Золото императора династии Цзин

Анатолий Алексеевич Гусев

© Анатолий Алексеевич Гусев, 2022

ISBN 978-5-0055-3784-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Рукопись

Шёлк был явно современный, а вот иероглифы на нём древние. Профессор Сергей Евгеньевич Ракитенко даже не сомневался. Кореец, который продал ему этот свиток так и говорил, что за то время, когда была написана эта рукопись, не один шёлк бы не сохранился, но в его семье, он каждые сто лет аккуратно и тщательно переписывался, копировался каждый иероглиф. И, если бы не крайняя нужда, он, кореец, никогда бы не продал семейную реликвию. Может быть, врёт, а может быть, и нет. Кто мешал ему понаделать таких рукописей штук десять или больше, для продажи наивным русским профессорам? Но это не исключает того, что оригинал рукописи, с которой списали этот свиток, был подлинником.

Судя по начертаниям иероглифов, это конец двенадцатого, начало тринадцатого века. Получается, что эти знаки ровесники Чингисхана. Тогда на севере Китая шла война. Теперь начало двадцатого века, 1915 год, май месяц, и на западных рубежах России, далеко от Владивостока тоже идёт война. Ровно семьсот лет назад, в мае 1215 года, в год кабана, монголы взяли штурмом китайскую столицу Чжунду и сожгли её дотла. Что стало с автором этого манускрипта? И как эта рукопись оказалась семейной реликвией корейца, если, конечно он говорит правду.

Сама рукопись представляла собой кусок шёлковой материи с прикреплёнными на концах скалками, покрытые лаком. Материя перематывалась с одной скалки на другую. Складывалось впечатление, что первоначально иероглифы были нарисованы на деревянных или бамбуковых пластинах и уже потом перенесённых на шёлк. Это было видно по характеру расположения надписей. Удивительно, как она похожа на древнеримские манускрипты. Только вместо пергамента — шёлк. С другой стороны предметы одинакового назначения могут быть схожи. Например — лук. У всех народов это оружие имеет схожесть, но по устройству, по материалам, пошедшим на его изготовление, отличается. Монгольский сложносоставной, изготовленный из рога и дерева, бьющий на семьсот шагов, и, к примеру, английский двухметровый ясеневый лук, бьющий шагов на триста — небо и земля!

Текст рукописи состоял из двух не равных частей. Первая, меньшая, заканчивалась рисунком, что-то вроде карты или схемы и отделялась от второй небольшим пространством.

Сергей Евгеньевич взял лупу и стал разглядывать рисунок. Без сомнения, это была карта. Причём карта какой-то реки. Даже двух рек, где одна, поменьше, впадает в другую, более крупную. И от меньшей реки нарисован отросток, это другая река, ещё меньше, а на правом берегу её нарисован кружочек. Что это? Неужели клад? Сергей Евгеньевич заволновался как мальчишка. И это он пятидесятилетний уважаемый житель Владивостока, профессор Восточного института, заведующий кафедрой китайского языка, историк, этнограф и антрополог, преподаватель. Кроме китайского языка, он преподавал, ещё и корейский и японский язык! От волнения у него даже вспотели ладони рук. Надо скорее перевести, что же здесь написано?

И он взялся за работу. Старинные иероглифы не всегда совпадали с современными, Сергею Евгеньевичу пришлось попотеть над ними. Но задача, в конце концов, решилась. Он перевёл текст до рисунка карты. Сергей Евгеньевич вздохнул, распрямился над столом, потянулся, поправил очки на носу и стал читать получившийся перевод.

После положенных приветствий, он прочитал следующие:

«Я, кормчий Вашего Императорского Величества, недостойный Лю Жуншу, отправившийся по Вашему повелению в Северные земли на золотые рудники, в год собаки, за добываемым там золотом, докладываю о результатах моего путешествия.

Два судна под моим началом благополучно преодолели десять тысяч ли и достигли золотого рудника. Доставили продовольствие и смену рабочих и стражников. Но затем мы подверглись нападению неведомого народа, который местные варвары называют чаучу. Нападение было отбито, но погрузка золота и отплытие было задержано на несколько дней. Золото было три дань, двадцать четыре цзинь и четыре лян веса (162 кг. 200 гр.), а, так же были погружены пять тюков с пушниной и больше двух дань клыков морского зверя и бивней северного слона. После прохождения безымянных северных островов мы попали в жестокий шторм. Шторм разбросал наши суда. Судьба второго судна мне неизвестна. Моё же судно получило пробоину, и нам пришлось зайти для ремонта в Большую реку. После чего, мы вынуждены были признать, что выходить в открытое море с такими повреждениями, даже после их устранения, опасно. Шторм судно не выдержит. А шторма в Восточном море осенью явление обычное. Можно потерять драгоценный груз, доверенный нам, Вашим Величеством. Было принято решение двигаться рекой. На реке мы потеряли судно. Команда во главе с рулевым нас покинула за день до крушения судна. После многих злоключений, мы добрались до Срединной столицы. Золото надёжно спрятано в пещере у маленькой речки. Писано на юйшуй года красной свиньи (18—20 февраля 1215 года)».

Дальше шло подробное описание, где оставлено золото и приметы, как его найти.

Сергей Евгеньевич был в восторге. Такие исторические подробности, полные драматизма, как для кормчего, так и для императора. Да, тогда у Китайской империи Цзинь были не простые времена! Три года шла война с Чингисханом, китайский император остро нуждался в средствах. В любых! В денежных, военных и прочее. Цзинь в переводе значить золото. «Золото» нуждалось в золоте! Интересно, удалось забрать золото, или оно так и осталось на неизвестной реке? Всё-таки шла война. Профессор заглянул в начало и конец большего отрывка рукописи. Оказалось, что рукописи только выражается надежда, что золото будет доставлена по назначению, а сам автор, во время написания её, был в опале и в заточении, о чём он пишет в самом начале второго отрывка. Дальнейшая судьба автора и золота неизвестна. Получается, что император не вошёл в положение кормчего, разгневался. Это понятно: ждал золото, а получил отписку. Тут разозлишься! Хотя война всё равно была бы проиграна. С золотом или без золота, но с монголами китайцы бы не справились. Раздробленность и слишком много врагов окружали империю Цзинь. Да и предательство со счетов не скинешь! Но, наверное, вовремя доставленное золото, помогло бы собрать армию и на какое-то время задержать кочевников или подкупить соседей, чтобы они не выступали против империи или тех же чиновников, чтоб не предавали, или самих монголов — кинули бы им золото, как собаке кость и те бы на какое-то время отстали бы. Впрочем, империя Цзинь в любом случаи была обречена: золото только бы отодвинула кончину. Но погибающий, всегда на что-то надеяться, и хватается за соломинку и обвиняет в своих неудачах всех, кроме себя.

Где, интересно, этот секретный прииск, и где этот кормчий, как его? Лю Жуншу! Оставил золото, на какой реке?

Профессор открыл карту. Вот он вышел от сюда, прошёл мимо Корейского полуострова, повернул на север. Может быть они где-нибудь здесь, в районе Владивостока брали воду. Единственные крупные острова на севере, это Шантарские. Есть, правда, по дороге множество мелких островков, но, видимо, Лю Жуншу писал именно о Шантарских островах, они самые крупные в том районе, если, конечно, не считать Японских. Как же далеко они забрались на север! Шторм застал их южнее этих островов, тогда получается, что Большая река это Амур. А впадает в неё Уссури. И золото спрятано где-то около притока Уссури. Конечно, находка этого золотого клада науке ничего не даст, но подлинность событий в данной рукописи подтвердит.

А что скрывает в себе вторая часть рукописи? Сергей Евгеньевич чуть ли не дрожал от нетерпения. Он походил по кабинету, успокоился и сел переводить вторую часть рукописи. Это заняло несколько дней.

Вторая часть рукописи Лю Жуншу.

I

Чтобы не случилось — солнце взойдёт всегда!

«Благородный встречает гнев и милость высших с равным достоинством» — как сказал великий учитель Кун. (Конфуций)

Верю, что все несчастья, какие обрушились на меня рано или поздно кончаться и гнев нашего достопочтимого императора, как я считаю, не совсем заслуженный, тоже пройдёт и растает как снег под лучами весеннего солнца.

«Благородный с достоинством ожидает велений Неба». (Конфуций)

Пока же, находясь в заточении, я решил описать те события, что случились со мной за этот год, год собаки. Благо, дощечками для письма, тушью и кисточками меня не ограничивают.

В самом начале года собаки, в один из ясных дней цинмина (начало апреля), из устья реки Бай по повелению императора на север отправились две джонки. На каждой джонке было по восемнадцать членов команды, по одному рулевому и по одному капитану. Одним из капитанов и главой всего этого плаванья, был я Лю Жуншу. Это было моё четвёртое путешествие на Север, что очень и очень настораживало, число четыре не самое счастливое, по звучанию похожа на слово «смерть». Может быть, именно это и привило в дальнейшем к череде несчастий и бед? И у второго капитана Юй Сугэ тоже было четвёртое путешествие. И мы подумали, что четыре и четыре это будет восемь, а восемь созвучно слову «благополучие».

И сначала всё шло хорошо, даже очень хорошо!

Ещё со времён моих достопочтимых предков, императоров династии Хань, устремлялись в плаванье суда подобные моим. Но устремлялись они всегда на юг. Доходили они до тех мест на юге, где солнце встаёт строго на востоке и, прокатываясь над головой, заходит строго на западе. Где стоит удушающая влажная жара. Но никогда, до последнего времени, они не уходили так далеко на север, на десять тысяч ли (примерно пять тысяч километров). По справедливости, надо заметить, что какие-то смутные воспоминания о путешествиях на север сохранились. Но путешествия эти были очень трудные и всегда рискованные и большую выгоду не сулили, а климат был суровый, холодный. И об этих древних странствиях благополучно забыли.

Но к власти пришла чжурчжэньская династия Цзинь. Она происходила с севера. И чжурчжэни слышали, что ещё севернее их родины с гор текут реки, где можно найти золотые самородки. И живут там родственные им племена.

Государство всегда нуждается в золоте!

И лет тридцать назад, тогдашний император повелел отыскать те золотоносные реки. Одна река была найдена, в ней было добыто золото, и это золото повезли в Северную столицу. Но по дороге, золотодобытчики были ограблены и убиты северными кочевыми варварами. До Северной столицы добрался еле живой только один человек с маленьким самородком.

Тогда император, здраво рассудив, что на море кораблям из Поднебесной ничто не угрожает, кроме непогоды, повелел снарядить морскую экспедицию на Север, с целью поиска золотоносных рек. И через несколько лет, после неудачных попыток, такая река была найдена. В почти безлюдных местах. Мало того, чуть вверх по реке, была обнаружена золотая жила, уходящая в толщу скалы.

Там была выстроена крепость и образованно поселение. Живут там и добывают золото рабы, в основном подданные Поднебесной, которые попали в рабство за долги. Раб, проживший и проработавший год в тех краях и сумевший выжить, освобождается от рабства.

Охраняют их и крепость, воины, набранные из северных кочевников, в основном из татар, меркитов и кереитов. Эти народы не любят друг друга. На своей родине, в северных степях, они постоянно враждовали. Кроме того, они говорят на разных языках. То есть договориться между собой, что бы завладеть золотом, им будет трудно. Так, по крайней мере, считали в империи. Понятно, что они охраняли. Не понятно было от кого. Население там было редким и крайне миролюбивым, занималось охотой и разведением оленей. Золото его не интересовало.

Ежегодно, туда снаряжаются два судна, которые везут смену из рабов и их стражников, а так же продовольствие на год, в основном рис, лук, чеснок и чай. Местным охотникам очень понравился чай, и они с удовольствием меняли его на мясо и пушнину. Охране не запрещалось брать собственный товар для обмена с местным населением. Стражники, приезжая туда нищими, возвращались богатыми, тем более что меркиты и сами умели охотиться на пушных зверей.

Для обмена с местным населением привозили на Север кроме чая и железные изделия: ножи, топоры, пилы, иголки и прочее, а, так же различную материю. Назад везли не только золото, но и пушнину, которое тоже поступало в императорскую казну.

Год назад, воспользовавшись неурядицами в Поднебесной, грязный кочевник, мерзкий пастух скота, пьющий молоко — Чингисхан, сумел разбить наше войско и потребовал у императора не слыханную по дерзости дань. Он потребовал императорскую дочь себе в жёны, пятьсот юношей и девушек, золото, драгоценных шёлковых тканей и лошадей. Император согласился. Казна опустела. Настало неспокойное время. Облавные отряды грабителей — монголов опустошали страну севернее Жёлтой реки. Нужны были воины, а войнам нужно платить и платить золотом.

Наш император Удабу, всего второй год сидел на троне, но он знал, что золото, это кровь государства. И государство не может существовать без него. Тем более в такое смутное время.

Император потребовал ежегодную поездку на север за золотом совершить раньше, простоять там как можно дольше и привести золото как можно больше. А так же взять для обмена с тамошними жителями чай и железо, и привести кроме золота ещё и меха и зубы того морского зверя, которые так похожи на слоновьи бивни. Иногда эти зубы попадали в Поднебесную и ценились очень дорого, как всякая редкость. Эти зубы достигают трёх чи в длину, а то и больше (около одного метра). Какого же размера должен быть зверь, в пасти которого такие зубы? Может быть это дракон, о котором говорят наши сказки? Живёт он далеко на севере, где, как говорят, солнце совсем не заходит летом и совсем не восходит зимой. Как это может быть? Зубы морского зверя я сам держал в руках, и то, что он существует, я не сомневаюсь. Но насчёт солнца! Как может одно и то же светило в одно и то же время, но в разных местах земли заходить строго на западе, чуть севернее запада и вообще не заходить? Это выше моего понимания! Думаю, всё это сказки и досужие выдумки, день должен быть везде одинаковый, что на юге, что на севере. Земля-то плоская, а в центре её находится Срединная или Поднебесная империя во главе с нашим божественным хуанди (императором).

И так, помолившись Юйди — богу всех стихий, мы отплыли. На моём судне находилась часть охраны и доверенное лицо казначейства, чжурчжэнь Ингэ. На втором судне — охрана и рабы. Северо-западный ветер наполнил наши паруса. Джонки как ласточки летели по Жёлтому морю. Всегда зимой и вначале весны, дует этот ветер, поэтому корабли Поднебесной с охотой уходили на юг, а не на север. Летом и осенью, наоборот дует юго-восточный ветер, возвращаться удобней, а путь домой всегда короче.

Быстро мы шли при попутном ветре. На третий день пути показались берега Шаньдунского полуострова, и три дня мы шли вдоль него. Это всё были берега Срединной империи. Но вот и они оказались позади. Через четыре дня впереди на горизонте появились берега государства Корё. Мы взяли курс на юг. Вот из моря стала вырастать гора Халласан, мы приближались к острову Чеджу. Обогнув его с юга, мы вошли в Восточное море и взяли курс на север. Попутный ветер стих, но нас подхватило морское течение. Движение замедлилось. Мы ловили любой мало-мальски попутный ветер и всё-таки двигались вперёд. Справа по борту зеленели гористые берега страны Восходящего Солнца. Жители этой страны конечно варвары, но они очень много переняли у жителей Поднебесной, что весьма, весьма похвально для варваров. Они переняли иероглифы, бумагу и тушь, что бы писать этими иероглифами звуки своей варварской речи, чай, компас и многое другое. Сейчас в этой стране то же идёт война. И кто бы ни победил к власти придут всё равно свои. Простой народ даже не заметит эти перемены. В Поднебесной же всё гораздо сложнее.

II

На двадцатый день плавания к нам подошла лодка, выдолбленная из цельного ствола дерева. В ней оказался купец, который торгует с Поднебесный и, поэтому знает наш язык. Он был послан правителем той земли, мимо которой мы проходили, что бы позвать нас к себе в гости. Отдых на берегу был кстати. Размять ноги на берегу команде и пассажирам было просто необходимо. Мы испросили разрешение на это. Оно вскоре было получено. Высадив команду двух джонок и пассажиров на берег и оставив вместо себя кормчего второго судна, я, доверенное лицо казначейства Ингэ и командир охраны меркит по имени Чже. На самом деле его звали не так, но его длинное варварское имя наш язык отказывался произносить, поэтому он и получил от нас другое имя, сокращённое от его настоящего — Чже.

Правителя звали Каташи из рода Симадзу, который восходит от правителей Поднебесной империи Цинь Шихуанди. Конечно, это не династия Хань, но род тоже знатный. Титул у правителя был — самулай (самурай). Произносится он немного по-другому, но звук, который есть в этом варварском языке, отсутствует в божественном языке жителей Срединной империи, и иероглифов таких тоже нет, поэтому передать звучание я не могу. Вообще этот звук характерен для варваров востока, запада и севера, это он передаёт рычание зверей, а не людскую речь. Самое смешное, что первый звук моей фамилии отсутствует в языке вадзин — жителей страны Восходящего Солнца, и самулай Каташи из рода Симадзу, как не силился, но произнести его не смог. Поэтому, с моего разрешения он стал звать меня по имени, присоединив к нему уважительную приставку — Жун-сан.

Титул самулай или буси (воин), означает воина на службе более знатного правителя — сёгуна, по-местному, который в свою очередь служит императору, или сам стремится стать императором страны Ямато, как называют свою страну её жители.

Мы поднимались по круче берега наверх, где стоял дом господина Каташи. Вокруг стояли домики низшего сословия. Мне казалось, что они были какие-то лёгкие. Я поинтересовался у нашего проводника об этом и он подтвердил, что это действительно так. Здесь довольно часто случаются землетрясения, и, что бы можно было благополучно выбраться из-под завала, если обитателей дома землетрясение застанет внутри него, дома делают из лёгких материалов.

Господин Каташи встречал нас на пороге своего дома. Он плотно прижал руки к своим бокам, кланялся и улыбался нам. Нас провели в просторную комнату, усадили на подушки. Предварительно у порога, по местному обычаю, мы сняли обувь. Как же ругался Чже, снимая свои тесные сапоги! У дальней стены девушки играли на каких-то музыкальных инструментах. Лилась спокойная приятная музыка. Подали чай.

Господин Каташи-сан интересовался всем: куда и зачем идут на север джонки из Поднебесной, какой дорогой они возвращаются, как дела в Поднебесной, что интересного мы видели дорогой, двигаясь туда и обратно, и многое другое. Что мог, я любезно разъяснил ему. Действительно на север джонки идут вдоль берегов страны Восходящего Солнца, им помогает двигаться с юга на север морское течение и ветер с берега. А осенью они движутся по другой стороне Восточного моря, где то же есть течение вдоль берега, но уже в другую сторону, с севера на юг. Что же касается интересного и не обычного, то в позапрошлом году, когда мы возвращались обратно, на той стороне Восточного моря, я видел с борта судна, как тигр загрыз морского зверя, у которого ласты вместо ног. Согласитесь, что это не обычно! Тигр — животное южное, а морской зверь, надо думать, северное. Потому, что дальше на север этих зверей становится больше и сами они крупнее. Мы видели их лежбища на берегу. И встреча этих зверей — тигра и ластоногого, явление не обычное. В проливе между островом Эдзо и Северном островом видели морскую выдру, которая плыла на спине, а на животе грызла раковины. Это было забавно. И ещё рассказал о зубах неизвестного морского зверя. Каташи-сан был поражён.

И это было не последние, что его удивление в этот день.

Подали обед. Рыбу и другую морскую живность, и надо отдать должное повару господина Каташи, прекрасно приготовленную. Все ели, естественно палочками, кроме этого варвара — меркита. Он ел руками и с таким брезгливым выражением лица, что господин Каташи поинтересовался — в чём дело? Меркит Чже ответил, что у них в степи только самый последний нищий ест рыбу. Тот, у кого нет скота и лука для охоты. Ибо только мясо и молоко настоящая пища воинов! Тут уже у нас появилась презрительное выражение лица — чем молоко коровы отличается от её мочи? А меркит невозмутимо продолжил, что от употребления молока рождаются такие великие воины, которые могут подчинить себе Поднебесную империю и любую другую. Правда, он добавил, что Темуджин, которого сейчас называют великим полководцем Чингисханом, в молодости тоже питался рыбой. А каких высот он достиг!

Каташи-сан никогда не слышал о Чингисхане и поинтересовался у меня, кто это такой. Я ответил, что это варвар-кочевник, который покорил все кочевые племена на севере от Поднебесной, в том числе и родину этого меркита.

Почтительно выслушав ответ, он вежливо и деликатно спросил, может ли Поднебесная потерпеть поражение от этого Чингисхана? Я с возмущением дал отрицательный ответ. И доверенное лицо казначейства, чжурчжень Ингэ полностью со мной согласился. Но у меркита было своё мнение. Он сказал, что всё возможно. Войска Поднебесной составляют чжурчжени, которые сами когда-то были степными войнами и довольно таки не плохими войнами, если сумели в своё время завоевать Поднебесную. Но жизнь в Поднебесной изнежила их. Теперь не каждый из них может на скаку попасть из лука в летящую птицу, а в войсках Чингисхана это может сделать любой воин.

Каташи-сан сказал, что в доблесть буси входит умение скакать на лошади, стрелять из лука и в совершенстве владеть мечём, и за это им великий император страны Восходящего Солнца даёт землю. Чже с ним полностью согласился, сказав, что скакать на лошади и стрелять из лука, а так же владеть оружием ближнего боя — мечём или копьём — очень важно. Но, добавил, что это умеет делать каждый мужчина в степи, и если бы за это давали ещё и землю, то земли бы не хватило на всех. Каташи-сан высказал сомнения, как можно сидя на лошади, на полном скаку попасть в летящую птицу. Чже пожал плечами и сказал, что если уважаемый хозяин предоставит ему лошадь, то он пошлёт за своим луком и покажет, как это делается. Хозяин согласился, а также приказал своим слугам принести его меч.

Приказание выполнили. Каташи-сан взял в руки меч и показал его меркиту. Меркит кивнул и спросил, что это? Почему у этой сабли такой длинный клинок и такая длинная рукоять? Ведь сражаться ей будет неудобно? Каташи-сан сказал, что это душа самулая. На что Чже ответил, что тогда всё в порядке, если это только душа и драться ей не надо, то душа у Каташи очень красивая. Каташи-сан молча встал, взял в руки свой меч и показал несколько движений. Меч как бабочка порхал вокруг него, со свистом рассекая воздух. Проклятый меркит был в восторге, он сказал, что если бы в степи побеждали танцами, то у Каташи-сана не нашлось бы равных. Наш хозяин был возмущён — Чже явно издевался. Но меркит спокойно, с улыбкой на губах попросил принести ещё и его саблю.

Просимое вскоре было доставлено. Подвели коня соловой масти. Меркит вскочил на коня, проехался по кругу, пробуя, подчиняется ли лошадь управлению ногами. Удовлетворённый, он сказал, что можно начинать. Но птицы кружились только над морем. Чже тогда приказал кинуть деревянные тарелки перед ним, а потом и за ним. Он разогнал лошадь. Перед ним взлетела вверх тарелка. Меркит вскинул лук, натянул тетиву до уха. Тарелка упала на землю с тремя воткнутыми в неё стрелами. Взлетела ещё одна тарелка сзади всадника. Меркит на скаку оглянулся. И ещё три раза звенела тетива. И эта тарелка упала в траву с тремя стрелами. Чже сделал круг и вернулся довольный. Он попросил воткнуть прутья с двух сторон тропы, что бы он смог показать, как надо рубить саблей. Каташи-сан кивнул и что-то приказал на своём языке. Вскоре вдоль дороги, с двух сторон, выстроились, встав на одно колено, молодые воины нашего хозяина, держа перед собой двумя руками бамбуковые шесты. Меркит заметил, что он может случайно задеть молодых людей или, даже, убить. Каташи-сан сказал, что настоящий воин должен быть счастлив умереть от клинка, а, боятся его, тем более, он не имеет права. Я понял, что это своеобразное испытание воинов Каташи. Чже пожал плечами и сказал, что если хозяину не жалко своих воинов, то ему тем более жалеть не о чем. Меркит вынул саблю из ножен и помчался с гиканьем, рубя бамбуковые шесты направо и налево. Обрубки, наискось срубленные саблей меркита, втыкались в землю рядом с державшими их людьми. Лица молодых воинов Каташи были невозмутимы, но сабля Чже никого из них и не задела. Меркит вернулся довольный. Странно и грозно смотрелся на соловой лошади этот довольный собой степной воин. Грозным знамением он показался нам в тот миг.

Хмурый Каташи-сан приказал заменить шесты и привести себе лошадь. Так красиво срубить шесты, как это сделал Чже, у него не получилось. Одной рукой меч держать было тяжело, а двумя неудобно было рубить бамбуковые шесты, в результате, один из его воинов был убит, и несколько получили ранения.

Чже, глядя на это, сказал, что в степи его бы за это закатали бы в войлок. Каташи-сан спросил, что это означает. Я пояснил, что войлок это очень толстая и плотная шерстяная ткань и человек, завёрнутый в войлок, задыхается. Это очень мучительная казнь, человек долго мучается в этом войлоке, пояснил нам меркит, особенно на жаре.

Каташи-сан выглядел очень расстроенным. И огорчала его не смерть молодого война. Он понял, что если такие люди, как Чже придут на эту землю, они завоюют её без особого труда. И только чудо сможет спасти людей страны Восходящего Солнца.

Ночевали мы у гостеприимного хозяина, а утром с отливом двинулись дальше, на север.

ЗДЕСЬ СЕРЕЙ ПАВЛОВИЧ, ПЕРЕЧИТАВ СВОЙ ПЕРЕВОД, РЕШИЛ, ЧТО ЧИТАТЬ ЭТО НЕ ВОЗМОЖНО И НАДО ПЕРЕВОДИТЬ ТЕКСТ НЕ ПОСТРОЧНО, А ЛИТЕРАТУРНО. ПЕРЕВОДИТЬ ПОСТРОЧНО У НЕГО ВСЁ РАВНО НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ — ОН ПИШЕТ НЕ ДА-ДА, А ТАТАРЫ, НЕ МЭЙЛИЦЗИ, А МЕРКИТЫ.

III

Блестело солнце в голубом небе, отражаясь в тёмно-синей воде Восточного моря. Безветрие. Джонки ели ползли, повинуясь морскому течению. Наша охрана тянула какую-то длинную унылую степную песню. Далеко она разносилась по волнам, долетая до зелёного гористого берега. И была там услышана. Это была северная оконечность большого острова страны Восходящего Солнца. Из тени берега вынырнули около десяти лодок, выдолбленных из целого ствола дерева и с наращенными бортами из досок. На вёслах они летели к нам под ритм барабанов. Было не понятно, что это? Нападение или они хотят с нами торговать? Для торговли, уж слишком стремительно они к нам приближаются, да и много их в лодках, человек по двадцать в каждой.

Это была уже страна эмиси или эбису, как их называют вадзин, жители страны Восходящего Солнца. Сами же себя местные жители называют айну.

У нас, на протяжении стольких лет походов за золотом в северную землю были с ними и военные столкновения, и мирные торговые отношения. В прошлом году, возвращаясь с золотом, на другом берегу Восточного моря мы столкнулись примерно с такой же флотилией. Они напали на нас, приняв за корейских купцов. Ошибка им стоила дорого. Наши охрана во главе с тем же Чже перестреляла их из луков, не дав даже близко подойти к нашим джонкам.

Ко мне подошёл Чже:

— Господин — сказал он, — в их руках луки. Это не товар для обмена.

У Чже был орлиный взгляд степняка.

— И кто там?

— Айну. Но есть и вадзин.

— Командуй, Чже.

Я приказал просигнализировать второй джонки, указав ей на опасность. Оттуда мне ответили, что всё видят и готовы к обороне.

Чже о чём-то договаривался со своими подчинёнными. Вскоре они выстроились по правому борту с луками в руках. Раздались звуки спускаемой тетивы, и первые свистящие стрелы, пущенные рукой Чже, полетели, в нападающих. Первые враги, пронзённые стрелами, упали кто в море, кто внутрь лодки. Начался ленивый обстрел лодок противника. Наши люди били без промаха. Но лодки упорно двигались на нас. Айну в ответ не стреляли, их луки были не такими дальнобойными, как у наших степных варваров.

Айну, храбрые войны, и, презирая опасность, не пользуются щитами. Вместо щита в левой руке у них меч, почти такой же, как нам показывал Каташи-сан, только меньше у него клинок и рукоять для одной руки, длинной в один бу (примерно полтора метра). Сложно сказать, кто у кого перенял это оружие, айну у вадзин, или вадзин у айну, но мечи у них похожи. Скорее всего, вадзин у айну. Айну, люди более рослые, чем жители страны Восходящего Солнца. Айну мало похожи на обычных людей (Лю Жуншу имеет ввиду монгольскую расу), лица их покрыты густой растительностью. В лодках их сразу можно было отличить от вадзин. Айну, длинноволосые и бородатые, в одних набедренных повязках, мускулистые, с луком в руках и двумя мечами за спиной производили довольно таки воинственное и грозное впечатление, в отличие от одетых жителей страны Восходящего Солнца. Но отсутствие щита делали их уязвимыми для стрел степняков, да и для стрел вадзин тоже, недаром же Каташи-сан говорил, что для самурая главное, это умение владеть луком. А вадзин, как я знаю, враждуют с айну. Правда, не всегда. В пиратских лодках были и те и другие.

Наша охрана спокойно, стоя на качающейся палубе, отстреливалась от нападающих, не позволяя им приблизиться, что бы ни дать им открыть ответную стрельбу, кроме одной лодки, которая двигалась к корме. Её как бы, не замечали, разрешая ей вплотную подойти к джонке. Оттуда летели стрелы, на что, впрочем, наша охрана внимания не обращала. Лодка приблизилась к джонке, и с неё сначала были брошены несколько копий, а затем верёвка с крюком на конце. Крюк зацепился за наш борт, и по верёвке к нам полез вражеский воин. Он ловко перепрыгнул через борт и с боевым кличем вытащил два меча из-за спины. Это был воин-айну. К нему одним прыжком подлетел воин-татарин из нашей охраны с обнажённой саблей в правой руке и круглым щитом в левой. Неуловимые движения клинков, звон металла и татарин отскакивает от айну. Через всё тело айну, от правого плеча, до паха прошла красная полоска, изо рта его хлынула кровь, удивлённые глаза затуманились смертельной дымкой, и он мёртвым рухнул на палубу, рассечённый надвое одним лихим ударом татарской сабли. На палубу запрыгнул другой айнский воин, размахивая ремнём с деревянной колотушкой на конце — таким валиком с ручкой, на конце ручки проделано отверстие, куда вставляется ремень, по бокам валика торчали каменные шипы. Наверное, это страшное оружие в умелых руках. Но и этого айна постигла та же участь, что и первого, только от другого нашего война. Глухой удар колотушкой о щит, шипящий свист сабли и айнского война не стало. Зато стало понятно, что наша охрана заранее договорилась между собой подпустить вражескую лодку к нашей джонке, чтобы немного развлечься и заодно поупражняться в рубке саблей на живых людях. Поэтому они так вяло и отстреливались, им просто захотелось подраться. Они не боялись проиграть, знали точно — достойных противников тут нет.

На палубу выскочил воин-вадзин с каким-то неизвестным нам оружием — меч, загнутый с одного конца и длинной рукояткой, всё вместе, около восьми чи длинной (примерно два метра тридцать сантиметров). Оказавшись на палубе, он очень красиво стал размахивать своим несуразным оружием, как недавно это делал самурай Каташи-сан. Наших воинов он не испугал, но очень удивил. Они как заворожённые смотрели на его движения, не пытаясь их прервать.

— Смотри, — сказал я, стоявшему рядом со мной Чже, — он танцует так же, как Каташи-сан.

— Нет. Каташи-джан махал мечём гораздо красивее — возразил Чже

— Ты с ним потанцуешь? — спросил я насмешливо, кивнув на воина-вадзин со странным оружием.

— Какой из меня танцор, господин? Я — воин! — сказал Чже, и направился на своих кривых ногах к вадзин, на ходу вынимая саблю из ножен и перекидывая щит со спины в левую руку.

Воин-вадзин махал своим оружием не долго — оно выло отбито щитом Чже, а сам он был разрублен саблей меркита наискось, от правого плеча до пояса. Оружие вадзин оказалась в руке Чже. Он повертел его, рассматривая, бросил его своим воинам. Но рассмотреть его они не успели, на судно взбиралось одновременно несколько пиратов. Завязалась схватка, если её так можно назвать, уж очень она скоротечная. На бой с участием степняков смотреть не интересно — это не пьяная драка в портовом кабаке. Всё происходит мгновенно, не успеешь и глазом моргнуть, как всё уже кончено и их противник падает, разрубленный саблей. Привыкли к конным сражениям, где всё происходит довольно быстро. Хотя сабля в степи — редкость. Это оружие богатых и знатных воинов. Степные варвары низкого происхождения обходятся всё больше дубинами и топорами в ближнем конном бою, которого они очень не любят. А любят они больше всего стрелять из луков, не ввязываясь в рукопашный бой. Саблями нашу охрану обеспечил наш божественный император. Как они им обрадовались! Как дети новым игрушкам. Ухаживали за ними, берегли, и очень быстро научились ими великолепно владеть. Лучше они ухаживали только за своим сложносоставным луком — своим основным оружием. Хранили его в коробе из бересты. Протирали его и чем-то натирали постоянно. Тетиву хранили отдельно. Я так и не узнал — из чего изготовлена тетива их луков, которая не боится морских солёных брызг.

На палубу выскочил ещё один воин-вадзин с таким же странным оружием, как и у предыдущего. На него тут же накинули аркан, связали и отволокли в сторону, чтобы не мешался.

Бой заканчивался. Нападавшие поняли, что эти два судна далеко не мирные купцы и с ними лучше не связываться. Уж очень много пиратов мёртвыми упали в море или окрасили палубу своей кровью. Айну бежали. Одну их лодку, как степного коня, наша охрана поймала арканом. С убитых айну и вадзин сняли всё ценное, а тела выкинули в море. Пойманную лодку привязали на аркане за нашей кормой. Тут как раз поднялся южный ветер, и наши джонки заскользили по волнам на север. Я приказал натянуть аркан, чтобы пойманная лодка не зарывалась носом в воду, но так, чтобы она и кормой не черпала.

Пока наша охрана грабила мёртвых, мы с Чже подошли к пленнику.

— Зачем вы его поймали, Чже? Что вы с ним собираетесь делать?

— Можно выкинуть его в море, можно подарить его тебе, господин. Но сначала, мне и моим воинам хотелось бы расспросить его об этом странном оружии.

— Ты думаешь, он понимает язык Поднебесной? Или хотя бы ваш?

Этот простой вопрос озадачил меркита. Он вопросительно посмотрел на пленника.

— Ну, наш-то вряд ли. Откуда ему его знать?

— Почему? Вы северные варвары и он — северный варвар.

— Мы с ним не один народ. Хотя вы, цзиньцы, считаете по-другому. Не только ты один, господин.

— Это шутка, Чже.

— Я не думаю. Вы, цзиньцы, действительно так считаете.

— Это правда. Но только не я. И мы не называем себя цзиньцы, мы, люди Срединного царства, называем себя ханьцы, в память той династии, к которой я имею честь принадлежать. Посмотри, Чже, тебе не кажется, что он понимает наш разговор.

Пленник, достаточно молодой человек, лет восемнадцати, двадцати, полулежал, прислонившись к борту, и смотрел на нас спокойным, равнодушным взглядом. В его глазах не было не отчаянья, ни покорности судьбе, только мелькала лёгкая тень досады. Но он явно понимал наш разговор.

Чже присел на корточки возле него:

— Ты понимаешь меня?

— Да, — ответил тот равнодушно.

Пленник спокойно смотрел на нас своими карими глазами.

— Дайте мне нож — сказал он.

— Зачем? — поинтересовался Чже.

— Зарезаться.

— Зачем? — не понял Чже.

— Потому, что это позор, когда тебя берут в плен, накинув на плечи колючую верёвку.

— Это не верёвка — явно с обидой возразил Чже, — а аркан из конского волоса. Ты никогда не видел аркана?

— Нет.

— Никогда не видел, а считаешь это позором. Кроме того, с живыми может случиться всё что угодно, с мёртвыми, никогда и ничего! Чингисхан четырнадцать лет провёл в плену, освободился и стал грозным и великим. А если бы он зарезался? Но я с тобой соглашусь — лучше бы он зарезался. Тогда бы мы с тобой не увиделись.

— Ты много болтаешь, Чже — прервал я его. — Парень всё равно ничего не понимает.

Чже посмотрел на меня и, усмехнувшись, сказал:

— «Блажен тот, кто ничего не знает: он не рискует быть непонятым».

Я был удивлён — грязный степняк знает слова нашего великого учителя Куна. Наверное, он слышал это где-нибудь и запомнил понравившуюся фразу. Чже не грамотный и прочитать её не мог.

— Как тебя зовут — обратился я к нашему пленнику.

— Кин — ответил он, — что значить, по-вашему — золото.

Меня как-то больно резануло по сердцу — Кин, это искажённое наше Цзинь — золото. Эти островные варвары не знали, что такое золото, у них не было даже слова, обозначающее его, и они взяли наше. Но не в этом дело. Кочевники захватили золото! Как это понимать? Не хорошее предчувствие обожгло мне душу. Но, слава нашим всемогущим предкам, оно не оправдалось и по сей день.

— Как называется твоё оружие? — спросил пленника Чже.

— Нагитана — ответил тот. — Длинный меч, по-вашему.

— По-моему, длинная у него только рукоятка? — недоумевал Чже.

— Ты не о том спрашиваешь его, Чже. — сказал я.

— О чём же его спрашивать, господин? Мы для того и заарканили его, чтобы узнать, что это за оружие.

— Это не главное.

— Что же тогда главное, господин?

— Главное, это узнать, что он знает и решить, нужен ли он нам.

— Зачем?

— Как зачем? Что бы узнать кормить его или скормить его рыбам. Вы то, степняки, своих рабов не кормите.

— Это правда, господин, — согласился со мной Чже, — таковы обычаи степи, но на севере мы рабов и собак кормим.

— И так, — обратился я к пленнику, — откуда ты знаешь язык жителей Поднебесной?

— Не только этот язык, но ещё и язык айну и тех людей, которые живут дальше на север отсюда, которые зовут себя нанай и нивх.

— С айнами понятно — ты среди них жил, хотя я слышал, что айны и вадзин враждуют между собой.

— Да, но не всегда. Мой отец был купец. Мы торговали по всему побережью этого моря, были и довольно часто были, и в вашей стране, господин. Отсюда и знание языков. Мои предки все были купцами. Мы с детства языки учим. Без языка торговать сложно.

— Вы торговали?

— Да. Шторм разбил наше судно. Мы до этой земли на полузатопленном судне добрались. Судно починить не удалось. Так здесь и остались.

— И занялись разбоем?

Пленник пожал плечами:

— Надо было что-то делать. Где-то надо было брать средства на починку судна и на покупку товара. Отец и старший брат набрали денег, построили судно и ушли на родину, домой. И опять занялись торговлей. А что мне дома делать? Торговля меня не привлекает. Я хочу стать самураем. А что бы стать самураем, надо прославиться и набрать отряд воинов. Потом поступить на службу к какому-нибудь сёгуну. Он бы дал мне землю, я стал бы самураем, здесь на границе, это возможно. Стал бы богатым и знатным. А теперь я у вас в плену и все мои надежды рухнули. Осталось только умереть.

Я поспешил его успокоить:

— Не огорчайся. Зарезаться ты всегда успеешь. Сёгуна ты, считай, нашёл в моём лице, если ты знаешь языки местных народов и хорошо владеешь оружием, а не только языком. А служить нашему божественному императору Срединной империи гораздо почётней, чем вашему. «Не беспокойся о том, что у тебя нет высокого чина. Беспокойся о том, достоин ли ты того, чтобы иметь высокий чин. Не беспокойся о том, что тебя не знают. Беспокойся о том, достоин ли ты того, чтобы тебя знали». Так говорит великий учитель Кун!

— Умирать лучше во славе и почёте на склоне лет в какой-нибудь великой битве — высказал своё мнение Чже.

Пленник промолчал. А я опять вспомнил слова учителя Куна и сказал Чже:

— «К молодым людям нельзя относиться свысока. Очень может быть, что повзрослев, они станут выдающимися мужами»

Чже усмехнулся, и ничего не сказал.

— Хорошо — сказал я. — Покажи Чже и его воинам искусство владения своим странным мечём, а потом расскажешь мне о своих странствиях более подробно.

Искусство владения длинным мечём, которое показал Кин воинам Чже, не очень-то их поразило. Красиво, конечно, завораживает, как танец. Но в степи не танцуют, в степи убивают. Там воевали все против всех и воевали жестоко. Война там не весёлая прогулка, не великолепное приключение, а жестокая, кровавая действительность, в чём я, впоследствии, убедился на собственном опыте. Но сейчас война в степи прекратилась. Чингисхан железной рукой привёл все племена степи к покорности. Но эти дикие псы привыкли к крови и, если, он их не натравит на кого-нибудь другого, они разорвут его самого. Но я надеюсь, что наш император сумеет их укротить, и они и дальше будут грызться между собой в своей холодной голодной степи, пока все не передохнут.

Рассказ Кина о торговых странствиях со своим отцом и братом, меня тоже не поразил. Обычные торговые путешествия. Покупали в Поднебесной шёлк и другие ткани, фарфор и прочие товары, ту же бумагу, в общем, всё то, что хорошо умели делать в Поднебесной и совсем не умели делать в окрестных странах. Всё это везли в Корею или в свою страну Ямато, продавали там, покупали на вырученные деньги железные изделия и везли их на север, в страну айнов или ещё дальше в страну нивх. Там всё это меняли на меха, а в стране нивх ещё иногда удавалось, и приобрести клыки неизвестного мне морского зверя. И этот товар опять везли в Поднебесную, в Корею или в Ямато. Что бы поразить моё воображение, Кин начал рассказывать, что далеко на севере, где обитают клыкастые морские звери, ночь зимой длиться полгода, и столько же летом длиться день. И ночью там прекрасные сполохи на небе бывают, и звери там все белые: и медведи, и лисы, и совы. Даже, сказал, что зимой там море замерзает.

Я его спросил:

— Ты всё это сам видел?

— Нет. Нам люди народа нивх рассказывали и айну — тоже.

— А им, в свою очередь, рассказали люди народа эвенкил, в страну которых мы направляемся. Это всё сказки! А народ эвенкил живёт гораздо севернее твоих нивх. И ни каких там белых медведей не водится, спроси хоть у Чже, он там зимовал несколько раз. А сказки, юноша, рассказываются затем, что бы всякие купцы вроде тебя или твоего отца, туда не плавали и не сбивали цены на клыки морского зверя.

— Туда плыть очень далеко. Айны рассказывают, что на северо-востоке острова Эдзо на север тянется цепочка островов, которые не что иное, как огнедышащие горы. Они доходят до другого огромного острова, где на самой его оконечности тоже живут айну. Айну считают, что весь мир состоит из островов. Так вот, если плыть дальше на север, как рассказывают местные жители, не айну, то можно попасть в страну, где обитают белые звери и морской зверь с огромными клыками, где полгода — день, а полгода — ночь.

— А на небе ночью полыхают что-то смешанное с радугой и зарницей? Ты сам-то в это веришь? Это сказка, красивая и страшная сказка.

— Не знаю, но так говорят, господин, и айну и нивхи.

— Не всему надо верить! Белый цвет — цвет смерти! Странно бы это было — видеть живых существ в такой траурной расцветке. Хотя, всё бывает. У тебя у самого на голове белая повязка.

— А как же морской зверь?

— Морской зверь, конечно же, есть, раз мы видели его клыки. Но представить его, не видя, мы не можем. О многих зверях мы знаем, что они есть, хотя ни разу их не видели. Ты знаешь, кто такой верблюд?

— Нет. Даже слова такого не слышал — сказал Кин.

— Вот видишь, а, между тем, для нашей охраны это обычное домашнее животное. Даже больше — мерило богатства. Это такое животное, что бы ты знал, как лошадь, только очень уродливое: с двумя горбами на спине, морда у него с раздвоенной верхней губой, а вместо копыт — лапы, на которых всего два пальца. Ты можешь это представить?

— Нет.

— Вот! А теперь смотри! Видишь, наша охрана заметила в море китовый фонтан? Так вот, а ещё не давно, они понятия не имели, что такой зверь живёт на свете. Правда, они думают, что это рыба.

— Нет, это зверь, господин.

— Я знаю. Но наша охрана, даже домашнюю кошку увидела недавно во дворце нашего божественного императора.

IV

Небо на севере темнело. Из далёких туч на горизонте сверкали молнии. Попутный ветер стих. Надвигался шторм. Я приказал убрать паруса и приказал просигналить второй джонки, чтобы она подошла поближе к нам, дабы не потеряться во время шторма. А нашей охране, я приказал следить за своей добычей, лодкой, отбитой у айну, а то, как бы она не оторвалась, или, что ещё хуже, не потонула и не потащила бы нас за собой на дно. Что они с не охотой и стали делать. Наша охрана не любила море и относилась к нему с опаской, я заметил — степняки, вообще большую воду не любят. Кин же к начинающему шторму отнёсся довольно спокойно.

Нас трепало довольно долго, к утру следующего дня шторм стих. Никаких повреждений и потерь не было, но нас довольно таки далеко отбросило на юго-запад. Так далеко, что мы даже потеряли из виду берег острова Эдзо. Взяв курс на северо-восток, мы сутки старались придерживаться этого направления, пока на горизонте не показались холмистые берега этого острова.

С радостью, по очертанию берега, я заметил, что мы приближаемся к устью реки, где мы обычно набираем пресную воду и торгуем с местными жителями — айну. Меняем у них на железо и материю шкурки соболя и другие меха, а, главное, запасаемся китовым жиром для масленых светильников — на золотых приисках они просто незаменимы. Раньше мы переговаривались только жестами, а теперь появилась возможность поговорить через переводчика.

Айну нас уже ждали. Они, наверное, заранее выставили наблюдателей, знали, что мы в это время должны появиться. Их селение находится выше по течению, там, куда прилив по реке не доходит и постоянно пресная вода.

Свои джонки мы поставили на якорь в устье реки, вплотную к друг другу.

Сойдя на берег, я тепло поприветствовал старейшину этого селения, которого знал не один год.

Начался обмен. Мы забрали всех соболей и весь китовый жир, который нам приготовили к нашему приезду айны. После чего, я разрешил Чже обменивать свою добычу. Луки, стрелы, копья и ножи у них забрали сразу, поменяв их на лисьи и горностаевые шкурки, а вот от мечей отказались. Объяснили они это тем, что вокруг живут одни айну и воевать им не с кем, а между собой они не воюют. Что же касается земли за проливом, которую они называют Земля Бога устья, то там, вперемешку живут айну и нивхи, и пропитание они добывают не на земле, в лесу, а в море. Рыбы, морского зверя и другой съедобной живности там так много, что они из-за этого не ссорятся, в чём гости сами могут убедиться, когда будут проплывать мимо.

Начался торг из-за захваченной пиратской лодки. Старейшина сказал, что она слишком большая, и для охоты на китов, по его мнению, она не годиться. На китов они охотятся на мелководье. А, если повезёт, то и вообще без лодки. Некоторые киты любят полежать во время отлива на обнажившимся дне — обсохнуть. А потом, с приливом, уходят обратно в море.

— Но, если вы загарпуните вон того кита — и старейшина айнов показал рукой на китовый фонтан на горизонте, — то мы возьмём у вас лодку.

Кин перевёл.

— Хорошо — согласился Чже.

— Умеет ли великий чужеземный воин метать гарпун?

— Что такое гарпун?

— Это такое большое копьё — за старейшину ответил Кин.

— У нас в степи не разбрасываются оружием — неопределённо ответил Чже.

— Гарпун никто и не выбрасывает — удивлённо возразил старейшина. — Он привязан к лодке. И ещё поплавок к нему привязан. А иначе кит уйдёт.

Чже пожал плечами.

Я так думаю, что великого война волновало не умение метать гарпун — это, может быть он и умел — а то, что он не умел грести. И было видно, что ни старейшине айнов, ни Кину даже в голову не взбрело, что этого кто-то не умеет делать. Для них это было так естественно, как дышать, так же как для Чже скакать на лошади, что айну, судя по всему, не умели делать, да и лошадей никогда не видели.

Доверенное лицо казначейства, чжурчжэнь Ингэ, слушавший этот разговор, подошёл ко мне и сказал:

— Наша охрана грести же не умеет.

— Они и плавать не умеют.

— Я думаю, им это не понадобиться. Плохо то, что в этой лодке вёсел нет.

— Как нет?

— Так. Часть потерялась при нападении, остальные во время шторма. Кто их берёг? Они же не знают, что лодка без вёсел, как конь без узды.

— А ты откуда знаешь?

— Я родился и вырос в таких местах, где лодка ценнее коня.

Надо было выручать Чже.

— Уважаемый, — обратился я к старейшине айнов — наши воины покажут, на что способны, только дайте им своих гребцов с вёслами и гарпуны. У нас нет такого оружия. И ваши люди, я уверен, лучше подкрадутся к киту.

Старый айн был польщён и охотно согласился предоставить просимое. И вскоре Чже, Кин и несколько наших воинов с гребцами-айнами отправились на охоту за китом. Я видел, как они проплывали мимо нас. В руках у Чже был гарпун, и он с интересом его разглядывал.

Лодка приблизилась к китовому фонтану на горизонте. Что там происходило, разглядеть было не возможно. Видно было только, что она держится на плаву и двигается из стороны в сторону.

Наконец, томительное ожидание кончилось, и лодка медленно пошла назад. Когда она подошла поближе к берегу, стало видно, что лодка тянет за собой тушу огромного кита длинной более тринадцати бу (более двадцати метров) с тёмно-синей спиной. Охотники, большинство из которых искренне считали себя рыболовами, вышли на каменистый берег радостно-возбуждёнными, как мальчишки после удавшийся лихой и опасно-весёлой проделки. Кин среди них стал явно своим. Это чувствовалось. Как потом рассказывали, это именно он первым метнул гарпун в кита. И метнул его удачно.

Чже щедрой рукой подарил кита айнам. Айны, в свою очередь, расплатились с ним за лодку. Наша охрана получила тридцать лисьих шкур, столько же горностаевых и шкур животного, похожего на небольшую пушистую тёмно-бурую собачку с белой мордочкой, которую Кин назвал по-своему — тануки, а Чже и Ингэ как-то по-другому. Кроме того, айну дали им несколько мехов пьянящего напитка — то ли пива, то ли браги. Вечером, с моего разрешения, наша охрана устроила грандиозную пьянку на берегу вместе с гребцами-айнами, ходившими с ними на кита. Все запасы этого напитка, что нашлись в селении у айну, были выпиты. Всю ночь на берегу горели костры и слышались протяжные степные песни, иногда прерываемые песнями айнов.

Только через день мы продолжали своё путешествие на север.

V

Мы пересекли пролив и двинулись вдоль берегов Северного острова, который айну называют Землёй Бога устья, а нивхи Чёрным островом. И действительно, на третий день плавания, с правого борта потянулась чёрная полоса леса. Лодки нивхов или айну иногда скользили возле берега, но к нам не приближались. Мы шли всё дальше и дальше, подгоняемые ветром и течением. Берега Восточного моря начали сближаться, и на севере, казалось, сошлись. Но мы знали, что это не так. Лодки местных жителей пересекали море с одного берега на другой, не обращая на нас никакого внимания. Наконец, мы вошли в пролив, разделяющий Восточное море от Северного моря. Вода тут была менее солёная, и сильное течение шло с севера на юг. Но слава нашим предкам, ветер был попутный, и это течение мы с трудом, но преодолели.

— Это Большая река — пояснил Кин. — Она впадает тут в море.

Наконец, западный и восточный берег сошлись последний раз, потом разошлись, и больше уже не сходились.

Мы свернули на запад. Прошли несколько гористых пустынных островов, покрытых хвойным лесом, где жили только птицы и ластоногие звери. На сами острова мы никогда не высаживались, может там кто-то и ещё водится, но вокруг них так много скал торчит из моря, отбивая какую-либо охоту проверять это.

Скалы в море и на самих островах завораживали своей красотой.

Прекрасна северная природа, но нет ничего прекрасней Поднебесной!

Слева по борту, между нами и островами, плыли, выскакивая из воды, сопровождая нас, огромные дельфины. «Киты-убийцы» — назвал их Кин. Мы это знали. Несколько раз во время этого и предыдущего плавания мы наблюдали охоту этих китов-убийц на ластоногих зверей. А справа по борту в море до самого горизонта виднелись фонтаны и хвосты просто китов. Но местные жители, даже если они тут и были, лодок не знали.

Обогнув острова, мы приблизились к западному краю Северного моря, и, держась на значительном расстоянии от берега, двинулись на север, ища знакомую бухту, куда, стекая с гор, впадает Золотая речка. Наш путь подходил к концу.

Наконец мы достигли цели нашего путешествия. Рано утром мы подошли к длинному острову. Два полукруглых мыса с двух сторон подходили вплотную к острову, образуя овальную бухту. Вокруг джонок из воды высовывались любопытные, круглые, усатые морды каких-то морских животных. Через пролив между левым мысом и островом мы вошли в бухту. Якорь кинули у самого берега, встали на разгрузку. Перед нами, вдали виднелась двуглавая гора, похожая на спину верблюда.

Разгрузили джонки, переночевали на берегу, а утром следующего дня отправились в горы.

На джонках осталась нас ждать команда под началом Юй Сугэ, второго капитана. Я приказал отогнать джонки на середину бухты и там встать на якорь, как мы всегда делали. Опасались мы не людей — местные жители здесь не воинственные, а медведей. Медведей здесь много, они огромные и очень наглые, любопытные и раздражительные. Юй Сугэ прекрасный начальник — он не позволит скучать обеим командам в долгие дни ожидания.

Мы же двинулись по тропе в горы. Впереди и сзади шла наша охрана, в середине с поклажей — рабы. Переночевав в горах, к полудню следующего дня мы увидели перед собой неказистую деревянную крепость, прикрывающей рудник. Жители Поднебесной не умеют строить крепости из дерева, поэтому как получилось, так и получилось.

Крепость состояла их двух стен — наружной и внутренней. Наружная стена — это вкопанные в землю стволы деревьев с заострёнными вершинами. Внутренняя стена меньше наружной. Пространство между наружной и внутренней стеной было набито камнями и песком. Внутри крепости стояли деревянные дома для охраны и рабочих.

Из открытых ворот крепости кинулись нам навстречу с лаем собаки. Но узнав нашу охрану, завиляли хвостами.

Вскоре показался и начальник стражи крепости кереит Уба. Он с достоинством поклонился мне и Ингэ, слегка согнув спину, и, подчёркивая свою независимость, дружески обнялся с Чже.

У себя на родине кереиты и меркиты, может быть и враги, но здесь они явно братья по оружию.

Что-то не хватало в окружающей крепость местности. И я понял — не было стойбища эвенкил на поляне за рекой. Каждый год туземцы собираются здесь. Ставят конические шалаши, крытые шкурами оленей или берёзовой корой, которые они называют чумы. Встречаются родственники, друзья, обмениваются новостями, отдыхают после зимы. Ну и с нами, конечно, торгуют — меняют добытые зимой шкуры на привезённый нами товар. Эвенкил со своими домашними животными — оленями, кочуют семьями, поэтому редко видятся. И торг у нашей крепости для них праздник. А сейчас — никого! Я был удивлён.

Уже потом, разместившись в домах, внутри крепости, дав все необходимые распоряжения, мы устроили небольшое застолье по поводу нашей встречи. И на нём я спросил Уба об отсутствии туземцев. Но Уба сам ничего не знал и был удивлён не меньше меня.

А ведь нам надо не только постараться привести золота как можно больше, но и как можно больше пушнины поменять на привезённый нами товар. Как же мы выполним повеление императора? Надо было что-то предпринять.

Чже предложил отправить нескольких своих соплеменников на поиск местных жителей. На родине меркитов такие же горы и такой же лес, и ходить они по нему умеют. Лес они этот называют тайга, что значить на их языке — горный лес, или лес на горах, или горы покрытые лесом.

VI

На следующее утро несколько меркитов ушли в лес на поиски эвенкил. Вернулись они довольно таки быстро, к вечеру. И не одни.

С ними, со своей семьёй и двумя оленями пришёл местный житель по имени Онгонча. Он был очень расстроенный. Плакал, рассказывал, что из-за гор с севера на эвенкил напал народ чаучу. Чаучу очень злые, свирепые и жестокие. Они отбирают у эвенкил оленей, женщин и всё, что у них было более или менее ценное, а мужчин убивают. И не просто убивают, а мучают, перед тем как убить. Он, Онгонча, потерял старшего сына, дочь и сноху и почти всех олений. Эвенкил попытались организовать сопротивление, но были разбиты злыми северянами. Поэтому и нет эвенкил на торжище. Они разбрелись по лесу, прячутся от чаучу.

Эвенкил, по их рассказам, кочуют семьями, максимум три семьи вмести, иначе тяжело найти корм оленям. Сколько в таком кочевье может быть мужчин? Пять, ну, самое большее — десять. Удивительно, как они смогли собраться и дать отпор, пусть даже и не удачный.

Эвенкил считались здесь чуть ли не родственниками меркитов, а значить, и всей охране. В начале, когда это поселение только зарождалось, среди охранников-меркитов оказалось два воина-эвенкил. Язык их отличался от здешнего языка, но, не настолько, что бы они ни смогли понять друг друга. Поэтому охрана золотого рудника считала местных жителей своими младшими братьями.

Наша охрана решила отомстить за туземцев. Я разрешил это, рассчитывая на то, что когда всё успокоится, люди эвенкил всё же соберутся на нашу поляну за рекой и меновая торговля между нами и ими состоится.

Чже спросил Онгонча:

— Сколько воинов-чаучу напало на эвенкил?

— Много — ответил тот.

— Сколько — много?

— Очень много!

Сообразив, что толку от Онгонча не добиться, Чже и Уба решили, что чаучу вряд ли больше сотни, потому, что сотня в глазах эвенкил, это очень много. И Чже предложил взять всех меркитов, а это двадцать человек, и ещё десяток воинов из других племён, тех, кто захочет идти с ними, главное, что бы они умели ходить по лесу. Он решил возглавить отряд.

— Три десятка наших воинов — сказал Чже, — достаточно, что бы разогнать всех этих чаучу.

Он даже не сомневался, что тридцать наших воинов справиться с сотней неизвестных ему чаучу.

На этом и решили. Единственное, что мне было не понятно, так это где они будут искать этих чаучу. Но на этот счёт у Чже было другое мнение. Он был уверен, что с помощью Онгоча они их найдут.

Так оно и вышло: через два дня Чже с воинами вернулся. С собой они привели захваченного в плен чаучу.

— И что теперь? — спросил я у Чже.

— Ничего — ответил он. — Будем ждать. По нашим следам они придут сюда, что бы если не спасти своего воина, то хотя бы отомстить за него. Если они мужчины, конечно.

— Хорошо, они придут. И что дальше?

— Перестреляем из луков, господин — усмехнулся Чже.- И всё, что есть у них будет наше!

Имя меркит, означает «хороший стрелок», а кереит — «ворон». «Хорошие стрелки», «вороны» и татары ждали своего часа.

— Как вы нашли чаучу? — спросил я.

— По крику — ответил Чже. — Они одного местного раздели догола, вспороли живот, а кишки вытащили и положили на угли от костра. Конечно, он орал на всю тайгу! Так и нашли. Хорошо, что костёр был самым крайним в их лагере. Тихо всех вырезали, кроме этого. Ну и местного прирезали, чтоб не мучился.

Утром истошно залаяли собаки, и копьё перелетело через стену, чуть не задев нашего часового. Тот выстрелил. Раздался сначала стон, а потом яростная ругань на неизвестном языке. Это подняло весь наш маленький гарнизон на ноги. Степняки высыпали на стены. Я поднялся вместе с ними.

Через реку, вброд переходили люди в странных одеждах. Они были одеты в короткие сапоги, сделанные из шкуры оленя мехом наружу и в таких же оленьих тонко выделанных рубахах с напуском на пояс. На головах у них были одеты круглые облегающие голову шапках, с копьями и луками в руках. Внешне, они, судя по всему, были такие же, как и наш пленник: черноволосые, черноглазые, со скошенным назад лбом, выступающим вперёд лицом и орлиным носом. Нет пределу уродства! А говорят, где-то на западе живут люди со светлым цветом кожи, светлыми или рыжими волосами, голубыми или зелёными глазами. Вот те западные люди, наверное, смотрятся ещё более уродливо, чем чаучу. У чаучу хотя бы цвет кожи тёмный, медно-красный, пускай даже и от солнца.

Уба и Чже переглянулись, подняли свои луки и две стрелы со страшным, режущим свистом определили цели степным воинам. Степняки выстрелили. Чаучу бросились бежать, оставляя своих убитых на том берегу реки. Они остановились и стали грозить нам копьями и луками, сильно свистеть. Степняки дали ещё один залп. Чаучу, оставляя убитых на поляне, отошли к опушке леса. Вот теперь их точно осталась сотня, если не меньше. На опушке выросли шалаши чаучу, похожие на чумы эвенкил.

Онгоча искренне радовался такому успеху. Остальные оставались бесстрастными.

— Я думаю, — предположил Чже — что это не все. У них где-то есть олени и прочая добыча.

— Согласен — сказал Уба. — Если они не уходят, значить обязательно нападут.

— Нападут, бэе (парень), обязательно нападут — вмешался в разговор Онгоча. — Они, ночью придут. Перед рассветом. Они всегда так делают. Нападут с подветренней стороны, чтобы собаки не почуяли. Перебьют всех собак камнями. Они хорошо камни кидают, далеко. У них ремни такие есть. Камень посерёдке положат, над головой крутанут и метнут. Камень голову собаке пробивает, да и человеку тоже.

— Хорошо, — сказал Уба, — будем ждать.

Пока ждали, решили допросить пленного. Но он ничего не понимал на языке эвенкил, только смотрел на нас презрительно своими чёрными глазами. Тогда степняки подвели пленника к крепостной стене. Руки у него были связаны за спиной. К рукам привязали ремень, другой конец ремня привязали к зубцу стены и выкинули пленника наружу. Он так и повис с вывернутыми руками, но не единый стон, не говоря уже о крике, не вырвалось из уст чаучу.

Вечером, несколько человек охраны выбрались наружу из крепости, набрали много охапок сухой травы, сухого хвороста. Связали их ивовыми ветками и положили у крепостной стены.

Потянулась долгая тёмная ночь. Не луны, ни звёздочки не видно, всё затянуто облаками.

У варваров, что у нападающих, что у обороняющихся оказалось звериное чутьё, тонкий слух и совиное зрение. Что-то почуяв, часовой на стене наугад пустил стрелу в темноту. И попал. Предсмертный крик чаучу слился с предостерегающим криком нашего часового. Степняки высыпались на крепостные стены, подожгли вязанки хвороста с сухой травой и выбросили их наружу. Огонь осветил нападающих. В них стали стрелять из луков.

С той стороны, ещё до того, как вниз полетели горящие вязанки хвороста, раздался резкий свист, и полетели через стену камни и стрелы. Заострённые концы брёвен крепостной стены захлестнули ремённые арканы. По ним чаучу стали взбираться на стены. Их поджидала наша охрана с обнажёнными саблями. Кин и Онгоча тоже были на стенах. Эвенкил отводил душу, опуская свою дубину на головы врагов. Наконец-то Кин показал искусство владения своим длинным мечём в настоящем деле, но кроме чаучу, его вряд ли кто оценил.

Для нашей охраны, одетой в кольчуги и панцири, в стальных шлемах, чаучу с их костяными и каменными наконечниками копий и стрел большой опасности не представляли. Но двоих мы всё-таки потеряли, которых потом похоронили в лесу по степному обычаю. Чаучу потеряли человек двадцать или тридцать в этот раз. Убили они и своего товарища, которого наша охрана повесила за руки на крепостную стену. Тело его было насквозь пробито копьём, прямо в сердце. Что ж, идущий убивать должен быть готов, что и его самого могут убить.

Ещё до рассвета чаучу откатились за речку. Уба приложил правую руку ко лбу, затем к животу, потом к левому плечу и к правому. Так он благодарил своего бога-креста за помощь.

Чаучу собрались на краю поляны, покидать её они явно не собирались. Что за упрямый народ? На что они надеются?

Мы — я, Ингэ, Уба, Чже и эвенкил Онгоча собрались на совет. Кин сидел у двери как мой телохранитель.

— Они не ушли, господин — сказал Уба и вопросительно посмотрел на меня.

— Непосредственно я командую на море, Уба — ответил я. — Здесь от меня приказ один: я должен выполнить приказ нашего императора — привезти как можно больше золото, пушнины и прочего.

— Да — сказал Ингэ, — нам надо промыть раздробленную породу, что бы получить золото. А подхода к реке нет!

— И поэтому, — продолжил я, — вы с Чже должны избавить нас от чаучу. Уничтожишь ты их или прогонишь, меня это не касается. Как ты это сделаешь — тоже. Если я тебя смущаю и мешаю принять решение, я могу удалиться.

— Нет, что ты, господин, — сказал Уба и обратился к Онгочу — Расскажи нам о чаучу. Всё, что знаешь.

— Что тут расскажешь, бэе — начал Онгоча.

У эвенкил странный обычай всех называть бэе, что значить — парень, или называли другом, товарищем, но никогда по имени.

— Они храбрые.

— Это мы знаем.

— Жестокие.

— Это мы поняли. И ещё они очень умные.

— Ну? — удивился Онгоча. — В лесу как глупым прожить? Охотится — не можешь, рыбачить — не можешь. С оленями ходить не можешь. Как жить? А там где живут чаучу, там и леса нет. Одни поляны большие да болота. Жить ещё тяжелей. Глупый прожить, как сможет? Они умные, бэе. Моя бабка у них год жила. Много чего о них рассказывала. Бежала от них, да оказалась беременна. Моя мать наполовину чауча. Чаучу это их не настоящее прозвище, оно обозначает оленевод, имеющий много олений. Почему? Потому, что есть и другие, не оленеводы. Охотники. Сами себя, все они называют «настоящие люди». Остальные как бы и не люди вовсе, не настоящие люди. Очень уж они гордятся этим. Из лука стреляют они хорошо, камни кидают ловко. Камни кидать мы не умеем. И ещё бегают они хорошо. У нас за оленями очень-то не побегаешь — лес. Мы к оленям жерди привязываем, что бы они далеко не ушли. А у чаучу леса нет, им бегать приходиться.

— Бегать приходиться — задумчиво сказал Уба.

— Странно, — сказал Чже, — почему бегать? Почему они на оленях не скачут?

— Э-ээ, бэе, — ответил Онгоча. — Наш олень крупный, на нём можно верхом ехать. А у чауча олени мелкие, верхом ехать нельзя. В нарты запрягать можно, это повозка такая.

Я вспомнил о двух голодных оленей Онгоча, что стояли понурые, у нас в крепости. Уж если эти олени крупные, то какие же тогда мелкие?

— Господин, — обратился ко мне Уба. — Рабы, у которых кончался срок, когда они становятся свободными? Когда сходят на берег Поднебесной, или когда заходят на джонку? Или они уже свободные?

— Почему это так важно?

— Я хочу дать им заработать. Глупо умирать от голода на свободе. Ты знаешь, господин, здесь некоторые по второму, а то и по третьему разу. Как они сюда попадают, я не знаю, но они говорят: «Здесь хотя бы кормят».

— Продолжай — заинтересовался я.

— Дадим им дубины, щиты и пусть они нападут на чаучу. А потом как бы испугаются и побегут. Чаучу побегут за ними, а мы окружим их и перестреляем всех этих оленеводов. А рабам подарим по паре шкурок. В Поднебесной они их продадут и у них будут деньги на первое время.

— А почему не сами? «Посылать людей на войну необученными — значит предавать их», как учит учитель Кун.

— Самих нас слишком мало. Да и вдруг чаучу не поверят, что мы можем испугаться. И бегуны из нас не самые лучшие. Кроме того, рабы как раз воевать и не будут. Они только сделают вид, что воюют.

— Хорошо! По паре — это много, хватит и одной шкурки. А так не плохо. Действуй, Уба! — и добавил слова учителя Куна — «Небо и Земля разъединены, но они делают одно дело!»

На этом совет был закончен.

Уба объяснил рабам, что от них требуется и какая их ждёт награда, сказав напоследок, что тем, кто не согласится, он лично перережет глотку. Все согласились.

Охрана стала действовать. Она выгнала бывших рабов из крепости и стала раздавать дубины и щиты перед рекой на виду у чаучу. Между рекой и крепостью стоял невообразимый шум и гам, как я понимаю, намеренный. Под этот шум, два отряда степняков, с двух сторон, переправились через реку и углубились в лес. Наконец, бывшие рабы, переправились через реку и с криком то ли войны, то ли отчаянья, двинулись к чаучу. За ними, чуть отставая, шли степняки с луками наготове. Часть степняков остались на стенах.

Чаучу с копьями наперевес, без шапок, на бритых головах, на макушках оставлены пучки волос виде волчих ушей и бахромой из волос спереди, страшные и ужасные бросились на наше ополчение. Ополчение побежало, обтекая редкую цепь лучников, которые не тронулись с места. С двух сторон, с боков, из леса, на наступающих чаучу, вылетели стрелы. Вскоре чаучу были окружены и в них со всех сторон летели безжалостные стрелы. Большая часть врагов была истреблена, остальные попросили пощады. В этот раз обошлось без потерь.

Уба приказал прекратить стрельбу и закричал на языке эвенкил:

— Если ты убедишь меня оставить вам жизнь, я вам её оставлю!

— Меня зовут Выкван, я предводитель воинов настоящих людей — кереиту ответили на том же языке.- Мы предлагаем за себя выкуп.

— Значить, вы настоящие люди, а мы нет? Утешает то, что мы одержали победу, а вы — нет! Значить мы более настоящие, чем вы! И что вы хотите нам предложить за свою жизнь? Оленей и женщин эвенкил? Так нам не надо!

— Нет! Свою добычу мы вам отдавать не собираемся! Да её и нет, она уже за горами, на нашей земле.

— Тогда что?

— А он хорошо говорит — вмешался в разговор Чже. — Я бы тоже свою добычу не отдал.

— Вы — люди с юга? — спросил Выкван.

— Это, правда — подтвердил Уба.

— Я знаю, что люди с юга очень ценят клыки морского зверя. Мы дадим вам их. И ещё клыки подземного зверя, которые ценятся ещё дороже у всех народов на всей земле.

— Про клыки подземного зверя я что-то слышал, но никогда не видел. И всё это у вас с собой?

— Нет. Но, почему бы нам не договориться?

— Хорошо! Можно попробовать. Складываете оружие и идите вон туда.

Ворон ворону глаз не выклюет. В воздухе запахло добычей, и северные варвары решили договориться с ещё более северными варварами. Тем более как потом оказалось, у чаучу ворон священная птица. Это очень польстило кереитам, хотя верят они в другого единого бога, бога в виде креста, которому постоянно молятся и, даже, дают имена себе в честь людей особо отличившихся перед этим богом.

VII

Чаучу сложили оружие и старшины обеих сторон, победивших и побеждённых, начали договариваться между собой насчёт выкупа. Начался торг. Остальные чаучу стали уносить своих убитых на другую поляну за лесом, намереваясь их сжечь на следующий день. Так чаучу хоронят своих убитых.

Наконец, старшины договорились. Причём Уба и Чже не забыли ни кого: не меня, не себя, не Ингэ, даже бывших рабов. Они договорились, что чаучу дадут по шкурки лисицы каждому из бывших рабов. Не забыли они и про Онгоча. Чаучу сразу откуда-то пригнали ему трёх оленух и вернули ему его дочку. Дочке Онгоча обрадовался меньше чем оленям. Женщин и детей надо было кормить, а он остался один из взрослых мужчин, о чём он очень сетовал. Конечно, если повезёт, через год у него будет уже девять олений, но всё равно, выжить будет довольно таки тяжело. Я ему сказал, что он может забрать себе в зятья любого из бывших рабов, кто захочет здесь остаться. Остаться, на удивление, захотело человек десять. Онгоча выбрал двоих, показавшиеся ему наиболее пригодными для лесной жизни, сказав, что через два года ещё одна дочка подрастёт, и муж ей всё равно нужен будет. С тем и откочевал, обещав сообщить другим эвенкил, что опасность миновала и можно опять собираться на поляне для торга.

Себе же чаучу выторговали все стрелы, что вонзились в тела их воинов и захотели выкупить две кольчуги, два шлема и просили ещё две сабли. В саблях им отказали, но, зато у Чже появилась возможность продать все захваченные мечи у айну. Кроме того им предложили железные изделия предназначенные для торга. На лице Выквана выразился восторг, смешенный с досадой — всё это могло достаться и даром.

На следующий день чаучу на поминальном костре сожгли своих убитых, а на третий день половина из них отправилась к себе на север за выкупом. Им отдали их копья и луки. Не отправлять же их безоружными в такую дальнюю дорогу? Они обещали вернуться дней через двадцать пять — тридцать. Что ж приходилось ждать и добывать золото.

Между тем на поляну для торга стали съезжаться семьи эвенкил и ставить на поляне свои чумы.

Тропа, около которой стояла крепость и находилась поляна, на самом деле была довольно древняя. По ней эвенкил гоняли своих олений к морю. Эти олени очень любят соль, вот их и гоняли к морю, где они пили морскую воду. В этот раз гнать к морю было почти некого. Оленей было мало. Было так же мало мужчин и молодых женщин и девушек. Многие меняли пушнину на чай и железо не для себя, а для того, что бы откочевать на запад или на юг, и там, у своих сородичей не пострадавших от нашествия чаучу, обменять на оленей.

Но у некоторых и оленей совсем не было. Олени нужны местным жителям для кочёвок, их очень редко режут на мясо. Если сидеть на одном месте без движения, очень быстро можно уничтожить дичь в округе и после умереть с голоду.

Поэтому я не очень удивился, когда ко мне пришли человек девять бывших рабов, с желанием здесь остаться. Их принимали в семьи, где лишились всех оленей и почти всех мужчин. Кочевать стало невозможно, поэтому решили заняться рыбной ловлей. Наших бывших рабов брали в этих семьях взамен убитых мужей. Эти люди в Поднебесной были рыбаками. Этим собирались заняться и здесь. Эвенкил занимаются рыбной ловлей, хотя это занятие и не основное, но на реках или озёрах. Море, такое богатое рыбой и разной другой живностью, местные жители боялись. Наши люди моря не боялись. Мне только не понятно как они сговорились между собой, не зная языка. А то, что они решили остаться, это как раз понятно: в Поднебесной сейчас беспокойно. И что бы заняться рыболовством, надо приобрести лодку, сети и прочее, даже имея шкурку лисы на руках, это сделать не просто. А здесь всё это давали даром и женщину в придачу, не молодую, но вполне способную к деторождению. А в Поднебесной, кто поручится за то, что с севера не придут варвары, соплеменники Уба и Чже и не отберут всё, а тебя самого не убьют или опять не отдадут в рабство? Здесь же всё более или менее спокойно, но очень холодно.

Я отпустил бывших рыбаков и бывших рабов, только попросил Кина хотя бы рассказать им о гарпуне айну — он у них какой-то особенный. Может быть, со временем, они научатся бить китов. А один кит — это гора мяса. Надолго хватит. Я не отвечаю за сохранность бывших рабов, даже если я их всех перекидаю в море, если возникнет такая необходимость, с меня никто не спросит. Потом, с крепостной стены я видел, как они по тропе спускались к морю. Они обрели новые семьи, а моя семья ждала меня в посёлке у реки Бай.

Дни тянулись. Мы перетащили золото и зашитую в кожи пушнину на джонки, чтобы не терять время. Охотились на лосей, лесных коз, запасаясь мясом на обратную дорогу. Раньше-то покупали оленей.

Листья на деревьях стали желтеть, а воздух остывать, когда, наконец, появился Выкван с выкупом и товаром для обмена. Я вздохнул с облегчением — воля императора выполнена, скоро домой.

Выкван привёз немного золотых самородков, клыки морского зверя и бивни подземного зверя. Про слонов я, конечно, слышал, и, даже, один раз видел. А что это были бивни огромного слона, я не сомневался. У того слона, которого я видел бивни были не большие и бело-жёлтые. Эти же огромные, светло-коричневые. Правда, распиленные или обломанные. Выкван объяснил, что если их не распилить, то перевозить их на оленях довольно трудно. Я не слышал, что бы слоны жили под землёй. Я спросил об этом Выквана.

— Я никогда не видел этих зверей живыми. Но их всегда находили в земле.

Я нарисовал слона, как мог.

— Похож?

— Да. Только он покрыт тёмно-бурой шерстью.

Каких чудес только не бывает в мире!

— А морской зверь? Действительно морской? И действительно огромный?

— Да, большой. Живёт у моря, в море только питается.

— У вас там полгода ночь, полгода день?

— Да.

— И на небе такие красивые сполохи?

— И это правда. Не всегда. Но случается.

И всё-таки мне не очень в это верится. Ночь полгода! Это всё россказни. Но я не стал обличать Выквана в обмане, пусть всё это останется на его совести.

Обмен прошёл удачно, стороны разошлись довольные собою.

VIII

— Разлука с живыми, хуже, чем разлука с мёртвыми — грустно сказал Чже, прощаясь с нами.

— И высокая гора не загородит солнце! — ответил Уба.- Всё возможно, пока оно светит!

Распрощавшись с Чже и его воинами, мы отправились к морю. Нашим охранником на обратный путь стал Уба и его воины. Бывшие рабы и десять охранников — меркитов погрузились на джонку Юй Сугэ, золото и прочий ценный груз вместе с охраной разместился на моей джонке.

Мы попрощались с двуглавой горой, похожую на спину верблюда.

У моря, справа от бухты, на юг тянулись свежее построенные землянки, покрытые дёрном, сушились, сплетённые из какой-то травы сети и пойманная ими рыба. Что ж бывшие рабы и их новые родственники обживаются и, уверен, будут тут жить долго и, со временем, и китов научатся добывать.

С отливом мы снялись с якоря, и взяли курс на юго-восток. На следующий день, под вечер на горизонте появились холмы пустынных лесистых островов. Прошли их и свернули на юг.

Погода портилась. Дул порывистый, холодный западный ветер. Рваные тёмные облака носились по небу. Днём потемнело как ночью. Разразился жестокий шторм. Гремел гром, сверкали молнии, ветер менялся с западного на северо-западный. Потом он стал юго-западный, и джонка Юй Сугэ потерялась из вида. Больше я её не видел. Шторм разлучил нас. Сорвало парус на средней мачте и изрядно потрепало остальные.

Под утро ветер утих, и какое-то время был полный штиль. Вокруг расстилалось тёмно-синее море без каких-либо признаков берега. Потом подул слабый северный ветер. Поставили запасные паруса. Я приказал рулевому держать курс на юго-запад. Два дня полной неизвестности. Наконец, слева показалось узкая, тёмная полоска берега. Шли ещё полдня. Уба показал рукой на право:

— Там другой берег, господин.

Но я ничего не увидел, как я не приглядывался. Приказал матросу влезть на мачту. Долго он смотрел в сторону юго-запада, но ничего не увидел. Прошло какое-то время, и он закричал:

— Земля!

Значить, есть надежда, что мы не заблудились.

— У тебя зрение сокола, Уба! — сказал я весело.

— Нет, господин — сказал он серьёзно, — там были птицы. Потом они улетели туда. Что там ещё могло быть?

Берега сближались. Ветер крепчал. Волны становились всё больше и больше. Джонка то взлетала на гребень огромной волны, то стремительно падала вниз в такую же огромную впадину. Откуда взялась скала в этой впадине — не понятно. Но она взялась и проделала в правом борту большую пробоину. Джонку кинуло влево, и она зарылась в волну, когда мы оттуда вынырнули, двух первых мачт как не бывало. Мы вошли в узкий пролив, волны успокоились. Но в джонку всё равно заливалась вода, даже при небольшом волнении моря. Команда вычёрпывала воду, степняки им помогали — опасность сближала. На одном парусе мы шли очень медленно. По берегам пролива тут и там с двух сторон светились точки костров местных жителей, нивхов, как пояснил Кин.

— Идём правее, господин — сказал Кин, — я узнаю местность. Там должна быть Большая река.

— Далеко?

— Нет, не очень.

— Что ж, веди, если дорогу знаешь.

— Нет, дорогу отсюда я не знаю. Мы в этот пролив никогда не заходили. Но местность, я думаю, узнаю.

— И что там?

— Там песок. Вытащим джонку на берег, попробуем заделать пробоину.

Кое-как свернули на запад, обогнув полукруглый остров. Стали прижиматься к берегу. Прилив помогал нам двигаться, что было очень кстати с одним-то парусом.

— Дальше, дальше идём, господин — говорил Кин, — там должно быть селение айну.

Наконец дошли до большого треугольного мыса напротив острова, делящего Большую реку пополам. Джонку выкинули на песчаную мель у восточного берега, закрепили якорями, во время отлива, она ляжет на грунт.

Селение айну находилось на западном берегу мыса. Откуда на следующее утро к нам пришли местные айну во главе со старейшиной, знакомым Кина. Он огорчил Кина, сообщив, что его отец уплыл дней десять назад. Теперь купцы к ним прибудут только следующим летом. Я спросил у старейшины: «Растёт ли здесь бамбук?» Ответ получили отрицательный. Паруса изготовить оказалось не из чего. Чем и плохи путешествия на север — бамбук здесь не растёт. На юге же он встречается на каждом шагу.

Утром наши плотники занялись починкой джонки, а вечером я позвал на совет Ингэ, Уба, моего рулевого Лей Хэни и Кин, естественно, был рядом со мной.

— Повреждения оказались, — начал я, — не только у носа по правому борту, но и у кормы обнаружили приличную вмятину. Наши плотники, конечно, это заделают, но они не ручаются, что их заплаты выдержат сильный шторм. А штормов будет всё больше и больше. Кроме того, у нас нет двух матч с парусами, что тоже затруднит движение. Мачты, конечно, можно сделать и из сырого леса — до Поднебесной дотянем, но на них всё равно нет парусов, потому что нет бамбука. Я не могу поручиться, что мы выполним волю императора и довезём груз в целости и сохранности. Поэтому предлагаю зазимовать здесь. За зиму, мы придумаем из чего сделать паруса, можем дождаться купцов из страны вадзин, или встретить свои джонки, которые наверняка пойдут на север следующим летом.

— Нет — возразил мне Ингэ. — Император ждёт золото в этом году, а не в следующим. Империя нуждается в войске, а войско нуждается в золоте. И позволит Чингисхан ждать год или два?

— Как Чингисхан может позволить или не позволить нашему императору — возмутился я. И тут же подумал, что события последних лет именно так и позволяют думать. Если предки Ингэ — чжурчжени, сумели завоевать Поднебесную, то почему монголы Чингисхана не смогут это сделать. Ну да боги милостивы! Да помогут нам наши великие предки!

И Ингэ понял мои мысли:

— Золото и клыки морского и подземного зверя — это оружие, это воины, это надежда на победу. Нельзя здесь оставаться, надо выполнить волю императора.

— Каким образом?

— Так как мы не можем идти по морю, нам надо идти по реке.

— И куда мы придём по этой реке?

— Эту реку мы, чжурчжени называем Большая Чёрная река. Начинается она далеко на юге в горах Чанбайшань. В верховьях этой реки и её притока реки Стрелы стоят наши чжурчженские города. Там возьмём коней и проберёмся в Северную столицу.

— А я думал — сказал Уба, — что это Чёрная Широкая река и начинается она у монголов, у тайчиутов. Может быть, это две разных реки.

— Нет. Чёрная Широкая река, это приток Большой Чёрной реки, но сейчас это не важно.

— Это так — согласился Уба. — Чжурчжени наши друзья, по их земле мы пройдём, если, конечно, не говорить, что мы везём золото. Золото людей сводит с ума! И не важно, друг это или враг. Земли севернее Жёлтой реки наводнены облавными отрядами, мы можем сойти за один из них. Но между чжурчженями и Срединной столицей стоит Елюй Люгэ и его государство Ляо, населённое китаями. Он отложился от Поднебесной и теперь он предан Чингисхану как пёс. Кроме того, китаи всегда были врагами чжурчжений. Разве не так?

— Это правда — согласился Ингэ. — Но, думаю, другого пути нет.

— Моё дело охранять. Хорошо, мы доберёмся на джонке до верховий реки, найдём коней. А дальше? Скажи мне, Лей Хэни, ты хорошо сидишь в седле? А команда? Ведь если мы встретимся с воинами Елюй Люге или Чинхисхана, то единственный способ остаться в живых, это ускакать от них. Конечно, с десятком воинов мы справимся. С двумя десятками — как Господь решит. А если встретим полсотни, если не ускачем, то это точно гибель. И ещё. У нас должно быть восемь вьючных лошадей под золото и кость. А это затрудняет бегство. И ещё. Сколько дней пути от верховьев реки Стрелы до Срединной столицы?

— Три тысячи ли (одна тысяча пятьсот километров) — ответил Ингэ.

— Я это не понимаю. Сколько дней пути?

— Дней пятнадцать, может быть меньше, как торопиться будем.

— Торопиться будет сложно. У нас будет восемь вьючных лошадей и двадцать человек, которые плохо держаться в седле. Дней двадцать будем ехать по вражеской земле. А это опасно.

— Другого пути, я думаю, нет! — ещё раз твёрдо сказал Ингэ.

— Восемь лошадей, это хорошо. Восемь — это «благополучие». Но, должен сказать, что «того, кто не задумывается о далеких трудностях, непременно поджидают близкие неприятности», так говорил великий учитель Кун — примирительно сказал я и приказал Кину привести сюда старейшину айнов, чтобы узнать от него по подробнее о Большой реке. И ещё я сказал, что отдам старейшине свой шёлковый халат и железный топор, если он придёт и всё расскажет.

И старейшина айнов оказал нам честь и пришёл, и пришёл не один. С ним был человек народа нанай по имени Дзэвэ. Народ нанай живёт по берегам Большой реки на всём её протяжении. И он подтвердил, что она действительно течёт с юго-запада, хотя перед морем и делает петлю на север. Я спросил его:

— Слышал ли ты, Дзэвэ, о реке Стрела?

— Да — ответил он.- Но это далеко.

— Как далеко?

— Очень далеко. Много, много дней пути отсюда. Дней тридцать — тридцать пять, если грести без отдыха. Оттуда, с её верховьев приходили люди торговать с нанай. Но уже года два как они не приходят.

Ингэ посмотрел на нас победителем.

— И не придут — сказал я.- Там сейчас война.

— Что такое война? — спросил Дзэвэ.

Пришлось объяснять, что такое война. Война, это когда один народ идёт на другой народ, чтобы его покорить или уничтожить.

— Зачем? — по-прежнему не понимал Дзэвэ. Нет, у местных жителей, конечно, были стычки между собой, по разным причинам, и, даже, доходило до убийства, но что бы уничтожать друг друга, такого никогда не было.

— Дзэвэ, — сказал я — посмотри на нашу джонку и скажи, пройдёт ли она отсюда до верховья реки Стрела?

— Видел я вашу большую лодку, — ответил он. — Пройдёт. Только как вы грести будете?

Это был хороший вопрос. Я входил в реки только во время приливов. А тут всё время придётся двигаться против течения.

— Можно разобрать джонку, — подал свой голос Лей Хэни, — уменьшить её борта и идти, отталкиваясь от дна шестами, а при попутном ветре под парусом. Река очень большая!

— Да, так можно ходить — одобрил Дзэвэ.

— А какие берега у Большой реки — спросил я его.- И бывают ли на реке большие волны?

Он ответил, что берега в основном болотистые, горы иногда подходят к воде, но в основном Большая река течёт по равнине, как и река Стрела, а волны, конечно же, бывают, но не такие как на море.

— Откуда ты это знаешь, Дзэвэ?

— Моя деревня стоит недалеко от устья реки Стрела — был ответ.

— И ты можешь пойти с нами?

— Могу пойти с вами, если вы мою лодку поместите в свою большую лодку.

— Конечно, Дзэвэ. И, даже, подарим тебе что-нибудь ценное.

Я был рад, что мы имеем возможность добраться до верховья реки Стрела, до чжурчженьских городов, но три тысячи ли по вражеской земле внушали опасения. И Уба ещё сказал, что лошадей будет не восемь, а гораздо больше. Восемь лошадей, это только под вьюки для золота и драгоценной кости. Это всё увеличивало опасность, но другого выхода я не видел, надо было рисковать. «Лучше зажечь одну маленькую свечу, чем клясть темноту» — сказал когда-то учитель Кун и я повторил это за ним.

На следующий день мы начали готовить джонку для похода по реке.

IX

Мы шли вверх по Большой реке недалеко от берега, отталкиваясь шестами от дна. Работа была утомительна, команда недовольно ворчала. Дзэвэ был прекрасным лоцманом: он знал все мели на реке, все острова, протоки и другие препятствия. Без него нам было бы тяжко. Днём шли, ночью отдыхали. Команда ночью спала как убитая. Иногда поднимался попутный ветер, давая отдых команде на несколько дней. Река не просто большая — огромная! Противоположенный, южный берег лежал на горизонте тонкой чёрной полоской. Была бы джонка в целости, то можно бы было идти под парусами, как в море.

Оказалось, что Дзэвэ знает чжурчженьский язык. И Лей Хэни, наш рулевой, его знал тоже, что упрощало их общение и, соответственно, продвижение по реке. Как оказалось, мать Хэни была из народа чжурчжений.

Дзэвэ небольшой коренастый человек с чёрными глазами с хитринкой, острый на язык, на счёт слов не задумывался ни на миг, на всё у него был ответ. И храбрый. Видел, как он в прыжке ударил кулаком нашего охранника в скулу. Тот в бешенстве потянулся за саблей. Еле растащили. Хорошо, что у меня была мелкая серебряная монета, которую я и всунул в руку воину, что бы тот поскорей забыл обиду, нанесённую нашим проводником.

Поселения местных жителей встречались редко. Сами же местные жители нам были рады. Они приглашали нас к себе, расспрашивали нас: кто мы, откуда, где были, куда и зачем идём, и когда придут к ним для торговли люди с юга. Местные, как и жители Поднебесной верили в драконов и рассказывали нам всякие страшные истории. Дзэвэ рассказал нам, что если кто из его соплеменников упал в воду и стал тонуть, то его не спасали, считали, что утопленник — это жертва водяному дракону. Говорили, что пускай лучше утонет один, чем разгневанный дракон прогонит целый посёлок с насиженного места и погибнут люди. Я спросил его:

— Дракон хоть кого-нибудь прогонял?

Он ответил, что прогонял, но это было очень давно, ещё во времена его прадеда и не с их поселением.

— Каким образом? — спросил я.

— Было очень сильное наводнение. Погибло очень много людей.

Незадолго до поворота на юг по реке Стрела, рано утром, видел, как Дзэвэ разговаривал с каким-то человеком, сидящим верхом на олене. Я спросил:

— Кто это?

— Сосед. Эвенкил. Их стойбище отсюда не далеко.

— И по всей Большой реке царит мир?

— Да. Нам нечего делить. Леса огромные, река — большая. Места много, на всех хватит. Конечно, между людьми ссоры бывают, но между посёлками, родами или племенами — нет. Эвенкил на оленях охотятся, далеко в лес ходят. Мы у воды сидим, в лес далеко не ходим. Да у нас всё от Реки, даже одежда из рыбьей кожи. Ты видел, какие у нас рыбы водятся.

Да, действительно, не давно поймали огромную рыбу длинной в три бу (четыре с половиной метра), но Дзэвэ сказал, что такие рыбы бывают и больше. Рыба похожа на нашего осетра, только очень большая (рыба эта сейчас называется калуга) и шипы на спине, как у дракона. Уж до чего степняки презирают рыбу, но здесь и они были восхищены.

— У эвенкил сейчас гостит шаман по имени Белая Сова. А у вас два человека больны. Он может вылечить. Но сначала надо будет убить медведя и подарить его шаману. Договариваться?

— А сами эвенкил убить медведя боятся?

— Нет, хотя это и опасно. Медведь — животное священное. Потом надо будет делать обряд очищения, что бы дух убитого медведя не преследовал стойбище. А вы чужие. Вы убьёте — вы и отбивайтесь сами от духа, если его, конечно, не боитесь.

— Не думаю, что бы степняки кого-то боялись.

— Так договариваться с Белой Совой?

— Договаривайся.

Белая Сова не самое лучшее имя, белый цвет — цвет скорби, но я разрешил, у нас действительно два человека болели: один член команды и один охранник-татарин.

Уба охоте на медведя даже обрадовался, сказав, что духов он не боится никаких и медвежьих тоже

Мы устроили днёвку.

Утром, я, Уба, Ингэ, Кин, часть команды и Дзэвэ вместе с охотниками — эвенкил с собаками пошли искать медведя. Но нашли стадо кабанов. Один большой кабан с огромными клыками громко хрюкнул, и стадо с визгом и тревожным похрюкиванием понеслось в сторону от нас, не обращая внимания на собак, а сам он бросился на нас. Путь ему преградил Кин, со своим странным мечём. За миг до столкновения с кабаном, он отскочил в сторону и рубанул мечём по кабану. Меч застрял в туше кабана и был вырван из рук Кина. Но кабан и сам зарылся мордой в землю и затих. Это было великолепно!

— На вашем острове есть кабаны? — спросил я его.

— Да — был ответ.

— И на них там так охотятся?

— Откуда я знаю? Я родился у моря и больше охотился за морскими зверями.

— Зря убили кабана — прервал нашу беседу Дзэвэ.

— Почему? — удивился я.

— Старый. Мясо у него жёсткое, не вкусное.

Наши люди унесли кабана на джонку и действительно, как потом оказалось, мясо у него было жёсткое и не вкусное. Зато у Кина появилось ожерелье из кабаних клыков, которое ему сделал Дзэвэ.

Вскоре собаки эвэнкил нашли медведя. В небольшой ложбинке медведь ревел и отбивался от наседавших от него собак. Уба вышел вперёд, спустился в ложбинку и встал по ветру, опёрся на копьё, стал ждать. Но медведю было не до человека. Эвенкил отозвали собак. Зверь почуял нового врага и пошёл на него.

— Это плохо — сказал Ингэ, — что он так идёт.

И с этими словами он поднял с земли первую попавшеюся корягу и швырнул её в медведя. Попал в нос. Медведь обиженно заревел, замотал головой и встал на задние лапы — бесстрашный и гордый. Уба улыбнулся и, выставив вперёд копьё, стал ждать зверя. Дальше всё произошло довольно быстро. Медведь махнул правой лапой, но Уба под левую лапу сунул копьё, а сам быстро упал и покатился по земле, быстро поднялся в двух шагах от зверя. Медведь издал страшный рёв и стал падать, налегая тяжестью тела на копьё. Копьё упёрлась в землю, но не сломалась, а пронзила зверя насквозь. Медведь упал, стал царапать лапой землю, из пасти пошла кровь. Вскоре он затих.

Эвенкил достался крупный зверь, они смотрели на Уба с восхищением.

— Ты, наверное, с детства так бьёшь медведей? — спросил я его.

— Я что, меркит какой-нибудь? — с возмущением возразил Уба. — Я степняк! Откуда в степи медведи? На севере научился.

— Меркиты научили?

— Они.

Вечером на берегу реки появился шаман, разжёг костёр. Одет он был в очень длинную рубашку, раскрашенную узорами, обвешенную амулетами, на голове была надета широкая лента с синей полосой, за которой были воткнуты перья совы, в руках у него был бубен, похожий на щит, он сужался к низу и походил на огромное плоское яйцо, тоже украшенный какими-то знаками.

Больных положили с двух сторон костра. Шаман закружился вокруг костра, забил колотушкой в бубен, что-то выкрикивая, наверное, заклинания. Потом упал на землю, забился в судорогах, изо рта пошла пена и он затих. Мне показалось, что он умер. Но это было не так. Через некоторое время он встал, помахал над больными совиным крылом, что-то бормоча про себя.

Лечение было окончено. Шаман Белая Сова приказал всем удалиться, кроме меня, Уба, Ингэ, Лей Хени и Дзэвэ.

Мы сели с одной стороны костра, Белая Сова с другой. Он дал нам выпить из деревянной миски местный пьянящий напиток. Мы, каждый по очереди, отпили по глотку из миски. Белая Сова тоже сделал большой глоток, а остатки вылил в костёр. Он долго смотрел на нас, прикрывая рот крылом совы, потом раздался его голос на языке жителей Поднебесной:

— Я путешествовал в страну духов, и они мне повели вот что: в большой лодке живёт Злой Красный Дух, жаждущий крови. Он пришёл с севера. Он охраняет то, что вы везёте, и очень хочет крови. А кровь и смерть ждёт вас далеко на юге. Оставайтесь здесь! Здесь будет тихо и спокойно.

— Как в могиле! — воскликнул Уба на том же языке. — Степняк рождается ради войны, живёт для войны и умирает на войне!

— Мне не понять, зачем вы охотитесь друг на друга? Какой в этом смысл? Но Красный Дух хочет крови.

— И он её получит! — сказал кереит. — Уверяю тебя, Белая Сова.

— Но он может убить вас! Что вас гонит идти на смерть?

— Умирать всё равно когда-нибудь придётся, но если наш бог Иса не захочет, то ничего не будет раньше времени! — возразил Уба.

— Да, — сказал шаман, — есть такой Великий Дух. Если он за вас, то я бессилен, а вы сильны. Зачем же вы просили помочь меня вылечить ваших больных? Если вы такие могучие?

— У нас здесь нет священников, и наши молитвы, не всегда достигают бога Ису, к тому же эти двое в него не верят.

На этом общение с шаманом эвенкил закончились.

— Это чаучу наслали на нас злого духа нам на погибель — сказал Ингэ.

Настроение у всех было подавленное, один только Уба смотрел вперёд гордо и не зависимо — он ничего не боялся — уж очень он верил в своего бога-креста.

— Как ты хорошо говорил с Белой Совой на моём языке, Уба — сказал я.

Он посмотрел на меня удивлённо и сказал:

— Я говорил с ним на своём языке.

— А мне показалось, что вы говорите на моём языке — сказал Ингэ.

— Белая Сова с вами вообще не говорил — поведал нам Дзэвэ. — Говорил с вами Дух, который помогает шаману. Говорил мысленно. Вот мы и слышали каждый свой язык.

Всё это очень удивительно!

На следующий день мы пошли дальше, наши больные вскоре выздоровели.

Дни тянулись за днями. Горы вдали стали пёстрыми от разноцветных листьев. Начало осени.

Наконец, подошли к излучине Большой реки в то место, где в неё впадает река Стрела. Там так много островов, проток, что если бы не Дзэвэ, то нам довольно таки трудно бы было найти устье реки Стрелы. Река Стрела текла с запада, потом свернула на юг, но я бы не сказал, что она прямая как стрела, и для меня загадка, почему её так назвали.

Где-то здесь недалеко был посёлок Дзэвэ.

Х

Мы два дня шли по реке Стрела. Утром третьего дня меня разбудил Уба.

— Они ушли, господин.

— Кто? — не понял я.

— Дзэвэ, Лей Хэни и вся команда. Испугались Красного Злого Духа.

Я не сразу понял, что произошла катастрофа.

— А стража?

— Проспали. Виновных — казним.

— И с кем мы останемся? Плёткой отстегай и хватит с них.

Нас осталось: двадцать воинов охраны, Уба, Ингэ, Кин и я. Всего двадцать четыре человека.

Охрану, конечно, винить было трудно. Её можно было вообще не выставлять. Это Уба настоял, для поддержания дисциплины. Внешне нам ничего не угрожало: безмятежная, спокойная река, мирное местное население, звери нас сами боялись. Бдительность была потеряна. Но и такого от команды джонки никто не ожидал!

Учитель Кун говорил: «Я не понимаю, как можно иметь дело с человеком, которому нельзя доверять? Если в повозке нет оси, как можно на ней ездить?» И это правильно. Дзэвэ производил впечатление хорошего, честного человека, он мне сразу понравился. Но я мог ошибиться. Но Лей Хэни! Я его знаю шесть лет. Сколько мы с ним вместе пережили?! Конечно, мы не равные по положению, но я считал его почти другом и доверял безоговорочно! И такая подлость! Такое предательство! Понять их можно — они спасали свою жизнь. И Красный Злой Дух тут не причём! В Поднебесной сейчас не спокойно. Придут войны Чингисхана, и они потеряют свои семьи и свою жизнь или свободу. А поступив так, как они поступили, они теряют только свои семьи. То, что наш император одержит победу над грозным степняком, верили не все. Что очень прискорбно! Не веря в победу — нельзя победить! И почему ко мне такое не доверие? Если бы Лей Хэни попросил его с командой отпустить, неужели бы я не отпустил? Дошли бы до верховьев Стрелы и простились бы! Зачем же делать всё по тихому и так подло? Боялись, что и в верховьях Стрелы уже война? Всё равно — подло! И очень обидно. Я подумал, что, может быть и Юй Сугэ не пропал без вести в Северном море, а попросту сбежал? Поселился где-нибудь среди айну на Северном острове, который айну называют Земля Бога Устья или на Эдзо и забыли Поднебесную а, заодно и свои семьи. А что? Местные жители очень милые и гостеприимные люди. Потом, поделившись этими мыслями с Кином, я узнал, что всё не так просто. Что у местных жителей жизнь однообразная, скучная, события в ней случаются редко, и, поэтому, они с удовольствием принимают гостей. Гости рассказывают им о своих странах, о приключениях, случившихся с ними в пути. Это развлекает местных дикарей, вносит разнообразие в их жизнь. Но если пришельцы решили поселиться рядом с местными, то местных это вряд ли обрадует. Местные прекрасно понимают, что если у пришельцев нет своих женщин, то они рано или поздно захотят отнять их, и отнять именно у них, потому, что больше не у кого. А женщины, как они считают, это единственное их богатство. Есть женщины — рождаются дети, живо племя. Поэтому местные жители постараются как-то избавиться от пришлых, отправить куда-нибудь подальше, лучше всего в земли своих врагов, и это, в лучшем случаи или убить — в худшем.

Отвлекшись от своих грустных мыслей, я спросил:

— Что-нибудь пропало, Уба?

— Надо смотреть, господин.

Разбудили Ингэ, доверенное лицо казначейства императора, всё проверили. Ничего не пропало. Да и зачем им здесь золото и драгоценная кость?! Дзэвэ оставил нам свой челнок, зато взял два топора. Молодец! Я обещал ему только один.

— Ушли пешком — пояснил Ингэ. — В одну лодку они всё равно все бы не поместились. Им топоры нужнее, чем лодка, поэтому Дзэвэ поменял свою лодку на наш топор. Всё по-честному. Лодка и топор в этих местах одинаковы по цене. Дзэвэ поступил честно.

Проснулись воины. Узнали в чём дело, отхлестали нерадивых стражей, но настроение это не улучшило. Оно было очень подавленно.

Я обратился к ним с речью:

— Что ж, у нас выбор не большой. Или мы остаёмся здесь или выбираемся отсюда. Кто хочет остаться здесь, пусть сразу скажет!

Ответом мне было угрюмое молчание.

— Славные степные воины! Я понимаю, что вам всё это не привычно. Но нам надо добраться до верховий реки! До чжурчженьских селений! Там мы добудем лошадей, что бы продолжить путь!

— Господь нам даёт то испытание, которое мы можем вынести! — поддержал меня Уба.

Спорить с этим утверждением никто не стал, хотя в Бога-Креста верило только одиннадцать человек, то есть одни кереиты.

Я встал у руля, Ингэ прокладывал курс, то есть стоял на носу джонки и высматривал препятствия и сообщал мне о них. Плохо нам было без Дзэвэ!

— Ты знаешь эти места, Ингэ?

— Нет. Я родился далеко отсюда, на южном берегу большого озера. Но про эти места слышал.

С огромными трудностями мы прошли участок реки в этот день.

Вечером я спросил Уба:

— Что это за Бог такой, которому ты всё время молишься? Который посылает нам испытания? Мало того, что злые духи нам вредят, так ещё бог посылает испытания. От Бога ждут помощи, а не испытаний.

— Разве я смеюсь над твоими богами, господин? Богов, которых так много, что не понятно, кто за что отвечает. И если возникнет надобность в них, непонятно, кого просить? Почему ты так не почтителен к моему Богу?

— Я просто спросил, Уба. Твой Бог, как я понял, отвечает за всё?

— Да. И кто в него верит, воскреснет из мёртвых, когда придёт конец мира! Ты не воскреснешь, господин.

— И не надо. Я после смерти стану духом и буду помогать своим потомкам. Хотя учитель Кун говорит: «Как мы можем знать, что такое смерть, когда мы не знаем еще, что такое жизнь?»

— Те, кто верят в моего Бога, так не считают. Но я спорить не буду.

— Прекрасно! Просто расскажи о нём.

— Я не священник.

— Что-то ты знаешь?

— Конечно.

— Тогда рассказывай.

— Хорошо, слушай. Когда-то, очень давно, далеко, далеко на западе жил один праведный человек по имени Иса.

— Что значить праведный?

— Который ничем не оскорблял и не огорчал Бога. Однажды, когда он зашёл в священную реку и три раза окунулся в святую воду, на него сошёл Дух Божий, и он стал Богом и Человеком одновременно. Он много проповедовал, говорил всякие мудрые мысли, как твой учитель Кун. За это и пострадал. Его долго пытали, потом убили на кресте. Но Бог воскресил Его на третий день. Этим Он показал, что все люди, которые верят в Него, воскреснут! Все, кто в Него верят, молятся кресту и накладывают на себя крест, когда, чего-нибудь просят или благодарят Его. А испытания даются, что бы человек подтвердил свою веру в Него.

— А так он не верит? Жизнь слишком тяжела для того, что бы её утяжелять испытаниями.

— Нам дана свобода воли, господин — усмехнулся кереит. — Мы можем грешить, а можем не грешить. Что у нас в голове никто не знает, и Бог тоже. Поэтому и даёт человеку испытания на крепость в его вере. Если бы мы знали, что в головах у Лей Хэни и у остальной команды всё было бы сейчас по-другому. Но, думаю, что это слова Белой Совы о Красном Духе, что жаждет крови, подтолкнули их к бегству.

С этим я полностью согласился.

Мы продвигались всё дальше и дальше. Берега становились всё уже и уже, но река всё ещё была широка, хотя с Большой рекой её не сравнить.

С востока к воде приблизились горы.

Здесь и случилось несчастье.

Мы засмотрелись на лесных коз, которые огромным стадом, нескончаемым потоком, как нам казалось, переходили реку, отвлеклись, и, случайно забрели в протоку между восточным берегом и островом, наскочили кормой на камень, влезли на него, нос джонки стал медленно поворачиваться по течению, а сама она стала ложиться левым бортом на воду.

Крик отчаянья вырвался у меня!

Мы лихорадочно стали разгружать джонку. И, хвала предкам, успели.

Мокрые и усталые мы стояли и смотрели, как наше судно запрудило протоку и вода, переливаясь водопадом через неё, с треском стала рушить джонку. Скоро всё было кончено! Обломки нашей джонки поплыли к Большой реке.

— Вот ещё одно испытание! — сказал я и посмотрел на Уба.

Он пожал плечами и очень спокойно сказал:

— Всё в Его руках.

— Это духи разгневались на нас! — сказал расстроенный Ингэ.

— Духи или кто — это не важно — сказал я, — но надо что-то делать.

— На себе мы всё не унесём — со слезами в голосе скал Ингэ.

— Да мы и не вьючные лошади — мрачно сказал кереит.

— Тогда надо решать — что делать? — сказал я.

Для начала Уба приказал своим людям разбить лагерь здесь на берегу.

— Надо дойти до ближайшего города или селения, купить там лошадей, вернутся, забрать всё и пробираться в Северную столицу или, что лучше, в Срединную, в Чжунду — сказал Ингэ.

— А это? — я показал на разбросанные по берегу сокровища.

— Оставим здесь. Кому они нужны? — безразлично сказал чжурчжень.

Эти слова было удивительно слышать из уст доверенного лица казначейства.

— Никогда нельзя терять веру в себя — плохо будет — сказал Уба. — И унывать никогда нельзя! Это грех!

С этим я полностью согласился и сказал, что драгоценный груз надо надёжно укрыть во избежание каких-либо случайностей и оставить охрану, потом подняться вверх по реке, купить лошадей, вернуться и забрать золото.

— Охрана здесь не останется! — сказал Уба. — Нас лишком мало, что бы разделяться.

И в этом он был прав.

— Тогда, надо спрятать сокровища. Спрятать надёжно.

— И нарисовать, где спрятали — сказал Ингэ. — На всякий случай.

Утром Ингэ ушёл на челноке Дзэвэ искать место, где можно было спрятать сокровища. Через два дня он вернулся. Два дня мы с ним перевозили золото и всё прочее в потайное место. На двух дощечках, я нарисовал, где мы спрятали груз с подробным описанием места. Одну дощечку я оставил у себя, другую отдал Ингэ. Взяли с собой четыре цзинь и четыре лян (2 кг. 200 гр.) золота на дорожные расходы. Около устья маленькой речки, вверх по течению, которой мы спрятали золото императора, татары сложили из речных камней конус в пол роста человека, что бы это место легче было искать, когда мы вернёмся. А если не вернёмся, то другим, что придут за золотом будет проще искать его.

XI

На следующий день мы переправились на западный берег реки Стрела.

Я переправлялся последним. Как с родным человеком прощался с обломками моего корабля. Слёзы навернулись из глаз. Степняки понимающе, молча, ждали меня. Наконец переправился и я.

Отсюда началось наше пешее путешествие на юг. Степняки несли на себе только оружие, провизию и шкурки пушных зверей, добытых ими на севере. Свою добычу оставлять на берегу Стрелы они отказались.

Ходоки из нас были плохие. Так далеко ногами никто из нас не ходил, все или ездили на лошадях или плыли. Было очень тяжело, но мы упорно продвигались на юг.

Лес светлел, теряя листву. Ночи стали холодными.

На двадцатый день пешего перехода мы подошли к земляным стенам, окружённого полями, чжурчженьского посёлка. Мы разбили лагерь на самом краю поля, на опушке, в тени леса, чтобы не привлекать к себе не нужного внимания. Ингэ и Уба пошли в город покупать лошадей и сбрую. К вечеру они пригнали тридцать две лошади и две телеги со сбруей. Степняки обрадовались лошадям как жених невесте: ласкали их, шептали что-то им на ухо, гарцевали, гордо сидели в седле и улыбались не понятно чему. Не воины, а дети малые. С другой стороны, что с них взять? Дикари! Варвары! Северные варвары.

— Как ты держишься в селе, господин? — спросил Уба.

— Постараюсь не упасть — ответил я. — Если бешеных скачек не будет, то шагом на лошади я — удержусь.

На лошади я ездил редко, палуба джонки мне привычней.

Снятся с лагеря, решили ещё до рассвета. В предрассветных сумерках двинулись на север за оставленным золотом.

Китаи появились неожиданно. Несколько воинов выехали нам на встречу и тоже остановились в растерянности, не понимая, кто мы и откуда, свои или чужие. Уба выстрелил первый своей свистящей стрелой. За ним выстрелили и наши войны, несколько китаев упали с сёдел. Мы развернули лошадей, началась погоня. Я лежал на шее лошади, вцепившись в гриву, и молил предков, что б только не упасть!

На востоке всходило красное солнце. Мы промчались мимо города. Часть наших преследователей свернула к городу. Там раздались отчаянные и горестные крики жителей, застигнутых врасплох китаями. За нами гналось не больше сотни. Под нами были отдохнувшие, сытые кони, мы всё больше и больше отрывались от преследователей. Я надеялся, что Ингэ знает, куда нас ведёт. Свернули направо, в ущелье между отрогами гор, в надежде, что нас не заметят. Заметили. Мы понеслись вперёд. Ущелье не имело выхода. Перед нами высился довольно отвесный склон, усеянный мелкими и крупными камнями. Наши воины спрыгивали с сёдел, хватались левой рукой за хвосты лошадей, а правой плётками стали бить лошадей по крупу. Кони как горные козы стали взбираться по склону, таща на хвостах своих седоков. Вьючных лошадей пришлось бросить.

— Я так не умею!

— Тогда тебе, господин, надо научиться, прямо сейчас — сказал. Уба, — или погибнуть.

Я подумал, что так и так погибать и смерть от китайской стрелы не лучше смерти от падения. Я плохо помню, как очутился на вершине. Привёл меня в себя удар копытом в плечё — мой конь, мной был явно не доволен, я не отталкивался ногами от камней, помогая коню, как делала наша охрана.

Китаи хотели было повторить наше восхождение, но наши воины стали стрелять по ним из луков, и те были вынуждены отказаться от своих намерений. Погоня прекратилась. Наши вьючные лошади и часть золота достались китаям.

Мы стали спускаться с западного склона хребта, ведя лошадей в поводу. Спустились в долину и повернули на север. Ингэ уверял, что эта долина выведет нас прямо к реке Стрела, минуя город.

Поворачивая вместе с долиной на восток, уже под вечер мы опять столкнулись с китаями. Они сидели у костров и их лошади по степному обычаю были привязаны к их поясам. В погоню за нами китаи собрались быстро. И опять мы поскакали на юг, отстреливаясь, надеясь, что темнота укроет нас от погони. Так оно и получилось. В той, первой погоне, мы потеряли вьючных лошадей и трёх человек. В этот раз мы потеряли ещё одного человека, а вторым стал Ингэ. Это была самая тяжёлая потеря! Он умер у нас на руках, когда мы уже оторвались от погони. Умирая, он всё силился чего-то сказать, но не сумел. Мы так и не узнали, что он хотел нам сказать.

— Как его хоронить? — ни к кому не обращаясь, сказал я вслух. — Он верил в Будду.

— Я думаю, как и кереита — сказал Уба. — Иса был праведным человеком, и Будда был праведным человеком. И оба учили людей жить праведно. Будда был принцем, а Иса был древоделей, но оба хотели спасти всех людей. И оба вознеслись на небо! Поэтому, если мы похороним Ингэ по нашему обычаю, то Будда не обидится, а Ингэ — тем более.

Я с ним согласился.

Саблями вырыли для Ингэ могилу и положили его головой на запад. Могилу завалили землёй и камнями. Кину отдали лук, колчан и саблю Ингэ. Кин растрогался до слёз.

— Что будем делать, господин? — спросил Уба.- Нас осталось в девятнадцать.

— Надо пробиться к золоту.

— К золоту мы, может быть, и пробьёмся, но где мы возьмём вьючных лошадей?

— Отбить у китаев?

Уба задумался.

— Добраться до Срединной столицы — тяжело — после раздумий сказал он. — А добраться до золота, да ещё у китаев и лошадей увести, думаю, что не возможно. Мы все погибнем, и где находится золото, император никогда не узнает. Отобьётся от Чингисхана, на следующий год будет с золотом.

— А если нет? Это золото и нужно для войны.

— Если Родина в опасности, твои земляки могут выковать оружие и бесплатно, а воевать уж — тем более.

— А вы?

— У нас свои счёты. И честь воина! А это не пустые слова!

Что ж решение надо было принимать мне. Понятно, что Елюй Люгэ, отложившись от Поднебесной со своими китаями и создав своё государство Ляо, теперь подчиняет отрезанных от метрополии чжурчжений и, за одно, делает свой тыл безопасным. Да и увеличение дани не лишнее. Конечно, дань он будет собирать в пользу Чингисхана, но жить у реки, да не напиться? Тучи над Поднебесной сгущаются — китаи вместе с монголами пойдут на Срединную столицу — Чжунду, тем более что Елюй Люге в спину подталкивает Кэтэгэ, ставленник Чингисхана. На север, к золоту нам не пробиться, значить надо идти на юг, к своим. Отобьёмся от монголов, на следующий год император соберёт и отправит на север три джонки, две как обычно, а одну за оставленным нами золотом на реку Стрела, и будет у него золота за два года, но гнева царствующей особы нам, конечно, не избежать, но будем надеяться, что разум образумит императорский гнев.

Мы двинулись на юг. Вначале по чжурчженским владениям. За нами, отстав на два дня, шла армия китаев. На севере земель подвластных империи Цзинь не осталось!

XII

Начались владения китаев, страна Елюй Люгэ — Ляо. Первое, что сделала наша охрана на уже вражеской территории, так это ограбила небольшоё кочевье. Мы с Кином переоделись в одежду китаев, чтобы не бросалась в глаза наша одежда, одежда жителя Поднебесной и одежда вадзин. Теперь мы стали похожи на северных варваров, осталось только перебороть брезгливость и научиться пить молоко. Мы решили выдавать себя за отряд монголов, который зачем-то едет на юг. Зачем — мы не объясняли, да нас и не спрашивали. Как оказалось позже, единственными в степи, кто не знал где находиться Чингисхан, были мы. Чингисхан был на юге, как раз там, куда мы направлялись.

В начале зимы мы добрались до земель Срединной империи. Хотя это всё очень условно. В это время от Поднебесной откалывались огромные куски. Правители земель объявляли себя ванами, то есть независимыми царями и тут же присягали на верность Чингисхану. Впрочем, северные земли Поднебесной давно были беззащитны, ещё со времени сражения в Сюаньдэфуской долине два года назад, где наши войска — увы! — потерпели поражение. По всей территории безнаказанно хозяйничали облавные отряды монголов. Нас принимали за один из таких отрядов.

А нам главное было, не наткнутся на такой отряд. Но что боишься — то и случается. Наткнулись!

Они вышли из оврага, перемётные сумы воинов были переполнены, каждый тянул за собой по две — три вьючные лошади, тюки на которых были подвязаны кусками дорогих шёлковых тканей. Было их человек пятьдесят.

Хорошо они погуляли по Поднебесной! Сколько городов сожгли и ограбили! Наполнили дороги Поднебесной тысячами нищих!

— Почему люди Поднебесной просят милостыню у своих врагов, — допытывался у меня Уба, — а не сражаются с ними? Почему кереиты, татары, меркиты и другие племена монголов защищали свои кочевья от воинов Чинхисхана совершенно бесплатно?

Что я мог ответить на это? Может быть, то, что жители Поднебесной мирные люди, а северные варвары воины с рождения? И воюют ради войны?

Уба приказал нашим людям не останавливаясь, пересечь путь встречному отряду.

— Это чонос! — сказал он мне, указывая на отряд. — По-вашему — волки.

— Это важно?

— Нет, но у меня с ними были стычки в прошлом году. Один из их командиров знает точно, что я служу императору. А вот и он!

К нам подъехал типичный монгол. Чем он отличался от других монгольских племён, я не знаю, но, наверное, отличался, если Уба увидел в нём, представителя племени чонос, может быть, какие-то детали одежды? Он приветствовал нас. Вглядевшись в лицо Уба, на его собственном лице появилось выражение удивления.

— Увар-нойон? Что ты здесь делаешь? Ты уже не служишь Алтан-хану (императору)?

— Нойон всегда кому-то служит, Гэнду — уклончиво ответил Уба. — Это не старые времена, когда нойоны были вольные.

— Это, правда! Я служу Мухали. А ты?

— А я всем понемногу — сказал Уба и объехал любопытного монгола.

— То есть никому?

— Почему? А Чингисхан? Он же над всеми! Мы спешим очень. Прощай, Гэнду!

— Прощай, Увар — растерянно произнёс Гэнду.

Мы уже отъехали на значительное расстояние, как услышали за спиной голос Гэнду:

— Стой! Стой, Увар-нойон! Я приказываю тебе ехать к моему господину, к Мухали!

— В другой раз, Гэнду! — крикнул в ответ Уба. — Я черби (интендант, снабженец) у Тулуя! Мне некогда! У меня особое задание!

И мы взмахнули плётками, пуская коней в галоп. Началась погоня. Но лошади у чонос были усталыми и нагруженными тяжёлыми перемётными сумами, погоня отстала.

— Кто такой Тулуй? — спросил я.

— Сын Чингисхана. А Мухали, подручный Чингисхана, руководит его войсками в восточных провинциях Поднебесной.

— Это я знаю.

— Только, я думаю, Гэнду про Тулуя не поверил. Я, то одно сказал, то другое. Как тут поверишь? Теперь нас будут искать, господин, по всей степи до самой Срединной столицы.

— Это плохо.

— А я говорил. Торопиться надо. Но при этом быть очень осторожным.

Уба выслал двух воинов, назад в дозор. И выставил охрану. Но нас слишком мало. Ночь прошла тревожно. Снег. Холод.

Утром прискакал дозор, коротко сказал:

— Идут.

Замёрзшие войны спокойно, без суеты оседлали лошадей. Сделали крюк, видели из засады, как мимо нас промчалась полусотня чонос. Пошли по их следам, но там, где они свернули, мы понеслись прямо. Начались обычные степные игры в прятки-догонялки. Но от этих игр, от всего этого перехода, у нас с Кином, не привычных к седлу, было отбито всё, что можно отбить, и стёрто, всё, что можно натереть. Степнякам-то что!? Они с трёх лет в седле, привычные, дьяволы кривоногие. И, даже, мороз им нипочём!

Все эти засады, неожиданные налёты с той и другой стороны нас здорово задерживали, пока Уба не организовал последнюю засаду. Он послал семерых своих воинов заманить чонос в овраг, который он приметил накануне. И им это удалось. Чонос устроили погоню за семёркой отважных. Те летели отстреливаясь. А сверху, на краю оврага, чонос ждали остальные воины Уба. Десять стрел, пущенных сверху, сбила десять всадников с сёдел. И, даже, одиннадцатая, пущенная Кином, поразила вражескую лошадь. Потом ещё вылетели одиннадцать стрел, и ещё десять всадников упало, и один был ранен. Чонос бросились бежать. Им вдогонку полетели стрелы. Это была безоговорочная победа. Больше они нас не беспокоили. Зря Уба утверждал, что с пятью десятками врагов не справиться. Справился же!

Вдали показались горы. За ними Чжунду — Срединная столица Поднебесной. Ещё немного и мы у цели!

XIII

Мы ехали цепочкой, втягивались в долину меж гор, чтобы знакомой дорогой попасть в Чжунду. И это была ошибка. Там нас ждали. За поворотом стояли монгольские всадники, преграждая нам дорогу. Сзади появились ещё воины. Отступать стало некуда. Уба построил своих воинов в круг, что бы они могли скакать по кругу и отстреливаться. Я слышал о таком приёме кочевников, и вот теперь увидел. Мы, я, Кин и Уба остались в середине круга.

От впереди стоящих всадников, отделились три воина. Они ехали к нам с поднятой вверх правой рукой, в знак того, чтобы мы не начали стрелять. Два всадника остановились, а один поехал дальше. Это был Гэнду.

— Приветствую тебя, Увар-нойон! Не надо было тебе от меня бегать! Всё равно попался!

— Что тебе надо, Гэнду? — спросил Уба.

— Прижать твои пятки к твоему затылку!

— Для такой казни я не очень знатен, но за почёт благодарю.

— Тогда сварю тебя живьём в котле на медленном огне!

— Это, если получится.

— Твоим воинам мы обещаем жизнь, если они вступят в войско Чингисхана!

Уба погрустнел и обратился к своим подчинённым:

— Слышали? Вам решать!

Наши воины ответили дружным молчанием, готовые умереть в бою. Уба повеселел.

— Сдавайся, Увар!

— Мы это не умеем, Гэнду!

Два всадника, что стояли дальше и слушали наш разговор, тронули лошадей и подъехали ближе. Один был в посеребрённых доспехах с позолоченным шлемом, с дорогой саблей на боку. Другой рыжебородый, без доспехов в простом тёмно-синем халате, перепоясанным дорогим золотым поясом на котором весел большой нож в золотых ножнах.

Тот, что в доспехах, сказал:

— Приветствую тебя, Увар-нойон! Ты узнаёшь меня?

— Да, Мухали. Как мне узнать одного из четырёх багатуров, спасших жизнь моего господина Нилха-Сангума и меня заодно.

Рыжебородый тоже сказал:

— Мне понравились твои слова, воин. Не уметь сдаваться врагу, это единственное неумение, которое я прощаю. Я тебя помню, ты был нукером у Нилха-Сангуна.

— Это честь для меня, Великий хан! — сказал польщённый Уба.- Я тебя помню, когда был ещё маленьким мальчиком. Ты приезжал к нашему хану Тогорилу с шубой. А мой отец участвовал в том походе на меркитов.

Чингисхан улыбнулся, что он делал, наверное, редко.

— Почему вы воюете против меня? Я объединил почти все степные племена. Вы тоже монголы, а вы служите Алтан-хану? Почему?

— Слишком яростно бились против тебя, Великий хан — ответил Уба. — А сдаваться не получилось. Да и другое. Мой десятник Учуган, татарин, сын одного из тех людей, что встретил твой отец перед смертью. Но он клянётся Вечно Синим Небом, что эти люди не отравили Есугэй — багатура. Ты бы ему поверил? К тому же он внук Тэмуджина-Уге, в честь которого тебя назвал твой отец.

Чингисхан тяжело посмотрел на нас и, полуотвернувшись, обратился к нашим войнам:

— Воины! Я за лихость в бою и за преданность господину не наказываю, а награждаю! Ни чего не бойтесь! Кто хочет — может остаться, кто хочет — может идти к Алтан-хану! Препятствий не будет!

Потом опять взглянул на нас и сказал:

— Тебя Увар-нойон, твоего десятника Учугана я считаю своими гостями — и, посмотрев на меня с Кином, добавил — и эти двое пусть приходят. Они не монголы. Мне интересно их послушать.

Чингисхан развернул лошадь и, не оглядываясь, шагом поехал вперёд. За ним двинулись Мухали и Гэнду.

Нам четверым ничего не оставалась делать, как ехать за ними.

— Он может обмануть? — спросил я Уба.

— Может — спокойно ответил тот.- Но пока мы гости — боятся не чего. А там как Господь управит.

Что ж степные варвары славятся своим коварством.

Мы завернули за отрог горы и увидели у реки юрты кочевников. Посередине стойбища стояла большая белая юрта. К ней мы и направились. Белые юрты ставят только самые знатные монголы. А ведь у жителей Поднебесной белый цвет, цвет не хороший, цвет траура!

У белой юрты дымили два костра у входа, и стояла знать кочевников. Двоих я узнал. Это были не монголы, а китат Сяо Боди и житель Поднебесной Ши Тяньэл. Как всё меняется! А когда уезжал, они были полководцами у императора! Знать склонила довольно низко головы перед Чингисханом, кроме одного, тот слегка поклонился. Чингисхан улыбнулся ему и сказал:

— Тулуй, я привёл к тебе твоего черби.

Тулуй улыбнулся и посмотрел на Уба. Уба весело, но не дерзко посмотрел на Тулуя, а нам с Кином шепнул:

— Мимо костров идите прямо, а будете входить в юрту, на порог не наступите. Казнят! И что гости, не посмотрят.

Сошли с коней. Вошли в юрту, я всё смотрел, где тут порог, так и не понял — где? Но, вроде, не на что не наступил. Пока всё хорошо.

Нас рассадили в юрте, как требовал степной обычай. Принесли еду. Пока длился небольшой пир, длилось и молчание. Пир кончался, начались расспросы. Неужели у Чингисхана жизнь однообразная и ему не хватает впечатлений? По-моему жизнь у него очень бурная и впечатлений выше головы. Значить это просто обычное человеческое любопытство. Он спросил, указывая на Кина:

— Кто этот человек? Он не похож не на жителя степи, не на подданного Алтан-хана?

Я ответил:

— Великий хан, это житель страны Восходящего Солнца. Мы, жители Поднебесной, называем их вадзин. Там далеко на востоке, за Восточным морем лежат большие острова и там живут такие люди.

— А кто ты?

— Я кормщик императора. Я вожу суда по морю.

— А где здесь море? Я прожил больше полусотни лет и моря никогда не видел, только слышал. Я говорю о солёное море, пресное северное море я видел (Байкал). Как вы двое здесь оказались?

Язык мой — враг мой! Ну, а что я мог сказать? Попавшись на лжи, я мог лишиться головы. А единственную голову жалко. Сильные мира сего сами врут и врут постоянно, но, тем не менее, не правды не любят. Пришлось рассказать о нашем путешествии на север и о цели его и о том, как мы здесь оказались. Чингисхан слушал с интересом, как и все остальные присутствующие, прищёлкивая языком от возбуждения и восхищения, особенно когда рассказывал о схватках с айну и с чаучу.

— Ну, что ж — сказал Чингисхан — за вашим золотом и костями я не пойду. Есть дела поважнее для меня и моих воинов. Пусть за ним идёт ваш император. А на Восточных островах мои люди когда-нибудь побывают.

Его люди — это его воины? Или он кого-то ещё имеет в виду? Интересует его ещё что-то кроме войны?

Глаза у Великого хана темно-синие, как море, внимательные, а взгляд тигра, самого сильного зверя, который привык побеждать, ничего и ни кого не боится и знает, что его боятся и беспрекословно ему подчиняются.

Он обратился к Учугану:

— Что было между нашими отцами, следует забыть. Но потомку славного Тэмуджина-Уге достойно занимать более высокую должность, чем десятник у Алтан-хана. Останься у меня, и ты будешь тысячник.

Учуган был поражён и удивлён до изумления. Он смотрел то на Чингисхана, то на Уба не зная, что ответить. Чингисхан пришёл ему на помощь, сказав:

— Потом решишь. Что же касается тебя, Увар-нойон, то нукеру Нилха-Сангуна надо занимать более высокую должность, чем сотник у Алтан-хана. От него ко мне пришли два полководца с войском и стали у меня здесь темниками. Ты предан ему. Ты достоин большего или того же. Останешься у меня, будешь — темником! А Учуган тысячником у тебя.

— Великий хан! У нас с Учуганом есть обязательства перед господином Лю Жуншу.

— Хорошо! Вы с Учуганом проводите господина Лю Жуншу до Срединной столицы.

— Благодарю тебя, Великий хан! Могу ли я ещё просить?

Чингисхан засмеялся, все заулыбались.

— Твоя просьба будет исполнена, Увар-нойон. Не ты, не Учуган здесь воевать не будете. У вас тут много друзей, знакомых и воевать вы будете плохо. А если тебя послать на запад, воевать с найманами, убийцами Нилха-Сангума, то воевать ты будешь хорошо! Ты этого хотел просить?

— Да, Великий хан — с удивлением ответил Уба, надо полагать, к большому удовольствию Чингисхана, который показал всем окружающим своё умение угадывать чужие мысли.

Интересно, а, как и где будут воевать Сяо Боди и Ши Тяньэл, ведь у них ещё больше знакомых и друзей в Поднебесной, чем у нашего Уба? Или предателей нигде не любят? Будут плохо воевать, просто убьют и их места займут монголы?

Приём был закончен. Нас отпустили к своим воинам.

Мы тронулись к Чжунду. Нас сопровождала тысяча монголов, как почётный эскорт.

— Извини, господин — сказал Уба, — но мне лучше быть простым воином у своих, чем полководцем у чужих. Тем более что все грехи наши нам с Учуганом простили.

— Не извиняйся, Уба. Человек ищет, где лучше. Я не осуждаю тебя, что попал под обаяние этого человека, у него взгляд завораживающий, как у тигра. Ты не предал нашего императора, ты вернулся к своим.

Повисло не ловкое молчание и я сказал:

— Какие странные тёмно-синии глаза у Чингисхана.

— Так он же борджигин — ответил Уба так, как будто я знал, кто такие борджигины.

Увидев моё недоумение, он пояснил:

— Борджигины — значить синеглазые. Борджигины почти все рыжеволосые да синеглазые или сероглазые. По легенде у Добун-Мэргэна была жена Алан-гоа. После его смерти, через какое-то время она стала рожать сыновей, утверждая, что через отверстие для дыма в её юрту проникает лунный свет. Он превращается в прекрасного юношу. Вот от этого юноши и рождаются дети.

— От лунного света дети не рождаются!

— Да, но монголам-нирун, что значить — собственно монголы, лучше этого не говорить, они вот уже сколько лет делают вид, что в это верят. Кереиты — монголы вообще. Так вот от последнего сына Бодончара и ведут своё происхождение борджигины.

— А как же Тулуй?

— Все сыновья Чингисхана рыжие и голубоглазые, кроме старшего сына Джучи и Тулуя. Эти получились как все — черноволосые и черноглазые. Не знаю, почему такой Тулуй. Нрав у него добрый, а не жестокий как у всех остальных сыновей Чингисхана. Ну а Джучи… — Уба помолчал. — Жена Чингисхана Борте родила его после того, как побывала в плену у меркитов. Может быть, Джучи от Чингисхана, а, может быть, и от Чильгир-Боко.

— Чильгир-Боко? — удивился я. — Но это же…

— Да, господин. Это отец нашего Чже. Возможно, что Джучи и Чже братья. Только Чингисхану ему лучше не попадаться. Его не то что наградят, но, даже, и не удостоят почётной казни без пролития крови: его не завернут в войлок, не сварят в кипятке, ему даже и не отрубят голову. Его просто тихо зарежут где-нибудь. А потом казнят тех, кто его зарезал.

— Какому мужу приятно напоминание о неверности его жены?

— Чингисхан очень любит свою первую и старшую жену Борте. Она — единственная его слабость. На остальных жён ему наплевать! А Борте не прияты воспоминания о плене. Она тоже любит своего мужа. Да и меркиты почти все уничтожены.

— Увидим ли мы когда-нибудь Чже? — вздохнул я.

— Я точно — нет! Ну а ты, господин? Не знаю. Всё в руках Господа! Видишь, тучи сгущаются над империей Цзинь. В следующем году похода джонок на север может и не быть.

— Тогда Чже погибнет там от голода и холода.

— Захочет жить — выход найдёт! — горячо возразил Уба.- Охотиться меркиты умеют — они больше лесовики, чем степняки. К тому же там далеко на западе, за горами живёт народ похожий на нас, на монголов. Так говорят эвенкил. Будет плохо — Чже уйдёт туда, эвенкил помогут

— Это будет тяжело!

— Умереть, конечно, легче! — философски сказал Уба.

Горы расступились, перед нами лежала покрытая снегом равнина. Впереди вдалеке виднелись стены Чжунду — Срединной столицы. Мы, я и Кин, тепло попрощались с Уба. Он со своими воинами поскакал к Чингисхану.

Друг стал врагом!

Привычный мир рушится!

Через день нас принял император. Перед этим, я послал ему отчёт о путешествии. Принял, как я и предполагал — в гневе. Он вёл себя не царственно, что, в общем-то, простительно и понятно, когда враг под стенами столицы. Император бегал взад вперёд, кинул в меня моим отчётом, который я сумел поймать, топал ногами, спрашивал: «Где Ингэ?» Отказывался верить, что он погиб, считал, что он предал его и перешёл на сторону монголов, как сейчас делают это многие чжурчжэни, забывая при этом, что и сам он чжурчжэнь. В результате меня заключили в темницу, как не сумевшего выполнить задание — доставить золото. Кина выгнали. Он, зная несколько наших слов, просит милостыню, рассказывает истории о стране Восходящего Солнца, о битвах на море, за это его кормят и одевают, а он подкармливает меня, пока я описываю наши приключения для потомков.

Времена наступают грозные!

Я думаю, раз меня сразу не казнили, значить есть надежда, что простят и освободят. Золото императору всё равно нужно. Великий учитель Кун нас учит: « Человек, который совершил ошибку и не исправил её, совершил ещё одну ошибку», а «единственная настоящая ошибка — не исправлять своих прошлых ошибок». Император умный и, надеюсь, мудрый человек, он всё поймёт. Верю, что скоро освободят меня, и мы с Кином поплывём на север.

«Мудрый не знает волнений, человечный не знает забот, смелый не знает страха» (Конфуций).

Рукопись окончена в год красной свиньи (1215 год), в чуньфень (конец марта).

Глава 2. Отец и сын

Евгений Ракитенко, сын Сергея Евгеньевича, студент последнего курса Восточного института сидел в кресле и дочитывал перевод рукописи.

— Ну, как? — спросил Сергей Евгеньевич.

— Впечатляет! И это всё — правда?

— Думаю, да. Кое-что домыслил для удобоваримости, а так всё — правда. Даже то, что домыслил. Надо будет потом сделать построчный перевод.

— Я понял, что вадзин — это японцы, эвенкил — тунгусы, нанай — это гольды, а чауча кто? По описанию, это североамериканские индейцы.

— Это чукчи. Сам я чукчей никогда не видел, но по описаниям, знаю, что есть в них что-то североамериканское. С другой стороны, если на протяжении семи столетий женится на тунгусках и якутках, внешность измениться. У них, наверное, что-то случилось. Почему у них неожиданно стало не хватать женщин? А, может быть из-за Берингово пролива на азиатскую сторону переправились индейцы, и, почему-то, без женщин. Учёные чукчами ещё серьёзно не занимались. Думаю, что предстоит открыть много интересного.

— Лю Жуншу — это же китаец?

— Несомненно — согласился с сыном отец.

— Почему же на них нападают какие-то китаи.

— Китаи или кидане. Так получилось, что мы, русские, называем подданных Поднебесной именем их врагов. Так бывает. Себя подданные Поднебесной называют хань, по имени той династии императоров, откуда ведёт своё происхождение наш герой. А так, русские тоже, к примеру, называют себя по имени племени, захватившую верховную власть у восточных славян. Русские — это ответ на вопрос: «Чьи вы данники?» И все мы живём в России, которая разделяется на Великую, Малую и Белую Русь. Все мы принадлежим России, а, значить, все мы русские! Мы, кстати, не исключение: романизированных галлов захватили франки и на свет появились французы. И ещё. По берегам Волги и Камы в двенадцатом веке пахали землю Волжские Булгары и не знали, что через шестьсот — семьсот лет они станут татарами. С Золотой Ордой их объединяет то же, что и нас — их когда-то завоевали степные племена, пришедшие из современной Монголии. Когда я учился в Казанском университете, то сталкивался с местными жителями. Только общаясь с русскими, они называли себя татарами, что бы русским было понятно о ком речь, а себя они называли и казанцами и, даже, булгарами. Но все эти вопросы ещё ждут своего исследователя.

— Это всё хорошо, конечно. А что, найденный тобой документ даёт науке? — спросил Евгений.

— Очень мало. Во-первых, сложно доказать подлинность документа. Обязательно найдутся скептики, которые скажут, что это мистификация. Он же переписан неоднократно. А во-вторых, он доказывает только то, что китайцы плавали на север, в Охотское море. Добыча золота происходила, судя по всему, где-то в районе современного Охотска, чуть южнее или чуть севернее. Где точно — установить не является возможным. Кстати, мне уже попадался в руки документ о плавании китайцев на север, я его даже переводил. Правда это было давно и о чём он, я не помню. Надо будт поискать в архивах.

— Поищи, папа. Это интересно. Ну а само золото, где они его оставили?

— Я думаю, где-то в среднем течении Уссури, на её каком-то притоке. Там единственное место, где отроги Сихотэ-Алиня подступают вплотную к реке.

— Ты думаешь, папа, оно там до сих пор лежит?

— Кто за это может поручиться? — пожал плечами Сергей Евгеньевич. — Если его не нашли какие-нибудь первопроходцы, то оно, несомненно, там. Такое количество золота, это не пара золотых червонцев, такую находку скрыть трудно. Я лично о таких находках ничего не слышал.

— И сколько его там?

— Интересно?

— Конечно!

— Я, конечно, не коммерсант, но прикинул: золота там десять пудов, это на двести тысяч золотых рублей, даже больше! Ну и мамонтовые бивни, и моржовый клык нельзя скидывать со счетов. За семь столетий с ними ничего не должно было случиться. Там этого добра на шесть пудов. Всего чуть меньше трёхсот тысяч рублей золотом! Примерно, конечно. Но для науки это докажет только, что документ подлинный и такое событие в начале тринадцатого века действительно было.

— Но это же прекрасно, папа!

— Несомненно. Только что тебя радует? Триста тысяч или подлинность документа?

— И то и другое, разумеется. Ты действительно думаешь, что золото ещё там?

— Я же сказал, да! Чингисхану оно было не интересно. Рукопись датируется концом марта 1215 года. А в апреле — мае моголы захватили и разграбили Чжунду. Добра они набрали очень много! Зачем им эти десять пудов золота? Хлопоты одни. Они саблей добудут и добыли больше! Об остальных героев рукописи ничего не известно. Что стало с Кином, с Уба, с Чже да и с самим Лю Жуншу. Хотя, наверное, он выжил, если рукопись передавалась из поколения в поколение и не попало к императору династии Цзин.

— Но при этом его потомки стали корейцами!

— Это объяснимо. Корея и Китай находятся рядом. Хотя, ты знаешь, через пятьдесят девять лет после описываемых событий, в 1274 году монгольско-корейский флот хана Хубилая — внука Чингисхана напал на Японию.

— Вот! Не всё же им на нас нападать.

— Они легко захватили и разорили острова Цусима и Ики.

— Цусиму?

— Да.

— Какие молодцы! Хоть кто-то этим япошкам по морде надавал!

— И мы бы надавали, если бы царь революции не испугался! Но и им, монголам, потом, не повезло. Только они подошли к острову Кюсю, как начался тайфун и, к тому же, погиб главнокомандующий флотом Лю. Монголы вынуждены были отказаться от захвата Японии. И вторая попытка через семь лет то же была не удачной. И то же из-за ветра. Японцы даже имя дали этому ветру — Камикадзе, что значить «Божественный ветер». Монголы, всё-таки были плохими моряками. Так вот! Может быть, этот Лю внук или правнук нашего Лю Жуншу? Флот монголов на Японию шёл с Корейского полуострова. Главнокомандующий Лю погиб в Японии, а семья его была в Корее, да так там и осталась.

— Интересно. А когда монголы Корею завоевали?

— В 1258 году.

— Ого! А рукопись обрываеться на 1215 годе? И где этот Лю был всё это время?

— Кто знает? Но это единственное объяснение, каким образом потомки китайца Лю Жуншу стали корейцами. При условии, конечно, что наша гипотеза верна. А это доказать не возможно, к сожалению. Я даже фамилию этого корейца, что продал мне рукопись, не спросил. О чём очень сожалею. А больше я его не вижу. Хотя семьсот лет прошло, какая фамилия? Десять раз могла поменяться. Но, может быть, когда-нибудь найдётся продолжение. Может быть, Лю Жуншу понравилось писать?

— Хорошо бы.

— Вот.

— Значить золото там?

— Да. Третий раз спрашиваешь. Кто его там найдёт?

— Сам Лю Жуншу или его родственники.

— Это вряд ли. Времена были не спокойные, и была ли возможность у Лю Жуншу сплавать за золотом? И где гарантии, что монголы не отобрали бы золото? Монголы властвовали в Китае больше ста пятидесяти лет.

— Ну, а потомки его?

— Перебравшись в Корею, потомки Лю Жуншу могли забыть родной язык. И записи предка для его потомков могли стать, извини, «китайской грамотой».

Евгений улыбнулся шутки отца.

— А если организовать туда экспедицию? — спросил он.

— Кто будет организовывать? Восточный институт на это денег не даст. Скажут, что это авантюра.

— Да и не надо! — усмехнулся Евгений. — Не надо вмешивать наше родное государство в лице Восточного института в товарно-денежные отношения.

— Как? — не понял Сергей Евгеньевич.

— Я говорю, что сами экспедицию организуем.

— Экспедицию обычно организовывают на деньги. Где их взять?

— Это можно попробовать решить — задумчиво потерев подбородок, сказал Евгений. — Ты, лучше скажи, если тебе принесут протокол с подписями свидетелей, что в указанном на рукописи месте найдены золотые слитки и один слиток тебе подарят?

— Скажу: «Спасибо». Только слиток это не то, что ты себе представляешь. Это такая отливка с ладонь длиной и отверстием на одном конце, что бы можно было верёвку продеть. Вот это и есть древний китайский слиток весом один цзинь, то есть чуть меньше полутора фунтов (500 грамм). Цзинь — золото по-китайски.

— То есть если его переплавить, то наука не пострадает?

— Нет, конечно, особенно если один сохранить.

— Ну, тем более! Нашей организации очень не хватает денег.

— Что это за организация такая? Чем ты, сын, занимаешься, давно хотел спросить?

— Я член Российской Социал-демократической Рабочей Партии большевиков — гордо произнёс Евгений.

— Да вас всего в городе пять человек, как я понял. Немного будет триста тысяч на пятерых?

— Во-первых, нас шестеро, а на флоте, среди моряков, намного больше. После восстания 1907 года ряды Владивостокской группы РСДРП поредели, конечно…

— Тебе сколько лет тогда было? Ты же мало что помнишь.

— Неважно, рассказывали. А во-вторых, это не на нас шестерых, а на всю партию! — с обидой в голосе сказал Евгений. — Даже ещё мало будет. Но курочка по зёрнышку клюёт!

— На партию большевиков? — уточнил Сергей Евгеньевич и в его голосе послышалась издёвка.

— Да, большевиков! — с вызовом ответил ему сын.- Для революции! «Из искры возгорится пламя!»

— Да, но если цитировать Одоевского, то цитировать надо более полно. Там говориться:

Наш скорбный труд не пропадет,

Из искры возгорится пламя,

И просвещенный наш народ

Сберется под святое знамя.

Просвещённый народ! Как вы его просвещать будете? Революцией?

— Не революцией, а после революции. Просветим. Все будут поголовно грамотными.

— Ты знаешь, что с Одоевским дальше было?

— Нет.

— Прощение у царя просил.

— И что царь?

— Простил. Правда, отправил служить на Кавказ рядовым.

— И он дослужился до генерала? — издёвка уже прозвучала в голосе сына.

Но Сергей Евгеньевич не обратил на это внимание и сказал:

— Не совсем. Он умер от малярии в одном ауле шапсугов у Чёрного моря.

— Вот! Дождался милости от царского режима!

— Ну, на Кавказе, у Чёрного моря климат не здоровый, для отдыха не годиться. Это вам не Лазурный берег, и, даже, не Крым. Плюс население враждебное. Шапсуги, это племя черкесов. Самое злое, между прочим, очень долго нам сопротивлялись, а потом в Турцию ушли, к своим единоверцам.

— Да не в этом дело, отец. Черкесы какие-то? Дело в том, что царская милость смертью обернулась!

— Если бы остался на каторге, был бы жив? У нас в Сибире, тоже не курорт!

— Не знаю. Но я не об этом. Я о режиме в целом! Наш царь Николай, может быть, человек и не плохой. Может быть, с ним приятно за столом посидеть, чаю выпить или коньяку, о жизни поговорить. Но царский режим прогнил насквозь. Поэтому и нужна революция!

— Зачем вам революция, сын? Я как историк могу сказать — революция не всегда хорошо! Возьми хоть голландскую, хоть английскую или ту же французскую — сплошная кровь! В конце концов, посмотри, что в Китае делается! Уже две были!

— Там буржуазные революции. А это будет — пролетарская революция! Народные массы поведут за собой пролетарии! Плохо будет только буржуазии! А мы к ней, отец, не относимся!

— Искренне рад за нас! Просто гора с плеч! Это что за пролетарии такие? Рабочие, что ли?

— Да! Передовой класс! Могильщики буржуазии!

— Ну, это понятно! Если заводчик Чеботарёв Прохор Захарович, не дай Бог, помрёт, то его, конечно же, свои рабочие и похоронят. Да и Иванова тоже. Что ж, по-твоему, их родня со стороны кого нанимать будет могилу копать?

— Я в общемировом масштабе, отец! — серьёзно стал объяснять Евгений.- Согласно учению Карла Маркса — пролетариат могильщик буржуазии. Мы большевики за диктатуру пролетариата!

И пропел несколько фальшиво строку из «Интернационала»:

Лишь мы, работники всемирной

Великой армии труда,

Владеть землёй имеем право,

Но паразиты — никогда!

Шутливый тон Сергея Евгеньевича мгновенно исчез:

— Час от часу не легче! Диктатура, это ещё хуже, чем революция. Это ещё больше крови!

— Ерунда! За то какая жизнь после будет!

— Какая?

— Великолепная! Счастливая! Не будет богатых!

— Все будут бедные что ль?

— Не надо издеваться, папа! Жизнь будет хорошая. Все будут работать. Не будет эксплуатации! Простые люди что могут, сколько могут и как могут, так и будут работать, и кому чего нравиться то и будут делать.

— Так, сын, не бывает. А если кому-то нравиться в кровати валятся? Или нужны сапоги, а он лапти делает. А кто направлять-то будет?

— Партия! Наша рабочая партия! Партия большевиков!

— Обожди! А кто на себя ответственность брать будет? Здесь нужно это, а там — то. Там это продаётся, а здесь — нет. Кто будет это учитывать?

— Да партия же!

— На всю страну? Одна?

— Да.

— Наша страна огромная, это не Голландия какая-нибудь. И партия, если она будет одна, тоже будет огромная?

— Да!

— Но, позволь, она же будет не поворотливая.

— Почему? — искренне не понял Евгений.

— По всему! Потому, что горностай проворнее коровы.

— Ерунда всё это! Причём здесь корова? А люди на местах? Будут сознательными — подскажут.

— А если не будут?

— Да будут, будут!

— Ну, хорошо. По поводу — кому чего нравиться. Все хотят быть капитанами, но я не видел людей, которые бы с детства хотели стать кочегарами. Это же адский труд! А кто мечтал с детства хоронить покойников или убирать мусор и чистить туалеты? Да мало ли работ, на которые народ палкой не загонишь? Только нужда заставляет идти на них.

— Люди же будут СОЗ-НА-ТЕЛЬ-НЫ-Е! — Евгений по слогам произнёс последнее слово. Но Сергея Евгеньевича это не убедило.

— Как же так? Человек выучился на капитана, может и умеет водить корабли, но вдруг нехватка кочегаров и он сознательно идёт в трюм?

— Да, отец, да! Если партия прикажет!

— Или сортиры чистить! Да это бред какой-то. Зачем же тогда он учился? Что бы стать кочегаром?

— А мы будем воспитывать! Надо нам десять капитанов и двадцать кочегаров, мы возьмём тридцать мальчиков и воспитаем их, кого кочегарами, кого капитанами.

— А кого гробовщиками!

— Да.

— Это всё ерунда! Воспитать в кого-то невозможно! Как ты узнаешь у кого какие способности? Кого-то и в кочегары лучше не ставить, а ты его в капитаны пихаешь, корабль ему доверишь, людские жизни.

— Воспитаем, а надо будет и перевоспитаем! Новорождённый ребёнок — это же чистый лист! Пиши туда, чего хочешь! Или как пустой чемодан. Наполняй его, чем хочешь! Если не то положил, не нужное тебе вытащи и положи нужное.

— Ну не знаю. Ребёнок рождается не пустым чемоданом или чистым листом. У него уже есть характер, в него уже вложены наклонности к чему-то, способности к чему-то. Воспитать, а тем более перевоспитать никого не возможно! Способности или наклонности все же у всех разные. Можно из тебя сделать садиста? Нет! И капиталист из тебя не получится! Хоть воспитывай тебя, хоть не воспитывай. А вот учёный наверняка получится. Потому что ты мой сын. И мать у тебя далеко не глупая женщина. А что касается партии… Рисковать, крутиться партия, я думаю, не будет. Партия, как я понимаю, коллективная организация. А предприниматель он сам, один рискует, как, к примеру, коммерсант наш, ну, ты знаешь его, Коробейников Фома Иванович. Он же крутится, рискует: туда товар повёз, там не продаётся, в другое место повёз. На свой капитал покупает, им и рискует. Да ещё в долг может взять — риск возрастает! А он бывает и прогорает и снова поднимается. Никакой он не паразит. На нём всё держиться! Его не будет — всё рухнет.

— Так уж и рухнет!

— А как же? Если извозчик лошади «но» не скажет — она и не повезёт.

— И кнутом не ожгёт!

— Не без этого. Строгость, она нужна!

— И обманывает и обвешивает ещё твой капиталист!

— Мы не знаем — сам он приказывает так делать или это его приказчики балуют! Мне показалось, что Фома Иванович честный человек. Слово держит.

— Меж собой они все честные. Кто же с ним дела вести будет, если он своего обманет? Ты посмотри, отец, как люди, рабочие живут у того же Чеботарёва! В бараках, в грязи.

— Это не совсем так! — поморщился Сергей Евгеньевич. — Условия, конечно не царские, но и не свинские. И, если бы, Чеботарёв всё это не организовал, то рабочие бы были не рабочие и просто бы голодали. Работники своих работодателей сплошь не любят. И не потому, что те мало платят или условия не шибкие. Даже если платит хорошо и условия жизни и работы хорошие, так его ещё больше ненавидят. Почему? А потому, что работодатель судьбами работников распоряжаеться! Разориться предприниматель, и рабочие на улице окажутся, хотя они, может быть, и работали очень хорошо. От рабочих ничего не зависит! А так-то, в целом, все они раскошеливаться не любят. Это правда. Были бы щедрые — капитал бы не скопили.

— Буржуи! — убеждённо сказал Евгений. — Так вот! Мы, социал-демократы, хотим, что бы все люди по-человечески жили! Пускай не по-царски, но в нормальных условиях. И что бы от рабочих тоже что-то зависело.

— Это благородно. Но не понятно как вы это сделаете.

— Партия — это не я один Я, может быть, чего и недопонимаю, но старшие товарищи, я уверен, знают, что делают. Тот же Ленин — руководитель партии или Троцкий.

— «Каждый солдат должен понимать свой манёвр» — говорил Суворов. Если ты хочешь чего-нибудь сделать, сначала узнай, как это делать! И партией не надо прикрываться, какая бы она хорошая — прехорошая не была.

— Узнаем! Так на это благородное дело, тебе не будет жалко отдать триста тысяч золотых рублей?

— Не будет, лишь бы впрок пошло! Хотя идеи ваши, какие-то сомнительные.

— Ничего не сомнительные. Карл Маркс и Фридрих Энгельс учёные авторитетные. Это они коммунистическую теорию придумали. А товарищ Ленин её дополнил и углубил! Кстати, среди наших товарищей, есть такой Уваров Василий. А в рукописи твоей есть Увар-нойон. Есть ли связь?

— Нет, конечно. Твой Уваров же не дворянин, как я полагаю.

— Конечно, нет.

— Значить потомок крепостного крестьянина господ Уваровых. А господа Уваровы, может быть, и потомки того Увар-нойона. Много татар и их потомков служили государству Российскому — Тургеневы, Карамзины, Юсуповы. Тот же Годунов. Да и Иван Васильевич Грозный по матери самого Мамая потомок!

— Да ты что!

— Да. Ну и когда ты будешь эту экспедицию кладоискательскую организовывать? Или партии поручишь?

— Надо посоветоваться с товарищами по партии — серьёзно сказал Евгений. — Если ты даёшь добро.

— Даю, конечно, организовывай.

Глава 3. Товарищи по партии.

На Маньчжурской улице Владивостока, в деревянном доме, в комнате собралось четыре человека — первичная ячейка Российской Социал-демократической Рабочей Партии большевиков. Правда, рабочих среди них не было, все четверо — студенты Восточного института. Июнь месяц, экзамены они сдали и считают себя студентами последних курсов — учатся они на разных факультетах. Двое рабочих, числившиеся в данной ячейки РСДРП (б) Владивостока работали, так как день был рабочий, а им семьи кормить надо, светлая жизнь ещё когда будет, а кушать хочется сейчас. Студенты же были из относительно обеспеченных семей и могли позволить себе не работать на каникулах. Тот же Евгений Ракитенко — сын профессора. Василий Уваров сын квалифицированного рабочего. Он и ходит, подчёркивая своё пролетарское происхождение не как все в обычной рубашке, брюках и ботинках, а в косоворотке, брюки заправляет в хромовые сапоги, в сапоге за правым голенищем носит финский нож или финку, он как раз стал входить в моду. Илья Шинкаренко младший сын врача-гинеколога, но он не захотел быть врачом вообще и гинекологом в частности, решив, что для этого хватит и старшего брата. Его старший брат не разделял социалистических идей младшего, но и не мешал, не учил жить, всецело был поглощён медициной. Константин Суздальцев был выходцем из учительской семьи. Вот и весь актив ячейки.

— Значить золото императора династии Цзинь. Рассказ ты нам прочитал, конечно, интересный. А если нет там никакого золота? — спросил Евгения Ракитенко председатель ячейки и хозяин комнаты Константин Суздальцев, молодой, но очень серьёзный товарищ. Два других — Василий Уваров и Илья Шинкаренко в знак согласия со старшим товарищем закивали головами.

— Почему, нет? Должно быть! Не проверив — не узнаем! Не было слышно, что бы кто-нибудь нашёл столько золота в последние сто — двести лет. Десять пудов — не фунт изюма! Не примерно бы услышали о находке. Мой отец уверен, что оно там лежит.

— А лежит там оно сколько? Семьсот лет! Да если и на недели его забрали — кто об этом кричать будет?

Илья и Василий опять закивали.

— Услышали бы! Не иголка! — кипятился Евгений. — Десять пудов золота! Да ещё кость мамонтовая и моржовая! Легенды бы ходили! Кто-то в одночасье разбогател! Шила в мешке не утаишь! Проверить всё одно надо! Во времена Чингисхана этот край одичал и обезлюдел. Кому тут нужно было золото, в те времена! Кто его искал!? Матросам Лю Жуншу оно в тайге было не нужно. Зачем оно им? Вместо грузил использовать? Охрана его не кричала на всю округу, где оно золото оставила. А когда перешли к Чингисхану, то их, судя по рассказу, должны были отправть далеко на запад. Врядли бы они экспедицию сюда организовали. Они саблями в войсках Чингисхана больше бы добыли. И воевать им интересней, чем жить в роскоши. Они воевали ради войны. А добыча, это мерило удачи.

— Может быть ты и прав — начал неуверенно Суздальцев, но Ракитенко его перебил:

— Прав! Тысячу раз прав! А представляете, какие это деньги для партии? На них мировую революцию можно организовать!

— Ну, мировая революция и без этих денег будет! — сказал резонно Константин. — Карл Маркс, когда свою теорию о мировой революции разрабатывал, на эти деньги не рассчитывал.

— Пока ещё не коммунизм и деньги ещё никто не отменял! Мы пока ещё живём в капиталистическом обществе и деньги для нужд партии просто необходимы! Согласны!

— Авантюрой пахнет — сказал Шинкаренко.

— Не чем не пахнет — парировал Ракитенко.- Так согласны или нет?

— Согласны! — за всех ответил Константин — А если там нет золота? Или не найдём?

— Вот заладил! У тебя какое-то упадническое настроение, Костя. Тогда мы просто прогуляемся по свежему воздуху. Отдохнём пару недель, в конце концов, от революционной деятельности. У меня, между прочим, каникулы.

— Комаров с мошкой покормим — сказал Василий Уваров.

— Не без этого — согласился с ним Ракитенко. — Мы же не на сопку Клыкова, в смысле — Орлиное гнездо, собрались, хотя там тоже комаров хватает.

Суздальцев подошёл к книжной полке, достал атлас Российской империи и сказал:

— Покажи, товарищ Жека, на карте, где этот ваш клад китайский находиться.

Атлас открыли на нужной странице, Евгений положил на него бумажку с копией плана.

— Где-то здесь — сказал он.

— Ого! — сказал Илья Шинкаренко — Это же на паровозе надо ехать!

— Что-то как-то не очень похоже — сказал Константин, сравнивая карту с планом.

— За столько веков, — возразил Евгений, — русло реки могло поменяться. А так, в целом, похоже. У этого Лю не было же навыков картографии! Он же капитан, а не картограф. И как капитан, в картах обязан разбираться. И компас знал.

— Компас? — удивились все.

— Ну, да! А вы думали, что китайцы наивные дикари? По звёздам путь прокладывают? И по звёздам тоже, но и компас у них был. Не такой как современный, конечно. Плошка с водой, а в ней иголка намагниченная плавает. И, тем не менее, это компас. Направление русла более или менее правильно. Китайцы пишут иероглифами, а, значить, рисовать умеют априори. Карта точная, для того времени, конечно.

— Разве не твой отец съёмкой местности занимался в этом районе?

— Мой. Ну и что?

— И ничего не нашёл?

— Но он же не каждую пять земли исследовал. И сокровища специально не искал. Он о них просто не знал.

— Допустим, — подвёл итог Суздальцев.

— Это совершенно точно! Тогда он ничего не знал.

— Я не про это — сказал Суздальцев, — я про другое. Ведь нужны деньги. Хотя бы на билет, на поезд. А снаряжение? Вещмешки? Надо думать, где взять? Не у папы же с мамой! И если там обнаружим золото, то на чём его вывозить? Лошади нужны! Винтовки, наши родные трёхлинейки, и револьверы тоже не помешают. Не репу повезём!

— Зачем нужны винтовки? — спросил Евгений. — Трёхлинейки, между прочим, сто рублей стоят, как я слышал. А револьверы «смит-вессон» можно купить на Светланской улице, в магазине «Кунст и Альберс» и охотничьи ружья там же.

— Нет, лучше всего казачьи карабины — сказал Уваров. — Между прочим, они эти сто рублей стоят! Это тебе не винчестеры американские! А «смит-вессоны» лучше как у полиции.

— Ну и зачем? — удивился Ракитенко. — Начитались всяких там Фениморов Куперов с Майн Ридами и мерещатся всякое. Нам там, что угрожают коварные гуроны? Поверите, товарищи, что гольды, удэгейцы и тазы люди безобидные.

— В тайге всякие люди встречаются, товарищ Жека — возразил Суздальцев. — И кровожадные тигры тоже. От тигра револьвером можно и не отбиться. А магазин «Кунст и Альберс» трёхлинейки не продаёт, только охотничье оружие, в этом ты прав. И, товарищи, главное — золото надо будет превратить в деньги, а деньги переправить нашим товарищам по партии. Какие у кого будут предложения?

— И в чём сложность, товарищ Костяря? — спросил Евгений.

Константин посмотрел на него пристально и сказал:

— Товарищ Ракитенко, если вас покоробило слово Жека, то я извиняюсь, и буду называть строго по фамилии.

— Это не обязательно — засмущался Евгений.

— Сложность, товарищи, — продолжил Константин, — в том, что лошадей, нагруженных золотом, к Городскому Общественному банку не подведёшь.

— Тогда к Сибирскому Торговому банку — сказал Уваров, показывая знания банков родного Владивостока.

— Какая разница? Дело не в этом. Ни одно государство не позволит из его земли безнаказанно извлекать ценности и не делиться с ним, с государством. Российская империя не исключение. Мы будем делиться с царским правительством, товарищи? Надеюсь, что нет. Царь Николашка обойдётся без этих денег. Значить, надо найти того, кто золото обратит в деньги, а деньги переведёт за границу, чтобы они попали на счёт партии где-нибудь в Цюрихе. Кроме того, нас четверо. Не будем трогать наших товарищей рабочих, пускай работают. Нам надо ещё людей. Предлагаю связаться с бундовцами и эсерами.

— Надо запросить разрешение у старших товарищей на этот шаг — сказал Василий Уваров.

— Разумеется.

— Но эсеры, бундовцы. Может как-то без них?

— Чем тебе не нравятся бундовцы, товарищ Василий? — удивился Суздальцев. — Бунд — это Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России! Бунд значить «союз» по-немецки.

— На иврите, — поправил товарища Шинкаренко.

— Ещё Маркс писал, — сказал Уваров, — что евреи исказили немецкий язык и вообще это мелкие буржуи. Если у него своя сапожная мастерская, и он там сам лично молотком машет, это не значить, что он пролетарий!

— Не Маркс, а Энгельс — сказал Константин Суздальцев.- Социалисты — революционеры тоже мелкобуржуазная партия.

— И зачем с ними связываться? — не унимался Уваров.

— А с кем? С буржуем Ивановым, который доходные дома на Светланской строит? — спросил Суздальцев. — Бунд стоит на правильных марксистских позициях. Они за демократию, за обобществление средств производства! Ну, хотят люди свою национально — культурную автономию и что?

— А то, что это не интернационализм! — поддержал Уварова Ракитенко. — А как же мировая революция? Когда все люди — братья? То есть все люди будут братья, а евреи отдельно?

— Побратимы — сказал, улыбаясь, Уваров.

— Это ерунда! — возразил Суздальцев Евгению Ракитенко — Среди большевиков много евреев — товарищ Троцкий, например. Бундовцы — это наши братья! Только немного заблуждаются. Но они на правильной революционной платформе стоят! Евреи — угнетаемая царизмом нация. И вы знаете историю партии! Если бы они на втором съезде РСДРП в 1903 году не покинули его, неизвестно, кто бы сейчас был большевиком.

— Вот! — воскликнул Уваров.

— Ничего! — успокоил его Суздальцев — С Бундом, а так же и с эсерами, социалистами — революционерами, нам сегодня по пути, как в прямом, так и в переносном смысле, а там видно будет. Это генеральная линия партии. Так за что проголосуем, товарищи?

— Проголосуем, — сказал Уваров, — за то, что бы сообщить старшим товарищам о наших планах по поиску золота императора династии Цзинь и разрешение на связь с бундовцами и эсерами.

— Это серьёзный шаг — сказал Шинкаренко. — Это мы тут думаем, что нам по пути с Бундом и эсерами, а старшие товарищи, может быть, так уже не думают.

— Согласен — сказал Суздальцев, — так и постановим. Все с этим согласны, товарищи?

— Все! — дружно закивали головами Уваров, Ракитенко и Шинкаренко.

Ответ пришёл довольно быстро, в денежных средствах, правда, старшие товарищи отказали, но в целом предприятие одобрили и дали «добро» на связь с бундовцами и социалистами-революционерами, а так же указания, куда и кому переслать деньги в случаи удачи предприятия.

И скоро все четверо молодых социал-демократов направились по знакомому адресу на Светланской улице к бундовцу Семёну Левицкому.

Глава 4. Ещё одна старинная рукопись.

— Слушай, Евгений — сказал Сергей Евгеньевич сыну, — меня долго мучили воспоминания, что что-то похожее я уже видел.

— Ты говорил.

— Да. И ты знаешь, я нашёл. Мне когдато давно, очень давно в руки попали деревянные таблички. Тоже двенадцатый век. Правда имён там нет и немного фрагментарно. Но, по-моему, она с рукописью Лю Жуншу стыкуется. У тебя есть время её прочитать и составить своё мнение. Вдруг я ошибаюсь. Если же я не ошибаюсь, то это будет подтверждение того, что события, описанные Лю Жуншу, имели место быть.

— Папа, даже если бы и не было времени, я бы всё равно бы его нашёл. Ты её уже перевёл?

Сергей Евгеньевич засмеялся:

— Перевёл. Ещё до твоего рождения.

— Так давай, прочитаю.

— Прямо сейчас?

— А что тянуть? Я заинтригован до крайности.

— Хорошо — сказал профессор Ракитенко и протянул сыну тетрадь, исписанную мелким почерком, — сами таблички, как ты понимаешь, в Восточном институте.

— Понятно, — сказал Евгений и взял тетрадь из рук отца, — пойду читать.

Сгорая от нетерпения, Евгений открыл тетрадь и прочёл:

Неизвестная рукопись №1066.

…радостно… лет… видеть… река Бай… прекрасно… дом… гэ встретил… плаванье на север в год… Жун… поведать… шторм в Северном… согласие… большим удовольствием… рассказ… который… с …слов.

Шторм стих. Небо затянуто тёмными тучами. Солнца нет. Где мы находимся, было совершенно не понятно. Я принял решение идти на юго-запад, где, по моему мнению, должна быть земля. Мы шли день и ещё ночь, земли не было видно не справа не слева и это настораживало.

Шторм начался неожиданно. И он был сильней, чем предыдущий. Огромные волны поднимали наш корабль к небесам и низвергали в бездну. Нас трепало несколько дней, страшно сверкали молнии и день сливался с ночью. Мы устали и обессилили, а шторм всё не прекращался. При свете молний на горизонте мы разглядели огромную гору со срезанной верхушкой. Нас несло к ней.

Команда, рабы и охрана в трюме молились предкам и всем богам о спасении. Я один был на палубе и управлял кораблём. Ко мне поднялся начальник охраны Мунх. Он долго всматривался вдаль и сказал мне, что остров ещё далеко и что горы обманчивы и только кажутся близкими. Я ответил, что это знаю и прилагаю все усилия обойти остров пока не поздно. Нас сносило влево и я нестал спорить с ветром и волнами, направлял корабль влево. И мне это удалось. Остров остался по правому борту, впереди расстилалось бурное море, и я не видел среди волн ни подводных скал, ни островов.

Нас несло на северо-восток. Впереди темнота зловеще сгущалась, становилась более тёмной у моря, внизу и светлей у туч, вверху. Мунх сказал, что это земля. Я без него это понял и лихорадочно искал разрыв в этой тверди. Мунх сказал, чтобы я правил ещё левее, там он не видит землю, а видит море. Я тоже разглядел узкую полоску чистой воды. Мы приближались к земле. И разрыв между островами увеличивался справа. Надо было поворачивать, а иначе нас разобьёт о скалистый берег. И я повернул. Волны заваливали корабль на левый борт, и мы уж совсем было простились с жизнью, как вдруг ветер переменился и задул с северо-запада. Корабль выпрямился, проскочил пролив и вышел в окрытое море. Волны тут были явно меньше.

Вскоре буря утихла. Нас несло на юг. Ветра не было. Был полный штиль, но мы двигались. Судя по всему, нас несло на юг морским течением. Я попрежнему не знал, где мы находимся. Но если буря нас гнала на северо-восток, то возвращаться нам надо на юго-запад.

Как только задул слабенький ветерок, мы поставили уцелевшие паруса и стали держать курс на юго-запад. Вскоре справа по борту показалась цепь островов. Ночью видели на них огни. Это горели костры местных жителей, значить острова, были обитаемы. Но проверить это мы не успели. Внезапно налетела буря и погнала наш корабль на восток. Мы лишились почти всех парусов. Теперь мы стали добычей ветра и волн. Мне стало страшно. Буря утихла. Мы дрейфовали. Опять нас несло течение, но на этот раз, на север, туда, куда нам было не надо. Земли вокруг не было видно.

Тянулись дни. У нас заканчивалась пресная вода. Мы всегда ходим в плаванье не далеко от берега и трудностей с водой никогда не испытываем, так как всегда можно причалить возле любой реки и набрать воду. Здесь же мы несколько долгих дней не причаливали к берегу. Наконец впереди мы заметили узкую полоску скалистой земли. Она тянулась с юго-востока на северо-запад. Нас несло на неё. С трудом удалось бросить якорь в небольшой бухточке. Трудно маневрировать почти без парусов. С невысоких скалистых гор текли ручьи. Велик страх перед жаждой — мы заполнили водой всё, что было можно.

Не далеко от берега двигались какие-то животные. Сначало мы их приняли за камни. Но камни шевелились, передвигались и фыркали как лошади. Это оказались огромные животные, которые неторопливо щипали водоросли на мелководье, изредка высовывая, свои маленькие, уродливые головы из воды. Как оказалось, они совсем не бояться людей. Наверное, никогда их не видели, что не удивительно в такой глуши.

Мунх предложил поймать одно из животных и накормить людей свежим мясом. Зделал он это очень просто. Он связал несколько верёвок из конского волоса, а петлю на конце верёвке он надел на хвост животного. Подошёл по мелководью к животному на мелководье и спокойно надел петлю. Животное к этому отнеслось безразлично. Потом приказал рабам тянуть. Животное очаянно закричало и забилось в мелкой воде. Остальные животные расползлись подальше от своего несчастного товарища. На берегу, наша охрана убила его, закидала стрелами. Животное было три бу и три чи длинной (примерно пять с половиной метра). Сколько оно весело, сказать трудно. Очень много. Мы стали владельцами просто таки горы мяса и жира. Мясо животного очень вкусное. Пока наши рабы разделывали тушу, к берегу подплывало другое животное, и жалобно звало своего убитого собрата. Мунх предложил убить и это животное, чтобы оно не мучилось, потому, что ему уж очень его жалко. Что и было сделано нашей охраной. Сколько мы будем идти по морю неизвестно, поэтому мясо нам пригодиться. Несколько дней мы коптили его.

Я спросил Мунха его мнение о том плыть ли нам дальше или остаться здесь. Мунх ответил, что скоро зима и будет очень холодно, а дров здесь мало, только те, что выбросило море. Это было правдой, деревья на острове не росли. Я сказал, что если мы попрежнему будем дрейфовать на север, куда мы придём, неизвестно и живут ли там люди. На что Мунх ответил, что на севере люди живут, об этом говори айну, эвенкил и чаучу, если мы пойдём на север, мы можем встретить людей, и они нам помогут выжить и могут подсказать, как попасть на юг, а если останемся здесь, то точно умрём зимой от холода. Трудно было с ним не согласиться.

Рано утром, с отливом, мы отошли от берега. К нашей радости нас понесло на юг. Но радость была не долгой. Сделав большой круг, корабль развернулся и опять направился к северу. Вдали, слева по борту мы разгледели остров, где провели несколько дней. Больше мы земли не видели. Кругом расстилалось безбрежное море, и тяжёлые серые тучи нависли над ним.

С каждым днём становилось всё холодней и холодней, а дни становились всё короче и короче. Киты уходили на юг, а нас несло на север. Мы пережили два шторма, видели вдали берег, и нам казалось, что там горели костры местных жителей.

Как-то утром, на рассвете мы увидели перед собой землю. Тёмно-синие скалы вырастали стеной из моря, а вдали горбатились пологие горы, без единого выступа и белыми полосками снега на склонах. И облака клубились над ними.

Течение повернуло на восток и наш корабль вместе с ним. Мы шли вдоль незнакомой холодной земли. Слева по борту заметили галичную косу и людей на ней. Мы развернулись и направились к берегу. Вокруг нас на странных лодках, закрытых сверху, ходили местные жители. Мы причалили к галичной косе, кинули якорь.

Я с Мунхом и несколькими людми высадились на берег. Нас окружили местные жители. Мы были без оружия и всем видом показывали, что пришли с миром. Я заговорил с ними на своём родном языке, потом на корейском. Меня не поняли. Мунх заговорил на своём. И этот язык был не понятен местным жителям. Тогда он сказал несколько слов на языке эвенкил. И один мужчина его понял. Как потом оказалось, его мать была из народа эвенкил и язык он немного знал. Звали его Умкы. Мы спрашивали, Умкы переводил, старейшины нам отвечали. Мы поинтересовались, как далеко до земли эвенкил. Нам ответили, что очень далеко, если идти по земле, несколько месяцев пути. Мы шли гораздо меньше. С нами согласились. Нам сказали, что с юга идёт морское течение, которое приносит стволы деревьев и многое другое, мы попали в него, а если бы мы пересекли его и отплыли дальше к западу, то попали бы в другое течение, которое идёт на юг. Я поинтересовался, где же это течение. Мне сказали, что оно здесь и есть и показали на наш корабль. И действительно, корабль слегка отклонялся к западу. Я очень обрадовался, и было собрались обратно, но нас остановили. Они сказали, что уже позно и через некоторое время море замёрзнет, наш корабль или большая лодка, как его они назвали, вмёрзнет в лёд, и мы все погибнем. Нам посоветовали втащить наш корабль на берег, поставить его на брёвна и перезимовать, а весной двинутся обратно на юг. Посовещавшись, мы решили так и сделать.

Мы втащили корабль на сушу, используя брёвны как катки, убрали руль, мачты, закрепили корпус верёвками. Теперь никакие ветра его не опрокинут. Я показал Умкы бамбуковую пластину, из чего были сделаны наши паруса и спросил его, чем её можно заменить. Ответ был предсказуем, он сказал, что только кожей, больше здесь ничего нет.

Мы выкопали землянки, такие же, как у местных жителей и ямы для хранения мяса. Специально для нас убили двух китов и уверели, что до весны мы доживём благополучно.

После всех этих хлопот потянулись скучные длинные дни. Собственно дней как раз и небыло. День всё уменьшался, уменьшался, пока совсем не исчез и превратился в сплошную ночь. Море действительно замёрзло. Несколько раз мы видели в небе огромные огненные разноцветные ленты, что сверкали и переливались на небе. Было это необычно и очень страшно.

Мы выучили местный язык. Он оказался очень трудным. И, что интересно, женщины произносят многие слова не так, как мужчины, и создаётся впечатление, что женщины и мужчины этого народа говорят на разных языках. Хотя, мужчины и женщины даже говоря на одном языке, всё равно говорят по-разному.

Местные жители называли себя луолаветлэн, то есть настоящими людьми, остальных они считали не настоящими. И нас в том числе. Это очень обидно для жителя Поднебесной. Мы привыкли считать себя центром земли! А тут какие-то варвары превозносят себя до небес! Они искренне смеялись над нашим кораблём, говоря, что разве можно доверять ветру, что вёсла надёжней. Я показал им компас. Они сказали, что и так знают направление, куда грести и спросили меня, что если вода в плошке, где плавает иголка, замёрзнет, то, что я буду делать? Подднанные Поднебесной никогда не заходили так далеко на север, и вода никогда не замерзала, поэтому ответа на их вопрос у меня не было.

Наша охрана и часть команды ходили с местными на лёд, добывать морских зверей. Видели огромных белых медведей. Один наш охранник снискал уважение среди местных жителей, когда одним ударом сабли раскроил череп белому медведю. Сначало, они признали это за подвиг, но потом сказали, что вот если бы кто убил медведя голыми руками, то тогда это действительно подвиг. На что Мунх сказал, что голыми руками он медведя, конечно не убъёт, но вот своим ножом попробует. И вынул из ножен свой нож с лезвием в пол человеческой руки. Луолаветлэн сказали, что пусть попробует. Вскоре случай представился. На морском льду недалеко от посёлка заметили белого медведя. Мунх собрался на охоту. Он взял нож, драную шкуру и попросил местных разозлить медведя так, что бы он встал на дыбы, если, конечно, они не испугаются. Луолаветлэн не испугались и с помощью своих собак заставили медведя поднятся. Мунх приблизился к медведю и крикнул что-то обидное на своём языке. Медведь повернулся к нему. Мунх стремительно бросился к зверю, кинул ему в передние лапы скомканную шкуру, а сам пролез под задними ногами, пока тот падал. Медведь с остервенением терзал шкуру, потом как-то устало ткнулся носом в снег и затих. Под брюхом у него расплылось огромное мокрое пятно. Оказывается, когда Мунх подлезал под медведем, успел ножом вспороть ему живот. Это была блестящая победа. Но настоящие люди так не считали. Они сказали, что берут медведя умом и хитростью, а не колдовским оружием, неизвестно из чего сделанного. Мунх попросил рассказать, как они берут хитростью такого большого и опасного зверя. Луолаветлэн рассказали, что берут китовый ус, скручивают его, перевязывают жилами, чтобы он не раскрутился, обволакивают его жиром и замораживают. Потом подбрасывают медведю. Медведь это съедает, жир и жилы у него в желудке перевариваються, китовый ус распремляется, разрывает зверю внутренности, и он умирает в страшных мучениях. Они очень гордились своей изобретательностью, правда, потом выяснилось, что это не они придумали, как и поворотный гарпун, который поворачиватся в ране морского зверя и не даёт ему освободиться. Это всё придумали люди соседнего племени, которые живут на другом конце галичной косы и называют себя юит, что значить люди, или в пику своим соседям, называют себя юпик, что значить настоящие люди.

Живя среди луолаветлэн, мы узнали, что они и чаучу, это один народ, когда-то расколовшийся надвое. Одни остались на побережье и называют себя морскими настоящими людьми. Другие ушли вглубь земли, которую называют тундрой, где сначало охотились на оленей, а затем начали их разводить, переняв у эвенкил навыки оленеводства. Чаучу, означает владеющие оленями. Чаучу считают, что они лучше морских, морские считают, что они лучше оленных, но все вместе они считают, что они лучше всех остальных, особенно юит, которых они когда-то выгнали из тундры и потеснили на побережье.

В своих легендах, луолаветлэн рассказывают, что их предки плавали далеко на юг. Они плыли мимо цепочки островов, которые тянутся с севера на юг и попали на большой остров, покрытый деревьями, где живут голые волосатые люди. Там луолаветлэн взяли женщин в качестве жён и вернулись обратно. Я понял, что они добрались до острова Эдзо (Хокайдо), где живут айну. Теперь понятно, почему некоторые местные жители имеют такую густую растительность на лице и такой высокий рост.

Весной, когда лёд начал таять к нам с Мунхом подошёл старейшина посёлка по имени Гитиннэвыт, что значить красавица. Очень смешно смотреть на морщинестого старика с клочьями седой бороды на лице и с таким именем. Объясняеся это просто. Когда-то в детстве он тяжело заболел, и, чтобы мальчик не умер, родители решили обмануть злого духа болезни и переименовали сына, дали ему женское имя. После этой болезни он стал предвидеть будующее, что позволило ему в дальнейшем стать главой этого посёлка.

Так вот, Гитиннэвыт сказал, что его соплеменники хотели бы с нас получить что-нибудь за гостеприимство. Мунх был возмущён. Он сказал, что нигде в мире за гостеприимство не платят. На что Гитиннэвыт сказал, что и настоящих людей в мире не много. Я спросил его, что он хочет? Ведь у нас ничего нет. Старейшина с этим согласился и сказал, что у нас есть люди, которые как бы вещи. Он не понимает, как это может быть, но если это вещи, то мы их можем отдать. Я сказал, что действительно я могу их отдать, но зачем они луолаветлэн? Ведь рабов у настоящих людей нет. Гитиннэвыт сказал, что это так и есть, но за этот год посёлок потерял пять мужчин, и осталось пять вдов с сиротами, а это не хорошо, когда женщины живут без мужчин. Поэтому он и хочет, чтобы мы отдали посёлку пятерых мужчин, которых мы считаем вещами. Я подумал, что избавится от пяти лишних ртов не так уж и плохо, в море рабы всё равно ничего не делают, а кормить их приходиться. Я разрешил Гитиннэвыт забрать пятерых рабов, которых он сам выберет. И он выбрал. Но один раб возмутился и сказал, что не хочет здесь оставаться и что он хочет домой в Поднебесную, где ждут его жена и дети. Я ему возразил, что ещё, не известо ждёт ли его жена и жива ли она и сам он может погибнуть, а оставшись здесь, он точно будет жить. На что раб мне возразил, что он и его семья очень горячо молятся и с ним ничего не случиться ни в море, не на суше. Это было правдою, я знаю, что он действительно недавно встретился со своей семьёй. Гитиннэвыту отдали другого раба.

Через некоторое время старейшина подошёл ко мне и сказал, что возьмёт ещё несколько рабов. Я очень удивился. Гитиннэвыт сказал, что моя большая лодка рассохлась, пропускает воду, и мы на ней далеко не уедем. Её надо чинить, а ближайшие деревья растут на другой стороне моря в Восточной земле, куда собрались его молодые воины. Я очень удивился, что у луолаветлэн есть воины, так как воевать им не с кем, а так же спросил, причём здесь наши рабы? Гитиннэвыт ответил, что женщин воинов он отдаст моим рабам, его воины добудут себе молодых жён в Восточной земле.

Спущенный на воду корабль прекрасно ходил под кожаными парусами, но, действительно, потёк. Пришлось спрашивать старейшину посёлка, как же нам попасть побыстрее на юг. Гитиннэвыт сказал, что на моём корабле. Сначало надо будет идти на юго-восток, там можно будет добыть дерево для починки корабля, а молодые воины добудут себе женщин. Потом надо будет идти вдоль островов, которые тянутся с востока на запад. Дальше, когда дойдём до течения, которое идёт на север, разойдёмся, молодые войны луолаветлэн пойдут к себе, а мы сначало пойдём немного дальше на запад. Когда нащупаем течение, повернём на юг. Я был в раздумье, а Мунх сказал…

Евгений протянул тетрадь отцу.

— Оборвалось на самом интересном месте. Было бы любопытно узнать, сколько лет Юй Сугэ странствовал по морям. Был ли он в Восточной земле? Это же Аляска?

— Скорее всего — согласился Сергей Евгеньевич.

— Пап, по-моему, эта рукопись больше чем доказывает подлинность записок Лю Жуншу. А, значить, и наличее золота императора династии Цзинь на Уссури.

— Всегда могут найтись скептики, скажут, что это чья-то шутка.

— Ты перестраховываешься, отец. Какая шутка? Ты когда нашёл этот документ №1066? И написан он был на чём? На дощечках! А записки Лю Жуншу? На шёлке! То есть у этих двух документов разные судьбы. Это же очивидно. Очень много совпадений в документах: и шторм, и названия народов, и даже имена!

— Ну, имён там нет.

— Есть! Я подставил в пропуски слова и вот что у меня получилось. Слушай. Я выделил слова, которые были в тексте, потом посмотришь.

Евгений раскрыл тетрадь, достал оттуда листок и начал читать:

«Как радостно после долгих лет странствий наконец-то увидеть родные берега реки Бай. Как прекрасно оказаться дома. Дома я, Юй Сугэ, встретил своего начальника по совместному плаванью на север в год собаки, господина Лю Жуншу. Он попросил поведать о моих приключениях, с того момента, как нас разлучил шторм в Северном море. Я дал согласие с большим удовольствием. Вот этот рассказ, который записан с моих слов».

Сергей Евгеньевич взял у сына тетрадь, прочитал ещё раз листок, улыбнулся:

— Здорово, сын, здорово! Очень похоже.

— Я старался, — засмущался от похвалы отца, Евгений, — я китайский язык немного знаю.

— Да я, собственно, тоже.

— Но тогда, когда ты переводил этот документ, у тебя не было записок Лю Жуншу. А у меня были. Один документ дополнил другой.

— Согласен, но скептиков хватает. К тому же война. Сейчас не до путешествий китайцев на север.

— Ну и не надо ничего сейчас доказывать. После революции всё докажем.

— Ты считаешь, что революция будет?

— Будет! — уверенно сказал Евгений — Найдём золото императора династии Цзинь, будет и революция.

— Не хотелось бы… Хотя я уверен, что золото найдёте, оно там. А вот нужна ли будет история после революции? Я как-то сомневаюсь.

— Нужна! — уверил отца Евгений. — Товарищь Энгельс в своих трудах без истории не обошёлся. Ты же сам говорил, что без прошлого нет будущего.

— Говорил, — согласился Сергей Евгеньевич, — но, послушают ли?

— Послушают. Я возьму две тетради, товарищам покажу.

— Конечно, бери — разрешил Сергей Евгеньевич.

Глава 5. Бундовцы

Семён Андреевич Левицкий, молодой человек двадцати восьми лет меньше всего был похож на представителя угнетённой нации. Он больше был похож на преуспевающего коммерсанта, кем он собственно и был. Попав в ссылку на Дальний Восток, Левицкий по заданию Бунда и на его деньги организовал контрабанду товаров из Китая и Кореи. Предприятие процветало и Семён Андреевич вместе с ним, но деньги Бунду, конечно же, перечислялись без обмана, по иудейским понятиям своих единоверцев обманывать большой грех.

Молодых социал-демократов, как было договорено заранее, на квартире доходного дома на Светланской улице встретило трое бундовцев — это хозяин квартиры Семён Левицкий, его сестра Софья, друг и соратник Семёна по партии ссыльный Яков Гуревич.

Ракитенко и Суздальцев долго рассказывали, размахивали руками, показывали карты, дали прочитать две тетради. Левицкий лениво начал их читать, но было видно по его лицу, что это ему не интересно. Что не скажешь о Софьи. Она очень заинтересовалась.

— Что ты сидишь такой букой, Сёма? Ты не имеешь интерес к этому?

— Нет — безразлично сказал Семён.

— А я пойду с молодыми людьми, мне так интересно, есть там золото императора династии Цзинь или нет! Яков, вы со мной?

Гуревич от неожиданности даже вздрогнул, чем вызвал улыбку у Софьи. Он в мыслях летал где-то очень далеко и к разговору не прислушивался, привыкнув во всём полагаться на мнение Семёна. Услышав вопрос Софьи, он кивнул, не понимая о чём речь.

— Вот! — зачирикала девушка. — Ты, Сёма, оставайся здесь, а мы с Яковом и с этими молодыми людьми пойдём искать золото императора Китая! Вот! И руководство Бунда скажет нам: «Спасибо!» Вот!

— Ты, Софочка, таки говоришь ерунду! — недовольно сказал Левицкий. — В таких делах женщинам не место.

— А как же равноправие, Сёма? Распространять газету «Арбетер штиме» («Голос рабочих») и журнал «Идишер арбетер» («Еврейский рабочий») в Кишинёве, это было можно. А золото искать — это не женское дело! Распространять газету таки даже опасней. Почему, по-твоему, мы здесь? Встреча с жандармом имеет страх больше, чем с тигром! Вот!

— Ты считаешь, что это не ерунда, Софа?

— Я считаю, что нужно посмотреть! Не думаю, Сёма, что папа Евгения ошибается. Я думаю, что процентов на девяносто, там золото есть! Конечно, за семьсот лет всякое могло случиться — река могла русло поменять или ещё чего. Но ведь это таки интересно, Сёма! Поиски сокровищ! Романтика! Я недавно прочитала «Остров Сокровищ» Стивенсона. Это так романтично: золото, пираты!

— И что бы удовлетворить твоё любопытство, я должен отправиться в тайгу на поиски золота? И сражаться с пиратами?

— Да — невинно улыбаясь, сказала Софья. — Жалко, только, что пиратов там не имеется.

— И тебя это огорчает?

— Конечно! Какая романтика без пиратов?

— Зря! Уж чего-чего, — покачал головой Семён, — а разбойники в тайге найдутся!

— И это, скорее всего, правда, Софья Андреевна — серьёзно сказал Уваров.

Софья сделала вид, что обиделась и отвернулась.

— И, кроме того, это таки стоит денег, Софочка — сказал Левицкий сестре.

Софья фыркнула, а Левицкий обратился к молодым большевикам:

— Снаряжение надо покупать и прочее. Кстати, как у вас с деньгами, товарищи?

— С деньгами у нас хорошо — уверенно сказал Уваров.

— У нас без денег плохо! — добавил Константин Суздальцев и улыбнулся — Мы, собственно по этому поводу и пришли. Может, посоветуешь что, товарищ Левицкий.

— Значить денег у вас, как при коммунизме — совсем нет.

— Да. Не у мамы с папой же просить? — сказал Константин.

— Почему — нет? — сказал Левицкий.

— А как хорошо будет при коммунизме, товарищи! — вдруг подал голос Шинкаренко. — Взял, что надо и пошёл искать сокровища.

— Зачем они тогда будут нужны? — спросил Суздальцев.

— Как? Оно может представлять научную и художественную ценность.

— Это нам не надо! — презрительно сказал Константин Суздальцев и с пафосом добавил — Мы всё старое сотрём с лица земли! И на чистом месте построим новый прекрасный мир!

— Новый мир, как и новый дом, строят на каком-то фундаменте — сказал с обидой Ракитенко, сын историка, — а история это и есть тот фундамент на каком строиться любое государство.

— А при коммунизме как раз государства то и не будет! — вскипел Суздальцев. — Значить и фундамента нам никакого не надо! Будет мировая революция — и всё с чистого листа!

Левицкий слушал спор, читал тетради и думал, что деньги лишними не бывают и золото императора династии Цзин пригодилось бы. В конце-концов, он ничем не рискует, в тайгу можно послать и Гуревича. И он решился.

— Это таки всё хорошо, но об этом потом — прервал дискуссию Левицкий. — Ладно, Софочка, давай поищем твои сокровища, но ты за ними не пойдёшь.

Софья надула губки:

— Почему?

— Как ты там себя представляешь в юбке среди тайги. Среди колючих кустарников, острых камней, дымного костра, в конце концов?

— Но это так романтично, Сёма!

— Да, первые два дня! Нет, это дело серьёзное, не женское. Так! — Семён обратился к молодым большевикам — Что нам надо? Палатки, вещмешки, одеяла толстые и прочее снаряжение. Надо написать список! Оружие… А почему не устраивают охотничьи ружья?

— Трёхлинейка надёжней — сказал Суздальцев.

— Воевать собрались?

— Нет, но надёжность в тайге дорого стоит. Не шишки же повезём.

— Это таки да! И не только в тайге. Но трёхлинейку и достать тяжелей. Лошади… А, главное, деньги! Если вы думаете, что я имею деньги, так нет! Вы очень ошибаетесь. Я лично денег не имею. Деньги, которые у меня имеются, это деньги Союза, Бунда. Да и мало их. Как вы думаете на счёт того, что бы вступить в союз с социалистами — революционерами? А? С эсерами?

— Мы об этом думали — сказал Константин. — Надо вступать и старшие товарищи дали «добро» на это. Главное, при удаче, золото превратить в деньги, а деньги перевести за границу.

— Подумаем! Но, сначала, эсеры.

— Я смотрю, товарищ Левицкий, ты загорелся идеей — сказал Уваров. — А то сначала сидел такой скучный.

— Софьи спасибо скажите. С другой стороны, при моём партийном поручении, риск — это профессия.

— Ты о контрабанде?

— Ну, конечно. Мы евреи люди мирные. Мы как, вы, социал-демократы или эсеры экспроприацией экспроприаторов не занимаемся, с наганами по улицам не бегаем.

— Это да! — сказал Константин. — Вы евреи всё умом берёте. В нашей с вами партии два умных человека — товарищ Ленин и товарищ Троцкий, который тоже еврей. Поэтому к тебе и обратились, дорогой товарищ Левицкий. Ваш Бунд, фактически фракция РСДРП. Правильно?

— Правильно, товарищ Суздальцев, но всё же мы сами по себе. Хотелось бы обсудить процент в случаи удачи.

— Процент? А мы разве не одно дело делаем? — удивился Константин.

— Одно, но по-разному! Не большевики, не меньшевики не имеют привычки давать денег на ту же нашу газету или журнал. Всё сами! Поэтому хотелось бы иметь деньги и ясность.

— Да что тебе не ясно! — вскипел Уваров.

— Товарищи! — сказал молчавший до сих пор Яков Гуревич. — Давайте успокоимся! Это вопрос сложный, но нужный. Давай Семён не будем делить шкуру не убитого медведя.

— Как это «не будем»? — удивился Семён.

— Так! Давай всё организуем. Всё не спеша обдумаем, сходим к эсерам, они наверняка тоже что-то захотят, а перед отъездом всё решим.

— Это дельное предложение, товарищ Гуревич — согласился Суздальцев.

— А ты, Яша, голова! — одобрительно сказал Уваров.

— Эсеры своей доли захотят от сокровищ императора династии Цзинь, — задумчиво сказал Левицкий, — тут и гадать не надо. Знаете что, товарищи, давайте сразу предложим им мамонтовую кость и моржовые клыки. Что бы, во-первых, не возиться с этой ерундой, её же ещё продать надо, а у нас и с золотом хлопот будет много. А, во-вторых, эсеры сразу заимеют согласие, всё-таки сто тысяч, это огромные деньги! А нашим партиям и двести тысяч хватит. Так я говорю, товарищи?

Константин Суздальцев задумался, посмотрел вопросительно на своих товарищей, как бы ища у них совета, и сказал:

— В принципе, правильно.

— Ну, вот и договорились — радостно хлопнул в ладоши Левицкий, — а, процент, действительно, перед отъездом обсудим. Вы подумайте по этому поводу, и я подумаю. Только, я думаю, к Домбровскому не надо идти всем кагалом. Вы знаете Домбровского?

— Ну, так — за всех ответил Константин, — постольку, поскольку. Слышали. Многие его ребята в Восточном институте учатся вместе с нами. Боевые товарищи.

— Прекрасно! Надеюсь, вы нас с Константином, товарищи, делегируете к эсерам?

— Конечно! — за всех ответил Евгений.

— А вот тебя, мы, пожалуй, с собой возьмём — сказал Константин и, обернувшись к Левицкому, добавил — Это не обсуждается. Сведения о кладе — его заслуга.

— Согласен — сказал Семён.

На этом, после предложенного Софьей чая и разошлись.

Глава 6. Социалисты-революционеры

Социалисты-революционеры в то время были очень сильной политической партией, через два года, к февралю 1917 года количество её членов достигнет миллиона.

Георгий Домбровский, партийная кличка Пан, тридцати четырёх лет, до ссылки в Приморье был не из последних её членов. Он был руководителем боевой организации эсеров. И здесь во Владивостоке он организовал подобную организацию в основном из студентов и рабочих. Жил он в деревянном доме на Алеутской улице. Туда и направились Суздальцев, Ракитенко и Левицкий, который знал Домбровского по разным делам. Зная о цели визита, социалист-революционер принял социал-демократов довольно таки тепло.

Расселись по лавкам, скамейкам и табуреткам. Опять Евгений Ракитенко стал рассказывать о золоте в горах Сихотэ-Алиня. Показал две тетради. Домбровский бегло их пролистал, он был человек авантюрного склада характера, поэтому он всё воспринял очень благоприятно. Ему показалось, что этот поход менее опасный, чем «эксы», то есть экспроприация экспроприаторов, или, другими словами, банальный грабёж. Шесть пудов драгоценной кости он найдёт куда деть. Деньги очень даже не плохие!

— Что ж, предложение, конечно, заманчивое — сказал он, скрывая радостный блеск глаз, — Сокровища императора династии Цзинь. Не хило! Не хило! Но средства достижения цели? Деньги? Их нет! Но при желании найти всё можно. Скажи, товарищ Левицкий, ты знаешь Пашку Краба?

— Конечно. С Паулем Крабелем я имею знакомство.

— Вы с ним конкуренты или партнёры?

— Почему это тебя так волнует, товарищ Домбровский? — насторожённо наморщил лоб Левицкий. — По-разному. Но в основном конкуренты, но друг другу не мешаем.

— Я хотел узнать, как близко ты с ним знаком, товарищ Левицкий? Трёхлинейки можно взять только у него. У Крабеля какие-то связи в Корее и на Ляодунском полуострове, на бывших российских складах оружия. В магазин «Кунст и Альберс» именно он американские охотничьи ружья поставляет. Семья-то у него в Америке, в Сан-Франциско. И нелегально переправить золото за границу может тоже он, в те же Северо-Американские Штаты, например, ну, а уж оттуда куда угодно. За определённый процент, разумеется.

— Это понятно — сказал Левицкий.

— Но захочет ли он дать в долг под такое ненадёжное предприятие и без обеспечения?

— Надо будет постараться уговорить.

— Попробуй, товарищ. Краб человек деловой, серьёзный. Это я за глаза его Пашкой Крабом обзываю, а в глаза бы не рискнул. Обиды Крабель не прощает никому и не когда. Но вы же с Крабелем коллеги, оба контрабандой занимаетесь, вам и карты в руки. Договоритесь.

— Договоримся — вздохнул Левицкий. — Но не надо таки иронизировать, товарищ Домбровский. Моя контрабанда подрывает устои царизма гораздо больше, чем ваши «эксы»! Что ваши «эксы»? Булавочные уколы!

— А вот не надо, товарищ Левицкий! Не надо грязи! — вскипел Домбровский. — Наши товарищи свои жизни кладут на алтарь свободы! А вы «булавочные уколы»! Это существенные удары!

— Позвольте, с вами не согласится, дорогой товарищ Домбровский. Не одно государство не терпит контрабанды и с ней активно таки борется.

— А «эксы» терпят?

— Не в этом дело. Здесь надо таки знать экономику. Вы своими «эксами» перекладываете деньги из кармана государственного в собственный. Но деньги всё равно остаются в России. И, в конечном итоге, работают на экономику внутри страны. Ущерб экономики незначительный. Какие вы революционеры? Это и бандита Петьку Гроша, что по окрестным сопкам шарит, можно в революционеры записать. А контрабанда, это что? Это, прежде всего, дешёвый товар. Я у капиталистов наживу отбираю и государству налоги не плачу! Буржуи разоряются, их товар не продаётся, денег нет, рабочим платить не чем, рабочие не довольны, бунтуют! Возникает, что? Возникает революционная ситуация, как пишет товарищ Ленин!

— Молодец! Язык подвешен хорошо, но когда Пашка Краб откажет, ты ко мне приходи. Я «экс» организую. И проценты не возьму. Затраты поделим поровну. Или ты контрабандой деньги добудешь?

— Что бы добыть деньги контрабандой, нужны деньги, оборотный капитал. А его нет.

— Что бы у тебя и небыло! Наверняка зажилил!

— Я попрошу без оскарблений. Деньги, конечно, есть, но это деньги Бунда. А чужое я не беру!

— А мы, эсеры, берём! И власть царскую отберём!

— Ты, товарищ Домбровский, какой-то странный эсер — сказал Константин Суздальцев. — Эсеры, они же за демократический путь захвата власти.

— Я не просто социалист — революционер, а социалист — революционер — максималист! Боевое крыло партии! Я лично не верю, что власть можно захватить мирным путём. Кто отдаст?! И ваш Ленин с этим совершенно согласен. Мы не то, что б за революцию, но и не то, что бы против. «Эксы» нужны для того, что бы были деньги. Партии же надо на что-то существовать? Большевики тоже этим не брезгуют! Знаем мы, что в России твориться! Слышали мы и про Кобу и про Камо. Отважные товарищи, между прочем. Но «эксы» не главное. Главное — это террор! Терроризм подталкивает власти к реформам, к социализму. Заставляет думать!

— Насильно даже думать не заставишь!

— Ерунда, заставим. И власть нам отдадут.

— Большевики за мировую революцию — сказал Ракитенко. — Всем миром навалились раз и всё! Всем буржуям конец!

— Вот именно! Революция — это кровь! — с жаром сказал Левицкий. — Я согласен в этом отношении с эсерами. Если взять власть мирным путём, то за оружие не возьмутся. Если же взять власть с помощью оружия, то оппозиция тоже возьмётся за оружие. И начнётся гражданская война! Как говорили древние: «Посеявший ветер, пожнёт бурю»! В Китае вон уже вторую революцию в крови утопили.

— А у нас — сказал Суздальцев, — вторую революцию в крови не утопят! Первую утопили, а вторую — не выйдет!

— Но пинками даже в рай никого загонять нельзя!

— Сразу видно — еврей! — презрительно сказал Домбровский.- Мирная нация. Слабо ты похож на социал-демократов. Ты действительно ближе к социалистам — революционерам.

— Я из Бунда — сказал Левицкий.

— Тогда понятно — сказал Домбровский.- Деньжат соберёте и в землю обетованную.

— Нет. Бунд за настоящую Родину, а не за историческую. Какой нам интерес на Ближнем Востоке. Нам и здесь хорошо. Главное, что бы не смотрели на нас как на пришлых. Мы здесь столетия живём!

— В смысле в Польше и Литве — сказал Ракитенко, — в России вы недавно.

— Ну и не вчера появились — возразил Левицкий.

— Товарищи, не будем отвлекаться — сказал Суздальцев.

— А, что? В принципе обсуждать на данный момент не чего. Надо или организовывать «экс» или идти на поклон к Крабелю. Вам к Крабелю так и так идти. Без него вы золото нелегально за границу не переправите. Я со своей частью добычи и сам справлюсь. Если с Крабелем не удасться, придётся организовывать какой-нибудь «экс». Надеюсь, вы не будете против?

— Не будем — сказал Суздальцев.- Это на революцию, а революция без крови не бывает, что бы товарищ Левицкий не говорил.

— И это верно — согласился эсер, — я вам сейчас кое-что покажу.

Домбровский подошёл к полке, взял оттуда изящный прекрасно вырезанный шар, покрытый цветочным орнаментом, внутри него был ещё один такой же шар, а внутри второго третий шар.

— Вот! Слоновая кость! Умеют черти косоглазые делать! Из цельного куска шарики вырезаны!

Изделие действительно было великолепно.

— Не довёз ваш капитан драгоценную кость до Китая, придётся ему помочь довести.

— Главное до Владивостока её довести — сказал Суздальцев.

— Не без этого — ответил Домбровский.

Пора было прощаться, обсуждать действительно было нечего.

На прощание Домбровский сказал:

— По поводу «экса» я подумаю. Чего зря время терять? Что Краб расщедриться надежды, сказать по правде, мало. Но будем надеяться.

Как только гости ушли, в дом постучали. На улице стояли двое молодых парней, по внешнему виду — рабочие. Домбровский впустил их.

— Видели?

Последовал утвердительный кивок.

— Проследите. И за Пашкой Крабом тоже. Только что бы всё тихо было.

Глава 7. Комерсант Пауль Крабель.

Встреча Семёна Левицкого и Пауля Крабеля была назначена в ресторане «Москва».

Пауль Крабель, тридцати шести лет, черноволосый, но голубоглазый, коммерсант, деловой человек, немец по национальности, но в Германии ни когда не был. Выглядел он очень импозантно. Впрочем, Семён Левицкий внешне от него мало отличался и тоже выглядел представительно. Принял Крабель Левицкого в отдельном кабинете ресторана.

— Здравствуйте, здравствуйте, господин Левицкий — сказал Крабель, приглашая Семёна к прекрасно сервированному столу. — Не ожидал, что вы революционер.

— Ну, это громко сказано — смутился Левицкий.

— Хотелось бы узнать о вас поподробнее, прежде чем приступить к деловым переговорам. Я знаю вас только как господина Левицкого, а хотелось бы более подробно, начиная, естественно с имени.

— Извольте. Левицкий Семён Андреевич.

— Именно Семён и именно Андреевич?

— Не совсем. Шлёма Абрамович. Это важно? Вы ведь тоже не Павел Иванович, как вас тут зовут.

— Всё верно, но надо знать о деловом партнёре как можно больше. Жену можно выбирать кое-как, а делового партнёра надо выбирать очень тщательно. От этого зависит очень много! Жизнь, в том числе и жены, и детей, благополучие твоих работников и многое другое. А имя — что? Мы в России и должны называться по-русски. Наверное, имя Шлёма и есть Семён?

— Нет. Семён, это Шимон, а Шлёма, это по-русски Соломон. Но вы правы: мы в России и должны называться по-русски. А по-русски, что Шлёма, что Соломон, имя всё равно еврейское и режет русское ухо, русские своих детей редко Соломонами называют. А Семён, хотя и еврейское имя, но привычное для русского уха, как Иван. Поэтому я Семён.

— Соломон, это мудрейший еврейский царь. Это имя вас обязывает.

— Спасибо. Постораюсь оправдать — с иронией в голосе сказал Семён.

— Зря иронизируете — знания, это есть деньги! А мудрость в делах — золото!

— Это правильно, но и я о вас имею мало знания.

— Спрашивайте. Я же непротив. Вы ешьте, ешьте. Здесь же накрыто на двоих.

— Спасибо. С удовольствием. О вас ходит много всяких слухов.

— Не всем слухам надо верить. Но многое, правда. Не все мои действия законны. То есть в купцы даже третьей гильдии меня бы не приняли — появились бы сомнения о честном происхождении капитала. Впрочем, я туда и не стремлюсь, к тому же я поданный другого государства, такого же дерьмового, как и это.

— Вы имеете ввиду Северо-Американские Соединенные Штаты?

— Разумеется. В отличие от вас, я хочу после войны переселиться на свою историческую родину, в Германию. Отсюда все мои не совсем законные действия, как в Штатах, так и в России. Зачем мне платить налоги врагам моей будущей родины?

— Это имеет логику.

— Да. Я рад, что вы меня понимаете. Хочется скопить как можно больше денег.

— У вас мало денег? — удивлённо воскликнул Семён.

— Нет, денег, конечно, хватает, но хотелось бы в Германии создать какое-нибудь производство. А это дорогое удовольствие. Но производство — это всегда надёжно. Что бы ни случилось. Мои предки пришли в Россию ещё при Екатерине Великой. Мой дед разбогател во время золотой лихорадки в Калифорнии. Нет, он не добывал золото. Он из Русской Америки, с Аляски, возил лёд. Да, да, лёд! В Калифорнии очень жарко. Лёд шёл на ура. А бабка была русская, торговала пирожками, кормила старателей. От этого союза родился мой отец и приличный капитал. От сюда и связи, как в Америке, так и в России. Теперь хотелось услышать вашу правдивую историю, Шлёма Абрамович. Как вы сюда попали?

— Случайно.

— Случайностей, как правило, бывает мало. Обычно к чему стремишься, то и случается.

Левицкий пожал плечами и посмотрел на бутылку французского шампанского «Вдова Клико» в ведёрке со льдом:

— Я сын сапожника из Кишинёва. Имеются ещё сёстры и братья. Как-то не хотелось всю жизнь провести в подвале с молотком в руке и гвоздями во рту, чинить чью-то старую обувку. Учился. Потом мы с сестрой увлеклись революционными идеями, захотели всему международному пролетариату вообще и еврейскому в частности, принести свободу. В результате попали сюда.

— Мне кажется, что вас интересует больше личное благополучие, чем благополучие всех евреев, не говоря уж о международном пролетариате.

— Нет, вы не правы! Должна же быть какая-то справедливость для всех! — с жаром возразил Левицкий. — В том числе и для евреев!

— Должна — спокойно сказал Крабель. — Справедливость должна быть, но не равенство. Один трудолюбивый, другой ленивый, один умный, другой глупец и всем воздастся поровну? Нет уж, увольте! Откуда здесь может быть равенство? Или вы хотите работать от зари до зари, а кто-то в это время будет отдыхать, а результаты вашего труда вы поделите поровну? Это справедливо?

— Нет

— Вот и подумайте. Справедливость, это когда умный и трудолюбивый получает больше, чем глупый и ленивый.

— Это имеет быть правдой.

— Да. Контрабандой, каким образом занялись?

— Это Бунд поручил.

— Бунд по-немецки союз.

— Да. По-русски — Всеобщий Еврейский Рабочий Союз в Литве, Польше и России. По общим идеям, очень близкий к РСДРП, если вы слышали о такой партии.

— Краем уха. Социалисты — революционеры больше на слуху. Понятно, глупо бы было не заняться контрабандой, живя рядом с границей империи. Причём на её задворках. К рукам что-то прилипает?

— Только с разрешения Бунда.

— Значить, вы честный?

— Да.

— Это меня радует, как возможного партнёра. Хорошо. Выкладывайте, что у вас за дело ко мне. Кстати, я слышал, что ваш язык похож на немецкий язык?

— Да.

— Я могу его понять?

— Возможно.

— Тогда говорите на нём. Попробую понять. Если что-то не пойму, поясните по-русски.

И Семён Левицкий стал подробно на идише рассказывать историю о золоте императора династии Цзинь, которое оставили в горах Сихотэ-Алиня семьсот лет назад, и о планах трёх организаций. Крабель внимательно слушал, изредка задумчиво кивал головой, переспрашивал, если какое слово не понимал. По окончании рассказа он спросил:

— Вы своему Бунду сообщали?

— Ещё не успел. Остальные своему руководству сообщили.

— А вы и не сообщайте. Надеюсь, что этот ваш Бунд и большевики не часто контактируют.

— Разумеется. Почти не общаются.

— Это хорошо. Евреи люди осторожные и этому вряд ли поверят. Так что же вы от меня хотите?

— Дать денег на экспедицию, снабдить её трёхлинейками, переправить золото нелегально за границу, обратить его в деньги, выслать на счёт партии, где-нибудь в Швейцарии или Швеции.

— Великолепно! Я рискую своими деньгами, а вы чем? Если я вкладываю в это предприятие свои деньги, то я потребую и семьдесят процентов от добычи. Вам это надо?

— Как это? — не понял Левицкий.

— Очень просто! Раз я всё это организовываю, вкладываю свои деньги, свои риски, то это всё моё, а вы мои наймиты, мои работники. Я же эксплуататор! — засмеялся Крабель.

— И как же быть?

— Ну, если вы не хотите, что бы я всё это прокрутил, то надо всё организовывать самим, искать деньги. А в остальном, я вам помогу. Не бескорыстно, конечно. Сколько вам надо винтовок?

— Лучше казачьи карабины.

— Хорошо. Сколько?

— Восемь. И «смит и вессоны» калибра 4,2 линии, которые для России, для полицейских.

— Тоже восемь?

— Да.

— «Смит и вессоны» уже устарели, да и тяжёлые они. Русская армия перешла на наганы.

— Но мы же не русская армия. «Смит-вессон» нам привычней и убойная сила у него выше, а наган дороже. К тому же, вы что, можете достать наганы? Царское правительство с трудом обеспечивает собственную армию, а вы нас сможете обеспечить?

— В принципе, смогу. Ну, хорошо. Договорились. «Смит и вессоны», так «смит и вессоны». Проще будет. Ищите деньги. И подумайте по поводу себя. Надо делать свою жизнь, а не радеть за свободу какого-то мифического международного еврейского пролетариата. Где вы его видели? Как правило, евреи в массе своей лавочники, мелкие предпринематели. А у вас есть шанс стать если не крупным, то средним уж точно.

— Я подумаю.

— Подумайте. Окажимся вместе в Штатах, Северо-Американских, я вам помогу. Появиться у вас свой собственный пролетариат, о нём и будете заботиться.

— Мудро. Спасибо.

На этом и расстались. Левицкий вышел из ресторана и направился к большевикам сообщать о неудачных переговорах с Крабелем, а сам Крабель, посидев ещё не много, расплатился и, выйдя из ресторана, зашёл в лавку элитного китайского чая Син Шан. Купил чай, поговорил с приказчиками и только после этого отправился домой.

Глава 8. Боевая организация эсеров.

На лавке у забора лузгали семечки и курили самосад двое мужчин и, судя по шелухе, от семечек и разбросанных окурков, сидели они здесь долго, благо день, вернее уже вечер, был погожий, летний. Это были социалисты — революционеры Домбровского, приставленные следить за Крабелем и Левицким. Их звали: Кумарёв Дмитрий, партийная кличка Зверь и Рогачёв Иван, партийная кличка Ван. Одеты они были как рабочие, хотя ими не являлись, а были когда-то студентами, отчисленными за революционную деятельность. Потом, арест, суд, тюрьма, ссылка и вот они в Приморье живут на доходы от «эксов». Впрочем, вся группа Домбровского была такая.

К ним подошёл третий так же одетый мужчина, это был «вторая рука» в боевой организации эсеров Михаил Дудек, партийная кличка Трубач.

— Сидим? — спросил он.

— А что делать? — ответил Кумарёв. — Сидим и следим. Крабель после встречи с Левицким зашёл в лавку к манзам, купил чаю и вон видишь? — свеча горит. Значить что? Правильно! Дома сидит. Ему хорошо. Из одной двери вышел, в другую вошёл и дома. Он целый этаж, говорят, у этой китаянки снимает.

Манзами в Приморье называли всех живших там китайцев и не важно, постоянно они там живут или временно, жили ли они тут до прихода русских или появились потом.

— Чай сам купил? — спросил Дудек.

— Сам. А что?

— У него домработница для этой цели есть. Что-то здесь не чисто! Молоток где?

— Он пошёл за Левицким. Да вон он возвращается.

Подошёл четвёртый, он же Ганин Николай, партийная кличка Молоток, потому, что молодой ещё, до молота не дорос.

— Левицкий дома — доложил он.

— Хорошо — сказал Дудек. — А манзы в лавке ещё работают. Подождём.

Они сели на лавку в тени забора, Дудек достал из внутреннего кармана пиджака бутылку китайской водки — ханшин, ударом ладони по донышку бутылки выбил пробку. Русскую казёнку — казённую водку, не употребляли. Во-первых, в России был «сухой закон» и водку не продавали, а, во-вторых, китайская водка всё равно дешевле. Стакан был один на всех. Когда он попал в руки Ганина, тот поднял его и весело сказал:

— Ну, не ради пьянства окаянного, а дабы не отвыкнуть!

— Молод ещё такие слова говорить — сказал Дудек. — Хочешь быть умным, вообще не пей! Давай, Коля не тяни, освобождай тару.

Ганин выпил, отдал стакан Рогачёву. Закусывали зелёным луком. Посидели, покурили, выпили ещё и Дудек сказал:

— Всё-таки, я думаю, что здесь что-то затевается. Коля, сбегал бы ты за Узлом. Пригодиться. Больше людей — не меньше. Мало ли что.

Николай Ганин был самым младшим из компании, ему было двадцать четыре года. Остальные были гораздо старше — Михаилу Дудеку было тридцать один год, остальным, двадцать восемь, двадцать девять.

Стемнело. Чайная лавка закрылась. Оттуда вышел китаец, надвинул на глаза синюю кепку и направился в сторону Амурского залива, стараясь избегать света уличных фонарей и встречных прохожих. Тут как раз из-за угла показались Ганин с Гордеем Пилипчуком, партийная кличка Узел, под его одеждой угадывались тугие узлы мускул, а кличку он получил за то, что любил узлы распутывать, а любил их перерубать, как Александр Македонский поступил с гордиевым узлом.

— К заливу он идёт. Это точно — сказал Дудек, имея ввиду Амурский залив, и приказал Ганину двигаться за китайцем, а остальным с двух сторон идти в обход к заливу и указал место встречи.

Уже стемнело, когда боевая группа эсеров собралась над обрывистым берегом залива. Внизу у воды копошились люди, судя по речи и одежде и чёрными длинными косами за спиной — китайцы или манзы, по местной терминологии. Вышла из-за туч луна и осветила призрачным светом море, берег, сосны и людей внизу.

— Их, вроде, пятеро — сказал Михаил.

— Нет — сказал Пилипчук — пятеро косоглазых и вон шестой у сосны, вроде как, русский.

— Да, да, вижу. Чего-то разгружают. Контрабандисты. Тот русский с саквояжем. Значить покупает чего-то. Наверняка в саквояже деньги, иначе, зачем с ним по ночам таскаться? Ну, братцы, сделаем «эксик»? Пан говорил, что надо подумать на счёт «экса». А тут и думать не чего — вот он. Пока думать будем — момент упустим. Впятером справимся?

— Если тихо, то справимся — откликнулся Кумарёв.

— А что тут шуметь? — сказал Пилипчук. — Всё по-тихому и надо!

И, распределив роли, они змеями уползли в темноту, к берегу, освещённым лунным светом.

Гордей Пилипчук первый подобрался к русскому с саквояжем. Левой рукой заткнул ему рот, а правой чиркнул ножом по горлу. Тот захрипел, падая.

— Да, тихо ты — прошипел ему Гордей, удерживая от резкого падения, тихо положил тело бедняги на землю. Саквояж его оказался в руках эсера.

Кумарёв со «своим» китайцем тоже справился по-тихому. У Рогачёва так не получилось. Китаец что-то услышал, обернулся, сделал подсечку нападавшему врагу. Иван упал, китаец с силой ударил его кулаком по голове. Голова раскололась, попав между камнем и кулаком. Дудек понял, что их засекли, и в упор выстрелил в своего китайца, убил наповал, и пальнул в другого китайца, убившего Рогачёва. Китаец схватился за бок, закрутился на одном месте и повалился на землю. Ганин в это время взмахом кистеня раскроил череп своему противнику. Пятый, здоровенный китаец, среагировал мгновенно и выстрелил два раза в Гордея. Попал, но не убил. Пилипчук выругался, бросил саквояж, куда угодила первая пуля, схватился правой рукой за левое плечо, на рукаве проступила кровь. Китаец прыгнул в сторону, ещё два раза выстрелил по нападавшим, развернулся, чёрная коса его мотнулась за спиной из стороны в сторону, и скрылся в лесу. Дудек и Кумарёв ответили выстрелами, но, судя по всему, не попали.

Гордея быстро перевязали, подняли саквояж и осмотрели место схватки. Подошли к полу разгруженной лодке, вытащенной на берег. Оттуда выпрыгнул китаец и помчался в лес. Дудек и Кумарёв выстрели, но промахнулись, китаец ушёл.

В лодке лежали новенькие трёхлинейки, в основном казачьи карабины, патроны к ним, револьверы «смит и вессон» в русском варианте и опять же патроны. Эссеры взяли по коробке патрон, по десять трёхлинеек и десять револьверов и поспешили удалиться, правда, задержались на секунды у трупа Рогачёва, постояли, прощаясь, сняв шапки.

— Прощай, дорогой товарищ Ван, не обессудь.

С тем и ушли, нагруженные добычей. В саквояже оказались деньги ассигнациями и золотыми царскими червонцами. Пуля китайца прошила насквозь пачку ассигнаций и застряла в червонце, расплющилась о царскую голову. Дудек ругался:

— Вот, гад, испортил пачку денег! Заметили, что за косоглазые ушли? Того, кто нас туда привёл мы убили или он ушёл?

— Да кто его знает, — ответил Кумарёв, — они все на одно лицо.

— Плохо, — сказал Дудек, — свидетелей оно бы не надо. И своего потеряли, хорошего мало, но и пустыми не ушли.

— Убил ты его — сказал Пилипчук. — Вон он лежит. Пошли отсюда от греха.

Добычу спрятали в сопках, в город возвращались налегке.

Утром Домбровский был в ярости. Он метался по избе, размахивал газетой «Владивостокский листок», где было написано, что сегодня ночью на берегу Амурского залива были обнаружены полицией два трупа, по виду, русские и два китайских трупа, а, так же, оружие.

— Вы что анархисты? — орал Домбровский. — Вы клешами улицы подметаете? Только что с палубы? Анархия — мать порядка? Кто разрешил «экс» устраивать? Вы знаете на кого вы напали? Нет! И я не знаю! Понятно, что контрабандисты! Люди чьи? Ясно, что не Иванова! Он этим не занимается! Слишком мелко для него! И вы хороши! Один убит, другой ранен. Слава Богу, легко, врача не надо. И на том спасибо!

— Всё же прошло удачно, Пан! — оправдывался Дудек.- Не понятно, правда, почему два китайских трупа, должно быть три! Неужели промахнулся?

— Вот! Ничего ещё не прошло! Всё только начинается! Всем затаиться и на улицу не показываться. Хотя, — Домбровский задумался на секунду, — сегодня ночью саквояжик мне принесите и подумайте, как «трёхлинейки» в город незаметно переправить. Лучше не сам саквояжик, а его содержимое. А саквояж уничтожить. Понятно? Так, что бы его никто ни когда не нашёл! Действуйте, товарищи.

Поздно вечером в дом Домбровского в простом мешке из рогожи, вперемежку с огурцами было принесено содержимое саквояжа. Содержимое саквояжа отделили от огурцов. Огурцы высыпали опять в мешок, а ассигнации и монеты пересчитали. Оказалось двадцать пять тысяч ассигнациями и пять тысяч царскими николаевскими червонцами — пятьсот золотых монеток! Огромные деньжищи!

Домбровский ко всему этому был настроен как-то скептически.

— Откуда такое счастье привалило? — сказал он. — И, главное, кому?

Он закрыл окна ставнями, зажёг керосиновую лампу. Потом Домбровский покопался в своём столе и тумбочке, достал оттуда сильно увеличивающею лупу, какие-то пробирки, колбы, банки, порошки, забрал деньги и прикрыл за собой дверь, оставив скучать на лавке за большим столом, под иконостасом, где не было икон, Кумарёва и Ганина.

Через некоторое, довольно таки продолжительное время он вышел и сказал:

— Что, товарищи, можно сказать? Ассигнации выполнены похуже настоящих, а монеты даже лучше настоящих.

— С детства не любил загадок, товарищ Пан — сказал Кумарёв.

— Я тоже, товарищ Зверь — откликнулся Домбровский.- Только загадка — вот она! Ассигнации фальшивые, но нарисованы хорошо, даже очень хорошо.

— Манзы, они рисовать умеют — сказал Ганин.

Домбровский посмотрел на Ганина как на умалишённого и продолжил:

— А вот монетки, сделаны из золота более чистой пробы, чем казённые.

— И как это объяснить? — спросил Кумарёв.

— Вот я и думаю. Если вы не ошиблись, то получается, что денег больше, чем товара.

— Да плевать! — сказал Кумарёв. — Больше — не меньше.

— Нет, не плевать. Это значить, продавец знал, что ему дадут фальшивые деньги и, потому и взял за оружие в два раза больше. Значить надеяться получить выгоду и с фальшивок. Ну и кто это может быть? Только Крабель! Сам посуди, Дмитрий — обратился Домбровский к Кумарёву, — оружием Крабель торгует? Торгует. Опять же связи в Америке. И что получается? А получается то, что монетки он здесь сплавит. Кто будет проверять? Золото оно и есть золото! А ассигнации отвезёт куда-нибудь в Сан-Франциско и там обменяет их на доллары, на доллары купит товар и привезёт сюда. Здесь товар продаст, получит уже настоящие рубли и будет у него приличный навар. Ай да Крабель! Молодец! Вот вы кого пощипали, дорогие мои товарищи! Так по всему выходит. А какие связи у Крабеля вы догадываетесь. Что теперь делать будем?

— Да ерунда! — отмахнулся Кумарёв. — Кто докажет? Кто узнает, что это мы?

— Он доказывать ничего не будет. Узнает, что это мы, просто пристрелит! Боюсь, что мы и хунхузам соли под хвост насыпали. Ох, чую, забегают!

— Давай мы его пристрелим — с ленцой произнёс Кумарёв. — Одним буржуем будет меньше.

— Ещё один деятель нашёлся! Вам бы только стрелять. Нет, это не разумно. А вот держать за жабры Пашку Краба, это дорогого стоит! Есть над чем, поразмыслить! Согласитесь? Подождём недельку, а потом скажем товарищам социал-демократам, что мы добыли денег. Не будем объяснять, каким образом. Будем считать, что нам наша партия помогла!

— Что, в сущности, так оно и было — заключил Кумарёв.

Утром «Владивостокский листок» и другие газеты города сообщили о дерзком нападении неизвестных, предположительно, хунхузов, на участок полиции и о похищении хранившегося там оружия.

Глава 9. Раненный китаец

На следующее, после событий на берегу Амурского залива, утро, социал-демократы Уваров и Шинкаренко возвращались из порта, куда ходили по партийным делам. На углу Светланской и Алеутской улиц, они встретили Софью Левицкую.

— Здравствуйте, Софья Андреевна, — приветствовал её Уваров. — Учительствовали?

— Да. А почему вы, Илья, не здороваетесь со мной?

— Я вам кивнул — сказал Шинкаренко и покраснел.

— Он сражён вашей красотой и потерял дар речи, Софья Андреевна — улыбнулся Уваров.

— Неужели?

— Вы прекрасны!

— Это, да. Но это не повод со мной не здороваться.

— Ой, да далось вам это, Софья Андреевна — сказал Шинкаренко. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, Илья — улыбалась Соня.

— При коммунизме — серьёзно сказал Уваров, а в его серо-голубых глазах мелькала озорная искорка — все женщины будут распределены между мужчинами по справедливости. И никто при виде красивой женщине дара речи терять не будет!

— Ой-ёёй! Какое печальное будущее вы нам рисуете, Василий. А женщин вы спросили? Я не хочу быть «распределена», даже по справедливости! Женщина — человек, а не вещь какая-то! Я хочу, что бы меня любили! И самой любить! А вы «по справедливости»!

— Это вы просто по молодости, не хочу сказать, по глупости.

— А сказали!

— Это по глупости.

Софья засмеялась. Шинкаренко не сводил с неё восхищённых глаз. Софья это заметила.

— Так вот! — продолжил прерванную мысль Уваров.- Разве сами женщины не хотят по справедливости? Война идёт. А война из женщин вдов делает. Вы в курсе? Мне кажется, что для женщины лучше иметь четверть мужа, чем вообще ни кого! Зря смеётесь, Софья Андреевна.

— Так вы ещё и многожёнство хотите ввести?

— Нет! Избавить женщин от семейного рабства! Все женщины будут общими! А питаться все будут в общественных столовых, а не на собственной кухни. Освободим женщин от кухонного рабства!

— Это мужской шовинизм, Василий! А как же равноправие? Для мужчин все женщины будут общими? Да? А для женщин — мужчины? Тоже общими?

— Конечно! По справедливости!

— А детей кто будет растить?

— Дети тоже будут общими! Общество и будет их растить.

— Нет, Вася, я хочу по справедливости одного мужа и много детей и не кому их не отдавать, ни какому обществу. Это же будут мои дети, и я сама их буду растить.

— Всё-таки Бунд не твёрдо стоит на платформе коммунизма, согласись, Илья. У вас какие-то мелкобуржуазные взгляды, Софья Андреевна. Мы так коммунизм никогда не построим! Что это такое? Собственный муж? Свои дети? — разглагольствовал Уваров, взглянул на девушку и осёкся. — Да шучу я, Софья Андреевна, шучу. Что вы так на меня смотрите? Хотя многие именно так и думают. Если всё общее, то и бабы должны быть общие! А по мне так я свою бабу никому не отдам.

— Баба — это вульгарно, Василий!

— Хорошо, женщину.

— Вот это речь настоящего мужчины, Василий!

— Я что, не настоящий что ли? За мировую революцию готов всё отдать! А вот кому-то свою бабу — не готов отдать.

— Опять баба! И зачем вы так кричите, Василий? На нас уже оглядываются. У вас имеется барышня, Василий?

— Нет.

— А у вас, Илья? Тоже, не имеете?

— Да некогда нам любовь крутить, Софья Андреевна — сказал Уваров. — Нам пожар мировой революции раздувать надо! Мировою революцию нельзя в меховых рукавицах делать! А любовь! Она размягчает. А вы, евреи, и так мягковаты.

— И много вы евреев видели, Василий?

— Ну, как? Вас. Братца вашего. Илья вот. У него тятька-то еврей, а матка малороссиянка. Из-под Полтавы они, с Украины.

— Тогда и Илья малоросс, Василий. У нас, у евреев, национальность по матери определяется.

— Всё у вас как не у людей, как я посмотрю!

— Все люди разные, Василий. И народы тоже все разные. Вы, великороссы, одни, мы, евреи, другие, а манзы — третьи. А вы мировую революцию хотите для всех сделать, поэтому Бунд и сомневается, что это получится у социал-демократов.

— Пусть не сомневается! Получиться! — заверил Уваров. — Маркс учит, что пролетарии в любой стране — все одинаковые!

— Элос (русский)! Элосмэн (русские)! Бу яо кэци (пожалуйста)! — вдруг простонали в полыни у забора. Софья Андреевна вздрогнула. У забора ворочалось что-то тёмно-синее и стонало. Уваров, Шинкаренко, а за ними и Софья подошли ближе. На них смотрел китаец в тёмно-синей одежде. В глазах его была боль и мольба о помощи. Он держался рукой за левый бок.

— Человек — сказала Софья — Может быть, его поезд сбил?

— Что-то он слабо похож на Анну Каренину — возразил Уваров. — Да и «железка» далеко отсюда.

— Да что он дурак, под поезд сигать? — сказал Шинкаренко.

— Но идёт-то он с той стороны — не согласилась Софья

— Это — да — не стал спорить с ней Уваров.

Они подошли ближе. Софья узнала китайца:

— Этот манз имеет работу в чайном магазине на Светланской. Почти пролетарий. Ты ему поможешь, Василий. Или это не тот пролетарий.

Это был тот китаец, за которым пошли эсеры, и, который, как оказалось, был только ранен Дудеком во вчерашней стычки.

— Тот не тот. Помогу — пробурчал Уваров. — Пулевое ранение, между прочем. Кто его так, интересно? Когда и где? А грязный-то какой!

Он подошёл к китайцу, вынул из-за голенища сапога свою финку и отрезал от своей исподней рубашки широкую полоску материи, подумал и отрезал ещё несколько полосок. Потом попытался перевязать китайца. Софья отстранила его: «Какой вы не ловкий, Василий» и перевязала его сама. Собралась не большая толпа зевак.

— Его в больницу надо — сказал кто-то.

— Это понятно — сказал Василий. — Лучше извозчика поймайте.

Скоро подъехал извозчик. Уваров и Шинкаренко помогли китайцу сесть в коляску.

— Хао, элосмэн, се се (хорошо, русские, спасибо). — благодарно сказал китаец.

— Что? — не понял Уваров.

— Благодарит нас. Русские, спасибо — сказал — перевёл Шинкаренко.

— А-а. Как же он работает в чайной лавке, если по-русски не в зуб ногой? — удивился Уваров, а, помолчав, добавил, обращаясь к Илье — Ну, что? Поезжай с ним в больницу, если уж ты так бойко говоришь по-ихнему. А я как-нибудь один управлюсь с нашими делами.

Софья поехала с Ильёй.

В больнице их уверили, что ранение китайца для его жизни не опасно. У него только сломано ребро и порваны мышцы на груди, правда, произошла большая потеря крови, но это ничего страшного — отлежится.

Как оказалось, китаец понимает и говорит по-русски — «мало-мало моя понимай» — это просто он в такой не ординарной ситуации, от боли, отчаянья и потери крови, его забыл. К тому же он не китаец, а маньчжур. Софья с Ильёй решили навещать его и приносить ему, кушать:

— Какая в больнице еда!

После больницы Илья провожал Софью домой.

— Вот видите, Илья, — сказала Софья, — какое хорошее дело мы с вами сегодня сделали — помогли одному из пролетариев, одному из обездоленных.

— И, тем самым, приблизили мировую революцию!

— Да, если хотите! — засмеялась Соня.

Так по дороге до Сониного дома они болтали, смеялись и, в общем, расстались вполне довольные друг другом, договорившись встречаться и дальше.

Глава 10. Собрание созных партий.

Через неделю Домбровский собрал у себя все заинтересованные стороны по поиску золота императора династии Цзинь. Присутствовали все четыре человека из его боевой группы, все трое бундовцев и все социал-демократы. Домбровский сидел на лавке за большим столом в красном углу под иконостасом, на котором не было икон. По левую руку от него вдоль стены на лавке, расположилась его боевая группа, остальные расселись на скамейке напротив них. Левицкий сел рядом с хозяином дома. На правах этого самого хозяина Домбровский первый взял слово.

— Итак, товарищи, спешу вас обрадовать — деньги у нас появились.

— Я очень извиняюсь, откуда? — спросил Левицкий.

— «Экс»? — предположил Суздальцев.

— Нет. Я не обязан отвечать на этот вопрос, но я отвечу. Партия социалистов — революционеров огромная, насчитывает почти миллион членов в своих рядах, но от денег не отказывается. Короче, партия нам помогла. Мы же не нищие социал-демократы!

— Давайте без взаимных оскорблений, товарищ Домбровский — сказал Суздальцев. — Сейчас мы союзники и делаем одно дело и у нас одна цель — свержение ненавистного царского режима.

— Согласен с вами, товарищ Суздальцев — примирительно сказал Домбровский и продолжил.- Хотя мне интересно узнать — на какие шиши вы газету «Правда» печатаете? Тираж просто огромный! А членов партии у вас не так много? И громких «эксов», вроде как, не было? Или были? А я что-то пропустил? Но это ваши дела! Откуда деньги у моей партии — это наши дела! Вас они не касаются. А наши общие дела, вот какие: если этот манз пишет, что хватит восемь лошадей для перевозки сокровищ, то и людей, соответственно, нужно восемь. Каждый поведёт свою лошадь под уздцы. От нашей партии за поисками сокровищ этого самого императора мы командируем товарища Дудека Михаила, товарища Кумарёва Дмитрия, товарища Пилипчука Гордея и Николая Ганина. Куда деть моржовый клык и мамонтовую кость, я знаю. А вам надо договориться с Крабелем. И, если кость за столько веков пришла в не годность, то мы надеемся получить свою долю золотом. Думаю, это справедливо.

— Разумеется — сказал Суздальцев, а Левицкий кивнул.

— И ещё — продолжал Домбровский, — мы знаем, откуда повезём сокровища, но не знаем куда. Об этом тоже надо договариваться с Крабелем. Золото вам лучше всего вести не в город, а куда-нибудь на побережье. Оттуда пускай Крабель его и забирает и везёт в свою Америку или Японию и там обращает в деньги. А вам товарищ Левицкий я советую в случаи положительного договора с Крабелем не отходить от него не на шаг, да и золото хорошо бы сопроводить до конца. Во избежание, так сказать!

Левицкий вздохнул:

— Да, да! Я имею думать так же. Прокачусь с ним до Северо-Американских Штатов.

Софья тревожно посмотрела на брата, но ничего не сказала.

— От нас за золотом императора — продолжил Левицкий — пойдёт Яков Гуревич. Больше некому.

Гуревич вздрогнул, услышав своё имя.

— Я? — искренне удивился он.

— А кто? — вопросом на вопрос ответил ему Левицкий.

— Но, Сёма, где я, а где тайга?

Глядя на мешковатую, какую-то рыхлую фигуру Гуревича, не понятно каким образом он вообще попал в революцию, а не то, что в тайгу. Ему, как сыну портного, больше подходило находиться в ателье с метром на шее и мелком в руке. Но пути Господни неисповедимы!

— Яша, — сказал Семён ласково — это партийное задание. Больше не кому!

— Я могу — влезла Софья.

— Ой, Соня — поморщился Левицкий, — вот уж действительно — где ты и где тайга! Женщине в тайге уж точно не место!

— А равноправие?

— Какое равноправие? — сказал Домбровский. — Вы, Софья Андреевна, извините, можете рожать, а мы — нет. Какое тут равноправие!

Мужчины улыбнулись, а Софья потупила взгляд и покраснела.

— И всё же! — не сдалась она.

— Нет! — решительно сказал Домбровский. — Якова вашего мои ребята в обиду не дадут, а вам в тайге среди семерых мужиков точно делать не чего.

— Обижать его никто не собирается — сказал Суздальцев хмуро. — От нас пойдут Ракитенко, Уваров и я старшим, если нет возражений.

Возражений не было.

— Илья Шинкаренко останется здесь — продолжил Суздальцев.

— Может быть, я вместо Якова? — робко спросил Илья.

— Нет — отрезал Суздальцев, — здесь ты нужней.

И Илье пришлось смириться, тайно радуясь этому обстоятельству, в тайгу ему как-то не хотелось, зато хотелось видеться с Софьей.

— И так, товарищи, — подвёл итог Домбровский — когда, товарищ Левицкий договориться с господином Крабелем и уточнит конечный пункт маршрута, мы здесь опять соберёмся и всё обсудим уже окончательно. Карабины и револьверы у нас уже имеются в достаточном количестве. Договариваться с Крабелем надо только о переброске золота за границу. А пока предлагаю разойтись.

Собрались они через два дня в том же составе.

— Ну, что, товарищ Левицкий, — спросил Домбровский, — договорились с Крабелем?

— Таки да. Он предлагает принять золото в деревне Грингмутовка. Туда подойдёт его судно. И, самое неприятное, он хочет иметь десять процентов.

— Вот гад! Я думал — пять, ну, шесть! А тут десять! — сказал Суздальцев.- Пусть подавиться этими деньгами! Будет мировая революция — всё наше будет!

— Когда будет мировая революция, — вставил Ракитенко — наступит коммунизм, и деньги будут уже не нужны!

— Тем более! — сказал Суздальцев.

— Когда она будет, эта ваша мировая революция? — сказал Домбровский. — Пока солнце встанет — роса очи выест! Но об этом потом. Десять процентов — это нормально для таких дел, даже мало. Надеюсь, ты согласился, товарищ Левицкий?

— Конечно. Что мне оставалось?

— Прекрасно. Теперь посмотрим, где эта Грингмутовка?

Домбровский подошёл к книжной полке, достал атлас, полистал, нашёл нужную страницу и положил его на стол. Все склонились над картой, ища Грингмутовку.

— Она, вообще, есть на карте? — спросил Ракитенко.

— Должна быть — ответил Домбровский.

— Там в море река впадает — подсказал Левицкий. — То ли Серебренная, то ли Серебрянка.

— Да вот же она — река — воскликнул Уваров и ткнул пальцем в карту. — А вот и наша деревня!

— Да это, если по прямой, то вёрст триста будет! — сказал Суздальцев.

— Это — да! — согласились все.

Домбровский взял готовальни, обитой чёрным бархатом, измеритель, раздвинул его, приложил к карте, а потом к линейке, вычислил масштаб:

— Верно — сказал — примерно так и есть.

— А если по кривой — добавил Кумарёв — то все четыреста!

— Месяц пути, если ни чего задерживать не будет — сказал Домбровский.

— И как мы пойдём — поинтересовался Ганин, — если на карте только начало и конец пути нарисованы, а посередине — белое пятно?

— Как? — удивился Домбровский, — Как обычно — по азимуту. Направление известно — на восток! За Сихотэ-Алинем — море, а там сориентируетесь.

— Тебе — хорошо, тебе — не идти!

— Не дрейфь, Коля! — ободряюще сказал Домбровский Ганину. — В борьбе обретёшь ты счастье своё!

— Это всё, конечно, хорошо, но в чём-то он прав — сказал Суздальцев. — Без проводника будет тяжело. Кроме того, тайга пустая только тут — он ткнул пальцем в белое пятно на карте — и то, относительно, какие-нибудь аборигены наверняка есть — какие-нибудь манзы или гольды. Что мы скажем местному населению — кто мы? Искатели сокровищ? Искатели приключений? Авантюристы?

— Думаю, — сказал Домбровский, — что местное население, такого слова — авантюристы, не знает. Скажете, что геологи, камни собираете. И картографы — местность снимаете, что бы карту нарисовать. Поэтому и лошади нужны! Кстати, там и купите лошадей и прочее. Скажете — экспедиция от Восточного института. И пусть, товарищ Ракитенко, попросит своего отца помочь нам.

— А что, — сказал Суздальцев, — мысль хорошая! Правда, товарищи?

Все закивали головами и одобрительно загудели.

— Евгений, ты как?

— Попробую.

— Ну, что же, товарищи, — сказал Домбровский, — будем условно считать, что наша экспедиция продлится два месяца — июль — август.

— Уже июль — напомнил Домбровскому Суздальцев.

— Не важно. Немного сентябрь захватим. Вам же не впервые прогуливать занятия в институте? Ради революции можно и пострадать! Исходя из этого, давайте рассчитывать провиант и прочее снаряжение. Восемь казачьих карабинов и восемь «смит-вессонов» у нас уже есть. Кстати, ты, Яша, с оружием обращаться умеешь? Нет? А ещё кто? Ладно — научим.

— Я бы хотел-таки уточнить — сказал Левицкий, — какой процент достанется Бунду?

— Какой ещё процент? — сказал Суздальцев. — Зачем делить шкуру не убитого медведя. Бунд фактически фракция нашей партии большевиков! Сколько ты считаешь, товарищ Левицкий, надо выделить Бунду?

— Процентов двадцать — двадцать пять.

— Тридцать — устроит? Договорились.

Глава 11. Крабель

За два дня до второго собрания союзных партий Левицкий встретился с Крабелем в том же ресторане «Москва», в том же отдельном кабинете, за прекрасно накрытым столом, с неизменной бутылкой шампанского «Вдова Клико», которая из Шампани, из Франции сначала попала в Нью-Йорк, затем в Сан-Франциско, а оттуда уже во Владивосток.

— Очень рад вас видеть в добром здравии, господин Левицкий — ответил по-немецки на приветствие вошедшего Пауль Крабель. — Догадываюсь — ваши товарищи революционеры нашли деньги?

— Да, господин Крабель.- ответ прозвучал на идише.

— Где, если не секрет? Где у нас в Приморье валяются деньги?

— Таки не знаю — пожал плечами Левицкий. — Это эсеры нашли. Домбровский говорит, что им их партия помогла, когда узнала о наших затруднениях. Их партия больше нашего Бунда и РСДРП вместе взятых. Они делают ставку на крестьянство, на мужиков, а мужиков в России много. Поэтому, наверное, партия и располагает деньгами.

— Домбровский? — удивился Крабель. — Я считал его коммерсантом. И не плохим. Он не чем не выдавал своих взглядов.

— Но и я не распространялся о своих убеждениях.

— И это правда! Но Домбровский удачливый коммерсант, ему везёт, как говорят русские, а это в нашем деле важно. Сколько его товара я перевёз в Штаты, в Японию, Корею, Китай. И вдруг эсер?! Удивительно!

Левицкий молча пожал плечами.

— Вы знаете, Шлёма Абрамович, — продолжил говорить Крабель, — после нашей с вами встречи, я навёл кое-какие справки, прочитал и про Бунд, и про РСДРП, и про социалистов — революционеров. И скажу вам, дорогой господин Левицкий, утопия всё это. Утопия! Нет, конечно, можно привлечь тёмный народ лозунгами приятными для этого народа — «земля — крестьянам, фабрики — рабочим». Но кто это всё им отдаст? А если и отдадут, то кто этим всем управлять будет? Ведь всем этим управлять надо! Фабрика сама по себе работать не будет! И земля сама по себе ничего родить не будет, кроме сорняков, конечно. И одной тяпкой землю не поднимешь — лошадь да соха нужна! На фабрике можно, конечно, делать что-то одно и то же, что уже делали до революции, понакатанной, так сказать. Тогда управлять не надо — каждый знает, что нужно делать. Ну, или, почти не надо, но так разоришься рано или поздно.

— Почему разоришься?

— То есть как? Кто-нибудь сделает похожую вещь лучше тебя, соответственно будут покупать у него. Вы же сам предприниматель, пусть и поневоле, что я вам объясняю? Вы сами должны понимать, что такое конкуренция — вещь крайне жестокая. К тому же всё рано или поздно устаревает. Появляется что-то новое. Это новое внедрять надо. А кто это будет делать?

— Где сделают? Где появиться?

— Заграницей, например.

— А мировая революция?

— Ой, я вас умоляю, Шлёма Абрамович!

Левицкий задумался:

— Наверное, вы таки правы.

— Я всегда прав — самодовольно сказал Крабель.- Но к делу! Я вам помогу, за десять процентов от суммы. Это не много, уверяю вас.

— Разумеется, я с вами соглашусь.

— Вот и прекрасно! А золото вам лучше всего доставить на берег моря — тут Крабель задумался. — На берег моря в районе речки Серебрянки. Там есть деревенька, недавно построенная — Грингмутовка называется, а там очень уютная бухта. Там, если зайти за мыс Страшный, с моря никто никогда ничего не увидит. Там я вас и буду ждать, через месяц после того, как я получу от вас телеграмму. Оттуда золото перевезу в Сан-Франциско.

— Какую телеграмму? — удивился Левицкий.

— Обыкновенную. Вы думаете, что вас там золото ждёт? А если нет? Зачем же мне судно напрасно гонять? И ждать вас там месяц?

— Общее собрание партий решило меня таки не посылать. Оставить здесь.

— Приглядывать за мной. Не смущайтесь. Всё правильно. Вот вы и принесёте мне телеграмму, и мы вместе будем ждать груз в Грингмутовке. Вы же, наверное, его сопровождать будете?

— Да, есть такое решение.

— Прекрасно. Увидите Сан-Франциско. И мне в дороге будет с кем поговорить.

— Какой должен быть текст телеграммы?

— Какой-нибудь нейтральный. Что-то вроде: «Вышли на намеченный маршрут».

— Хорошо. Текст мне нравиться. Но не слишком ли открыто?

— Нет. Зачем лишняя конспирация? Вы там кем прикинетесь?

— Ещё не решили.

— Ну, здесь выбор не большоё — геологи, зоологи, ботаники или что-то типа того. Край-то не изведан.

— Это — да.

— Вот видите, Шлёма Абрамович, зачем здесь лишняя конспирация? Это не игра в революцию, это бизнес, как говорят мои друзья-американцы. Бизнес — дело по-русски. У вас есть партийная кличка?

— Есть.

— Какая?

— А вам зачем?

Крабель рассмеялся:

— Всё правильно, глупость сморозил. Если я буду знать вашу партийную кличку, то её надо будет менять.

— Это — да. А почему таки нельзя груз привести сразу до Владивостока? По железной дороге?

— Можно, но здесь будет много охотников его отобрать. И плюс российская таможня, которая груз может и не пропустить. В этом случае очень многим придётся давать на лапу, а это лишни расходы и успех не гарантирован. Я здесь не всесилен, вы зря надеетесь — развёл руками Крабель. — А в Грингмутовке нас никто не о чём не спросит: погрузились и отчалили. Оружие по прежнему надо?

— Нет, не надо. Эсеры сказали: «Оружие есть — карабины и револьверы». Какие — не знаю.

— Откуда? — Крабель был явно удивлён и смотрел на Левицкого как-то странно, с подозрением.

Левицкий пожал плечами:

— Оно мне надо? Чужое дело — не наше дело.

— Ну, что ж, нет, так нет — задумчиво сказал Крабель.- Было бы предложено.

Вскоре Левицкий ушёл. Крабель остался сидеть за столом, о чём-то задумавшись.

В кабинете из-за спины коммерсанта бесшумно появился огромный китаец. Он сел напротив Крабеля и смотрел на него внимательными, умными, чёрными глазами.

— Бу ши (нет), этого там не было — сказал он с лёгким акцентом.

— Ты всё хорошо видел и слышал, Лу Вэйюй?

— Ши (да). Этого там не было. Я его знаю. Имел дело. Он лиса, а нападали волки. Но он с ними связан. Ты это и сам понял, господин.

Обращение «господин» было данью уважения, не больше, тон голоса у китайца был спокойный, твёрдый, не заискивающий, как ни как бывший офицер императорской армии Китая. Гость Крабеля был хунхуз, «офицер» банды, начальник передового отряда, в звании паотоу, что можно перевести как «пушечная голова». Человеком он был довольно смелым, от него исходила уверенность и сила и атаман банды, по-китайски даньцзя ды («глава дома»), не без основания опасался за своё место. Атаман был выбранный, а иначе, если бы он самолично захватил власть, его бы называли чжангуй («хозяин кассы») или даланьба («большой держащий»), ну а, так как его выбрали, то могут и переизбрать и на его место поставить другого, Лу Вейюя, например. Но паотоу постигла неудача — его ограбили какие-то русские во время покупки оружия для банды, убили вайлянтая («внешнего интенданта»). Оружие, что забрали в полицию, Лу Вэйюй вернул дерзким налётом на полицейский участок, и, хорошо, что он знал, с кем вайлянтай имеет дело, ведь больше всего пострадал поставщик оружия, то есть коммерсант Пауль Крабель. Даньцзя ды посчитал делом чести отдать Крабелю потерянные им деньги, что бы ни потерять связь с нужным в его деле человеком, и обязал своего паотоу отыскать обидчиков, отобрать деньги и, по возможности — жестоко наказать. Причём деньги даньцзя ды отдал настоящие, за фальшивыми далеко было ехать. Теперь даньцзы ды с нетерпением ждал результата. Его, если быть кристально честным, больше бы устроило не возврат денег и наказание обидчиков, а потеря паотоу головы.

Банда эта занималась всем тем, чем могут заниматься обычные бандиты в данных обстоятельствах. Так как они находились недалеко от моря, то, естественно, занимались морским разбоем, главным образом грабежом корейских и японских рыбаков и купцов, русских трогали очень редко, и то, если добыча сулила большой куш. За обиду своих подданных Россия может и по шапке надавать, военные корабли выслать, а связываться с крейсерами хунхузам как-то не хотелось, от них уносить ноги не всегда удавалось. А корейских, китайских и японских рыбаков защищать никто не будет, поэтому они были желанной добычей. Занимались грабежом и на суше, похищали людей с целью выкупа, торговали наркотиками и женщинами, то есть содержали публичные дома, нелегальные, естественно. И, конечно же, занимались контрабандой и сбором дани с контрабандистов, отсюда и знакомство хунхузов с Левицким и Крабелем, последний, кроме всего прочего, снабжал их оружием.

— Да, конечно — сказал Крабель, — Левицкий в налёте возможно и не участвовал, но проверить было надо. Налётчики взяли почти столько же «трёхлинеек» и «смит и вессонов», сколько просил Левицкий. И это обстоятельство навело меня на мысль, что это могли быть эсеры. Даже не могли, а были! Союзники Левицкого и связанных с ним. Но эсеры не бандиты, они идейные, чёрт их возьми! Для них законы не писаны! И не писаным законам они не подчиняются! Что такое — «не твоё — не трогай», они не знают. Но с другой стороны, и мы можем сыграть по их правилам: забрать то, что нам не принадлежит. А?

— И что же, господин?

— Что? А то! Но только строго между нами!

— Я не болтливая сорока.

— Это, да. Впрочем, не болтать, это в твоих интересах. Они идут за золотом. Есть там золото или нет, не знаю. Но если есть, то они повезут его к морю в Грингмутовку, где мы с Левицким будем их ждать. Ты со своими людьми должен проследить за ними. Если не будет золота, то всё их имущество пусть будет твоё. Ты — понял?

— Ши (да).

— А если они найдут золото, то его надо будет отобрать где-нибудь поближе к морю и переправит южнее, за мыс Северный, где тебя будет ждать моё другое судно. Золото — пополам! Если хочешь — отвезу тебя и твоих людей в Штаты, а нет, так здесь оставайся. Там решишь.

— Хао (хорошо). Решу — невозмутимо сказал Лу Вэйюй, и в голосе его послышалась скрытая угроза, причём такая, что даже Крабелю стало как-то не по себе.

Крабель решил гнаться за двумя зайцами, по принципу, что если зайцы бегут в одном направлении, то хоть одного да поймает. А что, собственно, он терял? Если Лу Вейюю повезёт, то Крабель получает пятьдесят процентов, если не повезёт, то только десять, что, в общем, тоже не плохо. Впрочем, дойти до моря, у революционеров шансов очень мало.

Глава 12. Сборы и отъезд

Плохо было то, что все члены союзных партий очень смутно представляли себе, что такое тайга вообще и дальневосточная в частности. Лес они не знали, если не считать вылазки на природу в близь лежащие сопки на первое мая — праздник солидарности всех трудящихся. Но митинги в лесу, с обязательным пением «Варшавянки», после которых следовали пикники, ни какого представления о жизни в лесу, конечно же, не давали.

Сергей Евгеньевич Ракитенко говорил сыну по этому поводу:

— Вот вы хотите построить коммунизм, зная, как там будут жить люди, только теоретически. Вы можете испытать теперь на себе жизнь в тайге, зная об этой жизни только в теории.

— Не боги горшки обжигают — огрызался сын, — научимся.

Конечно, Сергей Евгеньевич ёрничал, но помогать — помогал. У него был опыт научных экспедиций по Приморскому краю, поэтому представления о жизни в тайге у него были, и советы его, поэтому бесценны. Он предложил вместо сухарей взять сушки, потому, что сухари в пути вскоре превратятся в труху, а хлеб взять только на первые несколько дней. Ну и советовал многое и многое другое дельное и нужное. Кроме того, достал карты тех районов, где намечали пройти охотники за золотом императора династии Цзинь, а где не было карт, предоставил кроки, нарисованные с чьих-то слов. Кроки, конечно, не карты, но лучше, чем ничего. И попутно попросил превратить кроки в карты, благо, что снимать местность, четверо из восьми (Ракитенко, Суздальцев, Уваров и Ганин) умели делать. Под это Восточный институт выделил небольшие деньги и предоставил необходимые бумаги, для предоставления их местным властям. Другими словами, экспедиция из авантюрной превратилась в официальную, с тайной задачей найти сокровища для революционных партий.

За два дня до отъезда Софья Левицкая зашла в чайный магазин на Светланской улице. Знакомый китаец Си Фаньбао, которому она, Илья Шинкаренко и Василий Уваров спасли жизнь, или, как минимум, здоровье, заулыбался ей.

— Цай, госпоса, холосый цай! — сказал он и протянул ей, видимо заранее приготовленный бумажный кулёк с чаем.

— Деньга нет надо, подалака. Моя спасай, моя говоли: «фэйчан ганьсе» — болсой спасиба! — продолжил он, вложив в руки удивлённой Сони кулёк. — Бумаска выкинь нету, бумаска долого стоить, бумаска смотлеть нада.

Софья вышла на улицу, женское любопытство просто распирало её. Ей хотелось прямо здесь на улице развернуть кулёк, выкинуть из него чай и рассмотреть что это за бумажка такая. Но она пересилила себя, добралась до дому. Семёна дома не было. Софья высыпала чай из кулька в жестяную коробку из-под конфет и разгладила ладонями бумагу на столе.

На бумаге карандашом печатными буквами было написано: « Хунхуз много за васа длуг много тайга ходить след хунхуз много убить васа хотеть глаза смотреть нада много».

Софья ничего не поняла, но слово «хунхуз» её напугало. Хунхузов в Приморье обыватели боялись.

Вскоре пришёл Семён, прочитал бумагу, хмыкнул, сказал:

— Ну, что ж, Соня, пойдём на собрание, последние перед отъездом. Боюсь, что это послание шуму наделает.

— Я ничего таки не поняла, Сёма.

— Да тут как раз таки всё понятно, Соня. Не понятно как раз другое.

На собрание бумага от китайца была прочитана вслух Левицким.

— Интересно — сказал Домбровский.

— Так это оно так! — ответил Левицкий.

— Да что это значить? — спросил Пилипчук.

— Потрудитесь перевести — попросил Суздальцев.

— Что здесь не понятно? — удивился Левицкий. — Перевожу: «Хунхузы за вашими друзьями в тайгу пойдут следить за ними. Хунхузы хотят их убить. Им надо быть осторожными». Почему убить — понятно? О сокровищах китайского императора они знают. Вопрос в том — откуда?

— От Крабеля, понятное дело — сказал Домбровский.

— Скорее всего, — согласился Левицкий.

— Почему бы тогда, товарищи, не тряхнуть этого Крабеля за шкирку? — предложил Суздальцев. — Спросить: «Что за шутки?»

— И в чём ты его обвинишь, товарищ Суздальцев? — спросил Домбровский.

— Как в чём? А бумага?

Домбровский и Левицкий переглянулись и засмеялись.

— Какая бумага? — сказал Домбровский. — В суд ты с этой бумагой не пойдёшь — это не доказательство. А манз ничего не скажет. Если о бумаге узнает Крабель, манза тут же зарежут. И Крабель будет честный коммерсант, а вы, дорогой товарищ, жалкий клеветник! К тому же наша экспедиция полуофициальная. Мы не сообщаем властям о её истинной цели. А где что-то не официально, там и бандиты!

— А если попросить казаков для охраны экспедиции? — не унимался Суздальцев.

— Этих душителей свободы? — засмеялся Домбровский. — Это оригинально: нам, революционерам, просить помощи у самой реакционной части населения России. Как вы вообще себе это представляете?

— Хорошо. А если мы дойдём до судна Крабеля?

— Тогда он выполнит свои обязательства — сказал Левицкий. — А, если не дойдёте, он меня убьет и мой труп выкинет в море. Так что, вы уж дойдите.

— Постараемся — буркнул Суздальцев. — Почему же они сразу нас не кончат?

— А зачем? — удивился Домбровский. — Убить вас сразу, а потом через хребет тащить его до моря? Глупо бы было! А так вы сами его дотащите почти до конца. Где-то недалеко от моря на вас нападут. Но до этого места охранять вас будут лучше казаков! Смотреть, что бы с вами ничего не случилось. Я, думаю, они уже считают, что это их золото, а вы просто носильщики. К тому же они знают, когда на вас нападут, а вы не знаете, значить у них преимущество, а у нас нервотрёпка. А это плохо!

— Ладно, разберёмся и с этой сволочью.

Вечером следующего дня был отъезд. Загружались спокойно, но приглядывались к инородцам вплоть до удара станционного колокола: не следят ли за ними. Но всё было тихо. Люди с азиатской внешностью занимались своими обычными делами — торговали, перетаскивали грузы, садились в вагоны, что бы куда-то ехать. В поезд кладоискателей вообще и в их вагон в частности не один китаец не сел, что, в общем-то, их немного успокоило. Европейцам азиаты кажутся все на одно лицо, как, кстати, и наоборот, но жители Приморья, живя бок о бок с китайцами, корейцами, японцами и местными аборигенами давно научились различать кто из них кто. Поэтому члены союзных партий точно знали, что в их поезд китайцы не сели, или, по крайней мере, они этого не заметили.

— Вот это я и называю нервотрёпкой — противника лучше бы видеть — сказал Домбровский.

С этим трудно было поспорить. О противнике лучше, конечно, знать всё: где он, что он и что собирается предпринять. А так получается, что враг их знает, а они его — нет.

— А может быть, это вообще не правда — с надеждой в голосе предположила Софья, — недоразумение какое-то.

— Хорошо бы было, если бы так — сказал Домбровский.

— Не думаю — сказал Левицкий — похоже на правду.

— Врага лучше переценить, — сказал Дудек, — чем недооценить.

— То, правда — сказал Домбровский. — Будете идти и оглядываться.

Члены экспедиции тепло попрощались с провожающими их товарищами, пожелали друг другу удачи.

Раздался паровозный свисток, поезд тронулся.

Через десять часов, рано утром они прибыли на место в станицу Бикинская.

Глава 13. Станица Бикинская

Из-за дальних гор показалось солнце, разгоняя туман. Станица просыпалась, мычали коровы, которых гнали на пастбище, из труб в небо устремились белые дымки, предвещая хорошую погоду, хозяйки готовили завтрак своим домашним.

— Думаю, — сказал Суздальцев, — к станичному атаману ещё рано идти.

И все лениво согласились. Они сидели на вещах, сложенных в кучу на земле, вытянув вперёд ноги, надвинув на глаза фуражки и картузы и поплотней завернувшись в тужурки от утренней прохлады. Они все толком не выспались, и что-то делать всем было лень. Курили самокрутки.

Меж тем утреннее солнце окончательно вышло из-за гор, стало теплее, в небе кружились коршуны. Спать захотелось ещё больше.

— Ну, пойдёмте — сказал, прогоняя дрёму, Дудек Суздальцеву и Ракитенко, — чего здесь торчать, глаза мозолить. В деревне встают рано.

И они пошли, предварительно выведав у местных, где находиться дом станичного атамана. У них было к нему несколько писем от Восточного института и других инстанций с просьбой помочь экспедиции. До этого с атаманом связывались по телеграфу, и он должен был приготовить для них лошадей и сбрую.

Дом станичного атамана, как не странно, стоял далеко не в центре станицы. Дом был добротный, обнесённый новым забором. Дудек постучал костяшками пальцев в калитку около ворот. Оттуда донёсся оглушительный лай здоровенного пса, судя по голосу.

— Чего надо? — спросили из-за забора.

— Мы к атаману — сказал Ракитенко.

— Цыц, Буян! Заходите.

Калитка была не заперта, да и зачем, с такой собакой! Собака эта большая, лохматая, пригнув морду к земле, не добро, исподлобья смотрела на пришельцев. Атаман Макар Волошин встретил их на крыльце. Одет он был в тёмно-синие шаровары с жёлтыми лампасами, в тёмно-зелёный мундир без погон и тёмно-зелёную фуражку с жёлтым околышком. Узнав, кто они и зачем, атаман пригласил их в дом.

— Перекреститься не забудьте — прошептал Ракитенко.

Они зашли в чистую, просторную избу. Пол был застелён пёстрыми половиками, сплетёнными из тряпок — у рачительного хозяина ничего не пропадает. На стене рамки с фотографиями, в углу иконы. Сняли фуражки, неумело перекрестились. Высыпались из другой половины избы любопытные детишки и с полатей на них смотрели детские глаза. Хозяйка со старшей дочерью возились у печи.

— Откушать не желаете? — спросил хозяин.

— Нет, спасибо, Макар Валерьянович, нас там свои ждут — ответил Ракитенко.

— Ну, что ж, свои — это хорошо. Ну, была бы честь предложена. Где вы расположились?

— На станции. Где ж ещё?

— Ну, да. Ну, да. Так, может, сюда? Или в станичное управление?

— Зачем, Макар Валерьянович? Вещи перетаскивать — одна морока.

— Ну, что ж, было б предложено. Как батюшка, Евгений Сергеевич?

— Спасибо, хорошо — ответил Ракитенко.

— А я вас совсем махоньким мальчонкой помню. Бывал у вас. Да-а. Мы, с твоим отцом, паря, полазали по тутошним местам-то. Да-а. Было дело, ещё до японской. Тоже карту составляли.

Суздальцев достал письма и протянул их атаману. Тот взял их и рукой показал гостям на лавку, садитесь, мол. Гости сели. Атаман не спеша прочитал письма.

— Ну, что ж — сказал он, — поможем. Мне уже телеграфировали. Так что кони за станицей пасутся, сбруя у меня в сарае. Стало быть, на станцию доставить?

— Да.

— Делать-то, что собираетесь в наших краях? Направляетесь-то далеко?

— Собираемся уточнить топографию местности по правому берегу Уссури, севернее Козловки, — сказал Ракитенко, — там три речки есть.

— У посёлка Козловского должно быть — уточнил атаман Волошин. — Есть там три речонки, а у посёлка Лончаковский ещё одна.

— Нет, нас интересует вторая речка от посёлка Козловский и геология местности, образцы породы надо собрать. Ну, камни там всякие.

— Это я понял. Чай грамотные.

— И ещё, — Евгений достал из внутреннего кармана форменной студенческой куртки сложенную карту, развернул её и ткнул пальцем, — вот от сюда и до сюда, до моря, до деревни Грингмутовки, надо тоже снять топографию местности. Вот такое у нас задание.

— Как-то уж шибко наискосок, паря.

— Это, да. Но карту надо делать. А то вдруг война.

— С кем? — удивился атаман. — Япония же вроде как за нас?

— Ну, сегодня за нас, завтра — против! Азия! Коварство у них в крови!

— Да я бы не сказал. Впрочем, начальству виднее. А лошадей под уздцы поведёте?

— В горах не поскачешь.

— Это всё так, но до Уссури-то надо как-то добраться. Неужели пешком?

— А что делать? Доберёмся.

— Доберёмся — передразнил атаман. — С лошадьми-то обращаться умеете?

— Теоретически, да.

— Как? — не понял Волошин.

— Ну, это, Макар Валерьянович, означает, что мы знаем как, но на деле никогда не пробовали.

Атаман улыбнулся:

— Ну да не велика наука. Научитесь.

Расплатившись с атаманом и поговорив с ним о том, о сём гости вернулись к своим на станцию.

Скучать на станции пришлось довольно таки долго. Коней пригнали после полудня два пожилых казака в форменных мундирах, при погонах. Один, судя по погонам, был младший вахмистр, у него вдоль погона была широкая серебреная полоса, другой был старший урядник, у него широкая серебряная же лычка поперёк погона. Атаман подъехал следом.

Младший по званию, старший урядник Авдей Черкашин подъехал на перрон и, не слезая с коня, показал черенком нагайки на здание вокзала, сказал:

— Лошади, однако, ждут на площади перед станцией, седлать надо, идём.

— А вещи? — спросил Ганин.

— Отродясь такого не бывало, что бы кто-то у нас на чужое позарился. Пойдём, пойдём, коней седлать надо, за добром потом вернётесь.

На площади перед станцией толкался табунок лошадей. Не давали ему разбредаться два казачонка, лет четырнадцати, сидящих верхом на не осёдланных лошадях. Станичный атаман и младший вахмистр, Спиридон Вязов, непринуждённо сидели в сёдлах чуть в стороне, в теньке, день выдался на редкость солнечным и жарким.

Искатели сокровищ императора династии Цзинь увидели, что атаман Волошин машет им рукой:

— Помогайте, господа студенты! Надо взнуздать лошадей, привязать их к коновязи, надеть на них сёдла. Сумеете на деле-то? А не терети… тети… Тьпфу! Язык сломаешь! Как там правильно?

— Теоретически, — подсказал Евгений Ракитенко. — Но тут больше восьми лошадей!

— Да. Шестнадцать. Поедете верхом. Так удобней и быстрее. Седлайте лошадей. Что вы на них уставились? Ни разу, не видели, что ли?

— Попробуем оседлать — сказал Евгений безо всякого энтузиазма.

Одно дело это всё представлять себе тысячу раз мысленно, и другое дело всё это делать наяву. В мыслях всё было легко и просто, наяву — ничего не получалось. Лошади абсолютно не хотели брать в рот удила от чужих, не знакомых им людей и всячески воротили морды, фыркали, норовили укусить. Более или менее получалось у Пилипчука, всё-таки он был деревенский. Он достал кусок чёрного хлеба из кармана, угостил им лошадь и она, в благодарность, стала его слушаться.

Казаки ухмылялись в усы, наблюдая неуклюжие действия приезжих, потом, правда, сжалились и стали помогать. Дело пошло веселее. Вскоре лошади были осёдланы, а в перемётные сумы были уложены вещи искателей золота императора династии Цзинь. Карабины и револьверы решили пока не доставать — казаки их уверили, что до Лончакова они им точно не понадобятся, места будут проходить мирные, спокойные.

Станичный атаман Макар Волошин сказал, обращаясь к Евгению Ракитенко, которого считал начальником экспедиции:

— Вот эти два казака — он указал нагайкой на Вязова и Черкашина — проводят вас до речек. Они сами из посёлка Лончаковский, так, что им по пути. И поселкового атамана я прошу выделить казаков, что бы проводить вас до предгорий Сихотэ-Алиня. Они и лошадей назад заберут. А по пути вас научат с лошадьми управляться, а то вы как щенки белогубые, совсем беспомощные.

— Здесь до Уссури вёрст пятнадцать, как-нибудь бы и сами справились.

— Справились. Я вижу, как вы бы справились.

— Ну, тогда спасибо, Макар Валерьянович.

— Не на чем.

На том и расстались.

Глава 14. Дорога к цели экспедиции.

Двинулись по просёлочной дороге цепочкой, по двое, между сопок, на запад, казаки впереди с карабинами за плечами и шашками на боку. Лошади шли шагом. Каждый седок, кроме казаков, вёл в поводу за собой ещё и вьючную лошадь.

Какое же это мучение ехать на лошади, особенно когда не умеешь!

Казаки качались в сёдлах, курили, переговаривались между собой и не оглядывались, полагая, что там всё в порядке, а может быть просто, что бы ни смущать городских неумех.

А городским было плохо — они отбили себе всё, что могли отбить и натёрли всё, что могли натереть, спины болели. Пилипчук сказал, что бы спины держали прямо, но как это сделать с непривычки-то? Это же надо постоянно помнить, что спину надо держать прямо, к седлу прижиматься как можно плотнее и двигаться в такт движению лошади и ещё и управлять ею. А слепни? Это же ужас! На пыль, жару и пот по спине — можно не обращать внимания, это уже мелочи.

Свернули на север, на право, на тропинку между сопок, и, вскоре, у ручья казаки решили переночевать. Длинный день искателей сокровищ клонился к вечеру. Из последних сил разбили лагерь на поляне, почистили и напоили лошадей, сварили кашу на ужин, после чего разбрелись по палаткам и заснули крепким сном.

Сон пролетел как одно мгновение, казалось, вот только глаза закрыли и вот уже солнце высоко, пора вставать. Хотя и выспались, но была бы их воля, ещё бы спали, но казаки торопили. Они встали раньше всех и уже успели сварить кашу. Искатели сокровищ поднимались с не охотой: всё тело ломило, между ног жгло, ходили в раскоряку. Казаки только посмеивались, на них глядя.

— Ни чё, пройдёт! — сказал младший вахмистр Спиридон Вязов. — Пять вёрст осталось вам, как ни то промучаетесь, а там пешком ходить будите. Тут ехать всего ничего, собираться дольше будете. А нам-то подальше будет, только за полдень дома будем.

Котелок с гречневой кашей на воде, сдобренной конопляным маслом, поставили меж брёвен, на которых сидели, на белую тряпицу положили нарезанный ломтями чёрный хлеб. Все уселись вокруг каши.

— Каша, ты каша, мать ты наша — сказал старший урядник Авдей Черкашин, — какая ты гУстая, какая ты вкусная, от тебя и солдатики подпрыгивают.

Казаки размашисто перекрестились и взялись за деревянные ложки, посмотрели на своих сотрапезников, те креститься явно не собирались.

— Это что ж? Все нехристи, что ль?

— Нет — ответил Суздальцев, — все крещёные, кроме Якова, он еврей.

— Но в Бога таки верю — откликнулся Гуревич.

— А мы все атеисты.

— Это что ж за зверь такой?

— В бога мы не верим. Где ты его видел?

— Я, паря, и твоих тятьку с маткой тоже не вижу, однако, думаю, они должны быть, если ты передо мной. Если всё это сотворено, значить должен быть и Творец всего сущего! А в Бога верить-то надо. Без него жить ох как тяжко. Худо без него.

— Да чего там худого-то? — поддержал Суздальцева Дудек.

— Как, что? — удивился Вязов. — Страха у человека нет. Должен же быть у человека предел, какой ни какой: это можно делать, а то — нет! Тут в тайге, в сопках такое творится, что оборони, господи. А, коли, Бога бояться не будут, то тут и жить никак нельзя будет. Мы, казаки, тут зачем? Что бы тут хоть какой порядок был. Если не Господа, то хоть нас бояться. А если и у нас, казаков, совести не будет, тут ад настанет.

— Это что ж, — сказал Ракитенко, — у вас совесть и бог одно и то же?

— А как же? Совесть, паря, это глас Божий!

— Казаки тут порядок наводят? — спросил с не приязнью Суздальцев, но Вязов это не заметил.

— Конечно. Зачем казаки России нужны? — спросил он и тут же ответил, — Воевать! Родину защищать, границы охранять и порядок блюсти.

— Здорово сказано — сказал Уваров. — А что служба, не в тягость?

— А чего в тягость-то, паря? Послабления тоже есть. Когда я служил я всю Сибирь да всю Россию проехал! Во как! В самом Питере служил! А в Японскую в Китае воевал. Землю посмотрел. А не будь я казаком, что бы я видел? Вот мы с дороги свернули, а дорога эта в село ведёт к старообрядцам. Чего вот они видели? Китай на той стороне реки? А работают как проклятые, говорят: «Господь велел в поте лица добывать хлеб свой». Но живут богато, ни чего не скажу, зажиточно.

Эх, знал бы ты казак, что не пройдёт и десяти лет, как эти самые старообрядцы увидят Аргентину, а сам ты на старости лет в Калифорнии, в Лос-Анджелесе, в Голливуде будешь сниматься в кино, сбреешь усы и бороду и будешь скакать на лошади, с перьями на голове, изображая индейца.

За разговором кашу доели. Сняли чайник с костра, заварили чай и разлили его по кружкам. Ударами ножа раскололи кусок сахара в тряпице. Чай пили вприкуску.

— То есть всем довольны? — уточнил Уваров.

— А почему нет? — ответил Вязов.

— И бедных у вас нет? — не унимался Уваров.

— Нет, ну, почему? — сказал младший вахмистр. — Всякие есть и зажиточные и бедные. Нищих нет. Тут уж чего нет того нет. Это мы не позволим. А так у всех по-разному. Кому-то везёт, кому-то не очень, у кого-то смекалка ого-го! А у кого-то её отродясь не было. Кто-то с ленцой работает, а кто-то жилы рвёт на работе. Отсюда и достаток разный.

— А бывает — сказал второй казак — Черкашин, — что невезение в удачу превращают. У кого котелок варит! — с этими словами он постучал себя по лбу. — Вот у нас в посёлке живёт такой казак Лямцев Нил Пахомыч. Вот не везёт ему. Семь девок у него родилось и скотина у него сплошь женского пола. Ему пахать надо, у него быки старые, ему бы новых надо, а у него не бычки, а тёлки рождаются. А землю-то дают по пахарям. А где их взять? Вот и земли-то нет. А дочек всё одно кормить надо, да приданное собирать! Кто другой-то пообнищал бы. А Пахомыч-то не такой! Нет! Его без хрена не сожрёшь! Он наоборот — разбогател! Стал скотину на продажу выращивать. Да-а! Его поросята да тёлочки аж до Хабаровска доходят. Вот так вот! Тут, паря, у кого какая голова!

— Значить, казаки всем довольны? — спросил Суздальцев.

— Всем дольным, паря, человек никогда не бывает! — со вздохом сказал Вязов. — Так богом уряжено. Хочется, что бы война эта проклятущая кончалась, уж больно долго она тянется и конца и краю ей не видно! Хочу, что бы сыны мои да зятья целыми да живыми домой вернулись. А занесло их воевать на какие-то Карпаты! Где они, эти Карпаты, хрен их знает! Где-то в России. Тому же Лямцеву, думаешь, хочется, что бы его дочки вдовами были? Нет! Вот!

Суздальцев посмотрел на своих, как бы говоря: «Надо бы учесть в дальнейшем настроение масс!»

— Что ж все на войне? — продолжил Суздальцев.

— Почитай, что все. Границу и «железку» старики вроде нас охраняют. Да и здесь присматриваем.

— Хунхузы?

— Да, бывает, что и пошаливают. Тут народу шляеться — оборони, Господи! Граница рядом. Китай энтот. Порядка там в последнее время-то не стало, вот и лезут все, кому не лень. Поди, разбери их, этих косоглазых, кто они мирные манзы или хунхузы. Да и мирные они только с виду, тоже пакостники ещё те. Хрен редьки не слаще — и тех и других гоняем. Хунхузы на казаков редко нападают — боятся. Нападают только из-за мести, если их чем обидели, а так всё больше своих да инородцев грабят, данью обкладывают. Однако собираться пора, господа студенты.

Пошли собираться. Через два часа, расстреножили лошадей и выехали. Седеть в седле по второму разу, было чуть легчи и проще, да и ехали они не так долго, как им показалось, так что устать не успели. Дорога вилась по гребням сопок и спуски и подъёмы были не большие, поэтому и ехать было не так трудно.

У бревенчатого моста через речку остановились.

— Ну вот — сказал, прощаясь, младший вахмистр Вязов — вы и приехали. Вон там, чуть далее, исток первой реки из трёх здешних, нужных вам речек. На третьей отсюда стоит наш посёлок, так что мимо не пройдёте. Там вас ждать будем.

Казаки ускакали, ведя за собой восемь пока что не нужных лошадей.

Искатели сокровищ остались одни.

Глава 15. Поиски сокровищь императора династии Цзинь.

Речка бежала по камням, устремляясь на северо-запад, в неширокой пологой долине, в редколесье, поросшей липой, белой и чёрной берёзой. Товарищи-революционеры решили спуститься по ней к Уссури и перейти сразу к поискам сокровищ на второй средней речке.

Они пошли и вскоре растянулись в длинную цепочку, которую замыкал Яков Гуревич. Идти пешком и вести за собой в поводу лошадь, это не одному идти! Надо было обходить деревья, большие камни, думать — пройдёт здесь лошадь или нет? До Уссури дошли только через два часа после того, как расстались с казаками.

На берегу реки решили сделать привал. Развьючили лошадей и отпустили их пастись на травке.

Представлялось, что большая мощная река должна была нести свои воды на север к Амуру, но именно в этом месте она разбивается на три потока, образуя два острова и её мощи видно не было. Евгений Ракитенко стоял на берегу и заворожено смотрел на Уссури, на острова и протоки. У ног его стучала камешками, плескалась вода.

— О чём задумался, Евгений? — спросил Суздальцев.

— Наверное, где-то здесь разбилась джонка Лю Жуншу.

— Это, конечно, всё романтично, но для дела революции никакого значения не имеет — здесь она разбилось или чуть дальше, главное, что бы золото было на месте. Наша партия очень нуждается в деньгах.

— Найдём! — уверенно сказал Евгений.

— Надо найти! Думаешь, казаки или китайцы золото не нашли?

— Всё может быть — пожал плечами Ракитенко. — Смотря, как спрятали. Лю Жуншу пишет, что сокровища укрыли в пещере, а завалили они вход или нет — не сообщает. Он же надеялся вернуться через год. Но даже если и не завалили вход, то тут века три никого не было, да и сейчас народу не много. Так что вход сам по себе мог зарасти или обвалится. За семьсот-то лет!

— Ох, товарищ Ракитенко, смотри! — Суздальцев неопределённо махнул рукой и пошёл в лагерь.

— Если не найдём, я что ли буду виноват? — ему в спину спросил Евгений.

— А кто? — на ходу обернулся Суздальцев.

— А причём тут я, Костяря?

— Притом!

Оба хмурые подошли к костру, в дым — комаров было море, из прибрежной травы поднималась мошка.

Наскоро поели и двинулись вдоль Уссури на север. До второй речки дошли относительно быстро и поднялись немного вверх по течению. Здесь, на поляне у речки решили сделать базовый лагерь, чтобы не ходить всей толпой на поиски сокровищ императора династии Цзинь, ходить решили по три человека.

Кони всё рвались к воде, их забыли напоить — ухаживать за лошадьми ещё не вошло в привычку.

Вечер и ночь прошли спокойно, без происшествий.

Утром Евгений Ракитенко, Константин Суздальцев и Дмитрий Кумарёв перешли вброд речку и двинулись вверх по течению. Они дошли до русла высохшего её притока и остановились, что бы осмотреться. Наверное, весной тут несётся бурный поток, а сейчас под опавшими тёмными листьями влажная почва. Они разбрелись по правому берегу высохшего русла в поисках пещеры с сокровищами императора династии Цзинь. Ушли вверх довольно таки далеко, дошли почти до дороги, что вела по гребням сопок в Лончаковский, нашли исток третьей речонки, но ничего похожего на пещеру на правом берегу высохшей речки не было, как впрочем, и на левом, который они исследовали на обратном пути. В очень подавленном настроении, под вечер, первая тройка пришла в лагерь. Хмурые, уставшие, голодные и злые, так как дорогой они переругались, сели у костра. Пилипчук как раз кашеварил. Посмотрел на них, ухмыльнулся и сказал:

— Что не нашли золото? А как вы хотели? Жёлтый бес просто так людям в руки не даётся!

— Да ну тебя, Гордей! — сказал Кумарёв. — Ты ещё бога вспомни!

— Припечет, так и вспомним. Может, что не так с картой?

— Что с ней может быть не так? — пожал плечами Ракитенко. — Да и не карта это. Схема, кроки.

Говорить не хотелось. Молча, ждали ужина, так же молча, поужинали, перекурили, настроение улучшилось.

— Карты, — сказал, ни к кому не обращаясь, Ракитенко, — те, кто прячет сокровища, не рисуют. Даже если они и грамотные и могут это сделать. Зачем? Человек закапывает своё имущество, повинуясь злому року, что ли, каким-то злополучным обстоятельствам, в надежде, что он их рано или поздно заберёт. Так?

С ним все согласились и он продолжил:

— И зачем тогда карта? Он знает точно, где спрятал, а другим это знать не обязательно. Как, например, Наполеон не рисовал же карту, когда прятал своё награбленное в Москве золото, в озере, где-то под Смоленском. Он надеялся вернуться.

— Нет, — сказал Михаил Дудек, — Наполеон не прятал своё золото под Смоленском ни в каком озере и не надеялся вернуться.

— Ты почём знаешь?

— Мой предок притом присутствовал, дед моего деда.

— Врёшь!

— Нет, правда. Семейная легенда по этому поводу есть. Император Наполеон трусливо бежал, бросив награбленное золото и другие ценности. Да ещё мост за собой поджог. На Березине это было. Под городом Борисовом. Как раз первые морозы ударили, а до этого всё дожди и дожди лили. Солдаты, что остались на другом берегу, увидев, что император бежал, бросились грабить его обоз, и, даже не заметили, что мост горит. Понятное дело, без драки не обошлось. Тут налетели казаки, потом ещё подошли русские солдаты и тоже стали грабить обоз и наполеоновских солдат. Началась потасовка, это-то собственно и позволило Наполеону удрать беспрепятственно. Река ещё не успела замёрзнуть, и в это время на ней был не твёрдый лёд, а что-то вроде мокрого снега со льдом.

— Шуга, это называеться — сказал Пилипчук.

— Да — согласился с ним Дудек и продолжил. — Многие солдаты, спасаясь от казаков, прыгали в реку и тут же застывали, прямо вместе с конями. Мороз был шибко сильный. А мой предок в реку сигать не стал, как-то реку обошёл, на лошади, естественно. Добрался до дома, с золотом, конечно, и коня сохранил. Это позволило моим предкам выжить тогда и, даже, мельницу поставить.

— О! Да ты, Миня, из богатеев! — сказал Суздальцев.

— Нет. Не получилось. Польшу тогда разделили и мы под немцем оказались. Местный барон не дал моим предкам жить спокойно, и им пришлось всё бросить и перебраться в Царство Польское, то есть в Россию.

— Да, — сказал Гордей, — что барон, что пан, что помещик, все они одним миром мазаны. А золото как дуром пришло, так дуром и уйдёт, если оно не праведно нажито!

— Ты ещё бога вспомни, Гордей! — сказал Суздальцев.

— Гордей правильно говорит, — подал голос Яша Гуревич, — всё, что нечестно нажито, Господь отберёт!

— Это у вас, у евреев — сказал Суздальцев.

— У всех так — возразил Пилипчук.

— Ерунда, предрассудки, тоже мне, святые! — сказал Дудек, — Я всё это рассказал к тому, что не прятал Наполеон своих сокровищ в России и карты, ни какой не было.

— Но у нас-то есть! — сказал Суздальцев. — Или это плод воображения твоего батюшки, Жека?

— Не надо грязи! — вскипел Ракитенко. — Откуда эти придирки? Откуда такое не доверие? Я, что вас ради шутки, что ли завёл сюда комаров комить? И сам их кормлю! Или вы думаете, что это мне удовольствие доставляет!

— Что ты раскипятился, Жень? — примерительно сказал Суздальцев. — Я просто сказал, без задней мысли.

— Без задней мысли … — проворчал Ракитенко и твёрдо сказал: — Карта подлинная. А почему? Потому что это не их золото! Они его только везли и охраняли. Это золото китайского императора. Поэтому и карту нарисовали, боясь, что могут не добраться до столицы своего императора. И, если учесть то время, это вполне могло статься. Карта должна быть точная. Они думали, что если не они, так кто-то другой через год вернётся и отыщет сокровища и доставит их императору.

— Какая самозабвенная преданность императорскому дому! — задумчиво сказал Ганин.

— Ты бы так не смог? — спросил Суздальцев.

— Для императора — не смог бы — ответил Ганин. — А для нашего дела, запросто!

— Так и они за дело! — сказал Уваров.- От врагов отбивались.

— И всё-таки перешли к Чингисхану — сказал Суздальцев.

— Всё-таки они были монголы, а не китайцы, — вступился за охрану Лю Жуншу Ракитенко, — к своим ушли. Врядли им было хорошо при дворе императора.

— Это не оправдание — сказал Ганин.

— Может быть, это не то место? — предположил Пилипчук, возвращая разговор в нужное русло.

— Нет, место то! Это единственные горы на берегу Уссури. Завтра один поброжу. Спокойно.

— Один — не надо — сказал Гордей. — Возьми хотя бы Яшу.

И к Яше:

— Пойдёшь?

— Пойду — сказал Гуревич, — если обузой не буду.

— Будешь обузой — тоном наставника сказал Гордей, — если ничего делать не будешь!

Утром Ракитенко и Гуревич вышли на поиски пещеры. Бродили полдня по руслу сухого ручья, но результат был тот же, пошарили всё, но никаких признаков пещеры не обнаружили. Они зачем-то поднялись наверх сопки и по ней пошли на юг, перешли речку и пошли дальше, в поисках более или менее удобного спуска. Они шли дальше, а удобный спуск всё не находился. Вдруг впереди из кустов на Евгения посмотрели жёлтые глаза тигра. Ракитенко видел только морду зверя, видел, как он приподнимает верхние губы, обнажая жёлтоватые клыки, самого туловища было не разглядеть в кустах.

— Стой, Яша — сказал он громким шёпотом. — Пошли отсюда, только тихо.

— Что такое? — спросил Яша, тигра он не видел.

— Ничего, просто пошли.

— Змея?

— Да, — прошептал Евгений, пятясь задом, спускаясь по склону, увлекая за собой Гуревича и стараясь не смотреть тигру в глаза. Он где-то слышал, что если на тебя оскалилась собака, то в глаза ей лучше не смотреть, это может спровоцировать нападение, тигр, конечно, не собака, но на всякий случай.

Склон был довольно таки крутой, усыпанный мелкими камнями и на нём ещё росли деревья. Спускаться было трудно: камни осыпались и скользили под сапогами и на пути вставали стволы деревьев. Тигр был забыт, тут того и гляди поскользнёшься и приложишься лбом к стволу, а это пострашней тигриных когтей.

— Пойдём серпантином — предложил Евгений. Об этом способе передвижения в горах на крутых спусках он слышал от отца и, даже, один раз была демонстрация этого способа на окрестных сопках Владивостока. И они пошли, то есть шли почти горизонтально, с небольшим наклоном в одну сторону, потом разворачивались и так же шли в другую сторону. Идти легче, но очень утомительно. Мелкие камешки по прежнему сыпались под ногами и весело неслись вниз по склону. Весь мокрый от пота Гуревич беззвучно ругался.

— Ничего, Яша, пройдём — успокаивал его Ракитенко.

Наконец спуск стал более пологим, и они пошли нормально, не серпантином, отклоняясь всё время вправо, вскоре наткнулись на старое русло реки и пошли вдоль него.

На другой стороне высохшего русла Евгений заметил огромный холм и другое сухое русло поменьше, которое впадает в первое.

«По-моему, нашёл, что искал» — подумал Евгений, но останавливаться не стал, уже близился вечер, и им с Яшей надо было спешить.

Они шли по правому берегу высохшей реки и у самой поляны, перед их стоянкой Ракитенко обратил внимание на круглый холм, поросший травой. Евгений поковырялся в нём носком сапога, под тонким слоем дёрна лежала речная галька.

— Смотри, Яша, эта та самая пирамида, про которую упоминал Лю Жуншу.

На поляне паслись лошади. Их стерёг Кумарёв, то есть он лежал на траве, опираясь на левый локоть, держал в зубах травинку и смотрел на лошадей. Увидев Евгения и Якова, он им кивнул и спросил:

— Ну, как успехи?

— Тигра видели! — сообщил Ракитенко.

— Вы его не шибко там напугали? Он не побелел от страха?

— А это, Митя, ты у него спроси. Сбегай наверх, поищи его.

— Не могу — серьёзно сказал Кумарёв и кивнул на лошадей. — При исполнении — и добавил. — А всё остальное?

— Это — завтра!

— Нашли что ль? — встрепенулся Дмитрий.

— Сказано же — завтра!

— А что мы имели найти и какой такой тигр?

— Потом, Яша, потом — отмахнулся Ракитенко. — Стоп! А это что?

Он указал на большой каменный цилиндр с отверстием в центре, около него был сложен, но не зажжён костёр.

— Камень с дыркой — ответил Кумарёв, — а что? Из земли торчал, а я его выкопал. Он костёр от ветра прикроет.

— Сам ты, Митя, с дыркой!

— Обзываться не надо — огрызнулся Дмитрий.

— Это якорь от китайской джонки! Ты китайские джонки-то видел?

— Да куда уж нам! Чай не профессорские детки! Откуда тут якорь? Море-то отсюда за триста вёрст! Иль не слыхал? И река вон где!

— Вот! — торжествующе поднял палец вверх Ракитенко. — Всё правильно, дорогой товарищ! Откуда тут якорь? А я могу ответить! Это якорь от джонки Лю Жуншу!

— Да ты что!

— Вот! А вон на тот камень джонка села кармой! — указал Евгений на огромный скальный выступ. — Пойдём, Яша, тут нас не поняли, это плохая для тебя компания!

— Э! А объяснить? — Кумарёв приподнялся на руке.

Евгений посмотрел на растерянное лицо Кумарёва и счастливо засмеялся:

— Завтра, Митя, завтра!

В лагере у костра сидели все остальные.

— Вроде как нашёл — сказал, подходя к ним радостно-весёлый Евгений, — завтра проверим. А Кумарёв нашёл якорь от джонки.

— Правда?

— Да. Пирамиду из гальки видели. Так что мы на правильном пути. Но сначала, вроде как видели пещеру.

— То есть, — смеялся Дудек, — сначала нашли иголку в стоге сена, а потом приметы, как её найти?

— Абсолютно верно. Чудеса иногда случаются! И тигра видели. Надо доставать ружья.

— Достанем — уверил Дудек.

Рано утром, оставив Кумарёва в лагере за старшего сторожить лошадей и дав ему в подчинение Ганина и Гуревича, с карабинами за плечами, двинулись к обнаруженному Евгением холму.

Расстояние, отделявшее старое русло от нового составляло примерно с полверсты или чуть меньше. Но этого как-то не заметили, шли шибко, чаяли успех.

И не зря!

Вырубив все кусты у восточного склона холма и, разбросав огромные камни, они увидели вход в пещеру. Зажгли свечи и вошли вовнутрь. Пламя свечей отклонились, здесь явно была тяга, может быть и не второй выход, но щель какая-то была. Зал в пещере только с большой долей воображения можно было назвать прямоугольным или овальным. Неровные стены, неровный потолок и пол, повсюду разбросаны камни. И между камней навалены кучи золотых слитков, моржовых клыков и распиленные бивни мамонта. Видно было, что складывали всё в спешке, как попало. Мешки, в чём всё это было, конечно же, не сохранилось, хотя пещера была сухая. Зато клыки и бивни сохранились прекрасно.

— Не обманул твой китаец — сказал Суздальцев.

— Пушнина не сохранилась — с сожалением сказал Дудек.

— Не надо жадничать — поморщился Уваров.

— Я думал, — разочарованно сказал Ракитенко — золото будет больше. Обещали десять пудов.

— Так и есть. Золото — оно тяжёлое — возразил опытный Пилипчук.

— Ну, что ж — сказал Суздальцев, — надо здесь кого-нибудь оставить охранять золото, а завтра поутру за ним прийти.

— А что нас держит у этой речки? — спросил Дудек. — Надо послать в лагерь Евгения и Гордея. Пусть сворачивают лагерь, седлают лошадей и сюда приходят. Отсюда ведь до дороги на Лончаково не далеко? И что нам круги нарезать да ждать до завтра?

— Резонно — согласился Суздальцев. — Тогда я тоже с ними, а вы здесь оставайтесь — сказал, обращаясь к Дудеку и Уварову.

— Добро — сказал Дудек.

— А зачем ждать? — не понял Уваров. — Его семьсот лет никто не тронул.

— Это правильно — согласился с ним Суздальцев и, поправив лямку карабина на плече, добавил: — Но так спокойнее. Мало ли что!

— Я останусь — сказал Ракитенко.

— Зачем? — спросил Суздальцев.

— Надо всё зарисовать.

— Зачем?

— Так положено. Это всё же археологическая находка. Слитки один к одному, как мне отец рисовал. Надо всё зафиксировать, а вы распишитесь как свидетели.

— А царская охранка? — спросил Дудек.

— Опубликуем после революции — успокоил товарищей Ракитенко. — Надеюсь, что ждать не долго.

— Ладно, — сказал Суздальцев, — оставайся. Вася, ты с нами тогда.

И они ушли. Вернулись ближе к вечеру, с лошадями. Укладывались до полуночи. Перемётные сумы наполнили золотом, бивнями, клыками, сверху положили разнообразные разноцветные камни для маскировки, что бы у казаков не возникали лишние вопросы.

На следующий день только в сумерках подошли к Лончакову. Лагерь разбили на берегу речки, решили не тревожить своим появлением обитателей посёлка, отложив свой визит до утра.

На околице посёлка тренькала балалайка и играла гармошка, раздавался смех. Это молодёжь веселилась, правда парней не было, все на службе, остались только безусые юнцы, что ждали своей очереди призыва на действующую службу.

Глава 16. Казаки и манзы

Поселковый атаман Захар Сарычев, мужчина лет пятидесяти, не очень обрадовался появлению у него дома рано утром Суздальцева и Дудека. Выглядел он очень озабоченным.

— Я получил предписание на счёт вас от станичного атамана. Только тут заминка получилась. Вам или ждать нас или прям сейчас с нами ехать, не мешкая.

— Что-то случилось, атаман? — спросил Суздальцев.

— Манзы пакостничают. Лес вырубают — маньчжурский орех. Это дерево для них — что твоё золото.

Суздальцев и Дудек усмехнулись на сравнение.

— А у них, что не растёт?

— Как не растёт? Растёт! Да своё они всегда успеют вырубить. Так-то паря.

— Логично — сказал Суздальцев.

— Война что ль с ними будет? — предположил Дудек.

— Это уж как получится — ответил атаман.

— Мы с вами, если это по пути.

— По пути, да только говорят, что вы на лошадях сидите как туркмены на верблюдах.

— Ни разу не видел, как туркмены на верблюдах сидят.

— Да как вы — улыбнулся Сарычев.

— Вы видели, как мы сидим на лошадях? — не унимался Дудек.

— Я видел, как туркмены на верблюдах сидят, когда в Закаспийской области служил, а про вас слышал. Вязов говорил, он со мной вместе служил и туркменов тоже видел — атаман широко улыбнулся и примерительно сказал: — Это шутка такая не обижайтесь. Какие ваши годы? Научитесь ещё в седле сидеть.

— А мы и не обижаемся — улыбнулся Дудек.

— Поделом, нам городским — засмеялся Суздальцев.

— Ладно, через час вон там, на поскотине сбор. Зотову я скажу, да и знакомцы там ваши будут, Вязов с Черкашиным. Я то, тут остаюсь. Надеюсь, что вы их шибко задерживать не будете.

— Мы постараемся — уверил атамана Дудек.

— Что, Миня, — спросил Суздальцев, — подраться захотелось?

— Так Россию грабят!

— Царскую.

— А когда мы победим, то окажется, что это нас узкоглазые ограбили.

— Ну, если так!

— Только так! — с вызовом сказал Дудек.

— Да я, в принципе, тоже не против манз погонять — сказал миролюбиво Суздальцев.

На поскотине — месте для выпаса скота, собралось два десятка казаков. Командовал ими сорокавосьмилетний Платон Зотов, новоиспечённый подхорунжий, судя по новым погонам на старом тёмно-зелёном казачьем мундире. Завидев городских «учёных людей» с карабинами за плечами казаки сказали: « Ну, тепереча, мы манзов точно одолеем». Среди казаков были и старые знакомые — Авдей Черкашин и Спиридон Вязов.

Двинулись по дороге на северо-восток к реке Бира.

Казаки ехали с охотой, говорили между собой, что если, к примеру, надо кнутовище вырезать, то к начальству на поклон идти надо, а китайцы считают, что могут лес безнаказанно вырубать, мол, идёт война, Россия слаба и всё с рук сойдёт.

Манзы вырубали лес на склоне сопки, подчистую, то есть всё и ценный орех маньчжурский и бархатное дерево амурское и абсолютно не ценную банальную белую берёзу и ольху, включая молодые деревья, вытаптывая траву и кусты. На берегу Биры лежали плоты, что бы сплавлять их вниз по течению до Уссури, а оттуда на левый берег реки, в Китай.

Трое большевиков и Яша Гуревич остались сторожить своих вьючных лошадей, а четвёрка эсеров — боевиков двинулись с казаками. Уссурийцы построились цепью и, неспеша, поехали на лесорубов. Те их заметили и прикратили работать.

Казаки надвигались, плавно раскачивались в седле, торцы прикладов упёрли в правоё бедро, указательный палец на спусковом крючке, готовые в любой момент открыть огонь.

Подхорунжий Зотов крикнул манзам:

— Кто старший? Бумага, какая есть?

От группы манз отделился человек и направился к казакам и ещё издали начал кричать:

— Капитана! Есть бумага! Есть!

Вдруг со склона сопки раздался выстрел, затем другой. Казаки ответили дружным залпом и рассредоточились, загарцевали на лошадях. Выстрелы с сопки не прекращались, стреляли, как минимум, двое, казаки отвечали.

В это время на склоне соседней сопки, в лесу сидел на поваленном дереве Лу Вэйюй, держа правой рукой за ствол пехотную трёхлинейку, рядом с ним, слегка согнув спину, стоял манз в синей одежде.

— Ты уверен, что золото они нашли? — спросил паотоу.

— Да, господин, перемётные сумы у них тяжёлые, а сами они спокойные и довольные.

— Хорошо. Ну, что ж … — каменное лицо паотоу не выражало ничего.

Тут раздались выстрелы.

— Это кто там геройствует? — недовольно сказал Лу Вэйюй.

— Наверное, Хэ Ченьбо кого-то из своих людей уговорил повоевать с казаками. Этого дурня сейчас убьют, а Ченьбо скажет, что это и есть начальник.

— Хэ Ченьбо терпит убытки — усмехнулся паотоу. — Ну, это ничего — лесов много, если сейчас выкрутится, то всё вернёт. И заплатили ему, что бы он отвлёк казаков, а не воевал с ними. Доплаты за риск или дурость всё равно не будет. Наши люди уже прошли в тайгу не замеченными казаками. Мог бы стрельбу и не открывать. Ну, да это его дело. А ты пойдёшь на станцию, отправишь телеграмму.

— Хорошо. Всё зделаю, господин.

Хунхузы с казаками воевать не любили. Когда-то давно в 1868 году полусотня уссурийцев во главе с войсковым старшиной Марковым вступила в бой с бандой хунхузов. Хунхузов было больше и они были вооружены лучше, но казаки доказали, что воюют не числом, а уменьем и хорошее вооружение, пусть даже и сплошь английское, не поможет, если духом слаб. Разгром той банды был полным. С тех пор хунхузы обходят станицы и посёлки уссурийских, амурских и забайкальских казаков.

Между тем от казаков отделился один, молодой и, прикрываясь конём, свесившись с седла, поскакал зигзагами на выстрелы. С сопки по нему окрыли огонь.

— Валька, куда! Чёрт! — закричал вслед казаку Платон Зотов, и казакам: — Стреляйте!

Казаки начали стрелять, прикрывая своего. Валька невредимым доскакал почти до стрелявших по казакам манз, соскочил с коня, укрылся за спиленными брёвнами и открыл стрельбу. Со стороны казаков стрельба прекратилась. Завязалась перестрелка между двумя манзами и казаком. Последним патроном из обоймы, Валька завалил одного из китайцев. Пока перезаряжал карабин, оставшийся манз, выскочил из укрытия и, держа винтовку как дубину за ствол, кинулся на молодого казака. Тут бы ему и конец, но раздался выстрел, и китаец свалился мёртвым. Валька поднялся, отряхнул штаны и стал спускаться вниз, к своим.

Дудек опустил карабин, улыбнулся и сказал Черкашину:

— Ещё стрелять не разучился.

— Это Валька Лямцев — сказал Черкашин. — Про Нил Пахомыча мы вам баяли.

— У него же вроде как одни девки?

— Ну да!

— Тогда это кто?

— Зять младший — удивился бестолковости городского и пояснил зачем-то. — На действительную скоро.

— Ты ж говоришь, что он Лямцев?

— Ну да! Он принятой зять. Женат на младшей дочери. Дом Нил Пахомыча ему достанется. Так-то он Шестаков, ну, по всем бумагам. А по-уличному — он Лямцев.

— Ничего не понял — сказал Дудек, — ну, да ладно.

Платон Зотов грозно кричал на молодого казака, едва сдерживая счастливую улыбку:

— Валька, чёрт, вперёд батьки в пекло! Присягу ещё не принял! А застрелили бы?

— Так обошлось же, Платон Филиппыч — улыбался беспечно Лямцев.

— Обошлось! Я тебе тут не Платон Филиппович, а господин подхорунжий! А если бы ты свою жену Варьку вдовой сделал? Что бы я Нилу Пахомычу сказал?

— Война! — пожал плечами Валька. — Скоро на действительную, в Россию, на германский фронт, а там всё может быть.

Не сделает свою жену вдовой Валентин Шестаков, а по-уличному Лямцев. Ему вообще будет вести по жизни. Вернётся домой он красным командиром, после разгрома белых в Приморье. Останется служить там же в родном краю, в погранвойсках, отличится в боях у озера Хасан. Всю Великую Отечественную войну проведёт на Дальнем Востоке, будет тяжело ранен в начале августа 1945 года японским снарядом, уйдёт в отставку по ранению в чине генерала и скончается в глубокой старости в окружение детей и внуков. И все как-то забудут, что он зять зажиточного уссурийского казака и, что все его родственники по линии жены находятся заграницей. А тесть его Лямцев Нил Пахомович ещё в 1921 году, продав всё, что можно из своего имущества японцам, собрал всех своих дочерей и зятьёв, кроме младшей дочери Варвары, которая осталась ждать своего милого, по примеру староверов подался в далёкую Аргентину. Правда он, когда брал билет на пароход, перепутал Буэнос-Айрес с Монтевидео и вместо Аргентины попал в Уругвай. Но он и там неплохо устроился. Занялся там разведение мясных пород крупного рогатого скота и свиней своих не забыл, собственно он с них и начал свою деятельность в Уругвае. К концу двадцатого века его многочисленные потомки, расселившиеся по Уругваю, Аргентине и Бразилии стали владельцами пастбищ, мясокомбинатов, птицефабрик, свиноферм, рыболовецких судов и консервных заводов, напрочь забыли, что являются потомками славных уссурийских казаков.

Казаки согнали манз в одну кучу.

— Ну, — спросил Зотов того манзу, что шёл к ним, — где бумага, паря? Кто стрелял?

— Сталший стлеляла. Бумага у него, однако, капитана — сказал манза, упорно называя подхорунжего капитаном, хотя и видел у него на погонах одну звёздочку, а не четыре.

— Я, паря, подхорунжий, а не подъесаул — возразил Зотов.

— Мой голова совсем худой, однако, моя не понимай — подхолунзий, подесаула, тлудный луский слова.

— Врёшь, косоглазый, всё ты понимаешь!

— Зачем лугаешься? Ты сталший — значить капитана.

— Лукавишь, чёрт косоглазый, нет при них никаких бумаг!

— Моя ничего не знай. Сталший плиходила, сталший говолила, люди собилай, лес луби, деньга получи. Деньга ты дашь?

— Обнаглел! Ладно, разберёмся.

Казаки решили разделиться: часть их будет сопровождать манз, которые погонят плоты к казачьему посёлку и будут ждать начальство, которое решит судьбу древесины и манз, а другие проводят городских, как они их называли, до ближайшей станции Уссурийской железной дороги, а, потом, чуть дальше, до предгорий Сихотэ-Алиня.

К вечеру этого дня со станции во Владивосток ушла телеграмма на имя Левицкого следующего содержания: «Вышли на намеченный маршрут».

А на следующий день на ту же станцию пришёл китаец и протянул телеграфисту смятую бумагу, в которой были завёрнуты деньги, а на бумаге — адрес во Владивостоке и текст телеграммы: «Дядюшку встретили».

Когда обе эти телеграммы дошли до Крабеля, он понял, что зайцы побежали в одну сторону, осталось только ждать, какой из них попадётся к нему в руки.

Глава 17. Казаки

— И какая дальнейшая судьба намечается у тех дров, что мы отбили у манз? — поинтересовался Дудек у Вязова.

— Это не только дрова, сударь — ответил Спиридон Вязов. — Там и ценный лес есть. Лес-то царя-батюшки. Продадут. И дрова тоже. А деньги в казну пойдут. Сейчас война! А она, зараза, денег требует.

— У царя золота не меряно! — сказал Суздальцев.

— И что ж теперь, ценную древесину китайцам даром отдать?

Суздальцев не нашёлся, что ответить простому казаку, так пекущемуся о царской казне, как о собственной мошне. Он-то с товарищами по партии был здесь для того, что бы помочь своей партии свергнуть царский режим с его казной, войной и казаками.

Они ехали на станцию отправить телеграмму Левицкому.

От станции их путь лежал по просёлочной дороге на юго-восток. Два с половиной дня им предстояло быть вместе с уссурийцами. Два с половиной дня казаки обучали их азам обращения с лошадьми.

На востоке с севера на юг высилась громада Сихотэ-Алиня.

За старообрядческой деревней, в предгорье у реки встали на последнюю ночевку. Наутро казаки собирались назад.

— Вот эта дорога ведёт к корейской деревне — сказал Вязов, указывая на еле заметную тропинку, — там и проводника найдёте.

Вечером развели большой длинный костёр и все вместе сели за прощальный ужин. Развели спирт. Выпили, закусили.

— Это корейцы ходят к староверам или староверы к корейцам? — спросил Суздальцев.

— По-разному — ответил Вязов. — Но в основном корейцы к староверам.

— Деревня-то большая.

— Это село.

— А где церковь?

— Какая церковь? Беспоповцы. В часовне молятся. Нет попов — нет и церкви.

— Без попов — задумчиво сказал Пилипчук, — может оно и лучше.

— Это почему? — насторожённо спросил Вязов.

— Как почему? В церковь вошёл — считай, что тебя ободрали! За свечки — плати, за записки — плати! И за всё цена стоит! Я, может быть, тысячу рублей церкви пожертвую, если ко мне с уважением!

— Гордей, — сказал Кумарёв с усмешкой, — а у тебя тысяча своя собственная когда-нибудь была?

— Это я для примера — отмахнулся Пилипчук.

— Это, да — сказал казак по фамилии Шилов, — в России случай был. Пришёл в церковь инородец и говорит: «Креститься хочу». А поп ему: «Деньги давай». Он: «Нет денег, батюшка». А поп ему: «Ну, тогда и иди с Богом!» Тот было и пошёл не с чем, да мы его остановили, скинулись и окрестили инородца. Не всё ж нам души-то губить — шашками махать! И благое дело делать надо! Душу спасли, к богу приблизили. Может и нам Господь грехи какие спишет.

И казак благочистиво перекрестился.

— То в России — возразил Вязов. — У нас, вроде, всё хорошо.

— У вас — может быть и хорошо! — сказал Суздальцев.- А так-то и здесь дерьма хватает. Поп вещает: «Не чревоугодничай!» А у самого чрево какое!

— Так есть же и святые! — возразил Вязов. — Иоанн Кронштадтский, например.

— Он уж лет семь как помер — сказал Ракитенко.

— Что ж — перекрестился Вязов на луну, — царство ему небесное. И всё ж! Был праведник! Я его сам видел, когда в Питере служил!

— А праведник ли был? — возразил Суздальцев. — Говорят его хлысты за своего почитали! Называли воплощением Христа!

— Тьпфу, ты! — сплюнул Вязов — Такое и слушать-то противно! Хлысты! А старец всё-таки святой был, царство ему небесное! — и Вязов снова перекрестился.

— Есть и ещё один старец из хлыстов — сказал Суздальцев. — Прям в царских хоромах устроился.

— Какой же это может быть старец, если он из хлыстов? — возмутился Вязов. — Это кто же будет?

— Да Гришка Распутин — сказал Черкашин, — ты, чай, слышал?

— Да, слыхал! Чай не медведи, хоть и в лесу живём. Не ты один такой ушастый. Это что ж так прям с царём-батюшкой запросто?

— С царём-батюшкой — подтвердил Суздальцев.

— Да если бы с царём, то ладно — сказал Черкашин, — подумаешь, царёв собутыльник! Царь, чай, не пашет, что ему не пить? С царицей он.

— Что, с царицей? — не понял Вязов.

— Да вот что-то с царицей — засмеялся Черкашин.

— Говорят, — сказал Суздальцев, — что он царевича лечит.

— И что бают? — спросил Вязов. — От чего лечат?

— Болезнь у него такая — кровь не сворачивается.

— Это как?

— Так. Один порез и кровь не остановишь! — сказал Суздальцев.- Болезнь такая царей, королей и прочих императоров!

— И, главное, — добавил Ракитенко, — переносят болезнь эту бабы, сами при этом не болея. При такой болезни, мужской пол доживает хорошо, если до шестнадцати лет. Так что не жилец наш царевич Алексей.

— Мать честная! — удивился Вязов. — Куда ж его тятька-то смотрел, когда ему невесту таку сватал?

— Так он и не сватал — ответил ему Дудек. — Он против был.

— Николай сначала похоронил отца, — пояснил Суздальцев, — потом вступил на престол, а потом уже женился. У него и сороковины, и медовый месяц — всё сразу было.

— Как-то не по-людски — покачал головой Вязов, — и отца ослушался и конца поминок не дождался.

— Не по-людски — согласился Суздальцев. — А что было на Ходынке в Москве и в январе пятого года, неужели не знаете?

— Как не знать — знаем. Хреновые это приметы для царства-то нашего.

— Хреновые — согласился Суздальцев. — А у вас, что ж, дети родителей не ослушиваются?

— А как не слушаться? Слушаются! Они по дурости могут такого навыбирать! Без ротительской-то острастки! Сами потом жалеть будут. Ведь от жены зависит, какие дети будут! А от мужа зависит, будет жена счастлива или нет! Как же это всё на самотёк пускать?

— А как же любовь? — спросил Ганин.

— Кака така любовь? — поморщился Вязов. — Любовь пройдёт! А вот выберет дочь какого-нибудь лодыря да драчуна, сама потом взвоет!

— Царь-то наш не подарок — сообщил Суздальцев. — Курит как паровоз, выпить не дурак, любит игру эту английскую — футбол называется.

— Да это, паря, всё равно — футбол он любит англицкий или русскую лапту. И дурак он или нет. За него бы любая и каждая пошла бы. Чай, Россия! Да и не дурак он. И с Россием управляется, правда, ему мешают. А вот о будущем России он и не подумал! Таку жену себе взял! На кого он Россию-то оставит? Да я б родному сыну на такой женится, не позволил! Это значить, что его дочки, а мои внучки заразу будут переносить, а внук просто не жилец?

— Да болезнь-то не заразная — сказал Ракитенко. — По наследству передаётся.

— Всё одно! — не согласился Вязов. — Зачем такое наследство? Зачем така жена нужна? Наследник наш, царевич, помрёт! И что? Баба на престоле будет?

— А что б ты сделал, Спиридон? — сказал Шилов. — Вон Нил Пахомыч тоже не хотел свою младшенькую дочь Варьку отдавать за этого — и он указал на Шестакова. — А отдал же!

— За какого за этого? — возмутился Валька Шестаков. — У нас с ней всё по любви!

— Вот! — улыбался Шилов. — Что только Нил не делал: и Варьку в доме запирал, и вожжами её хлестал, и Вальке досталось на орехи! Доставалось же? А?

— Ну, было — с неохотой подтвердил Валька.

— Всё приданное на спине прописал — засмеялся Черкашин.

— Не на спине — возразил Шестаков, — а на морде.

— Всё одно — сказал Черкашин.

— А вот, поди ж ты! — продолжил Шилов. — Обвенчались они.

— А чем я плох-то? — поинтересовался Валька.

— А действительно? — спросил Дудек.

— Да что бога гневить — сказал Вязов, — Валентин казак справный — храбрый и толковый. А вот тятька у него не шибкий! Пьянь!

— Зачем так-то, дядя Панкрат — сказал Валька Шестаков Вязову. — И работает тоже.

— На глотку он свою работает — возразил Шилов. — Самогонку сделает из чего хошь! Разве что из навоза не делает! Или делает? А, Валентин?

— Да ну вас!

— А что, не правда, Валентин? — спросил Вязов.

— Ну, правда — с неохотой согласился Шестаков.

— Но самогонка у него отменная — вставил слово Черкашин, — сам пробовал. Забористая!

— Это не отнять! — согласился Шилов. — Валька-то да! Справный казак получился. А вот младший брат его — Валерка — и где твой тятя таких имён чудных понабрался? Язык сломаешь! Так вот он выпить любит, а ему шестнадцать только! И чего из него получится?

А получится из него через восемь лет председатель поселкового совета, как представитель беднейшего казачества, социально близкий к сельскому пролетариату. Много он крови попьёт у односельчан! Да недолго он прокомандует: напьётся как-то самогонки в своей конторе, да и заснёт пьяный на столе и захлебнётся во сне рвотными массами. Но официально обвинили в его гибели кулаков, правда, кого конкретно не уточнили, и все с этим обвинением согласились, потому, что если засомневаешься, то получишь пулю от Советской власти или поедешь в город Магадан лет на десять. Поэтому и никто не сомневался в героической гибели первого председателя поселкового совета Валерия Шестакова.

— Рассказал бы ты, Валька, — толкнул плечом Шестакова Черкашин, — как ты Варьку свою охмурил?

— Ну-ка — отмахнулся Валентин.

— И то верно, Авдей, что к парню пристал — сказал Вязов. — Как он её охмурил — это не интересно. Про Распутина лучше расскажи — обратился он к Суздальцеву.

— А что Распутин? — пожал плечами Суздальцев. — При наследнике он, ну и при царице, разумеется. Мать с дитём.

— И что он там делает?

— Как что? Кровь останавливает, боль снимает у наследника.

— А с царицей?

— Он через неё советует царю как государством управлять.

— А ещё?

— Этого мало?

— У реки жить, да не напиться?

— Я, думаю, свечку никто не держал!

— Но он же хлыст? Грешат «свальным» грехом.

— Это когда все вместе, что ль, в одной куче? — спросил Черкашин.

— Ну да!

— Грех-то какой! — перекрестился Черкашин.

— Это ничего не значить — сказал Пилипчук, — У нас в соседней деревне хлысты жили. Так вот они не пили, не курили и с бабами не очень. Себя истязали, хлыстали, отсюда и прозвище. А про «свальный» грех я не слышал.

— Вот бы и помолчал бы, Гордей — сказал Суздальцев — если не знаешь.

— Почему не знаю?

— А я говорю: не знаешь! — с нажимом повторил Суздальцев.

— Ладно вам! — примирительно сказал Вязов. — Так или не так, а всё одно — грех. И попы грешат, и царь с царицею — грешные. А грехи, они ведь кровью смываются — мученичеством! И покаянием! Но, сначала — кровь и мучения! Господи, не допусти! — перекрестился казак.

Глава 18. Корейская деревня

Утром, седлая лошадей, Пилипчук спросил Суздальцева:

— Что это ты мне вчера рот затыкал?

— Потому что у тебя язык как помело! — ответил Суздальцев. — Трепаться меньше надо!

— Дело-то в чём?

— Дело в том, что казаки самое реакционное российское сословие! Это наши будущие враги. Они испокон веку воевали за Веру, Царя и Отечество! И своими пиками поддерживали царский режим! Если нам удастся пошатнуть у них веру в царя и Бога, то победить их будет проще. Проще бить того, кто сомневается. А беднейшая их часть будет на нашей стороне, что тоже — хорошо! А ты «чёрта святого» выгораживаешь! Хлысты праведники! Распутин святой! Царица — невинна, как ангел! Всех надо в грязи обвалять, если уж они так подставились с этим мужиком! И Распутина, и царя, и царицу, и дочек их — наверняка распутницы!

— Я за правду, Константин — сказал Пилипчук. — Про Распутина не знаю — всякое болтают. А хлысты может и не праведники, но и не такие уж и грешные. Зачем же не винных-то, грязью?

— Затем! А, правда — она разная! А правое дело — одно! Что значить: «невинные»? Цари?! Значить уже виновные!

— Надеюсь, что большевики к власти никогда не придут! — нахмурился Пилипчук.

— Надейся! А победим мы! Потому что у нас решимости больше! Мы крови не боимся! И грязи!

— Вот это и страшно, хотя я член боевой организации социалистов-революционеров и крови тоже не боюсь. Одно дело свергнуть царский режим, другое дело против своих воевать! Мы хотим, что бы всем хорошо было, по справедливости! И казакам тоже.

— Не надо так орать — сказал полушёпотом подошедший к ним Дудек. — Власть возьмем, а там за кем народ пойдёт.

— Я думаю, что ты, Костя, далеко пойдёшь — сказал Пилипчук Суздальцеву.

Константин Суздальцев пойдёт далеко. Он станет комиссаром дивизии. И погибнет в Подмосковье при освобождении деревни Павловка 22 февраля 1942 года, когда будет поднимать в атаку роту своей дивизии. Погибнет, потому, что его начальству надо было доложить вышестоящему начальству о взятии деревушки именно к 23 февраля, хотя вышестоящие начальство этого и не требовало. Атаковали без подготовки, в лоб. И взяли, с огромными потерями, но взяли. Комдива этой дивизии за эту атаку вышестоящие начальство осудило: он был отправлен в штрафной батальон, там всё понял и через три месяца, когда оттуда вернулся и был восстановлен в должности, в лоб уже ничего не брал, дорожил рядовыми. Немцы 24 февраля отбили деревушку опять, а 28 февраля, боясь угрозы окружения, оставили её уже окончательно. Этой деревни сейчас нет на карте Подмосковья: в шестидесятых годах её признали бесперспективной и сравняли с землёй. Теперь на её месте заросшее травой поле, где раньше сажали картошку.

Через некоторое время казаки и члены союзных партий расстались — одни двинулись по тропинки в горы, ведя под уздцы лошадей, а другие повернули назад в свою станицу. Вязов долго смотрел вслед городским, потом снял фуражку, перекрестился сам и перекрестил уходящих в горы, повернул коня и поскакал догонять своих.

Тропинка вилась в горы серпантином, периодически исчезая и направление, только угадывалось. Они шли на подъём медленно, цепочка то и дело растягивалась, приходилось ждать отстающих спутников. Вскоре зашли на перевал. Внизу протекала речка, которая вдали впадала в другую реку. Там стояли фанзы корейской деревни, куда они и направлялись. Тропинка вилась туда. Мелкие камешки сыпались под ногами и наперегонки прыгали вниз по склону горы. Спуск оказался тяжелее подъёма. Но товарищи по партии упорно шли вперёд. Наконец дорога спустилась с горы и пошла по долине рядом с речкой. Можно было вздохнуть спокойно.

На подходе к деревне вдруг раздались выстрелы. Товарищи насторожились. Собрали лошадей в кучу.

— Берданка, винчестер — прислушиваясь к стрельбе, сказал Пилипчук. — А вот трёхлинейка жахнула!

— Хунхузы — предположил Дудек. И с ним согласились.

— Поможем братьям — корейцам?

— А почему — нет? — сказал Пилипчук и с ним тоже согласились.

Дудек, Пилипчук, Кумарёв и Уваров с карабинами наготове осторожно направились на звуки выстрелов. Остальные остались сторожить лошадей и груз.

На берегу речки несколько человек, судя по внешнему виду — китайцы, палили по корейским фанзам из винчестеров. Корейцы отвечали беспорядочной стрельбой, в основном из охотничьих ружей. Четверо товарищей дружно прицелились и дали залп по нападающим. Один китаец упал, но, судя по всему, убит не был, так как его подняли другие китайцы, взяли за подмышки и потащили через речку, отстреливаясь. Товарищи дали ещё один залп. Один китаец схватился за ногу, а другой лицом вниз, мёртвый упал в воду. С десяток китайцев спешно отступили и скрылись в лесу.

А из фанз корейцев по-прежнему раздавались выстрелы. И ни какие увещания, стрельба в воздух, не возымели на них ни какого действия, стрельба продолжалась.

Товарищи двух союзных партий махнули рукой на всё это безобразие, обошли деревушку, перешли вброд реку и на другой стороне разбили лагерь.

— Интересно, — сказал Уваров, уже в сумерках, за ужином, — от кого они отстреливаются?

В деревни корейцев велась беспорядочная пальба.

— Да кто их знает, этих корейцев — ответил Суздальцев.

— Нам здесь советовали проводника взять — напомнил Дудек.

— Смеёшься? — возразил Уваров. — Такой проводник заведёт туда, куда Макар телят не гонял!

— А куда он их гонял? — спросил Яша Гуревич.

— Ой, Яша! — улыбнулся Уваров. — Я вас умоляю, это поговорка такая.

— А кто это были, интересно? — спросил Ганин.

— Хунхузы, кто ж ещё? — ответил Дудек.

— Те, которые нас стерегут? — сказал Суздальцев.

— Вряд ли — помотал головой Дудек. — Зачем им было на корейцев нападать?

— Бандиты.

— Это, да. Но что им тут делать? — спросил Дудек.- Они нас ждут где-нибудь у моря, у этой самой Грингмутовки, или как там её?

— Правильно произнёс — подал голос Ракитенко. — Только откуда они знают, что мы нашли что-то?

— Крабель сказал — предположил Дудек. — Мы ж ему сами телеграмму отбили.

— По этому поводу отрицать чего-либо сложно — сказал Суздальцев.

— Нет, — сказал Пилипчук, — ведут они нас по-тихому. Домбровский же объяснял.

— И я согласен с товарищами эсерами — сказал Уваров.

— И всё-таки я не понимаю: зачем нас вести-то? — удивился Ганин.

— А если мы заблудимся? — ответил Пилипчук. — Или погибнем?

— Тьпфу на тебя! — сказал Дудек.

— Или на нас кто-нибудь нападёт? — поддержал Пилипчука Уваров. — Нет! Нас вести надо! Во избежание! — поднял палец вверх Василий.

— Это логично — согласился с ним Суздальцев.

— Понятное дело — сказал Кумарёв. — Бережёного Бог бережёт!

— Как же они нас проследили? — полюбопытствовал Ганин.

— Ну как? — стал рассуждать Уваров. — Свои люди на станциях, где мы могли сойти. Телеграфисты, опять же. Способов проследить много!

— Может они вон в тех кустах сидят — сказал Пилипчук и махнул рукой на прибрежные кусты.

Яша Гуревич так и впился в эти кусты глазами, а Ганин засмеялся, махнул рукой и сказал:

— Да ну, тебя, дядя Гордей!

А в корейской деревне до утра раздавались одиночные выстрелы. Корейцы упорно продолжали с кем-то воевали.

Незадолго до этого, за не большой речкой сидел на большом камне и прислушивался к оружейной пальбе Лу Вэйюй со своей трёхлинейкой в руках.

Только начинало смеркаться. Из леса выбрались китайцы. Двое на наспех сделанных носилках несли раненного.

Лу Вэйюй встал. Его заметили и остановились.

— Кто такие? — гневно сверкнул глазами паотоу. — Мы просили всех здешних не шуметь недели две!

— А ты кто, что бы всем здешним приказывать? — спросил явно главарь банды.

— Просили! Не приказывали. Но ты прав! Наша просьба равна приказу! Я паотоу даньцзя ды У Юйди. Меня зовут Лу Вэйюй.

— Я про вас слышал. И про тебя, и про У Юйди, твоего даньцзя ды. Но почему я, чжангуй («хозяин кассы») Чи Цяоинь должен тебя слушать? Я, кто сам создал этот отряд? Я сам себе голова!

— Уже, нет! — спокойно сказал Лу Вэйюй и выстрелил с бедра из винтовки в голову Чи Цяоиню.

Тот упал мёртвым, не издав ни звука. Его люди застыли в оцепенении. Упругой кошачьей походкой Лу Вейюй подошёл к людям, которые держали носилки.

— Наверное, тяжело — сказал он им сочувственно, перезарядил винтовку и выстрелил в раненого.

— Ещё есть больные, раненые?

В ответ — тишина.

— Хорошо! Только знайте — обмана не потерплю!

И опять тишина.

— У вас два пути — сказал Лу Вэйюй людям Чи Цяоиня — или вы со мной или… Понятно?

Он отошёл к камню, из кустов вышли люди паотоу.

— Мы с тобой, господин — сказал один из людей Чи Цяоиня, хмуро глядя на дула разномастных винтовок, направленных на него и его товарищей.

Лу Вэйюй победно улыбнулся: потихоньку он сам становился чжангуем, сколачивая собственную банду.

Глава 19. Один день пути.

Утро выдалось солнечным, хотя на реке был туман. Товарищи по союзным партиям выбирались из палаток, зевали, с неохотой умывались. На всех были накомарники, сплетённые из конского волоса. Комары и мошка просто зверствовали. В корейской деревушке стрельба наконец-то прекратилась.

Путешественники позавтракали и стали собираться, подражая казакам во всех своих действиях. Лошади нервничали, сказалась ночь среди мошки и комаров. Надо было отогнать их подальше от реки или, хотя бы, устроить дымокур специально для лошадей.

Наконец, кое-как собрались и двинулись вниз по течению реки, благо, что она текла в нужном направлении. Забрались как можно выше в гору, чтобы не докучали комары. Шли долго и трудно, пробирались сквозь кусты. Пекло солнце. Внизу шумела река, пить хотелось нестерпимо, а фляжки были пустыми.

— Мы коней утром поили? — спросил Суздальцев.

— Нет — ответил Уваров.

— А кормили?

— По-моему тоже нет.

— Молодцы!

— Это да! Но уж, какой начальник!

— Помолчал бы.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Вышли на поляну. Гора окончилась обрывом. Со всех сторон волнами вставали зелёные горы.

Лошадей, не рассёдлывая, пустили пастись. Как они обрадовались зелёной травке! Сразу видно — проголодались.

С той стороны в пропасть низвергался небольшой поток воды. Даже с расстояния несколько метров чувствовалось, какая она чистая и холодная, но добраться до неё было не возможно. В горле пересохло так, что даже глотать было невозможно. Пить хотелось нестерпимо.

Пилипчук толкнул Суздальцева:

— Посмотри вон на ту лошадь.

У одной лошади съехало седло на левый бок.

— Холку собьёт, — сказал Пилипчук, — погано будет.

— Чья лошадь? — заорал Суздальцев.

— Моя — ели слышно пролепетал Гуревич.

Суздальцев в два прыжка подлетел к нему:

— Холку у лошади собьёшь — на себе всё потащишь! Понял!

Бедный, несчастный, мокрый от пота Яша смотрел на Суздальцева какими-то затравленными глазами и покорно кивал, со всем соглашаясь.

— Что ты к Яше примотался, Костяря? — заступился за Гуревича Уваров. — Ты, чай, про холку только что узнал.

Он лениво встал и направился к лошади Гуревича, поправил седло, подтянул подпругу.

Вдруг из кустов выскочил чёрненький зверёк и сердито затявкал. Это было так не ожиданно и смешно, что все невольно заулыбались, не смотря на усталость, а Пилипчук ласково сказал:

— Это что же ты такая сердитая?

Храбрый зверёк тявкал не переставая.

— Это енотовидная собака — пояснил Ракитенко, — японцы называют её тануки. У неё нора, наверное, где-то рядом.

— Тогда пошли отсюда — сказал Дудек. — На этот водопад смотреть не выносимо. И собачке без нас спокойнее будет.

С ним согласились.

— По азимуту правильно идём? — спросил Дудек.

Суздальцев посмотрел на компас.

— По азимуту правильно — сказал он и показал рукой на другую сторону пропасти — нам туда.

— Прыгать будем или обойдём? — бодро спросил Дудек.

— Шуткам удалась — мрачно сказал Суздальцев. — Смешно.

Двинулись дальше. Собачка тявкнула в последний раз и скрылась в кустах. Им пришлось сворачивать налево, чтобы обойти пропасть. Шли долго вдоль пропасти. Наконец она кончилась. Пошли в обратном направлении вдоль той же пропасти. Дошли до реки, что низвергалась водопадом, и, на которую так невыносимо было смотреть на той стороне. Напились от души сами, а коней пока решили не поить. Потом искали переправу через речку, нашли и сквозь редколесье направились к поляне на другой стороне пропасти.

С другой стороны речной долины на караван смотрел в бинокль Лу Вэйюй.

— Куда это они свернули? — ни к кому не обращаясь, сказал он.

— Там пропасть, — пояснил стоявший рядом с ним проводник-маньчжур, — обходят.

— Знаю. Зачем они пошли по той стороне? По этой же легче.

— У них нет проводника. Что-то напутали в своих картах — ответил хунхуз, — они впервые в тайге.

— За то следить за ними проще — сказал, отрываясь от бинокля Лу Вэйюй. — Пошли, пройдём вперёд подальше и увидим их, когда они обойдут пропасть.

Он махнул рукой и отряд хунхузов — сорок человек, двинулись по тропинке вперёд.

Лу Вэйюй заметил, что один из новоприбывших, молодой парень, прихрамывает на левую ногу и старается, чтобы это не было заметно. Паотоу подошёл к хунхузу на полянке, где отряд расположился, намереваясь подождать, пока покажутся на той стороне речной долины искатели золота императора династии Цзинь.

Подождав, пока его люди рассядутся по камням, Лу Вэйюй подошёл к хромоногому и спросил:

— И что у тебя?

— Царапина — хунхуз побледнел.

Лу Вэйюй усмехнулся и приказал:

— Покажи.

Хунхуз посмотрел на паотоу, вытащил нож и полоснул им по штанине. Взору открылась рана, замотанная тряпкой вместо бинта, на бедре, повыше колена. Тряпка была пропитана кровью.

— Пуля там? — спросил Лу Вэйюй.

Хунхуз кивнул.

— Надо вынуть.

Парень опять кивнул и ножом подрезал тряпку и отодрал её от раны. Потекла кровь.

Лу Вэйюй снял с пояса флягу с китайской водкой, отвинтил крышку и налил водку на лезвие ножа и протянул его парню.

— Действуй! — сказал он.

Вся банда замерла в ожидании. Парень стал хладнокровно ковыряться ножом в собственной ране, только верхняя губа у него скривилась. Наконец, он подцепил кончиком ножа пулю и, помогая себе левой рукой, ногтями вытащил её.

— Молодец — похвалил Лу Вэйюй и плеснул водку на рану. — А теперь надо зашить.

Хунхуз достал из своей котомки иголку с чёрной шёлковой ниткой. Лу Вэйюй смочил их водкой и приказал остальным своим людям:

— Костёр надо разжечь. И чтоб видно не было!

Костёр разожгли в яме, почти без дыма. Хунхуз стал зашивать себе рану. Когда зашил, паотоу опять налил водку на рану и приказал присыпать рану пеплом от костра и перебинтовать её. Когда всё было кончено, Лу Вэйюй сказал парню:

— Молодец! Ты мне понравился! Как зовут?

— Шао Фучан.

— Хорошо, я запомню. Если рана загноится, и ты не сможешь идти, придётся тебя пристрелить. А если всё будет хорошо, то и у тебя всё будет хорошо. Это я тебе обещаю! На, Фучан, глотни водки и отдыхай.

— Паотоу, — позвал Лу Вэйюя наблюдатель. — Они появились.

На той стороне вышли к водопаду усталые путешественники. Они ещё раз напились сами из речки, наконец-то напоили лошадей, наполнили водой фляги и решили, что сегодня больше никуда не пойдут. Стали варить обед, который плавно должен быть перейти в ужин. Дали немного овса лошадям и, стреножив их, отпустили пастись. Здесь дул ветер и не было ни мошки, ни комаров. Всё обещало полноценный отдых и возможность снять надоевшие накомарники.

Суздальцев посмотрел на Якова Гуревича, сначала не понял, а потом заорал:

— Яша! Затвор где?

И действительно, на карабине Гуревича отсутствовал затвор.

— Это недостаток трёхлинейки — сказал Дудек, — затвор может потеряться. За ветку заденет, выскочит, и не заметишь.

— Вот именно! Не заметишь! — огрызнулся обиженный Гуревич.

— Действительно — заступился за Якова Ракитенко, — со всяким могло случиться. Нападаете на парня с самого Владивостока.

— А сами не многим лучше! — поддержал Уваров Евгения. — Должны были по той стороне идти, Костяря! В картах ни черта не разбираемся.

— Это не карты, — сказал Кумарёв, — это кроки.

— Какая разница, всё равно не разбираемся!

— Где ты раньше был такой умный, Вася? — сказал Суздальцев.

— Тама! — разозлился Уваров. — Как зайдёшь налево!

— Ладно вам — сказал Дудек, — перейдём на ту сторону при первой же возможности и впредь внимательней будем.

— И что теперь с винтовкой делать? — спросил Суздальцев.

— Что, что? — сказал Дудек. — Выкинуть её и дело с концом! Без затвора она лишняя тяжесть.

Хунхузы видели на том берегу, как сверкнув на солнце, с обрыва в реку полетел карабин.

— Что бы это значило? — сам себя вслух спросил Лу Вэйюй.

— Все европейцы ненормальные, — произнёс стоявший с ним рядом хунхуз, его «правая рука» по имени, Чу Вэньхуа, — а русские совсем сумасшедшие.

— Да, ты прав, Вэнь.

Глава 20. Шаман Белая Сова.

Два дня шли по берегу реки. Шли всё по той же стороне, ни мостов на ту сторону, ни брода приемлемого тут не было. Вскоре тропинка с той стороны перебралась на эту, идти стало проще. Тщательно сверились с кроками. Да, ошибки нет, всё правильно, на ту сторону перебираться не надо, путь сам перешёл на эту сторону. Через два-три дня они втянулись в движение. Уже никто не отставал, лошадей кормить поить и чистить не забывали.

Однажды под вечер они увидели пни, воткнутые в землю корнями вверх. На деревьях вдоль тропинки были развешаны медвежьи черепа и два столба с грубо вырезанными человеческими лицами.

— Мы приближаемся к жилищу шамана — сообщил Ракитенко.

— Ну и чёрт с ним — сказал Суздальцев и сплюнул. Слюна повисла не сетки накомарника. Суздальцев выругался. Все очень устали.

На горке они увидели фанзу шамана. Около неё стояла деревянная статуя местного божка с копьём и мечём в руках. Недалеко от входа был разведён костёр. Около него сидел человек и курил трубку. Он безразлично посмотрел на путешественников. Определить возраст туземца довольно таки сложно, поэтому Суздальцев сказал неопределённо:

— Отец, мы тут у тебя остановимся.

Тот удивлённо посмотрел на Суздальцева, и кивнул. По закону гостеприимства любой может без разрешения войти и переночевать и, даже, жить какое-то время в фанзе. Судя по внешнему виду, хозяин фанзы был удэгеец. Две чёрные косицы его были связаны между собой за кончики кожаным ремешком, и ремешок заброшен за шею, что бы при наклоне косы не мешались.

— Костярь, — обратился к Суздальцеву Ракитенко, — может быть, в другом месте лагерь разобьём?

— Уже темнеет. Это-то чем плохо?

— Около шамана.

— Около шамана — не на кладбище! Да и на кладбище спать можно. Уверяю тебя.

Стали разбивать лагерь. Подошёл шаман и сказал:

— Так не хорошо, однако. Ко мне ходить надо.

— У тебя, отец, в твоей фанзе всё равно все не поместимся — сказал Суздальцев.

— Хорошо. Тогда мой костёр ходить.

— Что ж, — согласился Суздальцев, — к костру придём. Как тебя звать?

— На язык удэге, тебе запомнить нету. Зови Белая Сова, однако.

Он удалился к себе и наблюдал из-за костра, как его гости разбивают лагерь.

Лагерь разбили, приготовили ужин, поели. После еды закурили. Опять пришёл Белая Сова. Молчал и курил свою трубку. Остальные тоже молчали. Каждый думал о своём, и как-то не заметили, что шаман исчез. Из костра вдруг повалил коричневый дым. Забил бубен, иБелая Сова закружился вокруг них в уже другой шаманской одежде с погремушками: в юбке, в маске, ударяя в бубен колотушкой виде медвежьей лапы. Когда он успел переодется? Удары бубна и треск погремушек окружал их со всех сторон. И всё вокруг кружилось, кружилось, кружилось…

Утром из палаток вылезли с больными головами.

— Что это было? — спросил Дудек, держась за голову.

— Хрен его знает — ответил Суздальцев. — Помню, что нам всем судьбу предсказали. Но, убей меня, не помню, что со мной будет в будущем.

— А разве это был не сон? — спросил Гуревич.

— Какой сон, Яша! Как болит голова! — сказал Уваров. — Но лучше был бы сон.

— Я говорил, что лучше уйти — сказал Ракитенко, — а Костяря — не кладбище!

— Ладно, — сказал Суздальцев, — ничего страшного не произошло.

— А что он говорил про красного дьявола или чёрта? — спросил Уваров.

— Сказал, что то, что мы везём принадлежит красному чёрту — сказал Ракитенко, — и он жаждет крови.

— Значить не почудилось — покачал головой Ганин.

— Этот Белая Сова сказал ещё, что мы везём гибель своей земле — сказал Суздальцев. — Это всё ерунда! Мы несём гибель не земле, а существующему строю на этой земле и гнилому царизму. Если царизм ждёт гибель, то я буду только рад!

— Но, что странно — сказал Ракитенко — Он сказал, что в этой гибели будет искупление. Искупление чего? И Великий Дух повелел ему нас охранять! От чего? Или от кого?

— Почему Белая Сова? — спросил Уваров. — Белая сова обитает где-то далеко на севере в тундре. Белая — это что бы не так мрачно?

— Наоборот — возразил Ракитенко, — у китайцев белый цвет, цвет траура.

— А у наших туземцев? — спросил Дудек.

— Да кто их знает? — ответил Ракитенко.

— Обратили внимание — сказал Кумарёв, — как он здорово, чисто говорит по-русски?

— На идише! — сказал Гуревич.

— Какой идиш, Яша? — возразил Кумарёв. — Удивительно, откуда он так хорошо русский знает? А ты идиш! Где он, а где идиш!

— И идишь твой — сказал Уваров, — из нас никто не понимает. А шамана все поняли!

— Но он точно со мной на идише говорил! — упорствовал Гуревич.

— Да, странно — задумчиво сказал Дудек. — Всё это очень странно.

— Да что вы гадаете — сказал с раздражением Пилипчук. — Пойдём к нему и всё спросим.

Но в фанзе никого не было. Она была абсолютно пуста, и, судя по пыли, пуста очень давно. На месте висела юбка шамана, его бубен и зловещая колотушка из медвежьей лапы.

— Пойдём отсюда побыстрей — сказал Суздальцев.

— А это всё сожжем! — сказал Ганин.

— Какой ты кровожадный, Коля — сказал Пилипчук. — А лес загорится? Дурья башка!

— И будет гибель нашей земли! — сказал Дудек и улыбнулся.

— Будет мировая революция! — серьёзно сказал Суздальцев — И не будет земли своей или чужой! Всё будет общее! Где хочешь там и живи! Хочешь в России, хочешь в Германии или Японии или где-нибудь в Африке или Америке!

— А если я не хочу? — спросил Пилипчук.

— А не хочешь — не живи! — сказал Уваров, и все заржали.

Собрались они довольно быстро, наскоро перекусили и ушли, не оглядываясь от фанзы шамана Белая Сова.

— Почему такой большой обход? — спросил Лу Вэйюй.

— Маньчжуры говорят, что там живёт шаман Белая Сова — ответил Чу Вэньхуа.

— И что же в нём такого страшного?

— Ничего. Но люди говорят, что он может и погубить, если путники ему не понравятся.

— Кто говорит? Эти несчастные дикари? Ты, Вэнь, веришь в их сказки?

— Никто и никогда не видел его молодым! И никто и никогда не видел его старым, говорят они. Говорят, что он всегда такой! И может превратиться в кого угодно!

— Я не верю. — Лу Вэйюй усмехнулся. — Я верю только в свою удачу!

Глава 21. Промышленник Иван МАзур.

Иван Мазур, мужчина лет тридцати был промышленником. Он промышлял не что-то конкретное, а вообще всё: и зверя и человека. В его одежде причудливо сочетались, как русские, так и китайские и корейские черты. Что добыл, то и одел. На нём были русские сапоги и китайская куртка, корейская рубашка и русский картуз на голове и неизвестного происхождения штаны. За плечами у него была котомка, которую обычно носят гольды.

Он шёл осторожно, пригнувшись, прислушиваясь к звукам тайги и держа охотничью винтовку системы Винчестер наготове. Он был всем врагом и ему были все враги.

На полянке стояла фанза. Старик-кореец копался на своём огороде. Промышленник затаился. Прошло полчаса, всё было тихо. Судя по всему, старик был один. Иван вытащил нож из голенища сапога, винтовку закинул за спину и тихо направился к корейцу. Кореец оглянулся. Иван прыгнул и полоснул старика по горлу. Кореец захрипел, упал на бок, дёрнулся и затих. Кровь тихо вытекала из старческого тела, удобряя почву. Иван всадил нож в землю несколько раз, стирая кровь, запихнул его в голенище и стал обыскивать корейца. Ничего ценного он не нашёл ни на самом корейце, ни в его фанзе. Только старая берданка, источенный нож и так по мелочи — нитки, иголка, да на огороде морковка созрела.

Иван Мазур сложил немудреную добычу в свою котомку, осмотрелся, проверяя — ничего не упустил? — и двинулся прочь. Мазур злился — не везёт который день! С другой стороны, успокаивал он сам себя, мелкое невезение может быть перед большой удачей.

Перешёл перевал и стал спускаться к реке. И вдруг на той стороне он заметил какое-то движение. Мазур остановился, достал из котомки бинокль. На той стороне он увидел восемь лошадей, их вели восемь человек в форменных студенческих тужурках. И это радовало — значить, они в тайге если и не новички, то, по крайней мере, и не старожилы. Наверное, подумал он, какая-то научная экспедиция. За плечами людей заметил винтовки. Это обстоятельство его несколько огорчило. Но он решил проследить за караваном. А вдруг удастся отбить хотя бы одну лошадь, что уже не плохо. И отбить желательно с поклажей. Возможно, это и есть его большая удача. Лошадь, сбруя, винтовка, научное оборудование, всё это стоит денег. И не малых денег. Другими словами, промышленнику будет, чем поживится. И он решил перебраться на другую сторону. Как волк он шёл за экспедицией, и очень надеялся на удачу, на свой фарт. И, наконец, удача ему улыбнулась — похожий на еврея студент сел на камень у дороги перематывать портянку. Успел он перемотать только одну портянку, когда занялся второй, то получил прикладом по голове и потерял сознание. Это Мазур незаметно и бесшумно подкрался к нему. Нанёс удар, схватил лошадь под уздцы и повёл в другую сторону по тропинке быстрым шагом. Он уже почти перешёл реку вброд, когда за спиной послышались шаги и крики:

— Стой! Стой!

— « Щас!» — зло подумал Мазур. — «Разбежался и шлёпнулся!»

С того берега раздался выстрел. Мазур перевёл лошадь на другую сторону и из-за ствола дерева, укрываясь, выстрелил два раза из винчестера. За ним по пятам шли люди, по внешнему виду явно не студенты. Кто это были такие, Мазур не понял. «Наверное, одновременно и охрана и рабочие» — подумал он.

Промышленник погнал лошадь наверх по склону, изредка останавливался и стрелял. В ответ получил ещё два выстрела. Пули просвистели рядом с ним.

— Трёхлинейки, издалека бьют, не то, что эта американская «пукалка»!» — с завистью подумал он и с сожалением вспомнил о своей трёхлинейке, которую утопил позапрошлой зимой.

Погоню Мазур уже не слышал, как не прислушивался и с облегчением подумал: «Потеряли, не таёжники, однако». Опасность миновала. Он перекинул ремень винчестера за спину через шею и плёчо, стволом вправо и вниз, чтобы винтовка не болталась, и не мешала идти, но была бы под рукой в случаи опасности.

Мазур перевалил через хребет и стал спускаться зигзагами по другой стороне к реке. Река эта текла на запад. И там, на равнине, в предгорьях, стояло небольшое поселение из нескольких домов, логово для таких, как он, где можно было скинуть добычу и отдохнуть — выпить и расслабиться с проститутками. Поселение это называлось Сахалинский Приют, потому, что основал его и содержал каторжанин, эстонец Ааре, по кличке Сахалин, он имел когда-то возможность, познакомится с этим островом. Этого поселения не было на карте, но кому надо, его знали. К нему и направился Мазур. Солнце жгло нещадно. С Мазура и лошади струился пот. Наконец он добрался до берега реки. Лошади пить не позволил, боясь её застудить, а сам припал губами к холодной воде. И тут какая-то тень легла на него.

— Много не пей! — услышал он насмешливый голос. — Простудишься, помрёшь, однако.

Мазур оглянулся, перед ним стоял огромный китаец и держал в скрещенных руках трёхлинейку. За ним стояли ещё китайцы с винтовками всех мастей и калибров.

— Ты кто? — спросил китаец.

— А ты кто? — в свою очередь спросил Мазур.

— Я хозяин этих мест. Моё имя Лу Вэйюй.

— Не слышал.

— Ещё услышишь — пообещал Лу Вэйюй. — И как же тебя звать, элос (русский)?

— Мазур Иван.

— Хао (хорошо). И что же ты тут делаешь, Мазур Иван?

— А тебе что за печаль? — дерзко спросил Иван и подумал, что всё равно убьют, так пусть же не считают его хотя бы трусом. Что это хунхузы он догадался.

— Я же тебе объясняю, бестолковый элос Мазур Иван — я здешний хозяин! А ты тут безобразничаешь, шалишь! Зачем ты у геологов лошадь увёл?

От этих слов Мазур не вольно улыбнулся, а потом искренне рассмеялся, улыбнулся и китаец.

— И что? Ну, виноват! Теперь им надо вернуть?

— Им не надо — возразил Лу Вэйюй и уточнил. — Нам отдать надо.

— С какого это перепугу?

— С такого, что это наша добыча! — прорычал хунхуз. — Мы их от самой «железки» ведём!

— А что раньше не брали?

— Говоришь много! Что они везут, знаешь? Бу ши (нет)? Не любопытный?

— Не досуг было.

— Покажите ему — приказал Лу Вэйюй по-китайски.

Один из хунхузов подошёл к лошади, открыл перемётную суму, выкинул оттуда камни и вытащил слиток золота.

— Давай!

И хунхуз с поклоном передал своему предводителю золото. Тот повертел его в руках и кинул Мазуру.

— Так тебе умирать будет спокойней, элос — сказал Лу Вэйюй с презрительной улыбкой.

У Мазура изумление сменилось горькой досадой. Он держал в руках слиток и думал: «Как же не повезло!»

Паотоу передёрнул затвор винтовки. Мазур не дожидаясь выстрела, прыгнул в воду. Пуля просвистела над головой. Мазур нырнул. Котомка за спиной не давала глубоко погрузиться, сапоги наполнились водой, но промышленник упорно грёб и почувствовал, как одна из пуль хунхузов попала в котомку. Ему повезло — кусты и деревья мешали китайцам точно прицелиться, и, чудом не утонув, благодаря, главным образом, быстрому течению и отсутствию крупных камней, Мазур благополучно выплыл на другой берег реки. Второй раз за день он ушёл от опасности. Промышленник улыбнулся, он в руке сжимал золотой слиток, который так и не выпустил из рук. Мазур положил золото в короб, вылил воду из сапог и быстрым шагом двинулся вниз по реке, надеясь в скором времени достичь Сахалинского приюта.

Глава 22. Встреча с охотниками

В лагере экспедиции за золотом царило уныние. Потеря лошади с поклажей и ранение Яши действовала удручающе. При полном молчании Евгений Ракитенко запел сильным и чистым голосом «Варшавянку»:

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут.

Остальные большевики дружно подхватили песню и тоже запели, размахивая в такт руками и притоптывая ногами:

Но мы подымем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело,

Знамя великой борьбы всех народов —

За лучший мир, за святую свободу!

На бой кровавый,

Святой и правый,

Марш, марш вперед,

Рабочий народ!

Песня русской революции 1905 года гордо и смело неслась по тёмному лесу, раскатываясь эхом по горной долине. Песня взбадривала. Вселяла веру в себя, дарила надежду. Пели вдохновенно, так, что, даже не заметили двух пришельцев, что тихо подошли к их костру. Это были двое мужчин лет сорока — сорока пяти. Один, судя по внешнему виду, был русский. Одежда на нём была больше русская, чем какая либо ещё, обувь была туземная, котомка за плечами, нож на поясе, винчестер в руках, на лице русая борода и усы слегка рыжеватые. Второй был явно местный житель. Растительности на лице у него почти не было, так, жидкие усы и бородка, две чёрные косы, как и у шамана Белая Сова, перехваченные ремешком, на нём дошка из олений кожи с застёжкой на правом боку, за плечами колчан со стрелами, лук и котомка, в руках тоже винчестер. На голове у обоих синие косынки из китайской материи, повязанные по местному обычаю.

— Красивая песня — сказал русский пришелец, — и слова вроде русские, а о чём не понятно. Здравствуйте, люди добрые.

Всё это было так неожиданно, что сидевшие у костра какое-то время молчали в изумлении. Ракитенко первый пришёл в себя и сказал:

— Здравствуйте и вы. Садитесь.

Гости уселись на брёвна. Ракитенко наложил в миски рис с тушёнкой и подал гостям.

— Благодарствую — сказал русский, а туземец кивнул.

— И кто ж вы будете? — спросил нетерпеливый Суздальцев.

— Зверопромышленники. И женьшень тоже промышляем. Я Балабанов Наум Сергеевич. А это Исула из рода Канчуга, удэгеец с реки Бикин.

Покончив с едой, удэгеец вытащил трубку из котомки и закурил, а Наум спросил:

— А вы кто ж такие будете? И далеко ли путь держите?

— Мы геологи и топографы. Местность снимаем по пути следования и на бумагу переносим.

— Карту делаете? Это я знаю. Вы с Владивостока?

— Да.

— Из Восточного института?

— Верно.

— Я тоже там учился целых два курса, двадцать с лишнем лет назад. Потом пошёл вот в экспедицию, влюбился в местную девушку и остался здесь. Впрочем, во Владивостоке меня к тому времени уже ничего не держало. Остался я круглым сиротой. А здесь нашёл новую родню и друзей.

— А девушка — туземка? — спросил Ракитенко.

— Нет, русская.

— Что-то я слышал об этой романтической истории в стенах родного института — сказал Евгений.

И остальные студенты Восточного института тоже вспомнили удивительную легенду о студенте, который бросил учёбу ради лесной красавицы-туземки и жизни в тайге.

— Ну, романтическая, не романтическая, а приключений за это время было много. И всему чему меня учили в институте, а до этого в школе — ничего не пригодилось.

— Неужели — сказал Ганин, — совсем ничего?

— Ну, что-то может быть. А так, наука выживания в тайге, вещь трудная. И экзамены сдаёшь на выживаемость. Не сдал — помер! Вот такой он Лесной Восточный институт! Так далеко ли всё-таки направляетесь? Или это тайна?

— Да нет, конечно — сказал Дудек. — В деревню Грингмутовка.

— Это где ж такая? Впервые слышу.

— Не удивительно — сказал Ракитенко, — она семь лет назад возникла. Это у моря, на реке Серебрянка.

— А, ну понятно, — сказал Наум. — Не понятно только, что вы здесь делаете.

— Как это? — не понял Дудек.

— Да уж, — сказал Суздальцев, — потрудитесь объяснить.

— Всё просто. Если вы на Серебрянку, то вам раньше надо было сворачивать.

— Да?

— Да! А теперь я не знаю, куда вы придёте. Можно, конечно, и на Серебрянку, если дорогу знаете. Только крюк большой! Но, может быть вам так и надо?

— Да нет, нам так не надо — сказал Суздальцев, достал карту, разложил её и спросил охотника: — Нам чем быстрее, те лучше. И где мы, по-вашему?

Наум разгладил карту ладонями, крякнул многозначительно и сказал:

— Это не карта, это схема.

— Мы в курсе — сказал Суздальцев.

Удэгеец Исула взглянул на схему из-за плеча Наума, вынул трубку изо рта и ткнул чубуком в белое пятно:

— Однако, где-то здесь.

— Да, где-то здесь — авторитетно подтвердил Наум. — А сворачивать вам вот здесь надо было.

— Это точно? — недоверчиво спросил Суздальцев.

— Точно.

— А он, что, грамотный? — Суздальцев кивнул головой на удэгейца.

— Нет, Исула писать не умеет. А что в картах разбирается, так что ж тут удивительного? Удэгейцы же в горах живут. На землю сверху смотрят. Что твоя карта!

Суздальцев недоверчиво поджал губы.

— Сомневаетесь? — спросил Наум.

— Да как тут не сомневаться — сказал Суздальцев, — на нас вон нападение сегодня было! Может, вы одна шайка-лейка? Хунхузы?

— Мы? Да Господь с тобой! Как это было? Что взяли?

— Как? Ударили вон Яшу прикладом по голове и лошадь увели!

— Это не хунхузы. Зачем хунхузам одна лошадь? Они бы всех лошадей забрали, а вас бы перебили. Скорее всего, это промышленник.

— Промышленник?

— Шибко худой человек — сказал Исула

— Да — продолжил Наум. — Есть такие люди худые. Всем промышляют. И охотой и грабежом и воровством. В основном — грабежом.

— Шибко худые люди! — опять сказал Исула.

— Промышленники поодиночке ходят, в стаи редко собираются — продолжил Наум. — А вот хунхузы, те завсегда в компании.

— А худой — это плохой что ли? — спросил Ганин.

— Ну да? — удивлённо сказал Наум.

— Это они у туземцев научились? — спросил Ганин. — И казаки так говорили.

— Нет. Наоборот — сказал Уваров. — У меня знакомый машинист есть, так он жаловался, что ему паровоз худой достался.

— Это что — улыбнулся Дудек. — Мне один матрос жаловался, что и корабль у них худой, и капитан худой и команда худая и вообще всё худо.

— Ах, молодость — сказал Наум и тоже улыбнулся.

— Это всё прекрасно — сказал Суздальцев. — Но надо решить, что делать. Нам лучше вернутся, Наум Сергеевич.

— Думаю, да. Тут до поворота вёрст пять-шесть, наверное.

— Меньше чем полдня идти — сказал Исула.

— Да — сказал Наум и объяснил: — Мы все здесь расстояние временем меряем. Оно и правильно. Тайга-матушка! По реке на оморочке (это лодка туземная) до куда-то — день пути, а пешком — два! Ну и зачем вёрсты? Вот и думай! Или в горах? Где-то можно пройти расстояние за день, а где-то такое же расстояние за два дня. Тайга! А если вам до Серебрянки идти по той тропе, на которой вы сейчас стоите, то это лишние три-четыре дня пути.

Удэгеец покивал головой, соглашаясь с товарищем.

— Лучше вернутся — подытожил Наум.

— А не могли ли вы пойти к нам проводниками? — спросил Суздальцев, затем посмотрел на своих и добавил — Надеюсь, никто не против?

Все с ним согласились.

— Денег у нас, правда, нет.

— Да они нам не шибко-то и нужны — успокоил Суздальцева Наум.

— И это прекрасно! А вот свои карабины отдали бы, они нам будут не нужны.

— А сейчас они вам зачем? — поинтересовался Наум. — Вы охотитесь?

— Нет. Это для обороны — ответил Дудек и тут же похвастался «смит и вессоном» — И вот ещё.

— И зачем он?

— Как зачем? — удивился Дудек. — От диких зверей, от плохих людей.

— С плохим человеком вы уже встретились. Помог револьвер-то? Вот то-то! Для охоты он не годится. Медведь от вас сам уйдёт, не любит он с людьми встречаться. Тигр если решит напасть, то нападёт со спины. Так что эта штука вам без надобности, только лишняя тяжесть, разве что только меж собой перестрелку устроить.

— Ну, вы скажете, Наум Сергеевич — обиделся Дудек.

— Лучше на «ты» и просто Наум. Здесь так принято.

— Хорошо, Наум. Ну, так что? Вы со своим другом согласны?

— Карабины, они, конечно, пригодились бы. С патронами, надеюсь?

— Разумеется. Все семь карабинов отдадим. И все патроны.

— Да куда там семь! Мы своё оружие любим. И нож, и винтовку, и ловушки, и капканы. Мы с ними разговариваем, как с людьми, и заботимся о них. Что б ни подвели. И они нас не подводят. От них наша жизнь зависит. Здешние туземцы всё одушевляют. И я, грешный, привык. Наши ружья нам хорошо служили, ни разу не подводили, опять же. Как мы их бросим? Несколько лет назад Исула разбил свою берданку — как он горевал по ней! Оплакивал. И похоронил её как человека. И мне со своим винчестером расставаться больно будет. Хотя, конечно, трёхлинейка получше будет.

— Родне раздадите.

— Разве что родне.

— А зачем Исуле лук, если у него винтовка есть?

— Как зачем? Зверей стрелять.

— А из винчестера нельзя?

— Можно. Только патроны к нему на деревьях не растут, их покупать надо. А стрелы он сам сделать может. Ладно, проводим вас до моря, до речки Серебрянка. Да, Исула?

Удэгеец кивнул, не вынимая трубку изо рта, а Наум пожал Дудеку и Суздальцеву руку.

Глава 23. Сахалинский приют

Мазур шёл злой презлой. Он искренне считал, что ему очень не повезло, даже не смотря на то, что он остался жив и сохранил золотой слиток, винчестер, котомку и всё её содержимое. «Доберусь я до вас, дайте срок!» — со злостью думал он. Но постепенно долгая ходьба успокоила его и привела мысли в порядок. Он здраво рассудил, что с хунхузами ему связываться не стоит, лучше сразу нацелится на золотой караван этих олухов-геологов, или кто они там. Кто эти люди и откуда золото ему было не интересно. Его больше интересовало — не пострадал ли винчестер от купания в реке. К вечеру с горки он разглядел крыши Сахалинского приюта. Там его ждали отдых и девочки, а так же возможность собрать шайку таких же бродяг, как и он, потому что, как он решил, одному справится с этим делом, будет тяжело.

В приюте пахло рыбой и перегаром. Мазур вывалил всё содержание короба перед Сахалином, кроме слитка золото. Золото он решил приберечь.

— Хватит на водку, комнату и девочку?

Сахалин примерно прикинул стоимость вещей из короба Мазура и сказал:

— Хватит. Даже останется. Тебе китайскую водку или мой самогон.

— Твой самогон. Он у тебя, Ааре, чистый как слеза младенца! Сегодня гуляю — объяснил он свою щедрую расточительность.

Сахалин самодовольно улыбнулся:

— Тяжело пришлось?

— Да уж не без этого, Сахалин. Тайга!

— А девочку? Какую хочешь?

Девочек он содержал разных. Были у него и русские, в смысле европейской наружности, их национальной принадлежностью никто не интересовался, китаянки и местные туземки, которых он покупал или обменивал на что-нибудь ещё подростками у их родителей или хунхузов. Эти последние были самыми дешёвыми, потому, что были самыми грязными и не умели качественно обслужить гостей Сахалина и умирали они очень быстро от алкоголя и безысходности.

— Лучше туземку — сказал Мазур. — Болтать не будет. Я разговоры разговаривать как-то не настроен нынче.

— Как скажешь. Лишь бы улыбался.

— И деньги приносил. Кто у тебя гостит-то?

Сахалин понял, что у Мазура намечается какое-то дело, но спрашивать не стал, здесь это было не принято, захочет, сам расскажет.

— Ну, кто? Венька Горелый, Федька Грибан, Бешеный Мамед и Литвин. Всё. Может быть ещё, кто подойдёт. Смотря зачем?

— Да всё затем! Ладно. Завтра скажешь им, что я с ними переговорить хочу. Лады?

— Лады.

— Интересная компания у меня намечается: еврей, русский, кавказский татарин и литвин. Ну, показывай апартаменты, что ли.

Ночь прошла без происшествий, правда туземка вздумала было плакать, пришлось её успокоить кулаком, впрочем, большого ущерба он хозяину заведения не нанёс.

Утром четвёртка постояльцев сидела за общим столом с кружками пьяного кваса в руках, а винчестерами между колен и приветствовала появление Мазура криками восторга, скорее всего не совсем искреннего, но крайне заинтересованного.

Компания подобралась действительно пёстрая.

Вот сидит за столом тощий, смуглый, с хитрющими глазами и с чисто еврейской внешностью тридцатилетний мужик Вениамин Мундштайн, он же Венька Горелый, прозванный так за смуглость.

Рядом с ним Федька Грибан — зверовидной внешности мужчина, тоже где-то за тридцать лет, прозванный так за то, что как-то заплутав в тайге, вынужден был питаться одними грибами, которых он называл губами, как их называли у него на родине, в России в далёком и уже так хорошо забытом детстве.

Напротив Федьки сидит здоровенный чернобородый кавказец того же возраста Мамед Джафар оглы, прозванный Бешеным Абреком или просто Бешеным. Он кавказский татарин, то есть азербайджанец, но это название народа только недавно, в 1891 году было предложено для обозначения мусульманского населения Бакинской губернии и ещё не прижилось. Поэтому Мамед считал себя кубинцем, то есть уроженцем города Кубы, откуда несколько лет назад за убийство был отправлен на каторгу, на Сахалин, а после освобождения оказался в Дальневосточной тайге.

Четвёртым был Микелес Балодис из Митавы по прозвищу Литвин, хотя и являлся латышом по национальности, но это было никому не интересно — из Курляндии, значить литвин. Это был сорокалетний мужчина, белобрысый с рыжей бородой, не многословный, хитрый и коварный, себе на уме.

Мазур взял себе кружку с пьяным квасом, сел за стол.

— Ну, как живёте?

— Хорошо живём — сказал Бешеный. — Только домой хочу. Хурму хочу. Уже вкус совсем забыл!

— И что мешает вернуться?

— Шутишь, Мазур? Деньги! Их нет! — развёл руками Бешеный.

— Зачем звал, паря? — хмуро спросил Литвин.

— Хочу сделать вас богатыми! И себя. В Австралию уеду. С детства туда хочу.

— Зачем? — спросил Бешенный.

— Как зачем? Там хорошо. Там всегда лето. Не так жарко. Город Аделаида там такой есть. На самом юге. Дождей там мало. А то здесь они замучили. Море там тёплое, ласковое. Вот где-нибудь в окрестностях этого города и построить домик, и жить в своё удовольствие на свои денежки. Покрайней мере, меня там не знают и откуда деньги — не спросят.

— Да ну! — удивился Литвин.- Я думаю, что тебя везде знают.

— Не везде.

— А где она, эта Австралия? — спросил Бешенный.

— Там — махнул рукой в сторону юга Мазур.

— А море тебе зачем? — спросил Грибан. — Рыбу ловить?

— Не зачем! Что б было!

— Ладно, пошутили — сказал Грибан. — Мечтания всякие, это, конечно, хорошо. Аделаида! Придумают же такое! А денег где взять?

— Возьмём — заверил Мазур.

— И как, интересно? — спросил Горелый.

— Да есть одно дело, но шибко опасно.

— Скажи, пожалуйста, а по тайге шататься — не опасно? — усмехнулся Литвин.

— Ага, — сказал Федька, — наша жизнь в базарный день пятак стоит!

— Гроша ломанного не стоит — согласился с ним Горелый.

— Мамед ничего не боится! Хурму хочу.

— Будет вам хурма! Но может достаться и на орехи!

— Не пугай! — сказал Бешеный.

— Пуганные — подтвердил Литвин. — Дело говори. А то Аделаида!

Промышленники захохотали.

Когда они успокоились, Мазур рассказал о своём недавнем приключении и к неописуемому восторгу слушателей показал слиток золото.

— Фунта на полтора — на глаз определил вес слитка Горелый.

— А то и все два! — предположил Губан.

— Не. Полтора — не согласился с ним Горелый.

— Да какой разница — один, два! — воскликнул Бешенный. — Сразу видно, вещь хороший!

— И много его там? — поинтересовался Литвин, имея в виду золото.

— А кто знает? Семь лошадей. И у каждой по две перемётных сумы. Всего четырнадцать. И две сумы у хунхузов.

— Хунхузы — это плохо — сказал Федька Губан. Именно уходя от хунхузов, он заблудился и получил своё прозвище.

— Кто говорит, что хорошо — сказал Литвин. — Но добыча того стоит.

— Ещё как стоит! — вскричал Бешеный.

— Как же мы их найдём, твоих геологов или кто они там — спросил Федька Губан.

— Найти-то как раз просто — произнёс задумчиво Горелый, — а вот как от хунхузов избавится? Это — да!

— И как найти? — поинтересовался Губан.

— Да просто! — ответил за Горелого Мазур. — Где хунхузы, там где-то рядом и золото бродит.

— Правильно — сказал Литвин. — Только зачем от хунхузов избавляться?

— Но они же не дадут нам спокойно уйти с золотом? — сказал Губан.

— Это если пойдём все вместе. А если захватим пять лошадей с золотом и разойдёмся в разные стороны? За кем-то, конечно, могут пойти, но здесь уж кому повезёт! Тут, главное, не жадничать. Оставить хунхузам две лошади — пускай подавятся! А у нас появится шанс, что за нами погони не будет.

Мазуру это не понравилось: одну лошадь он мог и сам увести. Правда, где гарантии, что его опять не поймают хунхузы. Отхлебнув из кружки кваса, он подумал, что, может быть, Литвин и прав, шанс действительно появляется, но золота, его золота, было жалко. Да и с хунхузами всё-таки хотелось посчитаться. Неудачи продолжались!

— Одну лошадь я бы и сам увёл! — с обидой в голосе сказал Мазур. — Зачем с вами делится? Мы что боимся хунхузов? Они на нашей земле уже хозяева стали? Сколько их? Не сто же! Пусть человек пятьдесят. Мы что их не сумеем перестрелять. Ну, потратимся на патроны — дело того стоит! А потом этих геологов! И всё! Все восемь лошадей наши!

— А Мазур прав! — вскричал Бешенный. — Клянусь Аллахом, он прав! Я, помню, один с десятерыми справился! Я тогда ещё золото сюда принёс. Сахалин должен помнить!

— Ты говорил, паря, что с пятью справился — сказал Губан.

— Я так говорил? Да! Я так говорил! Чтобы вы не испугались!

Промышленники опять захохотали.

— Да, Мазур прав! — сказал Губан. — Мы на своей земле! По тайге ходить умеем, стрелять тоже немного умеем. А что у хунхузов?

— Косы шибко длинные! Да людей много! — сказал Горелый.

— Вот именно, что много! — сказал Литвин.- Кто сказал, что они по тайге ходить не умеют? Идут же они за геологами, и геологи их не замечают.

— Потому, что геологи не таёжные люди, паря — возразил Мазур, — они в тайге как слепые щенки.

— Хунхузы нас окружат — мало не покажется! — не сдавался Литвин.

— Все когда-нибудь умрём — философски заметил Губан.

— Умными будем — не окружат — сказал Мазур. — И не умрём, а, скорее, разбогатеем!

— И, хочу заметить, — сказал Горелый, — три с не большим, перемётных сумы с золотом, это больше, чем две!

— И лучше! — добавил Бешенный.

— И ещё лошади, трёхлинейки и так, по мелочи! — сказал Мазур.

Литвин понял, что жадность захлестнула его приятелей и лучше с ними согласится.

Собирались они не долго. И вскоре решительно и воинственно настроенные промышленники двинулись вверх по реке.

Ааре Сахалин разговор не слышал, только отдельные слова, но понял, что что-то затевается, и затевается не шуточное — промышленники объединяются редко. Его компаньон Пауль Крабель просил сообщить, если услышит или узнает о чём-то необычном. Объединение промышленников — куда уж больше не обычное! И говорили они вроде как о золоте — Бешенный шибко кричал, а Мазур громко сказал: «Трёхлинейки». У Крабеля что-то случилось во Владивостоке. Он сообщал, что партия трёхлинеек и фальшивых царских червонцев задерживается на неопределённое время. А так же просил оказать содействие группе китайцев. Причём содействие тайное, что бы о группе никто не знал! Не связано ли задержка партии винтовок и золотых фальшивых червонцев, и объединение промышленников как-то между собой? И банда хунхузов в горах? И во Владивосток полетела зашифрованная телеграмма, из которой Крабель понял, что хунхузам Лу Вэйюя грозит опасность: промышленники действительно хорошо стреляют и могут перебить всех хунхузов, а потом захватить золото. Из хищника Лу Вэйюй превращается в добычу! Его надо было предупредить, да и помощь ему пригодится! И, через несколько дней на одной из станций Уссурийской железной дороги сошли десять китайцев и направились в тайгу на поиски Лу Вэйюя.

А ещё через несколько дней станичному атаману Волошину в Бикин пришло предписание отправить отряд казаков в горы, так как имелись сведения о появление в названном районе группы вооружённых манз, возможно это банда хунхузов. И немедленно два десятка уссурийских казаков поскакали на юго-восток, в предписанный район.

Глава 24. Неприятности во Владивостоке.

Софью Левицкую Илья Шинкаренко провожал домой на Светланскую. Заходящее летнее солнце висело над Амурским заливом и блестело из-за деревьев. Они долго стояли у подъезда, прощались. Шинкаренко шутил, Софья улыбалась. И когда она повернулась, что бы открыть дверь подъезда, Илья получил удар сзади по голове, упал и потерял сознание. Очнулся он довольно быстро, поднялся, держась за голову. Огляделся, рядом никого не было, улица была пустынна. Поднял голову, увидел свет у Левицких и решил подняться к ним.

Дверь ему открыл Семён. Он был очень удивлён появлению Шинкаренко у себя в доме. То, что он ухаживает за сестрой, Семён, конечно же, знал, но относился к этому не одобрительно. Илья сын еврея, был бы он сыном еврейки, ну, тогда другое дело.

— Софья дома? — с безнадёжностью в голосе спросил Илья, боясь услышать ответ, о котором он догадывался.

— Нет — удивился Левитский, — она таки давно ушла, не знаю куда.

— Ко мне она ушла. Пустишь?

— Ну, заходи.

— У вашего дома я получил удар по затылку. Очнулся — её нет!

— Что! — закричал Левицкий.

— Да тут кричи — не кричи, Шлёма! Надо что-то делать.

— Уму непостижимо! Здесь могут ограбить, убить, но что бы украсть человека! Здесь вам не Кавказ! Не те обычаи!

— Значить, кому-то надо! Надо думать кому?

— Кому?

— Кабы знать!

Левицкий зашагал по комнате от двери к окну, держа себя за подбородок.

— Домбровский что-то должен знать! — наконец сказал он. — Это таки всё из-за них, из-за эсеров!

— Это почему?

— Да потому! Посуди сам: нам всем нужны были деньги на снаряжение и оружие. Так? Так! И их ни у кого не было. Правильно? Вот! Обратились к Крабелю. Крабель денег не дал, но оружие пообещал. Это означает, что оружие у него или уже имело место быть, или скоро должно было появиться. И тут вдруг у эсеров появляются-таки деньги и оружие! Откуда? Говорят, что партия помогла. И появляется раненный китаец. Связаны эти два события, я тебя спрашиваю?

— А я знаю?

— Я тебя и не спрашиваю. Люблю, знаешь ли, поговорить на досуге с умным человеком. То есть с собой. Так вот, в тот же день полиция нашла на берегу Амурского залива трупы и оружие. А ночью последовал дерзкий налёт на полицейский участок! Об этом ещё все газеты писали. Потом записка от китайца и похищение Софочки… Это всё звенья одной цепи! И Домбровский или его люди дали толчок к этим событиям.

— Но Домбровский не имеет отношения к похищению Софьи?

— Не имеет. Но может помочь! Даже обязан! Идём к нему.

Левицкий оделся, и они поймали извозщика и направились на Алеутскую улицу.

Домбровский был удивлён появлением у себя в доме Левицкого и Шинкаренко. Он осветил лица гостей керосиновой лампой, покачал головой и сказал:

— Проходите.

Он поставил лампу на стол, сел на лавку, а гостям предложил сесть на скамью.

— Ну-с. И чем обязан?

Левицкий рассказал о случившимся событии и своим предположением на этот счёт. Домбровский задумался.

— Крабель тоже так думает? — спросил он.

— Это надо Крабеля спрашивать — ответил Левицкий.

— Если он так думает, то так же думают и хунхузы с которыми он связан и у которых оружие кто-то поимел.

— Можно подумать, ты тут не причём — глядя в упор на Домбровского, спросил Левицкий.

— Можно подумать — усмехнулся Домбровский и отвёл взгляд.

— Товарищи, — сказал Шинкаренко — какая разница — причём тут товарищ Домбровский или не причём тут товарищ Домбровский. Если это ты, то ты старался для блага революции! И никто из товарищей не вправе тебя осуждать!

Домбровский усмехнулся:

— Конструктивный подход.

— Какой? — не понял Шинкаренко.

— Не важно.

— Ну и не надо. А надо думать, что делать — продолжил Шинкаренко. — Надо выручать Софью Андреевну.

— С этим я полностью согласен — сказал Домбровский. — Только вот не понятно: зачем вашу сестру умыкнули? Крабель о золоте знает. И решил его присвоить. Поэтому и хунхузов послал. Надеюсь наши настороже. Иначе всех перебьют.

— Это будет печально — сказал Левитский.

— Ещё бы! — поддержал его Шинкаренко.

— Разумеется — сказал Домбровский. — Но не в этом дело. Кому понадобилось трогать Софью.

— Я думаю, — сказал Левицкий, — это понадобилось тому, кто о золоте услышал только лишь недавно, в дележе добычи его участие не предполагается, а он хочет поучаствовать. И, главное, у него есть не только желание, но и сила. Вес, так сказать. Но весь расклад не знает. Только догадывается. Поэтому и действует, как бог на душу положит! Крабеля не прижмёшь. У него тут никого нет. Вся его семья в Америке, вот и решил через меня на него надавить.

— И кто же это? — заинтересованно спросил Домбровский.

— Кто-то из главарей хунхузов или подобных им личностей.

— Надеюсь, ты меня не подозреваешь?

— Подозреваю.

— Зря. Это не я. Зачем?

— Почему я могу знать?

— А зачем? Мы договорились. В конце концов, перестрелять большевиков мои ребята могут и в тайге. Там и взятки — гладки! Тайга всё спишет. Но мы же делаем одно дело! Пускай разными методами, но одно! Стремимся к одной цели — к справедливому обществу и свержению царского режима. Разве не так?

— Говоришь красиво, товарищ Домбровский.

Домбровский хлопнул ладонью по столу:

— Давайте без этих грязных намёков, товарищ Левицкий. Я думаю, что вам надо идти домой и ждать известий от похитителей. Должны же они объяснить своё поведение и прислать вам свои требования. А я пришлю к вашему дому пару надёжных ребятишек. Они, в случаи чего — помогут. И к господину Крабелю направлю своих ребят, на предмет появления у него хунхузов и других подобных им личностей.

— Но у Крабеля масса знакомых! — сказал Левицкий. — Как твои ребятки узнают нужного?

— Узнают! — убеждённо сказал Домбровский. — Вряд ли это застройщик Иванов! Честные коммерсанты и предприниматели — не в счёт.

— Будем надеяться.

— «Товарищ, верь, взойдет она, звезда пленительного счастья!»

— Вы Пушкина знаете, товарищ Домбровский? — удивился Левицкий.

— Что ж тут удивительного? Вы, Левицкий, еврей и знаете Пушкина, как будто вы «черносотенец», а я потомок польских ссыльных, должен его не знать? Я эсер, а не польский националист. Я не поддерживаю Российскую империю, как они, я за её уничтожение, но я не против русского народа.

Утром на Светланской грызли семечки четыре человека, одетые в студенческую форму. Двое стояли у дома Крабель, двое напротив окон Левицкого. Когда он выглянул из-за занавески на улицу, эти двое дружески помахали ему рукой.

Глава 25. Исула Канчуга

Наум Балобанов и Исула Канчуга довёли группу «геологов» до развилки тропы.

— В каком месте на вас напали? — спросил Наум у Суздальцева.

— Да чуть дальше, вроде как.

Исула Канчуга молча отдал котомку и винтовку Науму, оставив себе только лук и стрелы, поправил нож на поясе и исчез за поворотом тропы.

— Он пойдёт и посмотрит, — пояснил Наум, — кто там на вас напал и, что он сделал с лошадью. Дождя вроде не было и следы, я думаю, сохранились.

Он повесил винтовку и котомку своего друга на ближайшую лошадь, подмигнул Якову, встал во главе каравана и повёл экспедицию за золотом импиратора династии Цзин по тропе вверх на перевал.

Канчуга же шёл лёгкой летящей походкой вперёд, ни одна мелочь не ускользала от его внимательных чёрных глаз. Наконец он дошёл до места, где с Яшей случилось несчастье.

Накануне прошёл дождь, и следы хорошо отпечатались на лесной почве. Удэгеец как бы всё видел в обратном порядке. Вот три человека оставили лошадей и бегут назад. Вот следы двоих человек. Они возвращаются. Люди идут рядом, и один из них ступает не твёрдо и сапога на нём нет. Вернулись и те двое. Следы крови на траве, нитки от бинта. Двое продолжают бег. Стреляют — вот гильзы. Вот другие следы: видно, как к Яше подкрался чужой человек в русских сапогах. Потом на русские сапоги наступают лошадиные копыта — это значить, что человек вёл за собой лошадь. Чужой человек перевёл лошадь вброд и стал подниматься в гору. Его преследователи за ним не пошли, стреляли, стоя на берегу, потом ушли. Чужой человек тоже стрелял. Продирался сквозь кусты. Вот синяя нитка от его одежды. Потом он перешёл через гору к реке. Там его ждали люди в китайской обуви — улах, подбитых двумя гвоздиками. Лошадь китайцы у него отобрали. Чужой человек долго стоял на берегу. Это видно по чётким глубоким отпечаткам его ног, потом прыгнул в воду. Китайцы по нему стреляли. Исула Канчуга не поленился перейти на другую сторону и убедился, что человек выплыл и ушёл на запад. Следы от китайских ул повели удэгейца наверх через гребень и дальше вниз к реке. Он увидел человек сорок вооружённых китайцев как раз напротив того места, где ночевали лжегеологи и навьюченная лошадь свободно паслась среди деревьев. Огромный китаец сидел на камне с винтовкой на коленях и биноклем на груди и принимал доклад другого китайца. Судя по жестам, тот что-то искал вверх по течению реки, но не нашёл.

Исула покачал головой и осторожно пошёл обратно к реке.

На востоке клубились облака, намечался ливинь.

Китайца, поднимающегося от реки ему навстречу, удэгеец заметил первым, и молниеносно, но совершенно бесшумно прыгнул в кусты. Хунхуз его не заметил и прошёл мимо. Исуле показалось, что это был один из тех китайцев, что в прошлом году ограбили его сестру и её мужа, из-за чего, потом зимой у них умерло двое маленьких детей. Исула с Наумом тогда долго шли по их следу, что бы вернуть награбленное имущество. А когда нагнали, то оказалось, что слишком поздно — грабители соединились с другими хунхузами, и нападать зверопромышленники не решились. Двумя выстрелами убили двоих, для успокоения совести и ушли. Хунхузы за ними не гнались.

Исула достал лук и стрелу и пошёл за китайцем. Догнал его, затрещал сорокой. Хунхуз оглянулся, удэгеец выстрелил. Стрела с деревянным наконечником попала точно в глаз и проникла в мозг. Хунхуз умер на месте. Исула подошёл к убитому, выдернул стрелу, обтёр её об землю и положил в колчан. Потом поднял убитого на плечи, донёс до реки и сбросил в воду.

— Шао Фучан, — позвал Лу Вэйюй — твой человек не вернулся с той стороны реки.

Шао Фучан не понял, спрашивает паотоу или утверждает.

— Нет, господин. Наверное, что-то случилось.

У Шао Фучана нога ещё побаливала, но, по крайней мере, не загноилась. Лу Вэйюй за мужество и терпеливость сделал его главным среди тех людей, что он присоединил недавно к своей банде у корейской деревни.

— Что может случиться, кроме смерти?

— Кто же его мог убить?

— Тайга! — неопределённо ответил паотоу. — Пошли ещё одного.

Исула Канчуга возвращался назад, шёл по следам каравана. Вдруг что-то насторожило его. Он оторвал глаза от земли, и слева от себя, в лесу увидел тигра. Тигр беззвучно открыл пасть, как бы рычал, зашёл на тропу, повернулся мордой к удэгейцу. Хвост его нервно бил по земле и веткам кустов. Исула замер.

— Амба (тигр), — сказал он, как можно более спокойным и даже ласковым голосом, — амба, я иду не за твой добычей. Мне твоя добыча не нужна.

— Ты иди туда — Исула плавно и медленно показал рукой на право.

Тигр зарычал.

— Там кабан ходит. Много кабанов. Там кабарга, там олени. Ты туда иди. Охота там хорошая. Я на охоту не хожу.

Тигр прислушивался к звуку человеческого голоса. Голос был спокойный, ровный и тигр постепенно успокаивался, только хвост медленно шевелился, выдавал волнение зверя.

Исула понял, что тигр сыт и продолжал говорить дальше.

— Я и мой друг Наум ведём русских людей к морю. Глупые люди эти русские. Где море знают, а как туда тропу проложить не знают. Мы их ведём, они нас кормят. Мне твоя тропа не нужна. Ты иди своей тропой, а я пойду своей. Ты, амба, добрый, ты сильный. Ты, амба, хозяин леса. Разреши мне идти своей тропой.

И тигр послушался. Он развернулся и шагнул в кусты. Удэгеец стоял не шевелясь. Он видел, что тигр недалеко остановился и повернул морду в его сторону. Опять беззвучно открыл пасть и, наконец, потерял интерес к человеку пошёл своей дорогой.

Удэгеец облегчённо перевёл дух, опасность миновала, но надо было спешить — воздух был наэлектролизован — приближалась гроза.

Исула Канчуга нашёл экспедицию уже затемно. Путешественники по совету Наума Балобанова решили заночевать в заброшенной фанзе. Фанза стояла довольно таки далеко от реки, на пригорке.

— Как же ты нас нашёл, Исула? — спросил Дудек.

Исула пожал плечами, сел у очага и закурил трубку.

— А как бы он нас не нашёл, начальник? — сказал Наум. — Он тоже знает, что скоро будет дождь и здесь остановиться будет лучше.

— Ты тоже думаешь, Исула, что будет дождь? — спросил Дудек.

— Нет, — сказал удэгеец, — дождя, однако, не будет.

— Выходит — ошибся ты, Наум! — торжествующе сказал Дудек.

— Дождя не будет — продолжил Исула, — ливень шибкий будет. Река совсем с ума сойдёт! Будет прыгать, рычать, совсем, однако, из берегов выйдет. Там в низу всё затопит. Эта фанза мудрый люди так высоко ставил!

— А рука-то у меня побаливает — сказал Пилипчук. — Может это и к дождю!

И в подтверждение его слов по крыше фанзы застучали крупные капли дождя.

— Вот видишь, начальник! — улыбнулся Наум.

— Ладно, — сказал Суздальцев, — что ты узнал, Исула?

— Худое, однако — сказал Исула и заговорил по-удэгейски, обращаясь к Науму:

— По их следу китайцы идут. Одного убил. Одного из тех, что мою сестру обидели.

— Туда ему и дорога — по-удэгейски ответил Балобанов. — И сколько их?

— Три десятка точно. Но, думаю, больше. И лошадь, украденная у них. Сам видел. А лошадь первый украл промышленник, он и на этого человека напал, которого зовут Яша. А хунхузы уже потом у промышленника лошадь отобрали. Промышленник ловкий — ушёл от них. Хунхузы стреляли, но не попали в него.

— Хунхузы хотят напасть?

— Если бы хотели напасть — напали бы! Нет. Просто тянут свою тропу рядом с их следом. Когда я там был, они след потеряли, но, думаю, найдут.

— Плохо, — сказал Наум, — дождь может помочь, смоет следы.

— Дождь не поможет — сказал Исула, — всё равно найдут. Они за мной свою тропу тянули. Они знают, где мы.

— Плохо — ещё раз сказал Наум и обратился к Суздальцеву. — Вы нашли золотой прииск? И идёте к нему?

— С чего ты взял?

— С того, что хунхузы тянут свою тропу рядом с вашей! Следят за вами! Для вас это странно? Хунхузы не пойдут ради восьми лошадей так далеко в горы. Захотели бы отобрать, давно бы вас всех перебили и всё ваше забрали. Однако они этого не делают! Почему? Что-то более ценное хотят от вас получить! А более ценное для них, это золото! Что от вас хотят хунхузы? Мы с Исулой от своих слов не отказываемся. Ради хороших людей можно и жизнью рискнуть. Мы вас доведём до Серебрянки, до моря, если вы сами не бандиты!

Суздальцев растерянно молчал. Остальные тоже выглядели не лучше. Их самые худшие опасения подтвердились: тот китаец во Владивостоке был прав! За ними действительно следят хунхузы! А они про них забыли! Очень трудный поход, устали, потеряли бдительность.

— Лошадь увели и Якова ранили хунхузы? — спросил Дудек.

— Нет! Лошадь увёл и ударил вашего товарища на самом деле промышленник, но его самого потом хунхузы ограбили. Лошадь сейчас у них. Исула её сам там видел. У вас какая-то тайна имеется. Мы можем и исчезнуть с вашей тропы, если вам надо.

— Нам не надо — сказал Суздальцев.

— Тогда хотелось бы знать, кому мы помогаем. Когда что-то делаешь, всегда надо знать, что ты делаешь и зачем. И что должно получиться или чего хочешь добиться. А иначе может ничего не получиться.

— В чём-то ты прав, Наум — после некоторого раздумья сказал Суздальцев. — Но эта наша общая тайна. Мне надо посовещаться со своими товарищами. И мы не бандиты! Это точно! А, скорее, наоборот!

— Это как же — наоборот? Мудрёно говоришь, начальник. Чудные вы какие-то, на бандитов не похожи, конечно. Не обижайтесь, но шибко много нас обманывали.

Глава 26. Разговор в старой фанзе.

Суздальцев и все остальные собрались в дальнем углу фанзы и стали бурно обсуждать, сказанное Наумом.

Дождь превратился в сильный ливень. Струи дождевой воды хлестали по стенам и крыше фанзы. Внизу река грохотала камнями и глухо ворчала, грозя наводнением.

Закончив совещаться, все подошли к зверопромышленникам, Суздальцев развернул карту.

— Где ты видел хунхузов, Исула? — спросил он.

Исула посмотрел, вынул трубку изо рта и опять ткнул чубуком в белое пятно напротив их прошлой стоянки.

— Опять это? Исула ты можешь дорисовать эту чё… эту карту?

Исула посмотрел на Суздальцева и спокойно сказал:

— Однако могу. А его не надо упоминать. Раз и придёт. Подумает, что его зовут.

— Это всё предрассудки.

Суздальцев дал удэгейцу карту и карандаш и Исула со старанием, высунув кончик языка, начал чертить на бумаге реки и горы.

Суздальцев помялся и обратился к Науму:

— Мы имеем некоторое отношении к Восточному институту. И задание от него у нас есть. Карта, например. Но это не главное. Мы революционеры. Ты слышал это слово?

— Революционеры? Слышал, когда сам был студентом. Это которые революцию во Франции сделали. Ещё до Наполеона.

— Причём здесь Франция? Мы про Россию.

— Зачем же нам революция в России.

— Что бы всем жизнь хорошая настала.

— Что значить всем? Это как понять? Нам с Исулой и так хорошо. Дети выросли, переженились, внуки есть. Жёны померли — царство им небесное! Да то на всё Божья воля! Зато мы стали людьми вольными. Кочуем по тайге-матушке и горя не знаем. Мы с ним были и у моря, и на Уссури, и на Амуре — батюшке, и на озере Ханка. Весь Сихотэ-Алинь исходили! Красота, что твоя Швейцария! В Швейцарии, какие горы?

— Альпы.

— Да нет! Высокие?

— В высоту версты четыре будут, если не больше.

— А эти?

— И двух вёрст не будет.

— Да? А тигр в твоих Альпах водиться? Нет! То-то!

— Что? Никто жить не мешает?

— Да как же? Бывает. В тайге каждой твари по паре! Люди разные. В прошлом году, осенью, его сестру хунхузы ограбили. Всё отобрали! Вообще всё! Баб изнасиловали. Одну девку с собой увели. Мы с Исулой за ними гнались. Но…

— Ну вот! А мы, революционеры, сделаем такую жизнь, — убеждённо сказал Суздальцев, — что хунхузов не будет! Больницы будут! Школ понастроим! Все грамотные будут!

— Что хунхузов не будет, а больницы будут — это хорошо. А вот насчёт грамотности… Здесь-то она не шибко надобна, грамотность-то. Следы на земле читать нужнее. Приметы знать разные. А читать? Надо, но не очень.

— Да как же без грамотности-то?

— Да так. Удэгейцам всё равно — солнце ходит вокруг земли, или земля вокруг солнца. На охоту это не влияет.

— Однако солнце над землёй ходит! — подал голос Исула. — Это все люди знают.

— Вот! — сказал Суздальцев. — А ты говоришь.

— Да пускай думает, как думает. Это не важно. Читать немного и считать, может оно и надо. А то они даже денег не знают.

— Это хорошо — сказал Уваров, — что они уже при коммунизме живут.

— При ком живут?

— Я потом объясню.

— Ладно. А всем остальным только голову забивать. Не к чему. Баловство.

— Как не к чему? — удивился Суздальцев. — Народ ведь государством руководить будет!

— Народ-то наруководит!

— Нет, серьёзно. Не будет фабрикантов, купцов…

— Купцы-то вам, чем не угодили? Благодетель-то мой как раз купцом был. Маслобойщиков Серафим Афанасьевич. Вряд ли вы о нём слышали. Давно это было. Так вот! Он заботился о своих. Ну, о тех, кто на него работал. Помогал, если что. Все дети его работников в школу ходили, врачей оплачивал. Меня в институт убедил пойти. Тятька-то мой у него, правда, управляющим работал. Он меня на его место метил. Так и говорил: «Учись, Наумка, Вместо тятьки у меня будешь работать или у сына моего». Но их обоих — Серафима Афанасьевича и отца убили по зиме… Зарезали… А его сыну до нас не было никакого дела. Да и проматывать он стал наследство своё. Матка моя померла почти сразу после тятьки. И остался я один. А тут как раз экспедиция сюда подвернулась. Я подумал: « Схожу, деньжат подзаработаю, а вернусь осенью, буду работу во Владивостоке искать». Но загад не бывает богат! Так я здесь и оказался.

— Вот видишь! Сын-то твоего благодетеля гадом оказался! Эксплуататор он и есть эксплуататор!

— Кто? — не понял Наум.

— Эксплуататор. Ну, мироед! Кто на бедняках, на пролетариях ездит.

— Да никто на мне не ездит! — возмутился Наум. — Да и не бедный я. В смысле мне всего хватает.

— Как сказал кто-то из древних мудрецов: «Не тот богатый у кого всё есть, а тот, кому ничего не надо» — сказал Ракитенко.

— Вот именно! — сказал Суздальцев.

— Что: «Вот именно!» — не понял Наум. — Если всем ничего не надо будет, то, что же это будет?

— Всеобщее процветание будет! — сказал Ракитенко. — Нравиться вам с Исулой по лесу ходить, зверюшек стрелять. Ходи! А кому-то нравиться ружья делать — он сделает.

— А кто их нам сюда доставит?

— Ну, кто-нибудь доставит — неуверенно сказал Ракитенко.

— И всё равно эксплуататор и гад этот твой купчик! — сказал Суздальцев. — А тут государство обо всех заботиться будет.

— Чудной ты какой-то, начальник. И говоришь мудрёно. Я-то свои два курса института позабыл. Не все мудрёные слова понимаю уже. Но я так думаю: государство-то меня и не заметит.

— Заметит! — убеждённо сказал Суздальцев. — Уверяю тебя, Наум, заметит!

— Ну, да ладно — заметит, так заметит. Против хунхузов вам поможем. Почему нет?

— Ну вот, и хорошо. Золото мы везём, что бы переправит его заграницу, в помощь нашим товарищам. Нас пароход будет ждать у Грингмутовки. А хунхузы хотят это золото отобрать.

— Ну, если в помощь товарищам. То тогда вообще дело-то святое! Как не помочь?

— Наши товарищи как раз в Швейцарии — сказал Уваров. — Деньги туда пойдут.

— Ну, из чужбины-то своих-то надо освободить — сочувственно сказал Наум. — Бедные, они там, наверное, измучались, на чужбине-то.

Уваров улыбнулся и подумал, что партийное руководство вряд ли так уж сильно измучилось за границей, и скучают по Родине. Хотя всё может быть, жажда власти покоя может и не давать. И без денег жизнь не сахар. А работать они не умеют — профессиональные революционеры. Они, конечно за всеобщее народное счастье, но и от власти не откажутся. Вряд ли они после революции к станку встанут или учительствовать пойдут. Нет, учить-то они будут, учить жизни. Это легче всего! Учить жизни весь народ — это единственное, что они умеют.

— Мы тут шамана встретили — влез в разговор Ракитенко — Белую Сову.

— Белую Сову? — толи удивился, толи встревожился Исула.

— Да!

— И что он вам сказал? — спросил с тревогой Наум.

— Да мы толком-то и не поняли. Что, то, что мы везём, принадлежит красному дьяволу и он жаждет крови. Что мы везём гибель и искупление. И что Великий дух повелел нас охранять.

Наум покачал головой:

— То-то нас по тайге-то кружило!

— Я говорил, — сказал Исула, — кто нас водит!

— Да! Ладно — я, в тайге не давно — двадцать лет всего — могу и заблудится. Но чтобы удэгеец заблудился в родных горах! Уму непостижимо!

— Дух Белой Совы — сказал Исула торжественно — привёл нас сюда!

— Он умер? — поинтересовался Суздальцев.

— Это не важно! — ответил Исула.

— Да, — сказал Наум — дух шамана может путешествовать и при живом теле и при мёртвом.

— Ваш Белая Сова вроде как, ещё недавно живой был — сказал Уваров.

— И кто же он такой — этот ваш шаман Белая Сова? — спросил Ракитенко.

— Шаман — пожал плечами Исула. — Великий шаман! Когда мой дед был маленьким мальчиком — Белая Сова был таким же, как и сейчас! Никто и никогда не видел его молодым! И никто и никогда не видел его старым!

— Этому, наверное, есть какое-то научное объяснение — сказал Ракитенко.

— Наверное, есть — сказал Наум. — Но лучше сюда не лезть. Раз Белая Сова вам покровительствует — мы тем более вам поможем.

— Мистика, какая-та! — сказал Уваров.

— По-моему и мы их обманываем, сердешных — сказал Пилипчук. — Не нужна им ни какая революция! Ни социалистическая, ни мировая! И земля эта, горы эти и тайга и так ихняя.

— Да, не сознательный у нас народ! — сказал Ракитенко. — Его в рай за уши тащить надо, да ещё сзади пинками подгонять. А всё от того, что он тёмный и неграмотный!

— Это — да! — поддержал Евгения Кумарёв. — Народу только землю дай, и он на ней будет работать без сна и отдыха. До войны всю Европу зерном завалили. Уже до Америки добрались. Африка осталась!

— Что ж тут плохого? — не понял Пилипчук.

— Ничего — влез в разговор Дудек. — Только вон в Европе отдыхают, веселятся, карнавалы устраивают разные. А у нас только пашут.

— А Масленица? — спросил Пилипчук. — А Пасха, а Рождество?

— Эх, Гордей — сказал Дудек, — что это за праздники?

— Мелкая буржуазия! — сказал Уваров. — Крестьяне эти. Вот вы эсеры хотите землю дать народу. Да?

— Да — подтвердил Дудек.- В пользование, без права продажи.

— А надо ли? Я вот слышал, что в Южной Африке, буры эти самые, как наши кулаки! Земли у них — море! И для них, что негр, что скотина — они не различают. Вот землю крестьянам дадите, и у нас так будет.

— Откуда же у нас негры-то? — удивился Пилипчук.

— Да причём здесь негры? — сказал Уваров. — Найдут, кого эксплуатировать.

— Для буров негры были действительно, как рабочая скотина — сказал Кумарёв. — Может быть, они, поэтому и войну британцам проиграли, что негров за людей не считали. Мало их было, буров-то. Очень мало.

— А ты откуда знаешь? — удивился Уваров.

Кумарёв усмехнулся и сказал:

— Был там.

— Да ты что? Чай врёшь?

— Нет. Был. В Оранжевой республике.

— В Оранжевой?

— Да. Там река так называется.

— Почему Оранжевая?

— Не знаю. Назвали так.

— Может у неё цвет воды такой?

— Нет, обычный цвет. Почва там красная, но цвет воды обычный. Да и некогда мне было там воду рассматривать.

— Когда ж ты успел, там побывать?

— Да вот успел. Мне тогда четырнадцать лет было. Сбежал от мамки с папкой. Буров поехал защищать. А как они с неграми обращались? И защищать их не захочешь. Я немного провоевал. Всего год. Потом они сдались, с британцами договорились. Буры над неграми измывались и британцы не лучше. Ворон ворону, как известно, глаз не выклюет. Пока я в Южной Африке воевал, родители мои померли, а старшие братья меня не приняли. Я самый младший в семье. Фамилия Кумарёв, это не моя фамилия. Мы, Вася, с тобой однофамильцы. Я Уваров. Из господ Уваровых. Дворянин.

— Да ты что? — удивился Ракитенко. — Может быть ты потомок того Увара, что это золото вёз императору Китая?

— Может быть — пожал плечами Кумарёв. — Наш род известен с шестнадцатого века. Мы из Каширы. Происходим из рязанских дворян. А рязанские дворяне почти все от татар происходят.

— Значить, узнать нельзя? — не унимался Ракитенко.

— Как узнаешь? Из старших, может кто, и знал. Я же в четырнацать лет из дома ушёл. Тогда мне история фамилии не интересна была. Дурь всякая в голове была, романтика. Казалось, что в России не интересно. Интересно где-то там, за границей. А теперь не узнаешь!

— Жаль! — сказал Ракитенко.

— Что делать?

— А мой род проискодит из-под Можайска — сказал Уваров. — Из деревни около села Уваровка.

— Нет, — сказал Кумарёв, — это село других Уваровых. Не моих родственников.

Говорили ещё долго. Исула дорисовывал карту — схему. Наум смотрел на огонь в печке и о чём-то думал.

Ливень не прекращался. Река вышла из берегов и ревела где-то внизу не далеко от фанзы. На завтра намечался день отдыха — днёвка.

Глава 27. В ресторане «Москва»

Вечером в ресторан «Москва» на Светланской вошёл китаец в дорогом европейском костюме, в шляпе-котелке и старомодной тросточкой в руке.

Один из надёжных ребятишек Домбровского выплюнул шелуху от семечек и сказал:

— Ну, если бы не китайская рожа и коса под шляпой, ну чистый был бы японец.

— И наверняка к Крабелю направился — согласился с ним напарник. — Надо сообщить Пану.

И действительно элегантный китаец зашёл в отдельный кабинет к Крабелю и сел напротив него, не здороваясь и не снимая «котелка».

Крабель невозмутимо продолжал ужин.

Китаец сказал по-русски почти без акцента, правда, шипящие звуки он заменял на «с», а вместо «р» говорил «л»:

— Обмануть хочешь?

Крабель поднял глаза на китайца и ответил:

— Я не понимаю тебя, Юй.

Напротив Крабеля, поставив трость у левого бедра, сидел У Юйди, атаман банды хунхузов, с кем он имел дело. Даньцзя ды («глава дома»), как его называли члены банды.

— Всё ты понимаешь! Где Лу Вэйюй? Куда ещё десять людей послал?

— Нет, не понимаю! Ты сам, У Юйди, послал своего паотоу отыскать и наказать наших с тобой обидчиков. Разве не так? Я подсказал Лу Вэйюю, где их искать. А десять человек послал Вэю на помощь. Там может быть жарко. Вот и всё!

— Нет не всё! А золото? Много золота! Жарко в тайге стало из-за золота! Вы его с Вэем поделите поровну или ты потом прикончишь Вэя?

— Какие речи, Юй? И в трости наверняка шпага! Что за претензии, я не пойму?

— Всё ты понимаешь, Пауль! Люди, которые на нас напали, нашли золото! А ты послал моего паотоу, отобрать его! А мне об этом не сказал! Но я заставлю тебя со мной поделиться! Сестру твоего компаньона я забрал. Она у меня. Если хочешь, что бы она была жива — ты со мной поделишься золотом!

— Считай, что свою долю ты уже получил. Мне нет дела до сестры моего компаньона. А, кстати, какого?

— Контрабандиста. Он сюда к тебе приходил.

— Ты следил за мной? Как это низко!

Крабель сказал это с таким искреннем возмущением, что У Юйди даже засмеялся.

— Хао — наконец сказал он и вытащил чуть-чуть лезвие шпаги, спрятанное в трости, потом щелчком загнал его назад, — ты всё слышал, я всё сказал! Мне мою долю! Или я порежу эту девку на мелкие куски! Подумай, Пауль.

— Хорошо, — сказал Крабель и достал из внутреннего кармана пиджака кольт, протёр его салфеткой и положил обратно, — я подумаю, Юй. Но ещё раз хочу повторить: мне нет дела до сестры моего компаньона. Он не мой компаньон! Он один из многих, с кем я имею дела!

— Хао! Цзай цзянь (до свидания)! — рявкнул У Юйди и вышел весьма раздражённый из кабинета.

— Увидимся — с угрозой в голосе сказал Крабель и продолжил ужин.

Ему действительно не было дела ни до Левицкого с его сестрой, ни до У Юйди с его угрозами, но что-то требовать в таком тоне, каким разговаривал с ним атаман хунхузов, он никому не позволял. И он подумал, что, пожалуй, если Левицкий обратится к нему за помощью, он поможет ему. Свалить У Юйди и на его место поставить Лу Вэйюя было бы не плохо при любом раскладе.

Из-за портьеры появился официант и доложил, что два господина просят аудиенции.

Крабель самодовольно улыбнулся и сказал:

— Проси.

Он уже знал, кто это будет.

— Приятного аппетита — сказал Домбровский не теряя собственного достоинства, а Левицкий за его спиной с почтением склонил голову.

— Спасибо, но я уже закончил — сказал Крабель и жестом предложил гостям сесть. — Вина?

— Нет, спасибо — отказался за двоих Домбровский. — У нас серьёзный разговор.

— Хорошо. Чем могу служить?

— У господина Левицкого манзы украли сестру.

— Какая неприятность. Примите мои соболезнования.

И Крабель слегка наклонил голову, Левицкий ответил тем же.

— Может быть вы, господин Крабель, знаете, кто это сделал и зачем? Ну, может быть краем уха?

— Разве что краем уха. А вы, господин Домбровский, возможно, слышали, тоже краем уха, разумеется, о происшествии со стрельбой и смертоубийством у Амурского залива несколько недель назад? Кто бы это мог быть? Не знаете? Пострадал я и главарь хунхузов, именно тот, кто украл сестру господина Левицкого. Он хочет вернуть своё.

— Помилуйте, господин Крабель, откуда? Я представитель партии социалистов-революционеров, а не представитель уголовного мира Владивостока.

— А разве это не одно и то же?

— Издеваетесь? Или обидеть хотите?

— Боже упаси! Но вы же нападаете на мирных граждан?

— Максималисты нападают на полицию, чинуш и крупных представителей буржуазии, это, во-первых. И с каких это пор — удивился Домбровский, — хунхузы стали законопослушными, мирными гражданами Российской империи или, хотя бы, Китая? Что вы их защищаете?

— Это мои деловые партнёры. Да, не удивляйтесь, вот с такими людьми приходиться иметь дело. И вы, и господин Левицкий тоже занимаетесь контрабандой. И я не уточняю, с кем вы имеете дело.

— С порядочными людьми — сказал Левицкий.

— Порядочные люди контрабандистами не бывают, господин Левицкий.

— В своей среде, среди своих, — сказал Домбровский, — мы все честные, господин Крабель. Покрайней мере, мы к этому стремимся.

— Но не всегда получаеться — сказал Крабель, думая о своём.

— Правда ваша, господин Крабель — согласился Домбровский.

— Я просто хотел бы уточнить позиции вашей партии, господин Домбровский. Так сказать — ваше кредо.

— Ах, позиции! По позиции — мы за демократию. За всеобщее справедливое распределение дохода! Мы не против крупной буржуазии и уж тем более не против мелкой! Против буржуазии социал-демократы и примкнувший к ним Бунд! — Домбровский покосился на Левицкого. — Они за мировую революцию!

— Как всё запутано! Социал-демократы за революцию, социалисты-революционеры за демократию.

— Причём наша партия — эсеры, считает, что перейти к социализму можно не насильственным путём. Мы, эсеры-максималисты, считаем, что социалистическая революция должна быть. Мы за революцию в России.

— Да вы что! — удивился Левицкий. — А как же понимать террор?

— А террором мы подталкиваем царское правительство к демократии. Если Россия перейдёт к социализму без революции, значить так тому и быть. Мы не будем настаивать на революции. Мы за смену строя, а как он произойдёт, через революцию или террор подталкнёт к смене строя, нам не принципиально.

— Запугивание, это очень оригинальный метод смены строя — сказал Крабель. — Боюсь, что насилием мало, что можно сделать. Вы и меня будете запугивать, что бы я помог вам?

— И всё-таки хотите обидеть, господин Крабель! Мы вас нижайше просим только подсказать нам, где нам искать Софью Андреевну. А дальше мы сами справимся. Что же касается ваших неприятностей на берегу Амурского залива… Да, у меня есть кое-какие связи в преступном мире. Поспрашиваю. Может что-то удастся вернуть или как-то по-другому компенсировать ваши издержки. Хотя бы частично.

— Это деловой подход, господин Домбровский. Это мне нравиться. Но мои издержки близки к потерям.

— Но вы же не последний хрен без соли доедаете? — возразил Домбровский. — Я же пообещал побеспокоиться о вас. Что можно будет вернуть — вернём.

— Хотелось бы процентов пятьдесят.

— Я ничего не могу обещать!

— И всё-таки!

— Я постараюсь сделать всё от меня зависящее!

— Этого достаточно. Ваше слово коммерсанта, надеюсь, твёрдо?

— Конечно.

— Я ведь тоже за справедливое распределение дохода. А получается, что одни работали, старались и им ничего не досталось. Согласитесь — это не справедливо.

— Полностью с вами согласен, Павел Иванович.

— Вот и чудненько. А что касается вашей сестры, Семён Андреевич, то я постараюсь помочь. Потереблю свои связи. Может быть что-то и узнаю. Давайте встретимся завтра в это же время здесь же. Очень надеюсь, что с вашей сестрой хорошо обращаются и за сутки с ней ничего экстравагантного не произойдёт.

— Будем иметь надежду — сказал Левицкий. — Но хотелось бы как-то ускорить.

— Всё, что в моих силах сделать — сделаю — заверил его Крабель.

На этом и расстались.

Выйдя на улицу, Левицкий сказал:

— Вот скотина! Ещё сутки ждать!

— Ему надо подготовиться, Семён. Он знает кто, но не знает где. Манз же не просто так к нему приходил. И ему надо подумать, просчитать, как лучше всё это провернуть. Но то, что согласился помочь — это уже хорошо.

— И ты ему отдашь половину?

— Какую половину?

— Половину добычи, что вы взяли на берегу Амурского залива.

— Мы ничего не брали.

— Лапшу на уши, своим ребятам? Вам не стыдно, Георгий? Какие имеются тайны между своими? Всё и так понятно. Но я не имею ничего такого к вам. Экспроприация экспроприаторов! Я понимаю. Это всё для общего дела. Для пользы революции.

— Общее не общее, а с Крабелем шутки плохи. Отвечать-то мне. Он тоже обо всём догадался. Отдам — со вздохом сказал Домбровский и добавил — Тем более что деньги всё равно фальшивые. Как говориться: «От греха подальше».

С той стороны улицы к ним спешил Шинкаренко.

Глава 28. Промышленники идут по следу.

Промышленники шли уверенным быстрым шагом. Они быстро добрались до места встречи Мазура и хунхузов. Сорок человек и одна лошадь протоптали довольно таки широкую тропу. И промышленники двинулись по ней, как по дороге — помятая трава, сломанные ветки указывали им путь. Через какое-то время они обратили внимание, что след возвращается и, судя по всему, хунхузы двинулись в другую, противоположенную сторону. Он вывел промышленников к месту, где Мазур переправлялся через реку. Дальше след шёл в горы. Пройдя по нему вперёд и вверх, Мазур остановился.

— Однако ливень будет — сказал он.

И с ним согласились. Решили, здесь остановится и делать укрытие от дождя — шалаш, а по местному — балаган.

Горелого и Бешенного послали налегке вперёд по следу.

Остальные занялись постройкой балагана. Работали споро, как будто всё жизнь были в одной артели. Нарубили жердей, сделали настил, стены, крышу, покрыли всё это плотным толстым слоем веток с листвой, чтобы никакой ливень не был им страшен. Только отстроились, разместились, появились первые тяжёлые капли надвигающегося ненастья, а с ними и Горелый с Бешенным.

Начался дождь, переходящий в ливень.

Решили перекусить. Нарезали чёрный хлеб большими ломтями, щедро навалили на них тушёнки. Запивали дождевой водой, для этого они просто выставляли алюминиевые кружки наружу, и они быстро наполнялись водой.

— Ну, что? — спросил Мазур у Горелого.

— Через гребень перевали. Хунхузы по следу геологов шли. Потом разделились. Геологи, наверное, к старой фанзе ушли, а хунхузы на другую сторону реки. Не хотят, видно, что бы их геологи заметили.

— Я так и думал — сказал Мансур, — что узкоглазые рядом идут, как бы охраняют геологов.

— Не «как бы», а сторожат! — сказал Литвин. — Они знают, какая добыча их ждёт. Но почему-то не трогают твоих геологов, чего-то ждут.

— Ждут — сказал Горелый, — когда геологи до определённого места дойдут. Там их манзы и схапают! И золотишко к рукам приберут.

— Где место? — спросил Бешенный.

— Кабы знать! — сказал Грибан.

— Зачем нам знать? — спросил Мазур, не к кому не обращаясь. — Нам раньше надо его перехватить.

— Перехватишь, тут — мрачно сказал Литвин, — как навалятся на тебя узкоглазые…

— Не дрейфь, дядя — сказал весело Грибан, — пробьёмся!

— Пробьётся, он! Лишь бы потом не пожалели, что меня не послушались.

— Не пожалеем — уверил Мазур.

— Что ты как баба прямо — сказал Бешенный, — всё ноешь и ноешь!

— Да что с вами говорить! — обиделся Литвин. — Жадность — она губит! А жить хочется — как ни когда!

— Э! Что такое жизнь? — сказал Бешенный.

— Тебе, может, и не надо, а мне пригодиться — огрызнулся Литвин.

— Если мы сперва геологов разденем, — сказал Горелый, — то у нас подвижности не будет. Манёвру, так сказать. Надо сначала манз обезвредить.

— Чего у нас не будет? — полюбопытствовал Федька Грибан.

— Манёвру. На военном языке — не будет свободы передвижения.

— Ты нас, Горелый, учёными словами не засыпай — сказал Мазур. — «Манёвру». Что делать будем? Ливень все следы смоет.

— Да спокуха, — сказал Грибан, — чего ты прям, Ваня, как не родной? Знаем, где они — найдём! Чай, таёжники, а не манзы какие-то там!

— Ну, найдём, — сказал Литвин, — а потом, что?

— Будем кружить, и бить по одному. Нападут — разбежимся в разные стороны. Потом опять соберёмся.

— Геологи услышат.

— Да хрен с ними! Пусть слышат. Куда они от нас денутся. Будем за ними присматривать. Да что с тобой, Литвин? Ты пугливый какой-то стал. Я тебя совсем не узнаю.

Литвин что-то проворчал не разборчивое, а Федька Грибан пояснил:

— Медведь его зимой заломал. Еле живой к Сахалину приполз. Только вот недавно оклемался. Медведя-то мы нашли, убили, а потом пропили и шкуру и мясо на Сахалинском приюте. А вот Литвин какой-то не такой стал.

— Да всё я такой. Я просто умней вас и осторожней.

— Вот с тех пор ты и стал осторожным — сказал Горелый.

— А к осторожным фарт не идёт! — добавил Грибан.

— Посмотрим, какой к вам фарт придёт — пробурчал Литвин.- Ускоглазый.

— Ну что на том и порешим, что делать будем? — спросил Мазур и уточнил — Будем стрелять манз из засады, пока всех не положим?

— Ещё на приюте решили — ворчливо сказал Грибан. — Что пустое-то толочь? Ты лучше, Иван, про Аделаиду свою расскажи.

— Что рассказывать?

— Где ты про неё узнал.

— Это ещё в юности, в каком-то журнале прочитал — лицо Мазура при воспоминание о юности просветлело, перестало быть суровым.

— Какой-то путешественник об Австралии рассказывал — продолжил говорить Мазур, — и картинка там была. А под ней надпись: город Аделаида. Там хорошо. Там всегда лето и дождей почти нет, а с моря прохлада идёт. Ну, земной рай да и только.

— А здесь дождь только усиливается — сказал Горелый.

Промышленники посмотрели на стену дождя, и как-то не верилось, что где-то светит солнце и с моря дует прохладный приятный бриз, а не промозглая противная сырость. К утру дождь кончился. Лес стоял мокрый. Решили никуда не ходить, чтобы не мокнуть, не было такой уж острой необходимости. День прошёл скучно, разве что костёр развели, да горячего поели. И только на следующие утро двинулись искать хунхузов на другую сторону реки. Свежие следы хунхузов нашли только через три дня. После этого исчез куда-то Литвин.

— Ну и чёрт с ним! — в сердцах сказал Мазур. — Будем считать, что свою долю он уже получил.

— Лошадь у геологов сведёт — предположил Бешенный.

— Конечно, сведёт — согласился Мазур. — Да только у геологов, я думаю, путь намечен. И они с него не свернут.

— Добро бы так — сказал Грибан.

Глава 29. На выручку Софьи Левицкой.

Домбровский, Левицкий и Шинкаренко на следующий день зашли к Крабелю в ресторан «Москва» по его приглашению.

На столе стоял самовар, лежали в корзинках бублики и баранки, колотый сахар, а за столом пили чай вприкуску из блюдец полковник казачьих войск и начальник сыскного отделения Владивостока. За самоваром лежала свёрнутая карта и какой-то листок бумаги.

Вошедшие были несколько ошеломлены. Крабель гостеприимно пригласил их за стол, сидевшие кивнули им.

— Что же, господин Левицкий, спешу вас обрадовать: я выяснил, где ваша сестра. Её похитила банда хунхузов.

С этими словами Крабель развернул карту и ткнул пальцем в точку чуть восточнее Владивостока:

— Вот здесь их лёжка.

— Уссурийский залив? — удивлённо сказал Домбровский.

— Что-то не устраивает? — усмехнулся Крабель.

— Это же корейская деревня — сказал Домбровский.

— Была когда-то. Теперь там хунхузы. Но среди них тоже есть корейцы.

— Это радует — безцветным голосом сказал Домбровский.

Крабель развернул бумагу:

— Вот план деревни. Вот здесь лес. А здесь море. Её держат вот в этом доме, на первом этаже. Слава Богу, здесь нет ни подвалов, ни погребов. Так, что надеюсь условия у Софьи Андреевны приемлемые.

— Хорошо — сказал Домбровский.

— Деревню окружат, а затем уничтожат казаки и полицейские. По законам военного времени, так сказать.

— Прекрасно — сказал Домбровский.

— Но при штурме заложницу могут убить.

— Как убить! — воскликнули Левицкий и Шинкаренко.

— Это никуда не годиться — сказал Домбровский.

— Совершенно с вами согласен, Георгий Михайлович — сказал Крабель.- Но таковы реалии.

— И как же быть? — поинтересовался Домбровский.

— Да! — сказали Левицкий и Шинкаренко.

— К сожалению, все пластуны, разведчики — стал пояснять казачий полковник, — в действующей армии. Они бы нам помогли, конечно. Но! В армии они, знаете ли, нужней. У меня в распоряжении только старики и молодёжь. Нет, конечно, старики у меня опытные вояки, но, боюсь сноровка уже не та. Не та сноровка!

— А у меня таких специалистов никогда и не было — сказал начальник сыскного отделения.- Хотя есть люди опытные. В разные переделки попадали.

— Эх, Россия-матушка, — воскликнул Домбровский, — ничего-то у ней нет! И к чему вы всё это мне говорите?

— А к тому, молодой человек, — сказал казачий полковник, — что мы кликнем клич. И добровольцы среди казаков и полиции непременно найдутся. Но мы говорим о качестве наличного состава.

— Другими словами, может быть всякое? — спросил Домбровский.

— Совершенно верно.

— Понятно. Но я и мои друзья!… Мы настоящие таёжники, охотники. И пластуны не хуже ваших казаков, господин полковник. Извините, конечно. Не надо ваших людей подвергать риску. Мы прекрасно сами справимся, если, конечно, полиция будет не против применения нами оружия.

— Полиция будет не против — заверил его начальник сыскного отделения.

— Вот и славно! — обрадовался казачий полковник. — Утром, на рассвете мы с полицией окружим этих бандитов. Вам надо будет успеть.

— Успеем — заверил Домбровский. — Но если припозднимся? Как нас узнают, что мы свои.

— Это дельно — сказал полковник, — нужен пароль.

— Разумеется — согласился начальник сыскного отделения.- Пусть будет — «Амур».

— Прекрасно, — сказал полковник, — а отзыв — «Уссури».

— Ну, вот и договорились, — подвёл итог Крабель, протягивая Домбровскому листок с планом деревни. — Мы вас больше не задерживаем, господа. На улице знакомого подождите.

— Какого знакомого?

— Господин Шинкаренко знает — загадочно улыбнулся Крабель.

Выйдя из ресторана, Домбровский сказал:

— Впервые иду на дело с разрешения полиции.

— А Крабель молодец! — сказал Левицкий. — Как ловко всё устроил.

— Ловко — согласился Домбровский, — нам поможет, банду хунхузов уничтожит, потом, я думаю, свою создаст. И всё чужими руками! Да ещё и благодарность от властей получит.

И как потом оказалось — как в воду смотрел.

— Как же у него всё так получилось? — спросил Шинкаренко.

— Тут как раз всё просто: полиция за каждый чих отчитывается перед начальством, не говоря уж о патронах. И казакам разрешения просить надо. А тут: мимо шли, услышали выстрелы, свернули, разгромили банду хунхузов, что нагло окапалась около города.

— Вот я и говорю: «Ловко!» — сказал Левицкий.

— Я с вами, Георгий — сказал Шинкаренко.

Домбровский посмотрел на него снисходительно и сказал:

— Ну, разумеется. Стрелять-то умеешь?

— Разумеется! — с вызовом ответил Илья.

— А ты, Семён? — спросил Домбровский.

— Я тоже с вами, но стрельбой у меня не очень, что б очень.

— Ну, ничего, подождёшь нас где-нибудь.

— Обижать-то не надо!

— Разберёмся. Думаю, пригодишься — сказал Домбровский. — Главное, чтоб не растерялся, когда припекёт.

— Ну, тут ты можешь быть спокоен, — заверил его Левицкий, — не растеряюсь.

— Верю. Мы с тобой коммерсанты, а у коммерсантов — риск составляющая профессии.

— Вот именно.

— А мы, что? Кого ждём? — спросил недоумённо Шинкаренко, ему надоело стоять без дела, когда любимая девушка в опасности и надо чего-то делать.

— Моя ждём — послышался голос откуда-то сбоку.

Все оглянулись. Рядом стоял и улыбался Си Фаньбао, китаец, которого не так давно спасли Шинкаренко с Софьей Левицкой и Уваров.

Шинкаренко улыбнулся в ответ:

— Рад тебя видеть, Фань, живым и здоровым.

— И моя рада. Ни хао (здравствуйте) — улыбался китаец. — Моя ваша хунхуз водить. Что бы ваша заблудиться нету.

— Далековато тащиться-то — сказал Домбровский. — Ладно! Берём извозчика, заедем за кем-нибудь из моих людей и вперёд.

Поздно ночью пятеро спасателей пробирались по лесу, вдоль берега небольшой речки к логову хунхузов. Си Фаньбао шёл впереди проводником. Большая жёлтая луна освещала их путь. Хрустнул сучок под ногой Левицкого. Си Фаньбао укоризненно посмотрел на него и покачал головой:

— Ваша тиха ходить нада.

— Тут что, воинская часть? — недовольно прошептал Левицкий, он уже изрядно устал за день. — Караулов понаставлено?

— Нет, конечно — шёпотом отозвался Домбровский, — но охрана наверняка есть.

Все были вооружены револьверами системы «смит и вессон», кроме Домбровского — у него был наган. Си Фаньбао держал в руках крепкую палку-посох. Домбровский и его боевик в правом голенище сапога держали входящий в моду среди бандитов финский нож или, в просторечии — финка. Кроме этого в рукаве боевика-эсера был выходящий из моды русский кистень. Партийная кличка парня была Лиса. Кроме того у Домбровского и Лисы были с собой по одной ручной гранате или бомбе, как они их называли.

Си Фаньбао знал куда шёл: вскоре он вывел их к тропинке. Она упиралась то ли в деревенскую площадь, то ли в лесную поляну. На площади горел костёр и около него сидели люди, человек десять. Три дома без окон, которых правильно было бы назвать лачугами: это всё, что осталось от корейской деревни.

Си Фаньбао показал палкой на большое дерево у тропинки. Приглядевшись, Домбровский заметил у ствола человека, который сидел на корточках и от скуки строгал ножом палочку.

Домбровский посмотрел на боевика. Лиса кивнул, вытащил финку из голенища и бесшумно направился к дереву.

Хунхуз у дерева умер легко. Но избавиться от людей у дерева было не так просто.

— Я обойду костёр и выстрелю пару раз — сказал тихо Домбровский, говорил он в землю, что бы звук не разносился по лесу, — это их отвлечет. А ты Лиса с Ильёй проникнешь в дом.

И к китайцу:

— Девушка где?

— Вон двелька — Си Фаньбао указал на вход в дом, — туда далеко ходи, спламо двелька, тама деуска. Твоя понимай?

— Поняли — спросил в свою очередь Домбровский.

Илья и Лиса кивнули.

— Что поняли?

— За входной дверью, — ответил Илья, — дальняя дверь справа. Там Софья.

— Правильно.

— Ну, что же мы манза не поймём? — возмутился Лиса.

— Хорошо, понятливые вы наши, пробирайтесь к углу дома, как только я вас там увижу, отойду вон туда подальше и выстрелю. Действуйте, товарищи.

Лиса и Шинкаренко ушли. Вскоре Домбровский увидел их на углу дома. Он встал и тихо ушёл в тайгу, наказав Левицкому и китайцу лежать и не выдавать себя, а когда начнётся заварушка, действовать по обстоятельствам.

Раздались два выстрела в лесу. Хунхузы у костра вскочили, стали смотреть в ту сторону, прислушиваться. Воспользовавшись моментом, Лиса и Шинкарено бегом проскочили в нужную им дверь. Дом был разделён на три неравные комнаты. В двух на полу вповалку спали хунхузы, в другой не большой комнате находились апартаменты У Юйди. Выстрелы спящих людей не разбудили, здесь это было делом обычным.

В коридорчике прохаживался вооружённый охранник. Он как раз направлялся к входной двери, выстрелы где-то в лесу его заинтерисовали, скорее от скуки. Это его сгубило — он наткнулся на двух неизвестных ему людей. Эсер не думая взмахнул рукой, и гранённый шар кистеня вылетел из рукава и впился в лицо охранника, дробя кости черепа. Хунхуз упал на пол мёртвым.

В конце небольшого коридора, у комнаты У Юйди, находился чуланчик. Дверь была заперта, что и следовало ожидать. Шинкаренко тихонечко постучался и прошептал:

— Софьюшка, ты здесь?

— Илюша, — раздался взволнованный шёпот из-за двери, — ты?

— Я. Только тихо.

Лиса достал из-под полы пиджака маленький воровской ломик-фомку, поддел им дверь. Дверь тихо распахнулась, на пороге стояла Софья, прижав руки к груди. Илья нежно обнял её.

— Пошли — прошептал Лиса, — нежности потом.

Они осторожно обошли труп охранника, и подошли к входной двери, приоткрыли её. Охрана у костра успокоилась. Лиса достал из кармана брюк гранату.

— Как бомбу брошу, — сказал он, — бежать надо будет.

Лиса пристально посмотрел на Софью, которая большими испуганными глазами уставилась на убитого человека, на её длинную юбку и спросил с сомнением в голосе:

— Вы бежать сможете?

— Я постараюсь — сказала Софья, ей очень хотелось оказаться как можно дальше от этого места.

Эсер кивнул, приоткрыл дверь и остолбенел. На него смотрели стволы винтовок. Босоногие полуодетые хунхузы с растрёпанными косами толпились у двери.

— Ванг шанг хао (добрый вечер) — раздался ехидный голос со смешком, сзади в темноте. — Вы думали: вас не заметят? Заметили!

В темноте коридора с трудом можно было разглядеть силуэт человека. Это был У Юйди, в правой руке у него был револьвер «смит и вессон», в левой он держал обнажённую шпагу-трость. Он противно захихикал и неожиданно властно и зло скомандовал:

— Выходите!

Они вышли. Хунхузы их поставили у стены.

— Кто я, думаю вы знаете, — сказал У Юйди и приставил кончик шпаги к груди Шинкаренко, — если ко мне шли. А вот кто вы я не знаю! Не мешало бы, познакомится! Самое время.

— Она моя невеста! — объяснил Шинкаренко.

— И вы пошли на выручку? Благородно! А вы? — обратился к Лисе предводитель хунхузов.

— Я его друг — сказал Лиса.

— Хао (хорошо). И вы готовы умереть за дружбу?

— А что? Вас это удивляет?

— Бу ши (нет). Мне как офицеру китайской императорской армии, дворянину, ваш порыв понятен. Хао. Но умереть придётся.

— Мы готовы — гордо сказал Шинкаренко.

— Но мы вас не расстреляем. Мы вас казним, и смерть ваша будет ужасной!

— Мы готовы — повторил Шинкаренко.

— К этому никто готов быть не может! — строго сказал У Юйди.

— А мы готовы! — упрямо сказал Шинкаренко.

— Хао! Мы возьмём котёл с крышкой, туда посадим крысу. Котёл будет с дыркой. И этой дыркой мы его привяжем к вашему телу и станем его нагревать. Крысе станет горячо. Она захочет уйти. И что бы уйти она прогрызёт ваше тело!

— Так вот кто эти страшные сказки про Китай по всему Владивостоку распространяет — усмехнулся Лиса. — Про бамбук, что прорастает за ночь сквозь тело человека, рассказывать будешь?

— Нет — засмеялся У Юйди, — если сам всё знаешь, зачем слова тратить?

Потом он вдруг посуровел:

— Посмеялись напоследок, пошутили и хватит!

И к своим бандитам по-русски, что бы и пленники поняли:

— Так! Всем спать. Пятеро пусть отведут этих двоих к реке, разденут и привяжут к дереву у воды. Девке руки свяжите, и пусть она их проводит в последний путь. Всё-таки невеста, они ради неё жизнью рисковали. Вайн ан (спокойной ночи)! — бросил он пленникам в спину.

Пленники ужаснулись, они знали про эту казнь — их оставят на съедение комарам и мошки. Но к счастью их забыли обыскать, у них было оружие — может быть лучше погибнуть в бою? Шинкаренко вопросительно посмотрел на Лису. Тот отрицательно мотнул головой: мол, рано ещё.

Софьи сзади связали руки и пленников повели к реке.

Глава 30. Промышленники и хунхузы

Промышленники обнаружили хунхузов, не обнаруживая себя. Они тихо вырезали ножами трёх человек, имущество убитых, естественно, перешло к промышленникам. Но китайцы быстро обнаружили пропажу и насторожились — не отпускали поодиночке никого из лагеря, тем самым лишив промышленников дополнительного дохода. Пришлось им стрелять издалека, залпом. Ещё четыре хунхуза лишились жизни. Китайцы ответили беспорядочной стрельбой, чем причинили урон промышленникам: Грибану пробили новый картуз, только что приобретённый у Сахалина. Он снял картуз, покачал головой, зачем-то просунул указательный палец в дырку от пули, потом одел его и процедил зло сквозь зубы:

— Ну, они за это заплатят!

Бешенному пуля оцарапала ухо. Как же он ругался на русском и тюркском языках! Мазур посоветовал ему прекратить орать, так как он своими воплями выдаёт их местоположение. Бешенный прекратил материться, кровь на ранке запеклась. Промышленники тихо отползли от опасного места. Хунхузы их потеряли.

— Ну вот — сказал Мазур, — семерых уже нет. Ещё пару деньков так постреляем, и хунхузы не помешают нам забрать золото этих олухов!

— Как же мы их добро, — забеспокоился Бешенный, — на себе потащим?

— Спрячем здесь, — успокоил его Мазур, — потом вернёмся, заберём.

В победе из них никто не сомневался.

Промышленники по сути своей, хотя и бандиты, но всё же были таёжники. Поодиночке они в тайге не пропадут, могли месяцами там находиться. Были прекрасными следопытами и стреляли хорошо — не умея метко стрелять, в тайге выжить тяжело. Отсюда и уверенность, что с хунхузами они справятся, потому, что китайцы были далеко не таёжники. Тайгу они не любили и разбирались в ней плохо. Да и что можно было ожидать от бывших крестьян, рабочих и беглых солдат, тех, кому не повезло в жизни. Нет, конечно, тайгу, где банда обитала постоянно, они знали прекрасно. Но если приходилось забираться далеко в дальневосточную тайгу по каким-то причинам, грабить местное население или ещё зачем-то, хунхузы, в качестве проводников, брали маньчжур. Маньчжуры в тайге были свои, они жили тайгой. Да и край этот они начали осваивать с незапамятных времён. Русское название всех китайцев Приморья — манзы, происходит от слова маньчжур. Но коренные китайцы — ханьцы — считали себя выше всех людей, и, тем более, каких-то маньчжур, искренне их презирали и относились к ним с пренебрежением. Это усиливалось ещё тем, что до недавнего времени последняя правящая императорская династия в Китае была маньчжурской, и, соответственно, все высшие гражданские и военные чиновники тоже были маньчжуры и они, естественно, притесняли ханьцев. Династию свергли, но ненависть коренных китайцев осталась. Хунхузы же своих проводников-маньчжур хотя и презирали, но берегли, справедливо считая, что без них они в тайге пропадут — не кому будет указывать дорогу и добывать пищу охотой и рыбалкой, снабжая всю банду.

В это время к хунхузам подошли десять китайцев и один маньчжур-проводник, посланных Крабелем. Известия Лу Вэйюя не обрадовали. Искать промышленников в тайге занятие бессмысленное, это делать было просто не кому, но что-то делать надо было. Лу Вэйюй расположил своих людей на горке, части приказал рассредоточиться вокруг неё, спрятаться и ничем не выдавать себя. Как только появятся промышленники, обстрелять их, не дать уйти, что бы все остальные смогли их окружить и уничтожить.

Так всё и случилось на следующее утро.

Промышленники, бесшумно ступая, крались к лагерю хунхузов. Но тут, какой-то манз их заметил, и выстрелил зачем-то в воздух. Промышленники развернулись на выстрел. Манз был обнаружен и убит Бешенным с одного выстрела. Но было поздно. С горки грянул не дружный залп. Промышленники залегли. Сзади тоже палили три или четыре ружья

— Вляпались! — с чувством сказал Мазур.

— Вроде того — откликнулся Грибан.

— Они нас ждали — сказал Горелый.

Бешенный выстрелил в голову неосторожного китайца.

— Бояться не надо — сказал он.- Уходить надо.

— Уходим — сказал Мазур. — Тихо уходим, без выстрелов и в разные стороны. На стоянке встретимся.

И они, согнувшись, разошлись по сторонам.

Грибан сделал крюк по лесу, и полез на горку, в лагерь хунхузов в надежде чем-то поживится, пока они заняты его товарищами.

Бешенный сделал тоже самое, но стал заходить с другой, ближней стороны.

Горелый и Мазур решили не рисковать. И Мазур через некоторое время сидел в кустах у своей стоянки, поджидая товарищей.

Горелому не повезло. Об него споткнулся какой-то испуганный китаец — перелетел через его спину, зарылся головой в кусты, но быстро перевернулся на спину. Оба они одновременно успели снять своё оружие с предохранителей и выстрелить. И оба попали! Пуля Горелого пробила китайцу голову, и он умер мгновенно. В свою очередь пуля китайца попала Горелому в живот, и тот упал, корчась от боли. Но мучился он не долго. На выстрелы поспешили другие хунхузы и Горелому перерезали горло.

Мазур прислушался к звукам леса. С той стороны, куда направился Горелый, раздались два выстрела и промышленник почему-то подумал, что Горелого он больше не увидит.

Бешенный в чаянье добычи уже ощутил во рту забытый вкус хурмы, наткнулся на группу хунхузов, выстрелил не думая. Одного свалил. Прыгнул назад и в сторону. Перезарядил и ещё раз выстрелил. Ему ответили нестройными выстрелами. Пули засвистели вокруг, срезая ветки. Бешенный помчался на корточках сквозь кусты, отстреливаясь. Хунхузы теряли своих.

Вдруг раздался резкий свист с разбойными переливами, а за ним дружный залп.

Между деревьев Мазур и Бешенный, каждый со своего места, увидел тёмно-зелёные казачьи фуражки с жёлтым околышком. Промышленники решили за благо с ними не встречаться и расползлись в стороны с их дороги.

Казаки ещё издалека заслышали перестрелку и поспешили на помощь, думая, что это хунхузы обижают туземцев. Не угадали. Но выручили промышленников, сами того не зная. Хунхузы вступили в перестрелку с вновь подошедшим противником.

Между тем Грибан воспользовавшись неразберихой, с ловкостью конокрада — кем он собственно и был когда-то — увёл у хунхузов лошадь, предварительно проломив кистенём череп китайцу, стоявшему рядом с ней. В перемётных сумах действительно было золото. Сердце Грибана заликовало. Он повёл лошадь вниз к реке. Двух китайцев, попытавшихся преградить ему дорогу, он хладнокровно пристрелил.

Лу Вэйюй приказал отступать. Отсутствие лошади с золотом его чрезвычайно удивило. Шао Фучан жестом успокоил своего предводителя, откуда-то выволок за шкирку маньчжура-проводника, пинками подогнал его к тому месту, где стояла лошадь, и коротко сказал, как собаке:

— Ищи!

Маньчжур повёл Шао Фучана и ещё двух хунхузов вниз с горы по следам Грибана и лошади.

Звериным чутьём Грибан почувствовал погоню, ещё не видя и не слыша её. Он забрался с лошадью в кусты, привязал её к своему поясу и устроил засаду.

Проводник хунхузов тоже почувствовал что-то не ладное и попросил жестом Шао Фучана пустить вперёд одного из его людей на разведку. Хунхуз осторожно шёл, чуть согнувшись, с винтовкой в руках, внимательно приглядываясь к кустам. Он не увидел чёрный летящий шар на цепи, ударивший его в темечко. Мир для него померк навсегда. Хунхузы услышали звук падающего тела. Проводник заметил дрожащую ветку куста и указал на неё Шао Фучану. Хунхузы выстрелили. Из кустов послышался звериный рёв Грибана и грохот выстрела. Проводник хунхузов перегнулся пополам, упал на траву и затих. Шао Фучан и хунхуз в три прыжка подлетели к кустам. Там с головой, перепачканной кровью, лежал Грибан, лошадь стояла рядом. Хунхуз отвязал её от пояса промышленника, а самому промышленнику дал хорошего пинка. Тот не пошевелился. «Убит» — злорадно подумал Шао Фучан.

Хунхузы повели лошадь к своим.

Лу Вэйюй шёл к ним на встречу с оставшимися людьми и единственным, как оказалось проводником. Бой с казаками он не принял потому, что не сомневался, что, сколько бы казаков не было — много или мало, бой выиграют всё равно они. Хухузов осталось всего двадцать четыре человека, плюс сам Лу Вэйюй, его правая рука — Чу Вэньхуа и проводник-маньчжур.

Лошади с золотом паотоу обрадовался. Сделали короткую остановку.

— Вэнь, — сказал Лу Вэйюй, — мы так от казаков не оторвёмся.

Чу Вэньхуа почтительно согласился.

— Ты возьмёшь пятнадцать человек — продолжил паотоу, — выберешь самых слабых и раненных и пойдёшь с ними на север. Позволишь казакам себя поймать.

— И что будет дальше? — с тревогой спросил Чу Вэньхуа.

— А что может быть дальше? Не расстреляю же вас! Соврёшь что-нибудь. Отправят на ту сторону Уссури. В Поднебесной сейчас неразбериха, сам знаешь, начальства нет. Выкрутишься. Ждёте меня, сам знаешь где, полгода. Если не приду — свободен. Про меня казакам ни слова! И людям то же скажи! Понял!

На том они и разошлись. Разошлись навсегда.

Казаки так и не поняли, с кем у хунхузов был бой. Кроме китайских трупов, нашли они только труп Горелого. Из-за запёкшейся крови на груди, за пазуху к нему не полезли проверять, есть там крест или нет. Решили, что Господь сам разберётся кто его, а кто нет, и похоронили иудея Вениамина Мундштайна по православному обычаю на берегу реки, поставили крест на могиле.

На следующий день уссурийцы догнали отряд Чу Вэньхуа. То, что от этого отряда отделилась небольшая группа вместе с лошадью, они не заметили. Всё получилось так, как и предполагал паотоу: их действительно не расстреляли, а доставили сначала в станицу, а оттуда переправили на ту сторону Уссури.

Чу Вэньхуа не стал ждать Лу Вэйюя. Решил, что это лишнее, имея под своим началом четырнадцать вооружённых человек. Он со своими людьми ушёл на север, переправился через Амур и какое-то время там разбойничал — нападал на золотоискателей, пока его банду не уничтожил отряд амурских казаков.

Глава 31. В дебрях уссурийской тайги.

Федька Грибан очнулся уже в сумерках. Голова болела жутко: пуля содрала кусок кожи, и почти оторвало ухо — отсюда и много крови. Он с удовольствием обнаружил, что у него ничего не пропало — ни карабин, ни патроны, ни кистень — его тайное, даже от друзей, оружие. Кистень спрятал так, чтобы гранённый шар и цепь были непосредственно в рукаве, а рукоять — черень оказался между курткой и рубашкой, с таким расчётом, что достаточно расстегнуть куртку, схватиться за черень и, выбросить руку вперёд, ударить. Затем он встал и, опираясь на карабин, шатаясь, направился к реке. Там он сунул голову в холодную воду. Помогло — боль отпустила. Грибан вытер правым рукавом мокрое лицо, оторвал полоску ткани от рубашки, перебинтовал кое-как голову и стал мысленно прикидывать, куда направится искать своих приятелей и надо ли это делать. Решил, что надо, одному будет тяжелее управиться с этим делом, да и договорились опять же, и направился вдоль реки к броду.

Грибан шёл и чувствовал слабость во всём теле. Его мотало из стороны в сторону. «Нет» — решил он. — «Надо бы сперва выспаться». Да и солнце уже заходило за горизонт. Он нашёл подходящую яму под корнями упавшей сосны, дно выстлал травой и листьями, отгородился от внешнего мира ветками, затем лёг на подстилку и заснул крепким сном.

Утром этого дня Исула дотронулся до рукава Наума:

— Слышишь?

Наум прислушался:

— Вроде стреляют?

— Стреляют, однако — подтвердил Исула.

Увидев поведение своих проводников к ним подошли встревоженные Суздальцев и Дудек.

— Что случилось? — спросил Суздальцев.

— Слушай — ответил Наум.

— Ничего не слышу — сказал Суздальцев.

— Стреляют — подсказал Наум.

— А ведь верно — сказал Дудек, — стреляют.

Теперь и Суздальцев услышал.

— И что это значить? — спросил он.

— Не знаю — ответил Наум.

— Может быть, там корейская деревня и им опять чего-нибудь померещилось?

— Нет там никакой деревни — возразил зверопромышленник, — ни корейской, ни какой ещё!

— Чем нам это грозит? — спросил Дудек.

— Пока ничем. Там идёт бой. Хунхузы на кого-то напали или на них кто-то напал.

— Такое возможно?

— Тайга! Тут всё возможно. Надо быть осторожными, не помешает.

— Но хунхузы заняты не нами. Разве это не должно нас радовать?

— А хунхузы на вас и не нападали! — отрезал охотник.

Золотой караван двинулся. Исула ушёл вперёд смотреть — нет ли впереди опасности, а Наум, наоборот — отстал, следил, не настигнет ли опасность сзади. Дудека Наум попросил встать в центре и внимательно следить за всем караваном.

Опасность Исула всё-таки просмотрел. Из приречных кустов выскочил человек и напал на Ганина. Тот растерялся, но, зато, не растерялся Дудек и выстрелил в нападавшего, но поторопился и тщательно не прицелился и поэтому промахнулся. Человек ответил Дудеку выстрелом и прыгнул назад в кусты. Дудек и Наум выстрелили одновременно, но не удачно. Когда остальные опомнились, и прибежал на выстрелы Исула, было уже поздно: нападавший исчез в кустах на том берегу. Дружно дали бесполезный залп по кустам.

— Как же я его не заметил, однако? — сокрушался Исула.

— Потому, что он тебя заметил раньше, паря, и успел спрятаться. И на тропу он не выходил, следов не оставлял — успокоил друга Наум, после тщательного исследования берега.

— Ладно, — сказал Суздальцев, — дальше надо быть предельно внимательными.

— И не теряться! — гаркнул Дудек, глядя на Ганина. — И стрелять не думая, когда на тебя нападают!

Ганин смутился.

— Задумался — оправдывался он.

Внимательно осмотрели через бинокль противоположенный берег, но ничего подозрительного не обнаружили. На тот берег решили не переправляться, не терять времени, решив, что нападавший уже далеко ушёл.

Караван двинулся дальше.

Нападавший укрылся в кустах. На плоском камне он застыл как ящерица, со стороны реки его не было видно. Он долго прислушивался к уходившему каравану, пригрелся на камне, его разморило, он обнял ружьё, лёг щекой на приклад и уснул. У него был тяжёлый день.

Нападавшим был ни кто иной, как Литвин. Действительно, после происшествия с медведем зимой он внутренне чувствовал себя не очень уверено. Не то, что боялся, а как-то сомневался в себе. Поэтому он решил не испытывать судьбу, а попросту увести лошадь, гружённую золотом. Ему одному, он решил, золота хватит, а погони можно не опасаться, хунхузы будут заняты его приятелями.

Дальше началась какая-то чертовщина — он заблудился. Что было, в общем-то, невероятно, но он никак не мог понять, где он находиться и, тем более, как найти золотой караван.

Вместо каравана он нашёл фанзу, где жили старик со старухой и, скорее всего, с внучкой, так как для их дочки она была слишком молода. Обитатели фанзы были тазы (по-китайски дацзу — метисы удэгейцев или нанайцев с маньчжурами или китайцами). Девка Литвину понравилась, и он решил с ней развлечься. Но на столе откуда-то появилась бутылка китайской водки. Старик-таз принёс с огорода пучок зелёного лука. Литвин решил сначала взбодриться, а уж потом заняться девчонкой, так сказать вплотную. Водку он выпил, луком закусил и решил прилечь отдохнуть буквально на минуточку. Проснулся он утром. Голова болела страшно, во рту было сухо, и стоял перегар от лука и водки. Тазов в фанзе не было. Зато была начатая бутылка водки и вода в какой-то глиняной миске. Водки было мало, воды тоже, но и этому Литвин обрадовался. Выпил и то и другое с большим удовольствием, голова немного прошла, по крайней мере, болеть перестала, но мозги сделались какими-то ватными. Спустился к реке и напился воды, что называется от «пуза». Направился вниз по реке перешёл её вброд, он знал, что рядом проходит тропа. Сел на камень у реки и стал думать: куда идти по тропе — направо или налево. Думать совершенно не хотелось. Послышался шорох шагов. Человек шёл почти бесшумно. Литвин спрятался. Рядом, за кустами прошёл туземец и его не заметил. Литвин насторожился. Показался караван. Литвин напал не раздумывая…

Глава 32. Разгром банды У Юйди.

Левицкий и Си Фаньбао видели, что произошло с их товарищами, но помочь им они ничем не могли.

Подбежал запыхавшийся Домбровский, посмотрел, оценил ситуацию, бросил веско:

— Ждём.

Они видели, как Софью связали и пленников куда-то повели.

— Куда? — спросил Домбровский Си Фаньбао.

— Ту там — махнул рукой китаец, — лазденут, голый, вода, мошка, той люди совсем плохо будет.

— Они их не обыскали — сказал Левицкий.

— И не связали, глупцы — добавил Домбровский.

— Китайский люди глупый нету — возразил Си Фаньбао.

— Молчи лучше — сказал Домбровский. — Веди, выручать ребят надо.

Впереди шагал Илья Шинкаренко, за ним охранник, потом Лиса, два охранника, за ними Софья и замыкали цепочку ещё два охранника. Софья шла по тропинке к реке между охранниками и отчаянно трясла головой, пытаясь распущенными волосами отогнать комаров.

Из леса донёсся трёхкратный крик филина. Лиса взбодрился: этот крик был условным сигналом между ним и Домбровским. Означал он, что его товарищи близко и готовы помочь.

— Софья, — сказал он по возможности спокойным голосом, — что я вам скажу, то и делайте. Без пререканий и возражений. Вы поняли.

— Да поняла — сказала Софья, а Лиса получил прикладом меж лопаток за разговор.

Приближалась река.

— Илья, — сказал Лиса ровным голосом, — ребята рядом. Нам помогут — и громко. — Начали!

С этими словами он взмахнул рукой, и шар кистеня разбил голову впереди идущему охраннику. Лиса шагнул вперёд и резко обернулся. Свист кистеня и не стало ещё одного хунхуза.

— Софья! — крикнул Лиса. — В сторону! Падай!

Софья от неожиданности застыла в оцепенении.

Си Фаньбао оглушил своим посохом охранника, шедшего сзади, а Домбровский ударом финки по горлу, убил другого охранника. Всё произошло очень стремительно, так стремительно, что охранник, шедший перед Софьей, сразу и не сообразил, что происходит. А опомнившись, передёрнул затвор винтовки, намереваясь выстрелить. Лиса ударил кистенём по стволу. Раздался выстрел, Лиса упал, поражённый в ногу. Шинкаренко подлетел, на ходу выхватил из-за пояса свой «смит и вессон», и не целясь, в упор выстрелил в грудь хунхузу. Потом схватил ничего не понимающую, безвольную Софью за руку и потащил в лес.

Навстречу им вышел Левицкий, обнял сестру. Он не принимал участия в освобождении узников.

— Там, иди, Лиса ранен — прохрипел Илья.

Пройдя дальше, Левицкий увидел, как Си Фаньбао с Домбровским наскоро перебинтовывают Лисе правую ногу.

— Кость не задета — на немой вопрос Левицкого ответил Домбровский, — пулю вынут, заживёт.

Правда, кто это сделает, он не уточнил, а добавил в полуприказном порядке:

— Берите его, тащите.

Сам Домбровский направился в направлении деревню, где жили хунхузы. В руках у него Левицкий заметил две гранаты.

В логове хунхузов, из домов, услышав выстрелы, стали выбегать вооружённые люди. Поспать им в эту ночь было явно не судьба!

Подбежал запыхавшийся Домбровский к опушке леса и сходу, не раздумывая, выдернул чеку у гранаты и швырнул её в противника. Раздался взрыв. И тут же полетела вторая граната. Домбровский не стал любоваться делом рук своих, а побежал догонять своих.

Погони не было. Хунхузы не решились входить в ночной лес, просто палили из винтовок наугад.

Домбровскому оцарапало щёку. Он непристойно выругался, размазал кровь по щеке, рана оказалась пустяковая.

Беглецы перешли на шаг, все тяжело дышали.

— Соня, что же вы Лису не послушались? — спросил Домбровский.

— Я должна была падать? — в голосе Софьи послышались нотки возмущения.

— Конечно.

— Я как-то…

— А если бы убили?

— Так обошлось же.

— Обошлось…

Именно в этот момент Шинкаренко усомнился в правильности коммунистической теории. Софья почему-то не действовала так же, как они, мужчины. Сомнения в женской эмансипации стали разрушать коммунистические принципы, усвоенные в ранней юности.

— А как тебе пираты, Софочка? — вспомнил давний разговор Семён Левицкий.

— Какие же это пираты? Это хунхузы, бандиты.

— А пираты, по-твоему, кто?

— Всё равно. Не романтично. И в остальном, грязном, всё обошлось. А я такой имела страх!

— В чём обошлось? — не понял Семён.

Но ответить Софья не успела.

— Стой, кто идёт! — раздался грозный окрик.

— Амур — ответил с облегчением и радостью Домбровский.

— Уссури — послышался ответ. — Вас сколько.

— Шесть.

— Хорошо. Манзы — что?

— Да суетятся там. Слышишь?

За спиной беглецов грохотали отдельные выстрелы и мелькали сквозь деревья отсветы пожара.

— Подтянись, братцы — сказал казак, в темноте нельзя было разглядеть его знаки отличия, — подбавим манзам жару.

Казаки и полицейские обошли беглецов и цепью двинулись в сторону посёлка хунхузов.

Самих же беглецов направили к дороге, где Лису на пролётке отвезли в больницу. Потом он, боевик партии социалистов-революционеров-максималистов, даже получил благодарность от полиции за помощь в разгроме банды хунхузов. Эта благодарность долго была поводом для шуток его товарищей, а в 1938 году стала поводом для расстрела. Не посмотрели даже, что он член партии большевиков с 1918 года.

А вскоре Левицкие и Шинкаренко стояли на палубе парохода Крабеля, направляясь на север в Грингмутовку. Пора было встречать искателей золота императора династии Цзинь.

Атаман банды хунхузов даньцзя ды У Юйди волчьим чутьём понял, что это не просто нападение людей Крабеля с целью похищения заложницы, и что после взрывов двух гранат возможно последует что-то более серьёзное. Он расставил своих людей полукругом и приказал стрелять по лесу, а сам ушёл в свою комнату и стал собирать всё самое ценное. Впрочем, основной капитал у него был в одном из банков Лос-Анджелеса. У Юйди собрал в вещмешок деньги и золото, заткнул за пояс два револьвера системы «смит и вессон», в руки взял трёхлинейку, позвал двух верных людей и направился к морю.

От взрыва гранат посёлок хунхузов загорелся. Люди метались, не зная, что делать.

Наступил рассвет. Казаки и полицейские приближались. Заговорили казачьи карабины и полицейские «смит и вессоны». Хунхузы поняли, что вольная жизнь кончилась, они бросали оружие, становились на колени и поднимали руки вверх.

— Вот так-то лучше — самодовольно усмехнулся в усы казачий полковник.

Хунхузов вязали по трое за длинные косы и отправляли к дороге.

Лодку с У Юйди, идущую по направлению к острову Русский, заметили поздно, несколько раз выстрелили по ней, но не попали.

У Юйди со своими людьми благополучно достиг острова, а оттуда перебрался в Корею. Через несколько месяцев он оказался в Лос-Анджелесе. Вскоре о банде этого китайца заговорила вся Калифорния. Развернулся он во времена сухого закона и был убит итальянским киллером во время одной из гангстерских войн в 1929 году.

Глава 33. Промышленники

Литвин проснулся ближе к вечеру. Тишина стояла такая, что даже в ушах звенело. Он решил не переходить реку, а идти этим берегом, логично рассуждая, что караван от реки никуда не денется, если он идёт к морю, конечно. В крайнем случаи, он завтра перейдёт реку и поищет их следы. А сейчас ему надо найти место для ночлега.

Литвин шёл по склону над рекой. Впереди заметил пятнышко костра. Он весь подобрался, пошёл осторожно и как можно тихо. Подойдя ближе, он из-за кустов увидел, что у костра сидит один человек. Он осторожно снял винтовку с предохранителя и прицелился.

— Салам! — прозвучало над ухом, и в затылок упёрся ствол ружья.

Литвин вздрогнул от неожиданности и выстрелил. В теле человека у костра образовалась дыра, сквозь которую был виден огонь. Это не сказано удивило Литвина.

— Ты какой-то пугливый, паря! Да? — Литвин по голосу узнал Бешенного.

Тут показалась другая фигура и голосом Мазура сказала:

— А если бы я тебя послушал, Бешенный? Чучело не соорудил? Он бы меня продырявил! Что вы там застыли? Идите сюда.

Весёлый Бешенный и бледный Литвин подошли к костру. У бревна была воткнута палка с перекладиной, на которую была повешена куртка и надет картуз. Это сооружение у костра Литвин и принял за сидящего человека. Над костром булькал котелок с кашей.

— Нюх ты потерял, паря — сказал Мазур Литвину, — мы тебя, когда учуяли? Кто ж по ветру ходит-то. А луком от тебя несёт!

— Хорошо, кашу не продырявил — похвалил Литвина Бешенный.

Промышленники расселись у костра, сооружение убрали.

— Видать хорошо погулял, паря — продолжил говорить Мазур, — луку нажрался, водки. Это по тебе давеча палили-то?

Литвинвиновато кивнул.

Предательство товарища промышленников не смущало — они сами были такие. Предать в их среде, было в порядке вещей, поэтому они и предпочитали ходить на промысел поодиночке. Литвина больше удручало, то, что он так глупо попался. Бешенного и Мазура это наоборот веселило, они чувствовали своё превосходство над не удачником, тем более старше их по возрасту и более опытного, который претендовал на старшинство. Авторитет Литвина безнадёжно упал.

— Не удалось лошадь-то с золотом увести? — сочувственно спросил Мазур, а Бешенный заржал.

— Не удалось — ответил Литвин. — Остальные где? Грибан и Горелый?

— Наверное, в аду. В рай-то их вряд ли пустят.

— А геологи?

— Геологи в верстах четырёх отсюда, на той стороне реки. А манзы на этой в верстах трёх. Их стало на половину меньше. Одни пошли вслед за геологами, а другие казаков уводят. Будем действовать, как договорились, а работы вполовину меньше стало. Чуешь?

— Чую. А есть ли золото, у тех геологов?

— Как не быть? Есть! Я его сам видел — обиделся Мазур.

— Ты мог и соврать.

— Зачем?

— Не врёт он — прозвучал голос из темноты.

Промышленники схватились за оружие.

— Поздно, товарищи — сказал тот же голос, — захотел бы, я вас давно бы перещелкал. Расселись, как куры на насесте и кудахчите на всю тайгу.

И из темноты в свет костра шагнул Грибан.

— Стало быть, не в аду — сказал Литвин.

— Твоя правда, товарищ. Рано видно мне ещё туда. А лошадь твою, Мазур, я сам под уздцы держал. Там на горке, где мы на манз напали. И золото видел.

— Не удержал? — поинтересовался Мазур.

— Не подфартило.

Литвин с зависть и с досадой, перемешенной со злостью, посмотрел на Грибана и подумал: «Я бы удержал!», но вслух сквозь зубы сказал злорадно:

— Видать не один я тут лопоухий!

Но промышленники это не услышали.

— Не расстраивайся, Федя — сказал Мазур Грибану. — Главное — жив! По голове вон тебя долбанули, да, видать, не шибко! Фарт! Да и каша вон поспела. Бешенный как чуял — перловки от души положил.

— Это — да! — согласился Грибан. — Оглушило меня маленько, ухо почти оторвало. Кровью всю башку залило. Манзы подумали, что помер. Да и торопились они шибко. Казачки на них напирали. Подфартило. Да и лампасники не заметили, что манзы разделились.

— Казаки — они вояки-то хорошие, а таёжники — так себе! — согласился Мазур. — Такую дорогу узкоглазые протоптали, а они не заметили.

И Мазур искренне засмеялся, остальные улыбнулись.

— Ну, то — добро! — сказал Грибан. — Дальше так же действовать будем?

— Не так же, а совместно — сказал Мазур. — Куда вот ты один попёрся? А, Грибан? А ты, Литвин? И чего? Всё у вас получилось?

— Ну, что ты орёшь, Мазур? — сказал Литвин. — А у вас? Почему у вас не получилось, когда вы все разом на манз напали?

— Манзы оказались умней, чем мы думали. Обхитрить нас хотели. Не получилось. Нас казаки толи выручи, толи нам помешали. Теперь не понять — спокойно, чуть презрительно сказал Мазур. — Теперь умней будем и внимательней. Да и их всего двенадцать — один залп, и их уже восемь! Ещё два залпа, и всё! Всё, что их — наше! Уже не плохо! Лучше, чем ничего! А геологов всего восемь! Делов-то!

— Десять — сказал Литвин.

— Как это десять? — удивился Мазур, а Грибан с Бешенным вопросительно посмотрели на Литвина.

— К ним два зверопромышленника прибились.

— Без собаки? — спросил Мазур.

— Без.

— Это хорошо — обрадовался Мазур.

— Всё равно плохо, — сказал Грибан, — они осторожней будут.

— Эй, — воскликнул Бешенный, — два больше, два меньше — какой разница? Справимся!

— Правильно говоришь, Мамед — сказал Мазур, — справимся. Продадим добычу, разбогатеем, и поедешь ты, Бешенный, в свои горы эту самую кушать, которой ты вкус забыл. Как она называется?

— Хурма.

— Вот! Если, конечно, там тебя ждут. Что там у вас с кровной местью?

— Э! — возвёл руки к небу Бешенный. — Ждут, не ждут — какая разница? В Хачмас уеду.

— Это далеко от твоей Кубы?

— Нет. Вёрст двадцать будет. С деньгами везде хорошо будет!

— Это верно.

— Размечтались! — недовольно сказал Литвин. — А опять манзы перехитрят?

— Теперь, с тобой, уж точно — нет! — ответил Мазур. — Змеями ползать будем — выстрел, уползли. Ну что такое двенадцать человек?

— Это — да! — сказал Грибан, а Литвин промолчал.

— Я вот про змей такую историю слышал — сказал Грибан. — Будто бы в Спасске стоял солдат на посту.

— А где в этом посёлке пост-то? — усомнился Мазур.

— Не важно, ты слушай дальше! Может, и не в Спасске было. А где-то вообще в Приморье.

— Ну, если так.

— Ну, вот. Стоит, стало быть, солдат на посту, а может и казак. А перед ним змея, голову приподняла и на него смотрит. Как только он на пост, и змея тут, как тут! Смотрит на него, и всё тут! Не выдержал солдат, да и повесился. Похоронили его за кладбищем, в лесочке. Пришли как-то на могилку к солдату, и увидели: нора в могиле-то! Раскопали. А там, на крышке гроба змея калачиком свернулась и подохла. Взяли эту змею и отправили во Владивосток, к учёным людям. И оказалось, что мозг-то у неё женский! Влюбилось змея в солдата, и довела его до могилы.

— Бабы, — сказал Литвин, — они до чего хочешь, доведут.

— К чему ты это нам рассказал, Грибан? — спросил Мазур.- Такую страшную сказку, да на ночь? Змеи в лесу живут. И норы им всё равно где рыть — в могиле или где ещё. Что заливать-то?

— Нэ! Правду он говорит, — сказал Бешенный, — только не в этом посёлке было. Как его? Спасский. Да! Откуда тут такие змеи? В Нахичевани то было! Там Ной из ковчега высаживался! Ной знаете, да? Там всякие чудеса случаются. И профессора из Санкт-Петербурга приезжали на эту змею смотреть!

— Или из Москвы — усмехнулся Мазур.

— Может быть из Москвы, — согласился Бешенный, — может быть из Казани. Я не знаю! Да? Давно это было. А змея коброй называется. Красивая! На хвосте стоять может, шею раздувает, шипит. И страшно ядовитая! — выпучил глаза кавказский татарин.

— В твоей Кубе водятся кобры? Ты сам её хоть раз видел?

— Нет.

— А в Нахичеване водятся?

— Слушай! Откуда я знаю? Я там не был. Так люди рассказывают!

— Люди рассказывают … — передразнил Бешенного Мазур. — Главное, чтобы мы не расползались. Слышь, Литвин?

— А тебя тут, что? — с вызовом ответил Литвин. — Главным выбрали? Я что-то не помню.

Выбрать главного промышленники действительно забыли. Но с их авантюрно-анархическим складом характера это и не удивительно. Мазур же искренне считал главным себя и без всяких выборов и поэтому ответил Литвину:

— Ну, извини, так получилось. Ты-то сбежал.

— Не сбежал, а ушёл. Я человек вольный.

— Вот и иди дальше, вольный человек! Нам на пути не попадайся.

— От костра человека в ночь гнать не хорошо — сказал Бешенный.

— А если он тебе, Бешенный Мамед, во сне глотку перережет?

— Это он не хорошо поступит — вскочил на ноги Бешенный.

— Да, ну? — удивился Мазур. — Садись! Что вскочил?

— Это он и вернутся, может — сказал Грибан, — глотку перережет, если прогоним. Зайдёт вон в кусты, подождёт, когда уснём и «поминай, как звали!»

— Что ж я такая падла, по-вашему?

— А то нет?

— Ладно, Мазур, — примирительно сказал Грибан, — все мы тут хороши! Далеко не ангелы. Сбился человек с тропы — с кем не бывает? А главным надо было раньше тебя выбрать, Мазур. Это мы упустили как-то. Твоя задумка — ты и должен рукой водить. А мы должны слушать! А иначе фарта не будет. Ничего не будет! Ты, Литвин, как? Согласный?

— Да согласный — нехотя ответил Литвин.

Глава 34. Помощь тазам

Они вышли к верховьям реки Серебрянка. Шли вниз по течению. За несколько недель пути они втянулись в дорогу, хотя, конечно, очень устали, осунулись, обрасли щетиной.

Однажды вечером им встретился какой-то туземец.

Исула Канчуга долго разговаривал с этим туземцем, пока все остальные обустраивали лагерь. Содержание разговора он потом, после ухода туземца долго и взволнованно пересказывал Науму Балобанову на удэгейском.

— Это был ваш знакомый? — после окончания разговора спросил Суздальцев.

— Теперь знакомый.

— А раньше вы его знали?

— Нет. Первый раз видим — ответил Наум.

— И так долго разговаривали?

— Да.

Наум явно не понимал сути вопроса и чему начальник удивляется. Для него и для Исулы было нормально встретить в тайге человека и расспросить его: кто он, что он, где был, что видел.

Суздальцев удивлённо мотнул головой и пошёл к костру, где их ждали все остальные и ужин — гречка с тушёнкой. Наум и Исула пошли следом.

— И что он говорит? — поинтересовался Суздальцев уже, когда они сидели у костра.

— Про выстрелы, что мы давеча слышали, — обстоятельно начал Наум, — это казаки громили хунхузов, погнали их на север и там захватили.

— И откуда он узнал? — спросил Дудек.

— Откуда? — пожал плечами зверопромышленник — Что-то рассказали, что-то сам видел, что-то по слезам узнал.

— Это радует — сказал Дудек.

— Часть хунхузов ушла куда-то в эту сторону и следы их потерялись.

— Это печально — сказал Дудек.

— Это он всё по следам узнал? — спросил Суздальцев.

— По следам — сказал Наум. — Но не это, не это Исулу опечалило.

— Это было по нему видно — сказал Гордей Пилипчук, — и что же его огорчило?

— Вон там — махнул рукой, указывая направление Наум, — живут тазы. Небольшая деревушка. Сколько там фанз, Исула?

Исула Канчуга молча показал ладонь с растопыренными пальцами.

— Да, пять — продолжил рассказывать Наум, — и вот манзы отобрали у них жён.

— Как так? — не понял Пилипчук.

— Хунхузы? — встревожился Суздальцев.

— Нет, другие. Хотя, кто их там разберёт! А забрали за долги. Дело-то обычное. Туземцы, они же, как дети, цен толком-то не знают. Сколько им говорят, столько они и платят. Мы своих гольдов — Наум кивнул на Исулу, — обманывать не позволяли. А здесь защитить не кому. Пришли манзы, сказали: «Вы нам должны». И всех баб увели. Тазы, конечно, в печали.

— А что же они не сопротивлялись? — спросил Ганин.

— Так, что? Туземцы, люди честные и наивные. Они не понимают — как так можно обмануть? Как человек человеку может врать? Им сказали, что должны, значить должны. Они и поверили и баб своих отдали. Больше ничего ценного у них не было. Всё ценное манзы до этого у них отобрали.

— Товарищи, — сказал Уваров, — если мы не поможем угнетённым туземцам, то какие мы революционеры? Как можно говорить о мировой революции, о справедливости для всех трудящихся и не помочь здешним угнетённым слоям населения?

— У нас другие задачи, — мрачно ответил Суздальцев.

— Я тоже считаю, что надо помочь туземцам! — горячо сказал Ганин.

— Я тоже так считаю, — сказал Ракитенко. — Легко любить всех. И очень трудно кого-то конкретно.

— Это всё философия — отмахнулся Суздальцев.

— Нет, помочь надо — сказал Кумарёв, — да и отдохнуть, развлечься не мешало бы. А то надоело этих лошадей тащить через горы.

Отдохнуть не помешало бы. Усталости сопутствует раздражительность и ещё чувство постоянной скрытой угрозы от хунхузов не способствовало спокойствию.

— Странные у тебя развлечения — сказал Ракитенко.

— Нормальные — возразил ему Кумарёв.

— Воевать собрался?

— С кем там воевать? Не хунхузы же. Просто пригрозим и всё!

— Я с Митькой согласен — сказал Дудек. — Давайте сходим, посмотрим, что там за дела.

— Только не все — сказал Суздальцев.

— Само собой — согласился Дудек.

— Кто пойдёт? — спросил Суздальцев.

— Я! — вскочил Ганин.

— Обожди — сказал Дудек Суздальцеву, — так нельзя. Я пойду. А ты, Костяря, тут останешься. Согласен?

— Согласен.

— А со мной пойдут Ганин, Гордей. Женя, ты как?

— Пойду — сказал Ракитенко — китайский — мой профильный предмет. Я его мало-мало знаю.

— Хорошо — сказал Дудек, оглядывая названных.

— Пожалуй, нет, ты Гордей не пойдёшь — вдруг передумал он. — Отдыхай.

— Да я не шибко и устал — возразил Пилипчук.

— Не в этом дело. Ты опытный. Мы же не воевать. А вместо тебя Митя Кумарёв пойдёт. Пойдёшь?

— Конечно — обрадовался Кумарёв.

— Наум — сказал Суздальцев, — и ты останься. Всё-таки груз нам важнее. А Исула их проводит.

— Добро — согласился Наум и обратился к Дудеку. — Только вот вы идёте — хунхузы не хунхузы, а поостеречься надо.

— Разберёмся — сказал Дудек.

Утром пять человек вышли по направлению к деревне тазов.

Поселение тазов произвело удручающее впечатление. Пять фанз показались уж больно убогими.

Исула ушёл выяснять у тазов, где искать их обидчиков.

Шли ещё вёрст пять. Наконец Исула предостерегающе поднял руку и указал вниз, в долину. Там у реки стояли фанзы китайцев.

— И как разбираться будем? — спросил Кумарёв.

— Белым царём пригрозим — ответил Дудек, — он для инородцев ещё то пугало.

— Как-то не хорошо нам, революционерам, — сказал с сомнением Ракитенко, — манз царём пугать.

— А чем? В Китае в прошлом году вторую революцию задушили. Может быть, они и есть революционеры, от японцев бежали. Исула, — обратился Дудек к удэгейцу, — как думаешь, эти манзы пришлые или здешние?

Исула закурил трубку и не спеша ответил:

— Тут жили. Немного. Женщины у них есть. Пришли другие. Женщин нет. Пошли к тазам, отобрали. Так думаю.

— Вот! Пришлые всё-таки. Пошли, разберёмся, кто такие.

И они открыто, не таясь, направились к китайской деревне. Почуяв чужих, залаяли собаки. Из фанз стали появляться вооружённые палками и тяпками китайцы, но кое у кого были и ружья. И скоро небольшая толпа, человек пятнадцать-двадцать, во главе с самым старым и уважаемым жителем деревни направились к пришельцам.

Когда две группы сошлись, остановившись друг от друга на значительном расстоянии, Дудек сказал грозным голосом:

— Ни хао (здравствуйте) Мы от белого царя! Вы обидели его подданных. Верните, что отобрали!

— Во бу минг баи (я не понимаю) — ответил старик.

— Всё ты понимаешь, старый хрыч, по глазам вижу! Кто такие? И, что вы делаете на земле Российской Империи?

Дудек вспомнил подхорунжего Зотова и как он, уссурийский казак, разговаривал с манзами.

Из толпы китайцев, вперёд выступил мужчина средних лет и сказал:

— Наса пледка много тут жить давно было. Элосмэн (русские) тут было нет!

Старик одобрительно закивал головой.

— А! — злорадно сказал Дудек. — Понимаешь, лао (старый), а говорил, что нет! Земля эта наша! И точка! Сказано вам — вернуть баб нашим туземцам надо! А не то хуже будет! Понятно?

— Дацзумэн (тазы) должна много — сказал старик.

— Бу ши (нет) — возразил Дудек. — Что они вам должны? — и повысел голос — Грабите вы их! Бу хао (плохо)!

— Должна много — упёрся старик.

Толпа китайцев одобрительно загудела. Дудек на уссурийских казаков не был похож и его явно не боялись.

— Бабы вам понадобились, вот и все долги! — потерял терпение Михаил и перешёл на крик. — Возвращайте!

— Обожди — сказал Ракитенко, — так нельзя. Надо по-хорошему. Мы же их уговаривать их пришли.

— Ну, говори! — согласился Дудек.

Ракитенко стал говорить по-китайски. Говорил с жаром, размахивал руками. Китайцы стояли и слушали с каменными лицами.

— Бу ши! — наконец ответил на пламенную речь Евгения старик, потом решительно развернулся и пошёл к своим фанзам.

У Ганина как-то не хорошо перекосилось лицо, он передёрнул затвор карабина и, не целясь, выстрелил в китайцев.

— Ты сдурел? — вскричал Дудек.

— Ты ещё на колени перед ними встань! — зло ответил ему Ганин и выстрелил ещё.

Старик-китаец упал мёртвым. Китайцы развернулись и, потрясая палками и мотыгами, бросились на защитников тазов.

— Стреляйте! — отчаянно завопил Ганин.

— Так же нельзя! — закричал Ракитенко.

— Можно! — возразил Ганин громким голосом. — Или мы их, или они нас!

Из толпы китайцев раздались выстрелы, засвистели пули. Пришлось стрелять всем.

И только один Исула спокойно стоял в стороне и курил трубку.

Китайцы падали под выстрелами, оставались лежать не подвижно, или раненными корчились от боли на земле. Толпа их стала редеть. Оставшиеся в живых китайцы бросились врассыпную к лесу.

— Стреляйте! Стреляйте! — кричал Ганин. — Не давайте им уйти!

Его слушались. Первым опомнился Уваров.

— Стойте, товарищи — сказал он. — Зачем их добивать?

— Чтобы не вернулись! — не прекращая стрелять, объяснил Ганин. — Мы здесь ненадолго. Мы уйдём — они вернутся и отберут у туземцев всё назад.

— Он прав! — согласился Дудек. — Но баста! Прекращаем бойню.

Прекратили стрелять все, кроме Ганина. Он стрелял до тех пор, пока было в кого. Но семи-восьми китайцам удалось скрыться.

Всё стихло. В фанзах послышался женский вой.

— А ты, Коля, кровожадный — сказал Ганину Ракитенко.

— Скорее, беспощадный к врагам! — возразил Ганин. — Они этих баб уже своей собственностью считают. За красивые слова не отдали бы. Это было ясно с самого начала.

— А если это действительно китайские революционеры?

— Мне какое дело? Не чего наших туземцев обижать!

— А как же мировая революция?

— Это вы, большевики носитесь с мировой революцией как с писаной торбой! А я социалист-революционер-максималист! Я за революцию в родной стране! Революция преобразует наше гнилое общество в социалистическое!

— Давайте дебаты на потом — сказал Дудек, — забираем баб и возвращаем их тазам.

— Ну, ясно же было, что стрелять будем? — горячился Ганин. — Спроси хоть Митьку Кумарёва!

Он поискал глазами Кумарёва. Сзади послышался стон. Ганин оглянулся и закричал:

— Митя!

На земле лежал Кумарёв в луже крови и Исула перевязывал ему тряпкой живот. Кинулись к ним.

— Как глупо! — простонал Кумарёв.

— Что! — спросил Дудек.

— Живот — ответил удэгеец и пояснил — пуля.

— Плохо — констатировал Дудек.

— Как глупо — опять сказал Кумарёв.

— Ничего, держись, Митя, может быть, пронесёт — сказал он Кумарёву, слабо веря в сказанное, и обратился к остальным — Идите туда. Наведите там… Что зря что ли всё?

Он чуть не сказал: «Зря, что ли Кумарёв погиб?», но вовремя сдержался. Кумарёв был ещё жив, но надежды было мало.

Трое вошли в селение. Исула успокоил всех женщин, и приказал недавно похищенным, собираться домой к своим мужьям. Остальным приказали помочь раненным и дожидаться возвращения оставшихся в живых китайцев.

— Манзы придут — будут рады! — потом мрачно подытожил Дудек.

Глава 35. И опять шаман Белая Сова.

Они сделали носилки и двинулись к селению тазов. Впереди шёл удэгеец, за ним женщины, потом Дудек и Уваров несли носилки с раненным, и замыкал шествие Ганин с карабином на перевес, хотя опасаться было не кого.

Завидев родное селение, женщины бегом бросились к родным фанзам. Их встретили радостные мужчины. Начался невообразимый гвалт. И среди этого гвалта неожиданно к неописуемому удивлению Дудека, Уварова и Ганина появился шаман Белая Сова. Он повелительным жестом приказал положить носилки на землю. Подошёл к раненному, осмотрел его и опять жестом приказал отнести его на полянку у реки, не далеко от селения. Что и было выполнено.

Белая Сова сказал что-то женщинам тазов и те засуетились у костра. А сам он стал строить печку-каменку рядом с раненным.

Кумарёв стонал в забытьи.

Шаман дал раненному питьё, приготовленное женщинами и остужённое в речке.

Кумарёв, как-то жадно его выпил и тут же заснул.

Белая Сова меж тем растопил печку, связал жерди и воткнул их по кругу и на получившийся каркас натянул брезент. Получился шалаш, похожий на чум эвенков, внутри которого стояла печь, и лежал раненный Кумарёв. После чего он вернулся в селение, вошёл в фанзу и вышел оттуда через некоторое время в облачении шамана с бубном и колотушкой виде медвежьей лапы, и приказал оставить его одного с раненным.

Полянку и шалаш не было видно из селения тазов, зато было слышно удары бубна и заунывное пение шамана. Они сидели у большого камня у спуска к реке и курили.

— Ну, что, товарищи, — сказал Дудек, прислушиваясь к пению, — думаю, это надолго. Надо послать кого-нибудь к нашим сообщить о случившимся и сказать, что мы тут задерживаемся.

В ответ ему было молчание. Дудек посмотрел на Ганина и сказал:

— Тебе идти, Коля.

Ганин молча пожал плечами. А Дудек обратился к удэгейцу:

— Не в службу, а в дружбу. Проводи его.

— Хорошо — сказал Исула, — я провожу его и вернусь.

— Это было бы прекрасно! — обрадовался Дудек. — Сюда звать никого не надо. Мы с Василием сами справимся. Ты, Исула, нужен нам для связи с местными жителями и что бы мы потом не заблудились.

— Я понял — сказал удэгеец.

— Тяжело будет Митю нести-то — посочувствовал Ганин.

— Ничего, мы с Евгением сильные. Да, Жень? Охранять караван важнее.

— А если помрёт? — спросил Ганин.

— Сплюнь! — ответил Дудек. — Идите, лучше.

— Договор-то здесь в силе? — спросил Ганин.

— Иди, иди, Коля — сказал ему Дудек, — я разберусь здесь сам.

Исула и Ганин ушли, а Ракитенко и Дудек остались сидеть на камнях у селения и прислушиваться к пению шамана.

— Как думаешь, поможет? — спросил с тревогой в голосе Дудек.

— Я думаю, если бы Белая Сова не был бы уверен, то он бы и не брался — ответил Ракитенко, и, подумав, добавил. — Отец мне рассказывал. И я сам читал где-то, не могу вспомнить — где, что власть шамана над дикарями и держится до тех пор, пока он показывает разные чудеса. Я думаю, он знает, что делает.

— Посмотрим — сказал Дудек.

— Посмотрим — согласился с ним Ракитенко.

Темнело. Ветер шумел в кронах деревьев. Им принесли жаренное на углях мясо на дощечки вместо тарелки. Они ели, не замечая вкуса.

— Ранение в живот — тяжёлое — сказал Ракитенко.

— Тяжёлое — согласился с ним Дудек.

— От таких ран, мало кто выживает.

— Мало. Умирают в мучениях, если нет хирурга по-близости. Да и с хирургом шансы не велики.

— А если Белая Сова не поможет? Неграмотный гольд — не хирург!

— Не хирург — согласился Дудек. — И на врача не похож! Что ты мне душу тянешь?

— Беспокоюсь. Что мы делать будем, если шаман не поможет?

— Здесь похороним.

— Как?

— Как обычно. Яму выкопаем, потом закопаем!

— Будем ждать, когда умрёт?

— Нет! У нас, у боевой организации эсеров, договор есть. Если кого тяжело ранят, при проведении «экса», то он сам застрелиться, а если не сможет, то ему помогут.

— Да ты что!

— А как ты хотел? Светлая жизнь, она, что, даром даётся? За неё боротся надо! А борьба предполагает и раны и смерть. Если ты стал обузой своим товарищам, то, что делать? Если боишься, то сиди дома и жди, когда тебе счастливую жизнь на тарелочке принесут! Если уж мы вызвались воевать за счастливую жизнь, то должны принимать всё! А не только славу и почёт после нашей победы!

— Почему же он в посёлке манз не застрелился?

— Думаешь, это так просто? Он хотел, да я не позволил.

— Почему?

— Что бы манзы на его могилу плевали? Нет! А здесь его могилу, может быть почитать и не будут, но и осквернять не будут.

— Так вот о каком договоре Колька говорил, когда уходил.

— О нём — подтвердил догадку Евгения Дудек. — Если у него будет шанс выжить, то мы его понесём. Хоть зубами, а понесём.

Их позвали спать в одну из фанз. И засыпая, они слышали, как шаман всё бил и бил в свой бубен.

Утром им показалось, что что-то изменилось; во-первых, шаман прекратил стучать своей колотушкой и, во-вторых, солнце в небе было какое-то весёлое. Выйдя из фанзы они увидели Исулу, курящего свою трубку.

— У наших всё хорошо? — спросил его Дудек.

— Да — последовал короткий ответ.

— А там? — Дудек указал в направлении поляны.

— Он сам придёт.

Они пошли к большому камню, молча курили и чего-то ждали.

И действительно, ближе к полудню показался шаман Белая Сова. Он тяжело поднимался к селению, чувствовалось, что очень устал. В левой руке он нёс бубен и колотушку. Как оказалась, она была из дерева и только эмитировала кость, но мех на ней был настоящий, медвежий. В правой руке шаман что-то сжимал в кулаке. Поднявшись, он пристально посмотрел на Ракитенко, тот, повинуясь, протянул руку. Шаман разжал кулак, и на ладони изумлённого Евгения оказалась пуля.

— Но как? — спросил Ракитенко.

Дудек тоже был очень удивлён. Они посмотрели на удэгейца. Тот пожал плечами и сказал:

— Шаман всё может! Кровью! Заставляет кровь раненного вытолкать пулю из раны. Шаман знает, как делать надо. Сильный шаман нужен! Белая Сова сильный шаман!

Ракитенко посмотрел на пулю в своей ладони и сказал:

— И это возможно?

Белая Сова снисходительно улыбнулся, показал три пальца и скрылся в фанзе.

— Три дня нельзя трогать — перевёл жест шамана Исула.

— Ну, что ж — сказал Дудек, — отдыхаем. Надеюсь, что с нашими ничего не случиться.

— Не случиться — откликнулся Исула — шаман поможет.

— Каким образом? — усомнился Дудек.

— Он повиливает духами — пояснил удэгеец, — он им скажет, они — защитят.

— А я уже не удивлюсь — сказал Ракитенко.

— И я тоже.

Исула решил пояснить:

— Я говорил с Белой Совой…

— Когда успел? — удивился Дудек.

Удэгеец промолчал немного и продолжил:

— То, что охраняете, принадлежит Красному Духу. Он хочет крови! Много крови! Но он никогда не тронет тех, кто охраняет, то, что принадлежит ему. И всегда им поможет. Это он прислал Белую Сову на помощь.

— Как-то загадочно — сказал Ракитенко.

Дудек кивнул, соглашаясь, а Исула промолчал, только трубкой попыхивал как-то сердито.

— Исула, скажи мне, пожалуйста, то, что мы отобрали у манз женщин и вернули их тазам, это хорошо — задал мучивший его вопрос Ракитенко.

Исула вынул трубку изо рта и кивнул:

— Хорошо.

— А то, что мы по манзам стреляли и убили некоторых, это как?

Исула пожал плечами:

— Если оленя не убьёшь — как мясо съешь? Мясо есть не будешь, голодный будешь, помирать будешь. Это хорошо?

— Нет.

— У тазы бабы нет — детей нет! Зачем тогда живёшь? Всем помирай.

— Приметивное первобытное мышление — сказал Дудек. — Зверей убивают, для того чтобы самим жить. С бабами спят, для того чтобы племя жило, чтобы род продолжался. Приметив.

— Может быть, так и надо — сказал Евгений, — может это и есть смысл жизни.

Он помолчал, а потом опять спросил удэгейца:

— Кто лучше: мы или манзы?

Исула ответил нейтрально:

— Вы сильный, манзы умный.

— Чем это они умней? — возмутился Евгений.

— Вы баб силой взяли. Манзы — умом.

— Вот так вот! — сказал Дудек. — И не поспоришь!

Три дня они видели, как шаман с питьём приходил мимо них к шалашу и время от времени стучал в свой бубен.

Наконец, утром на четвёртый день, пустили и их. Кумарёв лежал на постилки из хвои на шкуре оленя, не понятно, откуда взявшийся, и слабо улыбался своим товарищам. Он лежал под одеялом из шкурок горностая абсолютно голый, одежда висела над ним, живот был перевязан чистой белой материей.

— Смотри, улыбается — сказал, сам не сдерживая улыбки, Ракитенко.

— Ты чего помнишь? — спросил Дудек.

— Помню. Удар в живот помню, горячо стало. Исулу помню. И всё.

— Что же ты с ним делал? — обратился Дудек к шаману.

На этот вопрос Белая Сова отвечать не стал, просто молча стоял, как каменное изваяние.

— Однако, всё равно спасибо — поблагодарил Дудек шамана.

Белая Сова слегка улыбнулся и стал объяснять, чем кормить раненного, дал стеклянную бутылку из-под водки наполненную какой-то коричневой жидкостью, с деревяшкой вместо пробки. Стеклянные бутылки ценились у туземного населения Приморья, поэтому жест доброй воли был ценным.

— Пить каждый день, вечером — наказал он, — пока не всё. Сейчас ходи туда-сюда — сказал Кумарёву. — Завтра уходить надо. Его нести не надо. Он сам ходи.

— Как ходи? — удивились Дудек и Ракитенко.

— Не шибко ходи — пояснил Белая Сова.

— Ладно, пойдём не шибко — согласился Дудек. — Четыре дня потеряли. Сейчас, наверное, уже у моря были бы.

— Сделал доброе дело — не кайся! — успокоил его Ракитенко и посмотрел на Кумарёва, произнёс — А ты что лежишь-то? Одевайся, пошли гулять. Завтра нам с тобой до наших целый день не шибко гулять.

— Я дойду — заверил его Кумарёв.

— Это понятно. Куда ты денешься.

— Меня уже второй раз в живот ранят. Первый раз в Южной Африке, у буров. Там меня доктор прооперировал, в палатке, посреди саванны. Выжил.

— Не хвастай. Третий раз может и не повезти.

Глава 36. Гибель промышленников

Мазур под утро что-то почувствовал. Сон пропал. В тайге что-то происходило. Он разбудил остальных. Долго прислушивались, вглядывались в предрассветный сумрак.

— В тайге ходят люди — сказал Грибан.

— Сейчас проверим — сказал Литвин.

Он прислушался и выстрелил на звук. В лесу послышался стон.

— Попал! — удовлетворённо сказал Литвин.

— Хунхузы — предположил Мазур, — больше не кому.

В лесу прогремели выстрелы, засвистели пули. Промышленники укрылись за деревьями.

— Бежим! — крикнул Литвин.

— Отстреливаться — спокойно приказал Мазур.

— Какой «отстреливаться»? — возмутился Бешенный. — Они нас как кур перестреляют. Бежать надо! Пока не окружили.

— Не дрейфь, вояка! — успокоил его Мазур. — Манзы стрелять не умеют. А ты можешь и лёжа, и сидя, и стоя.

— Какой «стоя»? Бежать надо! — не унимался Бешенный.

Пули полетели со всех сторон.

— Поздно! — как-то очень спокойно сказал Грибан. — Окружили.

— А я предупреждал, — напомнил Литвин, — что окружат!

— Они стрелять не умеют! — зло повторил Мазур.

Но его уже не слушали. Паника охватила промышленников, не давая ни толком прицелиться, ни толком подумать.

Не страшно, когда ты стреляешь в ничего не подозревающего человека, а страшно когда в тебя стреляют, пусть даже такие же бандиты, как и ты, но только более организованные. Промышленники не были воинами, солдатами, и вести бой не умели. Нападать исподтишка, не ожиданно на более слабого противника — вот их стихия. Воевать и промышлять грабежём — две большие разницы.

Первым нервы здали у Бешенного. Он абсолютно бестолково расстрелял всю обойму, и, вместо того, что бы перезаредить винтовку, взял её за ствол, и, размахивая ею как дубиной, бросился в лес на невидимых противников. У хунхуза, в чью сторону бежал кавказкий татарин, тоже сдали нервы. Он вышел из укрытия и стал стрелять, не попадая, в нападавшего. Тот успел добежать и размозжить голову хунхузу, прежде чем в него попали несколько пуль, выпущенными другими бандитами, и кубинец упал мёртвым.

Смерть Бешенного не пропала даром. Пока он невольно отвлекал на себя хунхузов, остальные его товарищи расползлись по лесу.

Мазур отбежал далеко от лагеря, скатился в какойто овраг. Рядом оказалась какая-то нора или берлога. Он забился туда и прислушался. Крики радости раздавались в другой стороне, наверное, кому-то из его товарищей не повезло. За себя он не боялся, хунхузы плохие следопыты и вряд ли его найдут. Мазур перещитал патроны: один в винтовке и пять в кармане. Не густо! Остальное его богатство досталось хунхузам. Но он всё-таки решил наведаться к ним. Во-первых, можно чем-нибудь поживиться, а, во-вторых, вдруг удастся кого-нибудь спасти из своих товарищей.

Такие же мысли пришли в голову и Грибану, только у него был один патрон в его ружье и он надеялся преобрести ещё или добыть чьё-нибудь оружие с боеприпасами, разумеется. Он тоже слышал крики китайцев и со всеми предосторожностями двинулся на них.

Картина, представшая перед его взором, была ужасная. Хухузы схватили Литвина, раздвинули ему ноги и привязали к ним две довольно толстые жердины. Они заставили пленника, повиснуть на высоком суку, а между жердей под ним укрепили острый кол, вкопанный в землю. Расчёт хунхузов был прост: когда у Литвина кончатся силы, и он отпустит сук, то, естественно, упадёт и напорется на кол. Но кол не убьёт его. Под тяжестью собственного тела он будет насаживаться на кол, и умирать медленно и мучительно. Так хунхузы мстили за все те переживания, что выпали на их долю, когда их преследовали промышленники. Что бы пленник ни орал на всю тайгу, ему в рот всунули шишку и завязали грязной тряпицей.

Литвин кол не видел, но чувствовал его всем телом. Грибан видел, как изказилось ужасом его лицо. Литвин висел на суку из последних сил и уже ясно представлял себе, как острый кол вопьётся в его тело и глаза расширились от ужаса и холодный пот тёк по телу.

Хунхузы сидели полукругом возле дерева, где висел Литвин, и наслаждались его муками.

Грибан решил их лишить такого удовольствия и прекратить муки Литвина. Он тщательно прицелился и выстрелил последним патроном в лицо своего товарища. Тело Литвина насадилось на кол, но сам он ничего не почувствовал — пуля Грибана вошла точно между его бровей.

Хунхузы оглянулись на выстрел. Грибан им театрально поклонился и изчез в кустах. Ответить ружейными выстрелами хунхузы не успели.

Лу Вэйюй взглянул в сторону своего лагеря и оторопел: какой-то русский копался в перемётной сумке их единственной лошади. Он её ужу отвязал, перекинул узду на луку седла и решил проверить, что там, в перемётных сумах. Русский спокойно достал оттуда слиток золота, взвесил его в руке, усмехнулся, и хотел, уж было положить его обратно, как неожиданно паотоу обрёл голос:

— Шао Фучан!

Мазур — а это был он — от неожиданности вздрогнул и оглянулся. Он увидел, как хунхуз, что приближаеться к нему, на ходу сдёрнул с плеч винтовку, передёрнул затвор и, не целясь, выстрелил. Пуля попала Мазуру в грудь. Он упал и выстрелил сам. Лошадь от испуга встала на дыбы, потом неуклюже подпрыгнула и скрылась в кустах.

Шао Фучан выстрелил ещё. И к его удивлению, русский вскочил на ноги и вслед за лошадью прыгнул в кусты. Шум и треск раздавался в кустарнике — кто, где было не понятно.

— Лошадь найти! — орал Лу Вэйюй. — Главное, лошадь!

Ни лошадь, ни Мазура хунхузы не нашли.

Мазур шёл куда-то на юг в полном растройстве. Опять в его руках слиток золота. Он горько рассмеялся. Потом плюнул с досады, фарта не было по-прежнему. С хунхузами Мазур решил больше не связываться. Он положил свой второй слиток в сапог, расстегнул рубаху на груди. Пуля Фучана вошла в первый слиток. Мазур попытался её вытащить, не получилось. «Ну и ладно!» — подумал он, — «С Аделаидой тоже не пока не получается.» А как всё хорошо было задумано! Да и сегодня, он увидел, что хунхузы все поголовно заняты казнью Литвина и решил этим воспользоваться. И у него всё могло бы получиться! Если бы не Грибан с его дурацким выстрелом. Самого Грибана он не видел, но понял, что это именно он. Больше не кому!

Он размашистым шагом уходил всё дальше и дальше от хунхузов и золота императора династии Цзинь. И ушёл. Один слиток золота он продал во Владивостоке через некоторое время, другой слиток, с пулей, он решил не продавать никогда. Всё-таки он ему жизнь спас!

Потом начились разные события в жизни Российской империи и в жизни Мазура. В конечном итоге Иван Станиславович Мазур, красный партизан, командир отряда, орденоносец, непримиримый борец со всякими кулаками и прочими эксплуататорами, второй секретарь городского комитета коммунистической партии Советского Союза города Хабаровска, умер в своей постели в середине шестидесятых годов, в окружении детей, внуков и правнуков. И до конца жизни он хранил золотой слиток с застрявшей там пулей.

Грибан же, увидев следы одинокой лошади, пошёл по ним, решив ещё раз попытать счастье. Он был уверен, что лошадь, как собака, по следам найдёт свой табун.

Глава 37. Последний и решительный бой.

Сами того не зная, искатели золота императора династии Цзинь встали на последнюю днёвку, затянувшиюся на пять дней, у развилки двух троп, а скорее направлений. Одно вело на северо-восток по правому берегу реки Серебрянки в бухту Терней, в деревню Грингмутовка, а другое через небольшой перевал на юг к мысу Северный, в бухту Удобная.

Лу Вэйюй решил, что пришло время напасть и отобрать золото, иначе будет поздно. Кроме того, численное превосходство было на стороне хунхузов.

Готовясь к нападению, он смотрел на лагерь экспедиции за золотом императора династии Цзинь.

Лагерь экспедиции находился на правой стороне реки, на большой поляне. Стояли брезентовые палатки, в стороне паслись стреноженные лошади. Перемётные сумы хаотично разбросаны, горел костёр. Уваров и Пилипчук валялись в палатках, остальные молча сидели у костра. Чувствовалась общая усталость членов экспедиции.

Не ожиданно для себя и к своему удивлению, Лу Вэйюй увидел, как задрав хвост, с радостным ржанием к табунку своих стреноженных товарок бежала их лошадь, которую он отобрал у Мазура на той стороне Сихотэ-Алиня.

— Ну, тем лучше — подумал он, — заберём сразу всё.

Наума Балобанова появление лошади как раз не обрадовало.

— Это ваша лошадь? — спросил он Суздальцева.

Суздальцев посмотрел на лошадь, улыбнулся и сказал Гуревичу:

— Что, Яша, узнаёшь пропажу?

Гуревич кивнул и беспомощно улыбнулся.

— Наша. Чья же ещё? — сказал Суздальцев.

— Плохо — сказал Наум. — Хунхузы где-то близко.

— Ты думаешь? — встревожено спросил Суздальцев.

— Конечно. Где у вас её отобрали? Мы знаем точно, что она была у хунхузов и вот теперь она здесь. Кто-то же её привёл! Не сама же она сюда дошла? Где-то недалеко была. Учуяла своих и прибежала.

— Всё верно, Наум. Коля — обратился Суздальцев к Ганину, — давай-ка сюда эту путешественницу.

Николай нехотя направился к лошадям.

Суздальцев позвал двух остальных:

— Гордей, Василий! Все под ружьё! Хунхузы близко!

— Я уж понял — совершенно спокойно сказал Пилипчук. Он сидел на пороге палатки и смотрел на вернувшеюся лошадь.

— «Это есть наш последний и решительный бой!» — немного зло и весело процитировал строчку из «Интернационала» Василий Уваров, выползая из другой палатки.

— Искренне надеюсь, что не последний — возразил ему Суздальцев.

— Это уж как получиться — сказал Уваров.

— Так нельзя, Вася. Без веры в победу, победить невозможно! — мягко и нравоучительно сказал Гуревич.

— А Яша прав! — сказал Суздальцев. — Ты это брось, Василий! Эти упаднические настроения!

— Для тех, кто не знает: это боевой гимн нашей партии — пошутил Уваров и тут же поменялся в лице, показал рукой на поляну. — Смотрите!

Все повернулись в указанном направлении.

Ганин уже дошёл до лошади и взял её под узцы, как вдруг на него с боку выскочил человек, не китаец. Этим человеком был Грибан.

Ганин резко обернулся. Он сам умел владеть кистенём и сразу догадался, зачем неизвестный сунул руку за левую полу куртки. Оттуда вылетел шар на цепи, но Ганин успел увернуться и из-за пояса выдернуть свой кистень. И Грибан успел отпрыгнуть. Противники, пригнувшись, кружили друг напротив друга, кисти рук их еле уловимо шевелились и стальные шары на цепи по кругу со свистом рассекали воздух. От шара кистеня можно только увернуться, кистень кистенём не отобьёшь. Противники делали выпады, уворачивались, оружия их не было видно и со стороны эта противостояние смотрелось несколько странно.

Они увлеклись боем и не заметили, как из редколесья, со склона горы стали спускаться хунхузы. Шао Фучан выстрелил. Ганин пошатнулся, схватился за левое плечо. Шар Грибана пролетел мимо, если бы не выстрел, то Ганин остался бы без лица и, вероятно, без жизни.

Грибан оглянулся на выстрел, посмотрел дикими глазами на хунхузов и прыгнул в кусты. Золото опять не далось ему, и опять из-за проклятых манзов.

Наум выстрелил почти, не целясь, и свалил маньчжура-проводника, стоявшего рядом с Шао Фучаном.

Хунхузы открыли стрельбу вслед за Шао Фучаном. Их осталось девять человек, проводник не считался членом банды, и не важно, живой он или мёртвый. Против них было шестеро, но Ганин получил ранение в левое плечо и истекал кровью. А Яша Гуревич был ещё тот воин!

— В укрытие! — скомандовал Наум.

Все залегли за сумами с золотом.

Началась перестрелка, даже Яша взялся за карабин. Хунхузы спускались с горы, прячась за деревьями. Их уже стало восемь — удачный выстрел зверопромышленника. Ещё один выстрел Наума — и их уже семь. Хунхузы прятались в траве, приближались.

— Может быт, и пригодятся ваши пукалки! — крикнул Наум.

— Какие пукалки? — не понял Суздальцев.

— Револьверы! Драка будет!

Началась перестрелка. Хунхузы боялись приближаться. Перестрелка ничего не давала. Лу Вэйюй понял это. Надо было идти на сближение, за хунхузами было численное превосходство. Их противники прятались за перемётными сумами и большой опасности не представляли, кроме одного, который стрелял слишком хорошо. Но, если сблизиться, то это его приемущество сразу же исчезнет.

Лу Вэйюй приказал части своих людей зайти в лагерь с тыла, со стороны реки.

Гуревич услышал сзади какой-то шорох. Он оглянулся. К нему на корточках крался хунхуз. Яша закричал. Китаец приподнялся и прицелился. Яша откатился в сторону и выстрелил сам. Хунхуз успел выстрелить, но оба промахнулись. Зато не промахнулся Наум. Хунхуз упал мёртвым. Гуревич зачем-то стал приподниматься с земли в сторону мёртвого хунхуза.

— Яша, ложись! — крикнул Суздальцев.

Но было позно, со стороны поляны раздался выстрел, Яша упал.

— Эх! Яша! — с досадой и слезами в голосе, промолвил Суздальцев и выстрелил в сторону поляны.

Со всех сторон на лагерь набросились хунхузы.

Балобанов успел застрелить ещё одного бандита. Соотношение стало пять против четверых. Впрочем, сам Лу Вэйюй решил в рукопашной схватки не участвовать.

Всё началось и закончилось в течение нескольких минут.

Пилипчук схватился с Шао Фучаном, выбил у него нож и противники покатились по траве, пытаясь, задушить друг друга. Пилипчук оказался сильней, он оседлал хунхуза и сомкнул свои руки на его горле. Шао Фучан хрипел, вырываясь, но Гордей был неумолим. Выстрел он не услышал. Что-то скинуло его с хунхуза, и свет померк для него навсегда. Это Лу Вэйюй помог своему заместителю. Шао Фучан поднялся с земли и закашлялся.

Уваров не успел вытащить финку из голенища сапога, когда на него налетел хунхуз. Он успел вскочить на ноги и наотмашь ударить нападавшего и сбить его на землю. Потом вытащил нож и, не дав противнику подняться, полоснул его по горлу. Уваров оглядел поле сражения и напал на Шао Фучана. Шао Фучан встретил Уварова ударом ноги. Василий согнулся от боли. Хунхуз улыбнулся и ударил Уварова ногой в лицо. Шао Фучан поднял с земли свой нож и направился к Уварову.

Наум не успел перезаредить свой винчестер, как на него напал огромный хунхуз. Балабанов перехватил вичестер за ствол и с силой опустил его на голову нападавшего. Винчестер пробил череп китайцу, но сам разлетелся в щепки.

Суздальцев тремя выстрелами из «Смит и вессона» прикончил напавшего на него хунхуза и открыл огонь по Лу Вэйюю не давая ему стрелять. В револьвере кончились патроны. Суздальцев увидел, какая опасность угрожает Уварову с криком: «Вася!» кинул свой разряженный револьвер в голову Шао Фучану. Хунхуз увернулся и продолжал надвигаться на Уварова. Василий с трудом выпрямился и приготовился к отпору. Шао Фучан взмахнул ножом. Уваров отпрыгнул и тут же получил удар ногой в живот. «Ну, вот и всё!» — пронеслось у него в голове. Вдруг хунхуз стал заваливаться набок и Уваров, как и все остальные, услышали два выстрела подряд.

На склоне горы стояли Исула и Дудек.

Лу Вэйюй понял, что прекрасный план Крабеля по отнятию золота императора династии Цзинь провалился. Если бы не подоспевшая помощь, то он, наверное, смог бы перестрелять всех участников экспедиции. А при таком положении дел он не стал рисковать и предпочёл удалиться с места боя.

Суздальцев кинулся к Гуревичу. Яков лежал в луже крови и смотрел в голубое небо.

Константин приподнял ему голову и сказал:

— Яша, как же так!

Яша силился что-то сказать, такое важное, такое, чтоб о нём помнили всегда, но не смог, в изнеможении закрыл глаза и умер. Суздальцев заплакал.

Подошли Исула и Дудек.

— Кумарёв и Ракитенко где? — мрачно спросил Уваров.

— Сзади идут — сказал Дудек, — выстрелы услышали, и мы вперёд побежали. Кумарёв слабый, но жить будет.

— Хорошо — сказал бесцветно Уваров и показал на Шао Фучана, спросил: — В этого парня кто стрелял?

— Моя — просто сказал Исула.

— Спасибо — с чувством сказал Василий.

Исула промолчал.

— А я в того, другого промахнулся — с досадой в голосе сказал Дудек.

— А он в Гордея — нет! — сказал Уваров.

Они разговаривали и старались не смотреть на плачущего Суздальцева и убитых Пилипчука и Гуревича.

— Пойдём — сказал Уваров, — там, где-то Ганин раненный.

Николай Ганин лежал, оперевшись спиной на камень, и зажав рану пучком травы. Гиря кистеня лежала у него на животе. На немой вопрос подошедших товарищей он ответил:

— Вроде как на вылит. Победа за нами?

— За нами — сказал Уваров.

— Все живы?

— Нет.

— Кто?

— Яша и Гордей.

— А Кумарёв?

— Выжил Митя, сейчас подойдёт.

Они помогли Ганину подняться и дойти до лагеря, где ему промыли и перевязали рану.

Суздальцев подошёл к Науму и протянул карабин Гордея.

— Возьми. Ему уже без надобности, а свой-то ты сломал.

— Ну, да, как-то так — согласился Наум, принял карабин, вздохнул и сказал: — Спасибо.

На склоне горы появились Ракитенко и Кумарёв, который шёл, опираясь на палку, служившую ему костылём.

— Целое побоище — сказал Ракитенко, оглядывая поляну.

Его товарищи стояли, обнажив головы, у тел Пилипчука и Гуревича. Они лежали рядом, на их лицах были прикрыты фуражками. Ракитенко и Кумарёв подошли, сняли головные уборы. Стояли молча.

Молчание прервал Дудек.

— Надо делами заниматься — сказал он.

Убитых китайцев закопали в одной могиле, предварительно забрав всё ценное. Пилипчука и Гуревича похоронили пооддельности. В могилу к Пилипчуку Исула положил винчестер Наума.

— Это зачем? — шёпотом поинтерисовался Ракитенко.

— Что бы дух убитого ко мне за своим карабином не пришёл — тоже шёпотом пояснил Наум. — Мы с ним как бы поменялись. Он мёртвый и винчестер мой мёртвый, ему самый раз будет.

Закопали. Сняли шапки и торжественно запели:

Вы жертвою пали в борьбе роковой

Любви беззаветной к народу.

Вы отдали все, что могли за него,

За жизнь его, честь, и свободу.

Они пели вдохновенно, и похоронный марш торжественно плыл над затихшей тайгой. Небо нахмурилось, и заплакал над могилами дождь крупными слезами.

Падет произвол и восстанет народ,

Великий, могучий, свободный.

Прощайте-же братья, вы честно прошли

Свой доблестный путь благородный.

— Душевная песня — сказал Наум, — однако уж шибко жалостливая.

Исула Канчуга с ним согласился.

Дождь усилился. Наступила осень.

Глава 38. Благополучное завершение предприятия.

Печальный караван прошёл мимо деревни Грингмутовка, по берегу реки Серебрянка, туда, где в бухте Терней стоял на рейде параход Крабеля. Позади их остались две могилы — одна с православным крестом, на другой была выложена камнями звезда Давида. Моросил дождь, солнце то показывалось на небе, то снова скрывалось в фиолетовые тучи. Войдя в пределы видимости с парохода, Дудек выстрелил вверх, привлекая внимание, что бы их могли заметить с борта. С парохода спустили шлюпки.

Из шлюпок на берег выпрыгнули весёлые Левицкие, брат с сестрой и Шинкаренко. Слегка чем-то расстроенный Крабель остался ждать членов экспедиции на борту судна.

Встречающие радосто обнимались с пришедшими, заметили двух чужих, вопросительно посмотрели на Суздальцева и Дудека.

— Это наши проводники — ответил Суздальцев — Наум Балабанов и Исула Канчуга.

— А где Яша? — спросила Софья.

— Яков Гуревич и Гордей Пилипчук остались в горах, в семи верстах отсюда — ответил Суздальцев. — Хунхузы на нас напали. Погибли наши товарищи. За революцию! За светлую жизнь! Которая, я верю, обязательно настанет!

У Софьи на глаза навернулись слёзы.

— Не они первые — сказал Левицкий.

— Не они и последние — ответил Суздальцев.

— Таки в письме китайца имелась правда? — спросил Левицкий.

— Да. И виноват Крабель! — зло сказал Дудек. — Он на нас манз натравил!

— Может и он, — согласился Левицкий и в упор посмотрел на Дудека. — Только он имеет знание о ваших приключениях на берегу Амурского залива.

— Да? И это можно доказать?

— Нельзя. Но только с его помощью удалось уничтожить банду хунхузов во Владивостоке. Ту банду, откуда ваши знакомые.

— Которые на нас напали?

— Да. И мы не имеем ничего доказать! Будем делать вид, что всё хорошо.

После небольшой паузы Дудек спросил:

— С золотом, он вас не обманит? Ваше руководство получить деньги? Чтобы ребята зря не погибли.

— Получит — с уверенностью сказал Левицкий. — Он слово дал. А обещания он выполняет.

— Дело ваше — сказал Дудек, — мы-то свою долю во Владивостоке реализуем. Домбровский разберётся. Вы его видели?

— А как же! С ним мы гоняли хунхузов по сопкам Владивостока!

— Так уж и гоняли? — чуть улыбнулся Дудек.

— Ну, немного преувеличил — улыбнулся в ответ Левицкий.

Начали разгружать лошадей и переправлять груз на пароход. Сходили в деревню, продали семь лошадей с упряжью, особо не торгуясь. Одну оставили. Оставили ту, которая была у хунхузов. Подарили её Науму и Исуле, что бы они смогли к себе увести семь трёхлинеек и патроны к ним. Всё как договаривались. И оружие, что осталась от хунхузов, тоже отдали проводникам.

— Ну, прощай, Наум. Прощай, Исула — с чувством сказал Дудек. — Никогда вас не забуду.

И действительно, он всегда помнил о них и вспоминал с теплотой. В начеле тридцатых годов, коммисар ОГПУ (Объединённое Государственное Политическое Управление. Цель — борьба с политической и экономической контрреволюцией, шпионажем и бандитизмом) по одному из районов Приморья, товарищь Дудек, прочитал в докладе о ходе компании по укрупнению удэгейских сёл, что двое несознательных стариков в одном из посёлков, оказали вооружённое сопротивление органам власти и были застрелены. Случай был рядовой и его не удивил. То, что это Исула Канчуга и Наум Балобанов он так никогда и не узнал.

Рано утром пароход ушёл по направлению во Владивосток. Через несколько дней на острове Русский он высадил всех членов экспедиции за золотом императора династии Цзинь, Софью Левицкую и Шинкаренко, выгрузил моржовый клык и мамонтовую кость, а сам взял курс на Сан-Франциско. На борту его находились Крабель и Левицкий.

В Сан-Франциско золото продали, американские доллары поменяли на швейцарские франки и переправили их партийному руководству большевиков. В том числе и эти деньги помогли большевикам совершить Октябрьскую революцию в России.

Долю Бунда, тридцать процентов, Семён Левицкий присвоил себе. В Россию он уже никогда не вернулся и свою сестру больше не видел. Левицкий купил на присвоенные деньги обувной магазин в Лос-Анжелесе. А на что ещё мог потратить деньги сын кишенёвского сапожника? Потом вложился в киноиндустрию, получил прибыль. Её вложил в небольшой обувной заводик. С помощью Крабеля получил государственный заказ на изготовление башмаков для военно-морского флота США. Великую Депрессию пережил почти безболезненно.

Крабель же получил свои десять процентов, и, ненадолго вернулся во Владивосток, встретился там с Лу Вэйюем. Организовали новую банду, благо, что человеческого материала для этого было придостаточно. В период Гражданской войны спрос на оружие повысился. Крабель и Лу Вэйюй разбогатели сказочно. Оружие продавали всем! Грабили тоже всех. Под видом японцев, банда Лу Вэйюю нападала на красных партизан, и всё отбитое оружие продавали белым. Под видом красных нападали на японцев или белых, и оружие продавали красным. Сколько золото Колчака осело в их карманах!

Когда большевики всё же победили, и оружие продавать стало не кому, а жить в Приморье им стало опасно, Лу Вэйюй распустил свою банду, а сам со своими капиталами перебрался в Японскую империю, на остров Формозу, он же Тайвань. И устроился там прекрасно, его потомки за это были ему очень благодарны.

Крабель ненадолго вернулся в Соединённые Штаты, а оттуда перебрался в Германию. Там он развернулся, стал поддерживать нацистов, чуя коммерческую выгоду. Но когда Гитлер двинул войска на Советскую Россию, все свои капиталы и производство, ещё в 1941 году перевёл в Швейцарию. На всякий случай. И не прогадал! Связи в Штатах у него остались, и поэтому, часть государственных заказов Германии он размещал там. И запасные части для самолётов «Мессершмит» делались на том же заводе, где делались запасные части для самолётов «Аэрокобра». Ничего удивительного — бизнес есть бизнес!

Судьбы остальных героев, имеющих отношение к золоту императора династии Цзинь, сложилась по-разному.

Фёдор Грибан после всех этих приключений долго скитался по Приморской тайге, занимался своим обычным делом, то есть грабежами. Началась революция, потом Гражданская война. Грибан оказался у атамана Семёнова. К концу Гражданской войны у Фёдора его нательный пояс-мешок стал битком набит золотом и не только царскими червонцами, но и колечками, золотыми часами, портсигарами и прочими золотыми побрякушками. Судьба забросила его в Китай, потом в Гонконг, а оттуда в Сингапур. Там он влился в одну местную банду. Они провернули одно очень рискованное дельце, и у Грибана к нательному мешку прибавился просто мешок битком набитый ассигнациями, довольно таки не взрачными с виду, что он даже засомневался — деньги ли это? Но его уверели, что это настоящие деньги. Разбираться было некогда, английская полиция шла по следу, пришлось уносить ноги. Он пробрался на какое-то судно, которое шло неизвестно куда. Вскоре Грибан оказался в одноэтажном городке у моря. Солнце там вставало, как ему и положено на востоке и заходило на западе, но вот в полдень оно было на севере, что очень удивляло Фёдора. Языка местных аборигенов он не знал. Кроме своего родного русского, Грибан знал ещё нанайский и китайский язык и в его странствиях вплоть до Сингапура трудностей в общении с местными он не испытывал, хотя нанайский ему и не пригодился. Конечно, и в Гонконге и в Сингапуре тоже говорили на английском, но там и китайский язык знали. По-английски он знал только «да», «нет» и «пошёл ты». Этого было явно мало для общения с местными жителями. Но постепенно Грибан освоился, сошёлся с двумя местными китайцами из Гонкога. Да и деньги из его мешка здесь охотно принимали, это оказались местные деньги. Первое, что он узнал, научившись понимать английский язык, так это то, что деньги эти назывались по-чудному — фунтами, и что он, к своему удивлению находиться в городе Аделаида, штат Южная Австралия. «Мать чесная! — подумал он. — Это куда Мазур хотел перебраться!» Постепенно Грибан, уже Теодор, там освоился, обжился — приобрёл небольшой мясоперерабатывающий заводик и из промышленника-бандита превратился в промышленника-предпринемателя. Купил дом в Норвуде — в одном из пристижных районе города, женился и до самой смерти думал, что Мазур был прав, когда хотел обосноваться здесь в Аделаиде.

Домбровский отдал часть награбленного у Амурского залива его законному владельцу и единственному наследнику господину Крабелю. Наладил с Крабелем деловое партнёрство. Домбровский так разбогател с помощью нового партнёра перед революцией и, особенно во время революции и в период Гражданской войны, что порвал с партией социалистов-революционеров-максималистов и эмигрировал в Новую Зеландию, где стал добропорядочным капиталистом и посторался забыть о своей бурной революционной молодости.

Китаец Си Фаньбао был принят в партию большевиков, при содействии Ильи Шинкаренко. В Гражданскую войну стал командиром отдельного полка красных китайцев и погиб от шашки казака на Дону в 1919 году.

Евгений Ракитенко привёз отцу слиток китайского золота и подробное описание обстоятельств находки за подписью почти всех участников экспедиции. Но описание потерялась за годы революции и Гражданской войны. Евгений женился перед самой революцией, у него родился сын, который впоследствии стал учёным, доктором исторических наук, как его дед, языковедом, как его отец. Евгений Ракитенко погиб 12 февраля 1922 года под Волочаевкой. Поэтому семью героя Гражданской войны не коснулись бедствия того времени.

Василий Уваров прошёл Гражданскую войну, закончил её командиром полка, был репрессирован в 1938 году, реабилитирован в 1941 году. Прошёл всю войну, дослужился до звания командира дивизии. В апреле 1945 году на Эльбе генерал-майор Уваров распивал водку, джин, виски, ром и чистый спирт с таким же командиром дивизии, только американским. Общатся им помогали переводчики. У Уварова был переводчик с немецкого языка на русский, у американского генерал-майора был переводчик с немецкого на английский. Так и общались: с русского переводили на немецкий, с немецкого языка на английский или на русский. По мере опустошения фляг и бутылок со спиртным нужда в переводчиках отпадала сама собой. И никогда не узнает генерал-майор Уваров, что у молоденького амереканского переводчика по имени Дэвэл, была фамилия Ливитски, и что это старший сын Сэмюэля Ливитски, обувного короля Калифорнии, которого он, Уваров, знал в молодости под именем Семён Левицкий.

Дмитрий Кумарёв с восторгом принял Февральскую революцию 1917 года, но не принял Октябырьскую. Он посчитал, что большевики обманывают трудовое крестьянство, на котором вся Россия держится. Кумарёв воевал в войсках Колчака и погиб где-то под Омском. Умер от ранения в живот. Могила его не известна.

Михаил Дудек стал большевиком, чекистом. В репрессиях участия не принемал, больше занимался уголовным розыском. Погиб под Москвой 16 октября 1941 года.

Софья Левицкая и Илья Шинкаренко поженились, родили троих детей. Активно участвовали в революционной деятельности. Были репресированны в 1940 году, отбывали наказание на золотом руднике у Охотского моря, где начальником лагеря был Николай Ганин. Узнав об этом, Ганин сумел их спасти. Уезжая на Большую землю, покидая лагерь, Софья и Илья последний раз посмотрели на двуглавую гору на западе, так напоминающую спину верблюда.

12 мая 2014 г.

Content

Золото императора династии Цзин
Анатолий Алексеевич Гусев

Глава 1. Рукопись

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

Глава 2. Отец и сын

Глава 5. Бундовцы

Глава 6. Социалисты-революционеры

Глава 9. Раненный китаец

Глава 11. Крабель

Глава 12. Сборы и отъезд

Глава 13. Станица Бикинская

Глава 16. Казаки и манзы

Глава 17. Казаки

Глава 18. Корейская деревня

Глава 22. Встреча с охотниками

Глава 23. Сахалинский приют

Глава 25. Исула Канчуга

Глава 27. В ресторане «Москва»

Глава 30. Промышленники и хунхузы

Глава 33. Промышленники

Глава 34. Помощь тазам

Глава 36. Гибель промышленников