше заткнулся, — сказала Марта. — Меня всегда тошнит от твоих военных рассказов. Все равно ты был трус.

— Нет, — покачал головой Фриц, — я был хорошим солдатом. У нас в роте было много хороших солдат. И мы не виноваты, что Гитлер оказался дураком.

— Почему дураком? — заинтересовался я.

Фриц покосился на Марту и, воспользовавшись тем, что она отвернулась, поправляя прическу, быстро опрокинул рюмку коньяку и тут же поднял длинный желтый палец, согнул его ладонью и щелкнул.

— Я тебе скажу, мой мальчик: старые люди ему советовали, чтобы он не делал глупостей. А он их сделал и стал дураком.

— Какие же это глупости?

— Первая и главная: нельзя было воевать с Россией. С ней никто не может воевать.

— Заткнись, — сказала Марта и тут же с улыбкой повернулась ко мне: — Скажи мне, мальчик, а Отто получил там какую-нибудь награду?

— За что?

— Но как же! Ты ведь сам рассказал, что он спас столько замечательных людей.

— Нет, он не получил никакой награды.

— Послушай, Макс, — оживленно повернулась она к сыну, — я думаю, нам что-нибудь полагается, ну, какие-нибудь льготы за Отто. Я бы хотела это знать…

— О чем ты, мама? — поморщился Макс.

— Нет, нет, — решительно перебила она его, — ты всегда был простаком. А я завтра же наведаюсь к адвокату. Отто всю жизнь был антифашистом, я знаю, и ты со мной не спорь. Власти должны почтить его память. Как же может быть иначе?

Я смотрел на ее розовое, крепко вырубленное лицо, без старческих морщин и дряблости кожи, и не чувствовал отвращения, просто она напоминала мне старуху из оперетты, лишенную чувства юмора… Серебряный кентавр притягивал мой взгляд, я подошел к камину, чтобы лучше его разглядеть, — по пьедесталу его шла черненая дарственная надпись: «От автомобильной фирмы «Дикси» почтенному мастеру Куперману».

С Марией мы встретились вечером, она вернулась откуда-то с дальней прогулки, в первую очередь забралась в ванну, просидела там битый час и появилась среди нас, худенькая, стройная и веснушчатая, с выгоревшими местами до желтизны каштановыми длинными волосами, в белой складчатой мини, обнажавшей загорелые крепкие ноги; она чмокнула Макса в щеку.

— Здравствуй, папа.

Тут же повернулась ко мне:

— Ты мой дядя из Москвы?.. Добрый день. — И тоже поцеловала меня и тут же воскликнула: — Черт возьми! Мне казалось, что дядя Эрнст такой же, как папа. А оказывается, ты вполне годишься в нашу компанию.

— Что за компания? — спросил Макс.

— Мы собрались немного повеселиться. Сегодня ведь суббота.

— Значит, ты считаешь, что я уже не гожусь в вашу компанию? — усмехнувшись, спросил Макс.

— Но, папа, у каждого из нас своя компания.

— Значит, насколько я понял, ты решила пригласить Эрнста?

— По-моему, я уже это сделала. Не так ли? — с хитрецой повела она в мою сторону глазами.

— Отлично, — кивнул Макс, — я тоже пойду с вами.

— Но, папа…

— Да, папа, — твердо сказал Макс, — я давно хотел взглянуть на того, кто у тебя тут завелся.

— Но у меня никто не завелся, папа.

— В компаниях всегда кто-нибудь заводится. Где веселье?

— В маленьком баре на Карлштрассе.

— Ну, это совсем не далеко. Значит, мы идем втроем.

Так все и произошло. Через полчаса мы вышли из особняка; на углу, где росли три рябины, я остановился, мне захотелось как следует взглянуть на эту улицу: слева я увидел виадук, железную дорогу, путепроход, а за ним начинались корпуса автомобильного завода, железная дорога была границей между тишиной особняков и рабочим районом. И я подумал о том, что здесь внешне все мало изменилось: так же стояли три рябины до войны, такая же тишина была на улице, и лесные запахи, долетающие с гор, и тускло освещенные пивные, и лениво сидящие за столиками старики; война не прошла по этим улицам, не разбила ни одного здания, не покалечила ни одного дерева, и все же, наверное, не было тут ни одного дома, через который не пролег бы ее черный путь.

Карлштрассе, по всей видимости, была торговой улицей, но и на ней было пустынно; предзакатный свет отражался в стеклах витрин, через раскрытые окна верхних этажей долетали звуки музыки и голоса теледикторов. Бар оказался не таким уж маленьким, скорее это было кафе с узким, длинным залом. На небольшой эстраде играл довольно шумно и бойко оркестрик, тут же, на площадке, танцевали несколько пар. За столиком, куда мы подошли с Марией, сидели семеро: три девушки, солдат и еще трое парней; они приветствовали нас, пододвинули стулья; на столе было много бутылок, но никакой закуски. Я плохо помню, о чем начался разговор, просто болтали о всякой всячине, парни старались, чтобы было весело, острили по каждому поводу, и это им довольно легко удавалось. Особенно старался Вольф, голубоглазый, с приплюснутым боксерским носом крепыш, продавец из универсального магазина. Всех я сейчас вспомнить не могу, но его запомнил. И еще Ганса с грустными глазами, он сказал, что учится в политехническом, а летом работает на автомобильном заводе — так делают многие студенты. Макс не мешал застольной болтовне, он устроился в углу и посасывал свою трубку.

— Мы будем танцевать, дядюшка Эрнст? — спросила меня Мария.

— И немедленно, — ответил я.

Мы вышли на площадку, когда оркестрик заиграл медленное танго.

— В Москве тоже можно так повеселиться? — спросила Мария.

— Сколько угодно. Можно даже немножко пошумней.

— Я очень люблю танцевать. Если бы я приехала, ты бы повел меня в какое-нибудь шикарное место?

— Да, конечно. Но самое шикарное место у нас «Орбита».

— Что это такое?

— Это наше институтское кафе. Мы иногда заходим туда после работы.

— О, когда я начну всерьез работать, мне будет тяжело.

— Такая профессия?

— Будет папина. Я буду строить дома.

— Наверное, это хорошо, раз тебе интересно.

— Послушай, дядюшка Эрнст, а как там у вас насчет секса?

Она спросила это с такой легкостью, что я опешил и пробормотал:

— В каком смысле?

— Во всех.

— А что, разве тебя это мучает?

— Сейчас — да, — кивнула она. — Я еще не решила, как к этому относиться. Хотела спросить у папы, но его нельзя об этом спрашивать. А с мамой у меня нет настоящего контакта.

— И ты решила спросить у меня.

— Конечно, — очень серьезно ответила она. — Ведь ты же дядя. Так как там у вас? Ты ничего не ответил.

— Наверное, так же, как и у вас.

— Значит, ты считаешь, что совсем не обязательно любить? Тогда я, наверное, ненормальная. Все шумят об этом сексе. Куда ни пойдешь, только о нем и слышишь. Но я ничего не могу с собой поделать. Наверное, я просто вбила себе в голову, что нужно полюбить.

Вот тут я расхохотался, я так громко и неудержимо расхохотался, что Мария даже отпрянула от меня, посмотрела сердито, а потом и сама улыбнулась. Честное слово, в этой девочке было что-то общее с Наташкой, — может быть, та же легкость и простота в общении. Она наверняка не понимала, над чем я смеюсь, но смеялась вместе со мной; так, хохоча, мы вернулись к столу, и я на первых порах не заметил, что все сидят притихшие и смотрят на меня.

— Послушай, Эрнст, — застенчиво сказал солдат, капельки пота выступили на его носу, — тут нам дядюшка Макс кое-что сказал про тебя. Мы решили за тебя выпить, за твое здоровье.

— Ну что же. Наверное, это неплохо, но к чему такая торжественность?

Тут вмешался Ганс с грустными глазами.

— Твой отец наш земляк, — сказал он. — Ты родился в России, но если ты разрешишь, мы тебя тоже будем считать эйзенахцем. Это для нас почетно…

Они не отпустили меня в «Тюрингер-хоф», и я переночевал в верхней комнате особняка Штольцев.

Утром Мария вызвалась показать мне Эйзенах. Она водила меня по нему пешком, мы были в домике Лютера и в домике Баха, возле которого стоял памятник, перенесенный сюда некогда от кирхи святого Георгия, потому что он мешал сборищам нацистов на площади; мы были и в кирхе, там в нише поставлен другой памятник Баху, чтобы он никому не мешал, и этот второй Бах мне понравился больше — тот, что был у домика, выглядел благостным стариком в кудрявом парике, его взгляд прощал все и всех, а второй Бах словно выходил из белой стены, он шел смелой, энергичной походкой, лицо его было гневно и вдохновенно, этот Бах не мог простить обид и неуважения к святыням. И еще мы поднялись с Марией на священную гору Вартбург, где стоял знаменитый замок, прославленный состязаниями майстерзингеров; мы долго шли вверх аллеей, и старые буки скрещивали над нами ветви под острыми углами, солнечные лучи едва пробивались сквозь них, падая на серые стволы мутными пятнами. Было нечто готическое в этой длинной аллее, и когда она кончилась, мы очутились на станции ослов, здесь было шумно от детских голосов и смеха. Мария захотела, чтобы и мы с ней поднялись на ослах по тропе к замку. Нам было весело, мы смеялись, дурачились, пристали к одной компании длинноволосых парней с гитарами, спели с ними несколько песен, и когда порядком устали, сели за столик на террасе «Вартбург-отеля», чтобы съесть по румяному цыпленку и запить его пивом.

Мария сказала:

— Знаешь, Эрнст, я хочу тебе объяснить что-то важное.

— О сексе? — улыбнулся я.

— Ну тебя, — сказала она, — я не хочу шутить.

— Я тебя слушаю.

— Сейчас, — словно собираясь с силами, сказала Мария. — Я хочу тебе сказать об отце. Он немножко странный. Теперь я знаю, что и дед был такой же. Все мы немножко странные… Так вот, эта Эльза, твоя мама, была папиной первой любовью. Тебе он ничего не скажет. Он никому об этом не говорил, только мне и то очень давно. Я его спросила: «Ты любил кого-нибудь, кроме мамы?» Он ответил: «Да, когда я еще был мальчишкой». И он рассказал мне, как полюбил Эльзу. Он сначала этого сам не понимал. Они жили с сестрой до войны по соседству. А когда увезли Эльзу, то с ним было так плохо, что он чуть не покончил с собой. Ты знаешь, он вообще не может переносить чужих страданий. Я думаю, он и маму полюбил из-за этого. Ведь он ее нашел в развалинах, она там жила и питалась отбросами. Что-то тут есть общее с историей деда, не правда ли?.. Но я хочу тебе не это сказать. Когда пришло твое письмо и он узнал всю эту историю, с ним было плохо. Он не хотел во все это поверить. Это знаю только я. Даже мама не понимала. Она думала, что он очень устал на работе. Не знаю, поймешь ли ты, но вчера я увидела, что он пришел в себя. Ты понял?

— Кажется. Но мне еще надо подумать.

— Ты подумай, — согласилась она. — Вы станете с ним друзьями. Я в этом уверена. Только немножко поздней, когда он станет совсем таким, как был. Ты меня понял?

— Понял. И еще я хочу тебе сказать: ты мне нравишься.

— Правда?! — воскликнула она, и глаза ее плутовато засверкали. — О, как хорошо! Тогда мы тоже будем друзьями?

— А разве мы ими не стали?

Мы долго сидели на веранде «Вартбург-отеля», смотрели на горы, одетые в пышные леса, внизу раскинулся Эйзенах, его улочки, корпуса автомобильного завода, и в какой-то миг весь этот пейзаж, освещенный обильным солнцем, показался мне близким и милым сердцу. «Эрик, а ты никогда не чувствовал себя немцем?» Это спросила Вера. Да, так мне казалось — я никогда им себя не чувствовал и, приехав в эту страну, старался убедить себя, что она чужда мне. Но если честно, очень честно поглядеть себе в душу, Эрик?.. Да, там что-то есть. Ведь не случайно же понесло меня сюда, не случайно любил я читать, хоть и при помощи словаря, Гёте и Гейне, Ремарка и Бёлля, и если вспомнить, как помчался я в очередь на выставку Дрезденской галереи, и множество других, казалось бы, мелких подробностей, то какой-то частью души я был обращен к этой стране. Наверное, я был бы счастлив, если бы каким-то чудом Отто Штольц оказался жив, — ведь он не так уж мало сделал для меня своим дневником; и если бы свершилось другое чудо и, переступив через годы, пришла ко мне Эльза, я бы опустился перед ней на колени, и слова «мама», огромного слова «мама» было бы мало для нее… Но есть еще Макс, мой брат. Это о нем в дневнике Отто Штольца: «…если мы, умирая, возрождаемся в детях своих, то сын, которого я оставил, сам отыщет дорогу, как я отыскал свою». И еще: «Если он осудит меня, значит, он осудит и себя. Я ему прощаю». Кажется, Макс не осудил.

Мы вернулись в особняк Штольцев к вечеру. Едва я переступил порог гостиной, как понял — тут что-то произошло. Фриц Тубе сидел в кресле, почти утонув в нем, его желтая голова тускло поблескивала, а глазки заплыли в безразличии, скорее всего он был пьян; Марта сидела у стола, сжав руки в кулаки, и на ее розовом лице выступили пятна, а Макс расхаживал, заложив руки за спину, и дымил трубкой.

— О, — сказал он, увидев меня, — вы вернулись вовремя. Через час мне на поезд. Ты ведь отсюда в Веймар?

— Да.

— Вот что, Эрик, — сурово сказал Макс, — ты должен взять с собой эту вещь. — И, вынув изо рта трубку, он указал мундштуком на серебряного кентавра.

— Зачем? — спросил я.

— Она по праву твоя, — твердо сказал Макс. — Это все, что осталось от семьи Куперманов. Мастер был твоим дедом. И только ты имеешь на нее право. Так мы решили, — строго сказал он и посмотрел на Марту.

— Да, Эрик, — с трудом сказала она, — это дорогая вещь, но она твоя.

— Ты должен ее взять, — тихо прошептала рядом Мария.

Через два дня, побывав в Веймаре и Бухенвальде, я улетал из Дрездена. Макс привез меня в аэропорт на своей красной машине, и когда оставалось до посадки несколько минут, я сказал:

— Спасибо тебе. Я доволен, что повидал вас всех. Если ты приедешь в Москву, я буду рад.

— Я приеду, — сказал Макс. — Я давно хотел там побывать, но все откладывал. Но теперь обязательно приеду. Ведь у меня там есть брат, не так ли?

— Так.

Он было протянул мне руку, но вдруг задержал ее и сказал:

— Выполни мою просьбу, Эрнст. — Он помолчал, и мне показалось, что он раздумывает: стоит ли продолжать дальше? Но тут же он, будто пересилив себя, сказал: — Ты сказал, что есть письмо Эльзы. Ты бы мог выслать копию? Я бы хотел иметь ее у себя.

— Я сниму фотокопию и пришлю.

— Спасибо, Эрнст.

Так мы с ним попрощались.

А вечером у нас в Останкине мы сидели вчетвером на кухне, потому что в комнатах нельзя было курить, изредка к нам заходила Вера, отрываясь от маленькой Нади: я рассказывал отцу, Ефрему Мальцеву, Степану Савельевичу обо всем, что видел и слышал, я рассказывал о Минске, об Эйзенахе, Дрездене и Бухенвальде, куда попал в сильный ливень и мокрый ходил по плацу, пока не отыскал калитку в заборе, к которой привезли Эрнста Тельмана, убили и сожгли, — это я специально рассказал для Степана Савельевича. Они слушали молча и, когда я замолкал, разливали водку по стаканам, выпивали ее и ждали, когда я продолжу. Я закончил к пяти утра. Тогда Ефрем сказал:

— Эх, и тяжелая жизнь бывает у людей, не то что у нас…

И от этих слов я вздрогнул, потому что подумал: ведь если окинуть жизнь Ефрема, то, может быть, она во многом поспорит с судьбой Отто Штольца… Степан Савельевич увел к себе Ефрема, — теперь Мальцев, приезжая в Москву, останавливался у него, у нас было тесно.

Мы убрали с отцом на кухне и вышли покурить на балкон. Пахло сырым утренним туманом, солнце уже поднялось над домами, но еще было тихо, на улицах не началось движение машин и прохожих. Отец, прижавшись грудью к перилам, задумчиво курил трубку.

— Эрик, — сказал он тихо, — ты извини меня, что я возражал против твоей поездки. Я был неправ. Надеюсь, ты это поймешь?

Что я мог ему ответить? То, что я любил его, это он и сам отлично знал.

На следующий день я снял фотокопию с единственного письма Эльзы и отправил ее в Дрезден, Максу. Вот что было в этом письме:

«Прекрасный мой Отто!

Я решила написать тебе из больницы, потому что не знаю, чем все это кончится. Может быть, страхи мои напрасны, все женщины, которые лежат со мной, боятся тоже. Но мне нужно сказать тебе все, даже если я вернусь к тебе из этих стен, мне будет легче оттого, что ты все знаешь. Ты прости меня, Отто, я не любила тебя, когда мы поженились. Я не любила тебя и раньше, в Минске. Больше того — иногда я тебя презирала и даже ненавидела. Мне нечем было любить. Ты был сыт, тепло одет, и ты ходил в шинели, какую носили все те люди, что убили всех нас. Я презирала и ненавидела тебя за то, что ты такой же, как они, хотя ты стал давать мне еду. Я думала: ты хочешь так откупиться перед своей совестью. Ничего у меня к тебе не изменилось, даже когда ты решил бежать с нами. Ты имеешь право спросить: почему же я согласилась? Нет, не из-за тебя и не для того, чтобы спасти свою шкуру. Я давно уже была мертва. Я согласилась потому, что знала от Лизы: мы можем спасти нужных для жизни людей. И во имя этого, помня о Юзеке и его матери и сестре, я решилась обмануть тебя. Но тогда мне не казалось это обманом. Слишком много было греха на людях твоей касты, чтобы считать — их можно обмануть. Потом, когда все это случилось, мне стало жаль тебя, ведь только я одна чувствовала, как ты мечешься душой. И все же только жаль, но не больше. Но сейчас, когда у нас будет ребенок, я хочу тебе сказать, что все это в прошлом, Отто, и мое презрение, и ненависть, и жалость. Я полюбила тебя, я полюбила здесь, в поселке, и нет никого для меня дороже и светлей тебя. Я люблю тебя, прекрасный мой Отто. Будь благословен наш ребенок, зачатый в любви.

Твоя  Э л ь з а»

Вот и все. Я сижу у себя в комнате, зимний день за окном, косые лучи солнца падают на серебряные волосы кентавра, стоящего у меня на столе; сейчас я закончу эти записки и пойду звонить в Минск…

Примечания

1

Здесь и далее стихи Рильке в переводе Т. Сильман.

Content

На трассе — непогода

НА ТРАССЕ — НЕПОГОДА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ПОБЕГ

Часть первая ЕСЛИ ОГЛЯНУТЬСЯ…

Часть вторая ГОРЕЧЬ ДЫМНЫХ КОСТРОВ

Часть третья ТАМ, ЗА КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ

Часть четвертая ВЬЮЖНЫЕ НОЧИ ФЕВРАЛЯ

Часть пятая ПУТЬ НЕИЗБЕЖНЫХ ВОЗВРАЩЕНИЙ

Часть шестая ЧЕТВЕРО ЗА КУХОННЫМ СТОЛОМ

Часть седьмая КТО ТЫ, БРАТ МОЙ?

Примечания