Блад: глубина неба

Анастасия Орлова

Редактор Анна Ханкова

Корректор Марина Зиберт

Иллюстратор Юлия Толстоусова

© Анастасия Орлова, 2022

© Юлия Толстоусова, иллюстрации, 2022

ISBN 978-5-0056-2727-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Эта книга появилась благодаря Ане, подкинувшей мне идею написать предысторию, и моему мужу, без чьих подсказок я бы не выбралась из сюжетных тупиков.

Эта книга стала такой, какой вы её видите, благодаря Марине, Юле и моей маме.

Дорогой читатель!

Перед тобой — предыстория книги «Всё, что необходимо для смерти». Но я очень советую читать «Глубину неба» после того, как прочитана «Всё, что необходимо для смерти», иначе спойлеров и непонятных моментов будет не избежать.

С любовью, автор.

Пролог

81-й год эпохи тридия

Даже моего цинизма недостаточно, чтобы уснуть в ночь перед казнью. Поэтому я не сплю. Сижу на полу, закрыв глаза, прислонившись спиной к шершавой мокрой стене тюремной камеры. Среди влажной духоты тошнотворно пахнет плесенью и старым тряпьём. Откуда-то сверху, со скоростью одной капли в секунду, мне на плечо капает вода. У меня врождённое безошибочное чувство времени. До утра, до расстрела — шесть с половиной часов…

В коридоре раздаются шаги. К моей камере идут двое, останавливаются у прутьев дверной решётки. Я их не вижу (мои глаза по-прежнему закрыты), но позвякивание ключей выдаёт в одном из них охранника.

— Не желаешь ли исповедаться, сын мой? — бархатный, обволакивающий голос разносится под низкими потолками.

Едрён кардан, только святого отца мне тут не хватало!

— Какой я тебе сын? — хотел бросить пренебрежительно, но получилось лишь устало.

— И то верно! — добродушно хмыкает, и эта добродушность раздражает меня ещё больше.

Но и интригует. Приоткрываю глаза: в слабом жёлтом свете, льющемся из коридора, стоит невысокий полноватый старик в сутане. Он угадывает мой интерес и делает знак охраннику, чтобы тот впустил его в камеру.

— Я не собираюсь исповедоваться, — говорю, но старика это не останавливает: он уже по эту сторону решётки, машет рукой, чтобы охранник оставил нас наедине.

— Не хочешь — как хочешь, — невозмутимо сообщает священник и усаживается рядом со мной прямо на пол, неуклюже путаясь в подоле сутаны. — Я просто посижу тут, можно?

— Зачем? — не скрываю своего раздражения.

— Ну, мало ли. Вдруг тебе захочется поговорить…

— С Богом?

— С человеком. Я умею слушать, уж поверь.

Его мягкий голос баюкает и успокаивает, словно укрывает пуховым одеялом, как мама в детстве, и это чертовски злит.

— Мне нечего рассказывать.

Какое-то время священник молчит. Вода продолжает капать мне на плечо, на промокшую рубашку.

— Я бы мог передать, что и кому попросишь, — словно размышляя вслух, а вовсе не обращаясь ко мне, произносит дед.

— И что же?

— Ну, не знаю… Прощения попросить.

— Мне не за что.

Старик оборачивается. Я не смотрю на него, но боковым зрением всё равно вижу его неподдельное восхищение, от которого мне становится не по себе.

— Надо же! — изумляется он, и в его тоне нет ни капли сарказма. — А вот я, старый дуролом, много чего за свою жизнь наделал. И много кого обидел, — старик грустно вздыхает.

Опять молчим. Долго. Вода продолжает долбить меня по плечу.

— Я тоже не святой. Но того, в чём меня обвиняют, не делал. Не настолько я мразь, — зачем-то оправдываюсь.

Священник кивает, и я чувствую, что он верит мне.

— Значит, прощенья просить совсем не за что?

— Не вижу смысла извиняться, когда я прав, — отвечаю как можно холодней, чтобы дед, наконец, понял: разговор закончен.

— А хорошо тебе? — не отстаёт он.

— Что — хорошо?

— Ну когда прав — хорошо же должно быть? Раз прав, значит, и на душе легко.

Поворачиваюсь к старику, смотрю с нескрываемой враждебностью. А он улыбается: грустно и понимающе, словно знает про меня больше меня самого. Улыбается и кивает каким-то своим мыслям. Или моим. Как будто он — это я в старости, навестивший себя тридцатилетнего.

— Вот так обычно и бывает, Винтерсблад! Где прав, там самая мерзость и кроется, — священник задевает за больное, словно дёргает нутро за заусенцы, и это выводит из себя.

— Да что ты знаешь?!

— Да ничего не знаю, где мне! — вновь без тени иронии спокойно соглашается старик. — Но в те моменты, когда я прав был, ох и жестоко с другими поступал! Что ты усмехаешься, подполковник? Думаешь, раз я священник, а не солдат, так и жестоким не могу быть?

— Думаю, что ты, Божий человек, даже не представляешь, что такое настоящая жестокость!

Часть первая

«Естественные науки»

62-й год эпохи тридия

Стоял тёплый сухой август. Солнце садилось уже заметно раньше, чем в июле, но всё ещё недостаточно рано, и рабочая смена успевала закончиться до заката.

По грязной каменистой дороге плёлся долговязый тощий мальчишка тринадцати лет. Он был нелепо одет, словно все его заношенные вещи были с чужого плеча. Брюки на помочах не доставали до забрызганных грязью щиколоток, рубашка сидела на субтильном теле мешком, надуваясь на ветру, словно выцветший парус. Из-под расстёгнутого ворота и завёрнутых выше локтя рукавов выглядывали синяки и кровоподтёки: некоторые уже отцветали, а некоторые были совсем свежими. Пшеничные, выгоревшие на солнце волосы падали ему на глаза. Когда-то пряди были неровно острижены, но теперь отросли почти до плеч.

Мальчишка шёл, тяжело ступая, прижав острые локти к бокам. Его тело склонилось вперёд, будто он волок на себе какую-то тяжесть, или же его силой тащили на невидимой верёвке, обвязанной вокруг худой шеи.

Дорога под ногами становилась всё ухабистей, и вот впереди проступили первые крыши деревянных домишек Грэдо — бедняцкого квартала, отдельного мира на окраине Сотлистона.

Мальчишка остановился, расправил плечи, но в этом жесте не было ни силы, ни бодрости. Оглянувшись назад, он долго смотрел на залитый закатным солнцем город. В эти минуты Сотлистон не был серым, приземистым и дымным, как в обычные дни. Сейчас он казался золотым и медным. В любом случае — лучше, чем Грэдо.

Мальчик вздохнул и поплёлся дальше: отец не любил, когда Шентэл опаздывал к ужину.

Дома пахло тушёной капустой, табачным дымом и алкогольным перегаром. Шентэл ещё на пороге понял, что отец уже заканчивает свою трапезу и будет очень недоволен его опозданием. Самый скверный момент: вернуться домой после начала ужина, но до того, как отец, Шилдс, прикончит свою порцию и отправится спать.

Мальчик тихо прошёл в кухню. Во главе стола сидел жилистый загорелый мужчина лет сорока: чёрные брови насуплены, вокруг жующего рта, словно круги по воде, расходятся привычные недовольные морщины.

— Явился? — едко осведомился Шилдс.

— Да, сэр, — тихо ответил Шентэл, глядя в пол. — Позвольте войти, сэр?

Придя домой, он как-то сразу ссутулился и сжался, а внутри всё скрутилось, будто от рвотного спазма: оказывать почтение человеку, которого ты ненавидишь, было омерзительно. Но из угла кухни на мальчишку умоляюще смотрели серые скорбные глаза матери. Ради неё придётся затолкать свою клокочущую в горле ненависть поглубже, до самого желудка. А заодно смириться с прикосновением липких лапок страха, что муравьиным полчищем побежали по внутренней стороне рук от запястий до подмышек.

Мужчина небрежно кивнул на пустое место за столом. Мать Шентэла, хрупкая, когда-то очень красивая светловолосая женщина, бесшумно поднялась со своего стула, чтобы положить сыну его порцию.

Краем ложки Шентэл подцепил немного капусты, отправил её в рот и долго, очень медленно жевал, запивая водой. Ощущение холодных лапок на сгибах локтей не покидало его. Так было всегда, когда он ради матери сдерживал свою ненависть и не противостоял отцу. В такие моменты его страх перед Шилдсом расцветал во всей своей мощи.

— Где тебе платят ту жалкую мелочь, что ты приносишь домой, Шентэл? — осведомился отец, хлебной коркой собирая остатки подливки со дна своей миски.

Мальчик вздрогнул и замер, словно выскочивший на яркий свет лесной зверёк. Вопрос был явно с подвохом (отец точно знал ответ), но в чём этот подвох, Шентэл пока не понимал и лишь надеялся, что самая большая его тайна не раскрыта.

— В конюшнях Нормана, сэр, — тихо произнёс он.

— Хм-м-м… — отец поставил локти на стол и изобразил глубокую задумчивость. — А поговаривают, — начал он вкрадчиво, — что дерьмо за Нормановой скотиной чистит не мой малец. Тоже, как ни странно, Шентэл зовут. Но не Шилдс…

Мальчишка понял, в чём дело, отмер и едва сдержал вздох облегчения: до самого сокровенного отец пока не добрался. Осторожно подняв серые глаза, он встретился взглядом с отцовскими, желтовато-мутными. Он знал, как скоро приводит отца в бешенство такой вот взгляд. Знал, но всё равно посмотрел: зло, твёрдо, упрямо. Это было единственное средство от порабощающего страха: если хочешь с ним справиться, придётся шагнуть в самую его сердцевину. Липкие муравьишки побежали с внутренней стороны рук по его животу, груди, шее, и Шентэл едва удерживался, чтобы не вскочить с места и не отряхнуться. Но продолжал смотреть в наливающиеся яростью глаза отца. Они, в свою очередь, смотрели на мальчика с таким напряжением, что глазные яблоки покрылись сетью красных прожилок, словно стекло — трещинами.

— Чей ты, мразь поганая, сын?! — наконец взорвался Шилдс, резко схватил мальчишку за шиворот и выволок его на разделяющий их стол.

Зазвенел полетевший на пол стакан с водой, Шентэл угодил в тарелку, и теперь муравьи на животе копошились в скользкой капустной жиже, которая неприятно просачивалась сквозь ткань рубахи.

— Отвечай, паскудыш! — мужчина дёрнул мальчишку за шиворот вверх так, что тот взлетел над столом, — а потом с силой приложил его лицом о столешницу, прижал за шею, чтобы тот не смог вывернуться и перестал, наконец, барахтаться.

Парень почувствовал, как хрупнула тарелка, разломившись на несколько частей под его весом — так сильно отец давил сверху. Шилдс склонился над сыном, обдав его волной кислого перегара. Сквозь разноцветные вспышки перед глазами Шентэл увидел, как по ту сторону стола беззвучно заплакала мама, прижимая к губам край передника. «Только не перечь ему, Шентэл, только не перечь!» — читалось в её затравленном взгляде.

Но согласиться с отцом в такой момент означало бы полную капитуляцию не только перед ним, но и перед своим страхом. И тогда этот страх пожрёт его полностью, как плесень пожирает подмоченный хлеб. Нет уж, лучше сдохнуть Винтерсбладом, чем пресмыкаться Шилдсом!

— Я… Сын. Своей. Матери, — задыхаясь, едва слышно выдавил мальчик.

Он успел заметить лишь ужас, отразившийся на лице мамы, прежде чем отец с яростью отшвырнул его на пол.

— Не надо, прошу тебя! — слабо вступилась мать, но мужчина, не оборачиваясь, отмахнулся от жены, как от назойливой мошки:

— Заткнись, дрянь! Этот засранец живёт в моём доме, жрёт мою еду и брезгует моей фамилией! Это твоя породистая кровь в нём завоняла, аристократка чёртова! — он навис над скрючившимся на полу мальчишкой. — А ну-ка скажи, говнюк малолетний, как тебя зовут?

Парень лежал, поджав к животу тощие коленки. Нет уж, как бы сильно отец его ни избил, он не станет марать себя его фамилией! Он предпочтёт девичью фамилию матери, даже если её родня их знать не хочет из-за этого упыря.

Чтобы хоть чуть-чуть унять бившую его крупную дрожь, мальчишка изо всех сил сжал кулаки и упрямо посмотрел на Шилдса.

— Меня. Зовут. Винтерсблад! — сквозь сжатые зубы выдохнул он.

***

— Эй, парень! Эй!

Шентэл встрепенулся и не сразу понял, где находится. Видимо, задремал. Он сидел на полуразвалившихся ступеньках, ведущих в заросшую беседку в дальнем конце сотлистонского парка. Уже совсем стемнело, лишь на горизонте ещё светлела розовая полоска заката. Вдалеке, сквозь листву, пробивались оранжевые светлячки фонарей, подсвечивающих тротуары. Избитое тело привычно ныло, правую половину лица стягивала маска подсыхающей крови.

Шентэл не помнил, как вырвался от отца и как добрался сюда. Помнил лишь, как пытался закрыться от летящих в лицо кулаков, помнил грязную неразборчивую отцовскую брань и тихие причитания мамы. В общем, всё как всегда.

Мальчишка моргнул, прогоняя остатки дремоты. Перед ним стояла пара длинных ног, обутых в старые ботинки. Он поднял голову, пытаясь в сумерках различить черты обладателя обуви, но тот сам присел подле него на корточки.

— Эка тебя разукрасили! — удивился молодой человек, доставая из кармана платок.

Юноша был едва ли старше двадцати, с ухоженными руками, не знавшими тяжёлой работы, и тёмными, чуть вьющимися волосами.

— Позволишь помочь? — спросил он и, не дожидаясь ответа, принялся вытирать кровь с лица Шентэла. — Нос не сломан, это хорошо, — ободряюще улыбнулся молодой человек, аккуратно ощупав переносье парня, — но вот этот разрыв под глазом мне не нравится. Хорошо бы его зашить, иначе останется шрам. Я учусь в медакадемии. Могу тебе помочь. Только для этого ты должен пойти со мной, хорошо?

Мальчишка долго и безучастно смотрел на студента, и тот начал подозревать, что паренёк глухой либо просто не понимает его.

— Ты со всеми так разговариваешь? — наконец произнёс Шентэл. — Как с бездомными щенками?

Студент оторопел: не ожидал от избитого ребёнка столь холодного, едкого замечания, а потом добродушно рассмеялся:

— Не-е, парень! Только с теми, кто выглядит, как бездомный щенок! Меня, кстати, Арни зовут, — студент протянул руку, — и я правда могу тебя залатать.

Мальчишка пристально взглянул на нового знакомого, и у того мелькнула мысль, что у детей не может быть, не должно быть такого взгляда: внимательного, недоверчивого, с холодным циничным прищуром.

— Винтерсблад, — наконец представился он, пожимая протянутую руку.

***

Общежитие медицинской академии располагалось в старом массивном здании недалеко от центра Сотлистона.

— Ого! — присвистнул Шентэл, запрокинув голову разглядывая каменный фасад, украшенный рустовой кладкой по углам, карнизами и барельефами в виде звериных морд с разинутыми пастями.

— Что, слишком монструозно? — усмехнулся студент. — Его хотели снести и отстроить новое, поскромнее, как большинство домов Сотлистона. Без этих вот вычурностей.

Но мальчишка лишь слегка покачал головой:

— Оно очень… независимо. По сравнению с остальными. Оно — само по себе и не подчиняется общим правилам. Неудивительно, что его хотели уничтожить.

— Тебе нравится? — расхохотался студент. — Может, ты хотел бы здесь жить? Крутые лестницы с истёртыми ступенями, продуваемые всеми ветрами чердаки, гигантские отсыревшие подвалы со множеством закоулков, всё такое… Говорят, особо нежные натуры тут встречали привидений! Боишься привидений? У-у-у!!! — юноша вскинул над головой руки и пошевелил растопыренными пальцами, пытаясь развеселить слишком серьёзного мальчика.

Шентэл усмехнулся шутке уголком рта как-то снисходительно и по-взрослому, словно из вежливости. Эта усмешка заставила Арни почувствовать себя глупо, и он поспешил перевести разговор на другую тему.

— Моя комната в третьем этаже, милости прошу! — он распахнул перед гостем тяжёлую дверь парадного входа.

Внутри было темно, пахло тёплым сырым подвалом, влажной штукатуркой и старыми бумагами.

— Не споткнись, держись за перила, — шепнул сзади Арни, — на ночь в коридорах гасят свет.

Глаза мальчишки быстро привыкли к полумраку, и он увидел высокие потолки, длинные коридоры и ведущую наверх лестницу с коваными перилами. Его ладонь приятно скользила по тёплому, отшлифованному множеством рук дереву поручня, пока он поднимался с новым знакомцем на третий этаж. Этот мир был совсем другим! Он иначе выглядел, иначе пах и звучал, он отличался даже на ощупь от того затхлого, тесного мирка, в котором жил Шентэл. Здесь был воздух. И даже из подвала несло не плесневелой вонью, а паром от горячей воды.

Арни открыл дверь в свою комнату, прошёл в неё первый.

— Да горжерет литотомический! — тихонько ругнулся он, запнувшись обо что-то в темноте.

Потом зашуршал в дальнем углу, уронил нечто, по звуку напоминающее книги, наконец нашёл переключатель, и над их головами засветилась тусклая лампа.

— Вот теперь проходи, располагайся! — пригласил студент. — Мои соседи уехали на все выходные, хоромы в нашем распоряжении!

Шентэл вошёл, окинул взглядом небольшую захламлённую комнату с тремя кроватями и широким столом. Весь он, от края до края, был завален какими-то вещами, переполненными пепельницами, грязными тарелками с засохшими остатками еды, а под столом стояли ряды пустых винных бутылок. На тянувшихся вдоль стен полках теснились книги, на одной из кроватей неаккуратным ворохом были свалены тетради, папки, карандаши и мятая одежда.

— Да, снаружи всё выглядело краше, — хмыкнул юноша, освобождая один из стульев от хлама, — садись! — широким жестом он сдвинул с угла стола посуду, расстелил чистую салфетку и открыл ящичек с хирургическими инструментами.

Внутри ящичка были идеальный порядок и чистота.

— Придётся чуть-чуть потерпеть, будет больно, — предупредил Арни, дезинфицируя иглу. — Делай вдох, когда я буду прокалывать, ладно? Так легче. Готов?

Мальчишка закрыл глаза и глубоко вдохнул. Одновременно с его вдохом игла прошла сквозь кожу с одного конца раны и вышла с другого, протягивая за собой нить. Вж-ж-жих, как свист кнута, рассекающего прохладный воздух.

***

Вж-ж-жих! — взметнулся кожаный кнут. Ащ! — хлестнул он блестящий от пота бок вороной кобылы. Полночь вскинулась на дыбы и зло, обиженно заржала. Конюх, державший в одной руке кнут, в другой — повод, не выдержал рывка, рухнул носом в пыль и пару шагов протащился на пузе за шарахнувшейся в сторону лошадью.

— Ах ты, тварь паскудная! — выругался он, поднимаясь на ноги. — Моя б воля — пристрелил бы тебя давно! Погоди, господин Норман тоже плюнет на твою скорость и примет меры! Толку-то от скаковой, если никто на ней усидеть не может! Ну и что, что самая быстрая! А злющая-то, сука! Да ни один жокей на тебя не полезет ни за какие деньги, это надо совсем с ума свихнуться! Ведьма ты, а никакая не Полночь. Только жрёшь да срёшь, чёрт бы тебя побрал! — продолжая бурчать себе под нос, конюх повёл кобылу в стойло, взмахивая кнутом перед её носом: хитрая тварь то и дело норовила схватить мужчину зубами. — Эй ты, парень! — крикнул конюх долговязому мальчишке, идущему мимо с ведром навоза. — Поставь ведро и отведи-ка её на место, пока я не отходил эту паскуду плёткой!

Шентэл взял повод. Стоило только конюху отойти, он ласково похлопал лошадь по шее, и ту словно переключили: перестав беспокойно пританцовывать, она мирно ткнулась носом в плечо мальчишке и послушно пошла за ним следом.

— Ты смотри-ка, как спелись! — кивнул на парочку второй конюх. — Оба злющие, а меж собой поладили!

Шентэл завёл Полночь в стойло, погладил лошадь по белой звёздочке на лбу.

— Ты бы всё-таки потише была, девочка, — прошептал он, прижавшись лбом к шёлковой, влажной от пота шкуре, — с тобой уже не первый год сладу нет, а если и в этом сезоне Норман не сможет выставить тебя на скачках, плохо дело. Завтра приедет очередной наездник. Веди себя хорошо, ладно?

Полночь несогласно замотала головой, но, почувствовав огорчение отступившего на шаг мальчишки, шутливо ухватила его зубами за рукав и потянула к себе: «ладно, мол, не серчай!»

— Дурочка! — тихонько усмехнулся он, обнимая кобылу за шею. — Как же я буду, если тебя продадут? А продадут обязательно, если и этот чёртов жокей не согласится скакать на тебе!

Лошадь тихонько всхрапнула.

— Я знаю, знаю… Но меня-то ты катаешь. Представь, что этот жокей — тоже я. Только ему придётся воспользоваться седлом и сбруей.

То ли Шентэлу удалось уговорить норовистую кобылу, то ли новый жокей оказался ей по нраву, но с ним она вела себя довольно смирно, и Норман наконец-то смог записать Полночь на скачки. Начались тренировки, всё шло по плану, и хозяин уже потирал руки в предвкушении больших выигрышей, которые принесёт ему быстроногая лошадь.

Вечером накануне первого заезда Шентэл заглянул после работы к Полночи. Кобыла заметно нервничала, раскачиваясь в стойле, словно большой часовой маятник.

— Ну, ну, что ты, девочка, что ты! — мальчишка успокаивающе погладил лошадь по носу. — Не волнуйся, завтра всё будет хорошо, вот увидишь!

— А ну, парень, иди-ка отсюда, не нервируй мне лошадь! — раздалось за его спиной.

Попритихшая на миг Полночь резко высвободила морду из ладоней Шентэла и вновь заметалась в узком стойле от стены к стене. В дверях стоял жокей, взвинченный и нетрезвый.

— Нет, сэр, — спокойно возразил Шентэл, — поверьте, я угомоню её. Но вам лучше уйти, Полночь не любит запах спиртного. Сэр.

— Ты кто такой, малец, чтобы мне указывать? — кожу вокруг глаз жокея прорезали тонкие острые морщинки, а его колючий взгляд прошил мальчишку насквозь.

Но если наездник планировал напугать Шентэла игрой в гляделки, он сильно ошибался: его узким, быстрым глазкам было не под силу вызвать в мальчишке и тень того страха, который нагонял на него тяжёлый, немигающий взгляд отца. Зато подвыпивший жокей заметно раздражал Полночь.

— Простите, сэр, сейчас вам лучше уйти, — как можно твёрже и спокойнее повторил Шентэл.

— Я те сейчас уйду! — вспыхнул мужчина, решительно хватая не уступавшего ему в росте мальчишку за шиворот.

И в этот момент нервно отплясывающая Полночь исхитрилась развернуться и лягнуть жокея в колено. Что-то хрустнуло, нога мужчины подломилась и согнулась под странным углом. Конюшню огласил душераздирающий вопль, но его быстро перекрыло раскатистое ржание, в котором Шентэлу послышалось явное злорадство.

— Чёртова тварь! Чёртова тварь! Да что б тебя пристрелили! — выл жокей, пока сбежавшийся народ выносил его из конюшен.

— Вот дерьмо! — только и сказал переполненный безысходностью Норман, провожая взглядом экипаж, увозивший в госпиталь единственного наездника, который согласился участвовать в скачках на Полночи. — Если сниму эту фурию с забега, потеряю взнос. А скакать на ней теперь некому. Эй, Мэрфи, не желаешь выручить? — обратился он к старшему тренеру.

— Увольте, сэр! — усмехнулся мужчина. — Я жить хочу, у меня трое детей!

— Я могу! — неожиданно для себя подал голос Шентэл, и все конюхи обернулись на тощего тринадцатилетнего мальчишку.

Воцарилась тишина, лишь в конюшнях тихонько всхрапывали кони.

— А что, — первым подал голос старший конюх, — парень знает подход к этой нечисти, в седле хорошо сидит. Пусть попробует! Кубок не возьмёт, но и взнос не сгорит. Вы-то ничего не теряете, господин Норман.

Щеголевато одетый Норман раздумывал, покачиваясь с пятки на носок и пощипывая себя за мочку уха.

— А если убьёшься? — спросил он, взглянув на Шентэла.

— Я живучий, — парировал тот.

— Что думаете? — обратился он к тренеру и остальным конюхам.

— Да пусть попробует! Всё равно с этой кобылой сладу нет, третий год нервы нам тянет.

— Ну ладно, — наконец кивнул Норман, — но про поломанного жокея не болтать, а мальчик будет выступать под его именем.

От Винтерсблада ничего особо и не ждали. Его задачей было не угробить лошадь и не убиться самому, но он, к своему же удивлению, пришёл первым. Не потому, что был хорошим наездником, а потому, что самая быстрая лошадь забега оказалась его лучшим другом.

Он получил с выигрыша кругленькую сумму, а Норман вдохновился лёгкой победой и предложил Шентэлу отработать жокеем под чужим именем до конца сезона. И мальчишка согласился: деньги, которые обещали ему за каждый заезд, он мог утаить от отца и потратить на обучение. А он должен учиться, если хочет жизни лучшей, чем сейчас, если хочет наконец-то выбраться из этого дерьма, а не терпеть пьяные побои Шилдса до самой смерти отца.

***

— А ты молодец! — удивился Арни, закончив шить. — И бровью не повёл!

— А ты не даёшь частных уроков? — с места в карьер спросил мальчишка.

— Ну-у-у… — замялся студент, — я, знаешь ли, не очень лажу с детьми…

— А мне бы согласился преподавать? Я быстро схватываю! Когда в школу ходил, опережал остальных учеников. И я заплачу, у меня есть деньги! — с готовностью выпалил Шентэл.

— А что тебе нужно? Школьный курс? Не проще ли учиться в школе?

— Я должен работать, — парень заметно сник, — но я тоже хочу поступить в медицинскую академию, как ты! Подготовишь меня, чтобы я смог пройти вступительные испытания? — мальчишка смотрел на Арни с надеждой, и благодаря ей в его глазах впервые промелькнуло что-то детское.

— Ладно, — усмехнулся студент, — приходи как-нибудь вечерком, я обычно здесь. Подумаем, что можно сделать!

Шентэл вернулся в общежитие, не прошло и недели. Из комнаты Арни доносилась музыка и смех, и мальчишка долго раздумывал, прежде чем постучать, но потом всё-таки решился. Дверь отворилась, выпустив в коридор клубы табачного дыма и звуки музыки, льющейся из фонографа. Вслед за ними из полумрака выступила фигура Арни.

— О, Винтерсблад! — слегка хмельно улыбнулся он, болтая в бокале резко пахнущий напиток. — Проходи, я познакомлю тебя со своими друзьями!

Внутри было очень душно. В полумраке комнатки можно было разглядеть четверых молодых мужчин и двух фривольно одетых девушек. Все они курили, пили вино и громко смеялись, что-то обсуждая. Говорили все одновременно, и Шентэлу их язык, перемешанный с музыкой из фонографа, сначала показался каким-то птичьим: так быстра и неразборчива была их речь. Но они прекрасно друг друга понимали и умудрялись вести несколько диалогов одновременно, отвечая одному собеседнику в тот момент, когда вполуха слушали другого.

— Господа! — громко воскликнул Арни, и все лица повернулись к нему. — Господа, познакомьтесь: это Винтерсблад, мой новый друг.

Компания радушно загомонила, кто-то похлопал Шентэла по плечу, а одна из девушек расцеловала его в обе щеки, обдав приторно-сладкой волной духов и оставив на коже отпечатки помады.

— Я по поводу занятий, Арни! — мальчишка попытался перекричать музыку и гомон вмиг забывшей о нём компании. — Я, наверное, не вовремя?

— Нет, что ты, — замахал свободной рукой студент, — ты очень вовремя! Повеселись!

— Но… но как же занятия, Арни?

— Да-да, кончено! Мы всё решим, не переживай!

В руке мальчишки откуда ни возьмись появился до краёв наполненный пузатый бокал, а он сам оказался на дальней кровати, что стояла у стены, зажатый среди гор сваленных на неё книг и конспектов.

— Так ты согласен учить меня? — крикнул Шентэл, хватая за рукав Арни, который уже отворачивался от него, чтобы вернуться к своей компании. — Скажи, «да» или «нет», и если согласен, я приду в другой раз, когда ты не будешь так занят.

— Да что ж ты заладил, горжерет ты литотомический! — Арни рассмеялся хмельно и добродушно, а потом вытащил из кучи книг на кровати толстый том «Естественных наук» и сунул его мальчишке. — Вот, возьми, почитай для начала. А потом что-нибудь придумаем! Ты же после работы? Вот и расслабься! Если хочешь стать студентом, нужно уметь не только вкалывать, но и веселиться!

Арни вернулся к своей компании. Шентэл сидел на кровати, сквозь завесу сигаретного дыма глядя на веселье будущих врачей, на их беззаботные, радостные лица, на тонкие фигуры сидящих у них на коленях развязных девушек.

Он во что бы то ни стало поступит в медицинскую академию! Профессиональным жокеем ему всё равно не стать (он вырастет слишком высоким и тяжёлым для этой работы), поэтому будет врачом. Врач всегда найдёт себе дело.

Мальчишка пригубил напиток из своего бокала, и горло неприятно обожгло, но жжение быстро сменилось ощущением, будто он плавает в тёплой ванне. Шентэл сделал ещё глоток, чуть побольше, и поперхнулся. Прокашлявшись, глянул: не заметил ли кто его конфуз, но студенты были заняты своими разговорами.

Мало-помалу бокал Винтерсблада пустел. Из ненавистного отцовского дома он сможет уйти сразу, как поступит в академию. Он будет жить в этом прекрасном общежитии с высокими потолками и крутыми лестницами, и отец уже ничего не сможет ему сделать…

Так хорошо и спокойно, как в этот вечер, Шентэлу не было уже много лет. С тех пор, как он, пятилетний, засыпал в своей маленькой кроватке под мамину колыбельную, у Шилдса была неплохая работа, и тот ещё не пил и не смел поднимать на них руку.

Но в этот вечер он видел Арни в последний раз.

***

Спустя несколько дней Винтерсблад возвращался домой из конюшен поздно и надеялся, что отец уже спит. Но тот встретил мальчика на пороге, что было необычно. Из-за его плеча выглядывало встревоженное лицо мамы, заранее сложившей ладони в умоляющем жесте: «только не перечь!»

— Что. Это. Такое? — негромко спросил отец, но по его голосу чувствовалось, что внутри у него всё давно уже кипит и клокочет: ещё чуть-чуть, и предохранительные клапаны сорвёт, а наружу вырвется сокрушительный гнев.

Шентэл непонимающе уставился на родителя, заподозрив, что тот всё-таки раскрыл его секрет со скачками и тайным заработком. Но нет, — отец извлёк из-за спины толстенный том «Естественных наук» и ткнул им в лицо мальчика, повторив свой вопрос.

— Книга, — как можно спокойнее ответил Шентэл.

— Зачем тебе эта книга? Ты её украл?

— Мне дал её мой друг, он учится в медицинской академии.

— Зачем. Тебе. Читать. Эту. Книгу? — с большими паузами выдавил из себя отец.

Он дышал тяжело, с присвистом, обдавая сына алкогольными парами, едва сдерживая свою злость, но мальчишке казалось, что тот специально генерирует её в себе побольше да погуще, чтобы наброситься на него со всей яростью, на которую способен. Шентэл почувствовал, как его тело против его воли будто уменьшается в размерах, съёживается под отцовским натиском и готово уже испариться, исчезнуть, бежать, поджав хвост, забиться в самую узкую, самую тёмную нору и просидеть там ближайшие годы.

Нет, так дело не пойдёт! И Шентэл будет отстаивать свою правду, должен отстаивать, если не хочет провести остаток дней под отцовским сапогом! Мальчишка до хруста в пальцах сжал кулаки и выпрямил спину, посмотрел Шилдсу прямо в его пьяные, полубезумные глаза.

— Я буду поступать в медакадемию!

Он не успел понять, что случилось, почему его с силой мотнуло в сторону и приложило к косяку, а в глазах вспыхнули фиолетовые искры. Это отец наотмашь врезал ему по лицу книгой.

— Ты будешь делать, что я тебе скажу, щенок! Пойдёшь на нормальную работу с нормальными деньгами! Я не позволю тебе страдать всякой хренью на мои кровные! А эту дрянь вернёшь, где взял! — он ткнул учебник под нос сыну с такой силой, что разбил увесистым корешком мальчишке губу.

— Не верну.

Мама из-за отцовской спины отчаянно замахала руками.

— Не вернё-о-о-ошь?! Тогда я её спалю! — и Шилдс решительно направился на кухню.

И тут что-то случилось с Винтерсбладом.

— Не смей! — крикнул он и кинулся на отца, чтобы отобрать книгу.

Шентэл был значительно слабее взрослого мужчины, но ни заведомое поражение, ни страх перед отцом, сдерживавшие его столько лет, в этот раз его удержать не смогли.

А дальше всё произошло словно во сне: отцу не составило труда парой ударов повалить мальчишку на пол, но тот всё-таки сумел вырвать из рук родителя книгу и теперь продолжал сопротивляться, лёжа на полу с прижатым к себе томом «Естественных наук». Отец впал в неистовство, стал бить Шентэла ногами, но мыски его сапог каждый раз натыкались на твёрдый книжный переплёт. Мать отчаянно кричала и хватала мужа за плечи, пытаясь остановить, оттащить. Он развернулся и ударил её по лицу, отвлёкшись от сына, и тому хватило этого времени, чтобы пнуть Шилдса под колени.

— Не трогай её, упырь проклятый, горжерет ты литотомический! — сорвавшимся голосом закричал Шентэл.

Мужчина рухнул посреди кухни, ударившись об угол стола, из его рассечённого лба брызнула кровь. Винтерсблад вскочил на него верхом, придавив отцовские плечи своими коленями, и ударил его по лицу томиком «Естественных наук». Потом ещё раз и ещё, пока голова отца не мотнулась безвольно по полу, а пальцы, вцепившиеся в штанины сына, не разжались. Только тут мальчик услышал, что ему всё это время кричала захлёбывающаяся рыданиями мать:

— Не надо, Шентэл, перестань, ты его убьёшь!!!

Мальчишка замер. В его руках была скользкая, воняющая кровью книга, под ним лежало тело отца с размозжённой головой. Замер в ужасе, но не от того, что наделал, а от того, что испытал. Острое чувство облегчения прорезало его грудь, словно глоток чистого морозного воздуха после затхлого подвала.

На скуле матери наливался сочный синяк от отцовского кулака, а она упала перед его телом на колени, плача и причитая, целуя окровавленный лоб мужа, гладя его короткие, жёсткие волосы. Она жалела, искренне жалела своего мучителя!

Шентэл с трудом сглотнул вязкий ком, застрявший в горле. Он был потрясён и этой картиной, которая сейчас разворачивалась на его глазах, и тем мимолётным счастьем от мысли, что он действительно убил его. Губы мальчика презрительно скривились.

— Он не заслуживает ни твоей любви, ни твоей жалости, — прошептал Винтерсблад. — Нам было бы лучше… без него. Тебе и мне.

— Нет, Шен, он мой муж! Ради него я ушла из семьи, и я люблю его! — со слезами выкрикнула мать. — И не смей причинять ему вред, он твой отец!

Шентэл перевёл взгляд на шею мужчины: над его воротником заметно пульсировала жилка.

— Он жив, — бесцветным голосом уронил мальчик.

Поднялся на ноги, до боли в пальцах вцепившись в «Естественные науки», словно они были единственным предметом, за который можно было удержаться в стремительно вращающемся мире. Спустя несколько секунд за ним хлопнула входная дверь.

***

Он не был дома три дня. Под предлогом приближающихся скачек задерживался на конюшнях допоздна, а потом тайком оставался там на ночь. Эти скачки они с Полночью проиграли, и Шентэл не получил денег. На четвёртый день на конюшнях появился отец. О чём-то переговорил со старшим конюхом, потом зашёл в кабинет Нормана. Винтерсблад тайком наблюдал за ним, и сердце тоскливо и глухо стучало под самым горлом. Он не сомневался, что отец захочет поквитаться с ним за прошлую драку. И вряд ли в этот раз Шентэлу повезёт так же, как в предыдущий.

Через некоторое время отец вышел вместе с Норманом и они направились к стойлам. Бежать Шентэлу было некуда, он лишь покрепче перехватил вилы, готовый в этот раз защищаться до последнего. Шилдс был хмур, трезв и на удивление спокоен.

— Твоя мать очень больна, — с порога начал он, — и хочет тебя видеть.

Повисла напряжённая пауза. Мальчишка по-прежнему сжимал в руке вилы, Шилдс молча ждал. Было не похоже, что он лгал.

— Я даю тебе три выходных, Шентэл, — нарушил тишину Норман, — уладь свои дела и возвращайся.

— Позвольте мне остаться, сэр! — осипшим голосом попросил парень Нормана, не сводя глаз с хмурого отца.

— Мальчик, — Норман несколько растерялся, — сейчас ты нужен дома больше, чем здесь. Твой отец просит отпустить тебя на пару дней, и я не вижу причин отказывать ему. Иди домой.

— Вы просто ничего не знаете! — голос Винтерсблада взлетел до фальцета. — Это он виноват! Это он забил её! И меня убьёт!

— Что ты несёшь?! — повысил голос отец. — У твоей матери больные лёгкие! Закрой рот и иди домой!

— Я никуда с тобой не пойду!

— Пойдёшь, — твёрдо, но без привычной ярости сказал мужчина, — ты должен! — сегодня он на удивление хорошо владел собой, и это пугало Шентэла ещё больше, напрочь лишая самообладания.

— Я никуда с тобой не пойду! — крикнул мальчишка, отступая на шаг, обеими руками перехватывая вилы.

Отец кисло усмехнулся, засунул руки в карманы. Сейчас перед Шентэлом был словно другой человек.

— Вот ведь зверёныш растёт! — с горечью обратился он к Норману. — Мать его забаловала, так он теперь позволяет себе и с ней, и со мной, как с последним отребьем разговаривать. Вон, вилами в меня тычет! А на днях лоб мне разбил, видите? — он указал на рассечённый лоб.

Шентэл застыл, глядя на отца расширившимися глазами. Стиснул зубы так сильно, что свело челюсти. По щекам мальчишки пошли красные пятна, руки, по прежнему сжимающие вилы, мелко задрожали.

— Видите, — продолжал Шилдс, — аж побагровел весь, того и гляди — порвёт голыми руками!

— Не верьте ему, сэр! — едва слышно, почти не разжимая побелевших губ, прошипел Винтерсблад. — Это он забил её! — он умоляюще посмотрел на Нормана. — Он и меня убьёт. Я разбил ему лоб, когда защищал свою мать! Спросите у конюхов, как часто они видели на мне синяки!

— Потому что ты горазд подраться с кем ни попадя! — ввернул отец. — А я ни тебя, ни жену пальцем не тронул!

— Прошу вас, сэр! Позвольте мне остаться! — голос Шентэла совсем потерял краски.

Лицо Нормана сложилось в сложную гримасу, будто в рот ему попало что-то отвратительное, но этикет не позволял ему это выплюнуть.

— Мальчик, — начал он, явно подбирая слова, — во-первых, опусти вилы! А во-вторых, не знаю, что между вами происходит на самом деле, но то, что я здесь вижу… м-м-м… Шёл бы ты домой и слушал, что тебе говорит твой отец. Скандалы мне тут не нужны.

***

Я помню, что небо в тот день было серое и низкое, будто застеленное старой драной простынёй. В воздухе стояла дождевая пыль, и кожа от неё становилась противно-липкой, как будто тебя прошиб холодный пот. А может, и правда прошиб. Я плёлся за повозкой, в которой лежала мама. В деревянном, грубо сколоченном ящике. Время от времени нагонял её, шагал вровень, касаясь ладонью занозистых досок гроба. На что-то получше у меня не хватило денег.

Отец не дал на похороны ни монеты. Он тащился где-то позади, и я старался не оборачиваться, не оглядываться на него, но голова поворачивалась сама. И я видел, как он останавливался каждые два шага; расставив ноги шире плеч, чтобы не потерять равновесие, присасывался к бутылочному горлышку. Его голова запрокидывалась до самых лопаток, он опасно кренился, а я ждал, когда он наконец упадёт и будет не в состоянии подняться. Тогда, возможно, его переедет следующая телега, которая покатит по разбитой дороге, ведущей к кладбищу. Но отец так и не упал — пойло в его бутылке закончилось раньше, и он свернул в ближайший кабак, сигналя нашей куцей процессии рукой, чтоб не ждали.

До кладбища он так и не дошёл. Ввалился домой уже ночью, рухнул на кровать прямо в сапогах. Сил его хватило лишь на то, чтобы закурить сигарету. Он уснул после второй же затяжки, и сигарета повисла в уголке его рта, почти воткнувшись тлеющим кончиком в подушку.

Я долго стоял над ним, с его вонючим куревом в руке. Помню, пожалел о том, что не дал сигарете упасть на постель. А потом аккуратно положил окурок на пуховое одеяло.

Мне показалось, что оно не загорается вечность. Но появился маленький язычок пламени, а следом вспыхнула вся постель. А вместе с ней и отец. Он был так пьян, что даже не проснулся.

Не помню, было ли мне страшно, но помню, что я впервые за много лет не чувствовал к нему ненависти.

Уходя из горящего дома, я взял с собой только том «Естественных наук».

Нарисованные звёзды

— Ой, ну ты гляди: спит себе как младенец! — насмешливо раздалось откуда-то сверху, и Шентэл вскочил на ноги раньше, чем успел проснуться.

Недовольно буркнула Полночь, которую он случайно толкнул локтем.

— И часто ты здесь ночуешь?

Мальчишка ошарашенно моргал, стоя посреди стойла Полночи, а от ворот на него смотрели двое конюхов. То, что вчерашние похороны, до беспамятства напившийся отец и ночной пожар были на самом деле, а не привиделись ему во сне, Шентэл сообразил не сразу.

— Ладно, — махнул рукой один из конюхов, так и не дождавшись ответа, — давай, просыпайся, там тебя господин Норман ищет.

Мальчишка вышел из конюшни и поплёлся к отдельной постройке, служившей хозяину кабинетом. Судя по тому, как высоко стояло солнце, он сильно проспал: должен был начать работу ещё часа два назад. Удивительно, как он вообще умудрился уснуть? Тайком пробравшись на конюшни, он добрую часть ночи провёл не сомкнув глаз в стойле Полночи. Пытался согреться, укрывшись попонами, но холод словно шёл изнутри тела, и, что бы он ни делал, шею, плечи и голени покрывала гусиная кожа. Под утро его начало сильно знобить, и Шентэл подумал, что заболевает, но сейчас, на ласковом сентябрьском солнышке, от начинающейся лихорадки не осталось и следа. Лишь в голове глухо стучал тяжёлый молот, отлетая от её стенок, словно голова изнутри была резиновой, да очень хотелось пить.

В кабинете Норман нервно барабанил ухоженными ногтями по письменному столу, перед которым стояли двое безучастных жандармов. Он уже запутался, что же нервировало его больше: присутствие представителей власти или те новости, которые они ему принесли. Ночью в Грэдо дотла сгорел дом. На пепелище нашли тело взрослого человека, но соседи сказали, что там жил ещё мальчик. Мальчик работал на конюшнях и в этот день схоронил мать. Вернулся ли он домой после кладбища, никто не видел. А раз не видел, значит, парень мог быть жив.

На конюшнях Шентэла тоже никто сегодня не встречал, хотя его смена давно уже началась; но жандармы попросили проверить тщательнее: конюшни-то большие! И вот затянувшемуся Норманову ожиданию пришёл конец: дверь кабинета отворилась, и через порог перешагнул длинный тощий парень.

— Ну вот, — с облегчением усмехнулся Норман, — живой! — но тут же спохватился, напялив на лицо выражение, приличествующее ситуации. — Мальчик, тут такое дело… С тобой хотят поговорить эти господа, они тебе всё объяснят.

— Ты Шентэл Шилдс? — дежурным тоном спросил один из жандармов.

Мальчишка нехотя кивнул:

— Винтерсблад. Предпочитаю фамилию матери, — мрачно ответил он.

— Где ты был этой ночью? — не обращая внимание на его замечание, продолжил жандарм.

— Я был здесь, — Шентэл неуверенно оглянулся на Нормана, — простите, сэр, я тайком пролез в стойло к Полночи и нечаянно там уснул.

— Что ты тут забыл посреди ночи? — удивился Норман.

— Сэр, — вмешался жандарм, — вопросы должен задавать я.

— Да, да, конечно! — Норман легонько коснулся кончиками пальцев губ. — Не смею мешать, господа!

— Зачем ты пришёл на конюшни, парень? — спросил жандарм.

— Я вернулся с похорон матери, — словно через силу произнёс Шентэл. — Отец напился. Я не хотел оставаться с ним и сбежал.

— Почему сюда?

— Потому что Полночь — мой единственный друг.

Жандарм вопросительно глянул на Нормана.

— Это кобыла, — вступил в разговор хозяин, — он за ней ухаживает.

— И что было дальше?

— Я проспал работу. Меня только что разбудили конюхи, отправили к вам, сэр, — мальчишка вновь обернулся на Нормана, — я уволен? Зачем здесь жандармы, сэр?

Хозяин не ответил.

— Мальчик, — подключился к разговору второй жандарм, — этой ночью твой дом сгорел. Видимо, твой отец уснул с зажжённой сигаретой. Мне жаль, парень, но он погиб. У тебя есть другие родственники?

На окаменевшем лице Шентэла не отразилось ни единой эмоции. Он лишь медленно, словно в полусне, помотал головой.

— Что ж, тогда мы должны забрать тебя в приют, — подытожил жандарм.

— Но у меня есть работа! — отмер мальчишка.

— Если господин Норман готов взять за тебя ответственность и предоставить крышу над головой, он должен будет подписать бумаги, и тогда…

— Господин Норман, сэр, — перебил жандарма воспрянувший Винтерсблад, — позвольте мне остаться!

Норман резко встал со своего места, опершись ладонями о стол. Он не смотрел ни на мальчишку, ни на жандармов.

— Простите, господа, можете оставить нас на пару минут? — наконец произнёс он, вымучив вежливую улыбку. — Я не собираюсь брать на себя лишнюю ответственность, парень, — шёпотом зашипел он, как только закрылась дверь за жандармами, — мало мне своих проблем, твоих ещё не хватает!

— Но сэр, мне больше некуда идти! И я хорошо работаю! — взмолился мальчишка.

— Что значит некуда? А приют?

— Но сэр! Вы когда-нибудь видели этих приютских?!

— Можно подумать, ты сейчас выглядишь лучше! Всё, мальчик, не дави на жалость! Вопрос решён!

Просительно изломленные брови Шентэла нахмурились, и серые глаза посмотрели на Нормана с недетской злостью.

— А что, если жандармы узнают, кто на самом деле выступал на скачках под именем жокея Полночи?

— Ах ты, шельмец, угрожаешь мне?! — оторопел Норман.

Мальчишка мрачно взирал на него из-под отросших светлых прядей.

— А что, если жандармы узнают о той некрасивой сцене между тобой и твоим отцом, Шилдс, свидетелем которой я был на прошлой неделе, а? Вдруг они засомневаются: отец ли виноват в пожаре, м?

— Не называйте меня Шилдсом! — сквозь зубы прошипел Винтерсблад.

— Чтоб я тебя не видел больше, понял? Мерзавец! Угрожает мне! Мне!!! После всего, что я для него сделал! Пошёл вон!

Шентэл шёл через все конюшни как в воду опущенный. По обе стороны от него отбрасывали широкоплечие тени двое жандармов, словно вели преступника на плаху.

— Простите, сэр, — мальчишка вдруг остановился и обратился к одному из своих стражей, — позвольте мне попрощаться с Полночью? Я быстро!

Жандарм неуверенно покосился на товарища.

— Мы ведь с ней больше не увидимся… — упавшим голосом заключил паренёк.

— Пусть сходит, — уступил второй жандарм.

— Давай бегом, — нога здесь — нога там! — позволил второй.

Шентэл припустил к стойлам. Влетев к Полночи, он подхватил валявшийся на полу томик «Естественных наук», быстро отвязал кобылу и, зажав книгу под мышкой, вскочил на лошадь.

— Давай, девочка, этот забег мы обязаны выиграть! — шепнул он ей и пришпорил Полночь пятками.

Она сорвалась с места в галоп, разметав стоявшие у ворот вёдра. Ветер засвистел в ушах Винтерсблада, чьи-то голоса заорали ему вслед, кто-то из конюхов бросился наперерез, но в последнюю секунду не решился сунуться под копыта.

Мальчишка вцепился в густую чёрную гриву, чтобы не слететь с гладкой спины Полночи. Увидев улепётывающего всадника, жандармы раскорячились на дороге, словно могли поймать несущуюся на них кобылу в широко распахнутые объятия. К своему счастью, мужчины вовремя оценили свои силы и в последний момент пригнулись, закрыв головы руками. Чёрная лошадь пролетела над ними, как маленький боевой дирижабль, едва не зацепив служителей закона копытами, а потом перемахнула через ограду и понеслась по дороге прочь от конюшен, прочь из Сотлистона.

Конечно, гнаться за стремительной Полночью было бесполезно, лошадь с мальчишкой на спине беспрепятственно покинула город. Ничего, Норман ещё спасибо скажет: кобыла застрахована на внушительную сумму, а толку от неё как от скаковой всё равно было мало, больше затрат.

Шентэл направил Полночь в сторону моря. Во всяком случае, он надеялся, что море было именно там, куда они направлялись. Стоило им покинуть пригород Сотлистона, начались нескончаемые поля, и мальчишка быстро запутался, в какую сторону нужно двигаться. День перевалил за середину, солнце пекло совсем не по-сентябрьски, безумно хотелось пить.

К вечеру у Шентэла начала кружиться голова, он словно погружался в какую-то полудрёму, а когда пытался стряхнуть с себя накатывающий тяжёлый и душный сон, картинка перед глазами дрожала, словно он смотрел сквозь жар от костра. Мальчишка не ел больше суток, но голода он уже не чувствовал, — лишь душащую, раскалённую жажду.

Похоже, он всё-таки ненадолго задремал, а когда вновь открыл глаза, увидел тёмное вечернее небо, усыпанное звёздами.

— О, очухался! — над ним склонилось странное существо, которое Шентэл сперва принял за куклу с головой младенца и карикатурным лицом взрослого мужчины.

Голос у человечка тоже был словно кукольный: пронзительный, высокий, как будто механический. Мальчишка попытался встать, но в глазах резко потемнело, а голова вновь пошла кругом, и ему удалось лишь сесть. Он покачивался на открытой повозке, прицепленной к крытой кибитке. Впереди вереницей ехали ещё несколько таких же, кибиток с полукруглым верхом из прочной материи. Рядом плелась привязанная к борту Полночь, вокруг по-прежнему колыхались травы необозримого поля. Подле Шентэла стояло кукольное существо: ростом с пятилетнего ребёнка, но ребёнком оно явно не было. В руках лысый человечек держал томик «Естественных наук», казавшийся в сравнении с его фигуркой гигантским.

— Что таращишься? Смотри, пешком потащишься! — грубо бросил мужичок, но в голосе его не было злости. — Ты сейчас среди друзей, возьми флягу и попей!

Шентэл нащупал рядом с собой флягу, на которую указал карлик, и с жадностью выпил почти всю.

— Где я? — спросил, утирая рукавом губы.

— Я ж сказал: среди друзей! А ты сам, красавчик, чей?

Карлик говорил очень странно: мало того, что в рифму, так ещё и любую его фразу сопровождала яркая мимика с резкими телодвижениями. Вот и сейчас брови поползли на высокий лоб, а уголок рта уехал к уху, изображая кривую улыбку. Мужичок раскинул руки и поставил одну ногу на пятку, отклячив зад, словно собрался танцевать какой-то старинный танец.

— Да ладно тебе, дядька Ник, отстань от него! — из сгущающихся сумерек к повозке выехала девчонка лет шестнадцати на статном жеребце. — Твои рифмы всех раздражают! — она рассмеялась, и чёрные кудряшки вокруг её лица запрыгали, словно пружинки.

— Меня Кэсси зовут. Кассандра. Я наездница, выполняю всякие трюки на лошадях в цирке. Там, — девчонка махнула рукой вперёд, — остальная наша труппа. А ты кто?

— Можешь соврать! — тут же вклинился карлик, расплывшись в подбадривающей улыбке, от которой всё его маленькое лицо покрылось морщинами и стало похоже на грецкий орех. — Нам наплевать, кто ты есть, просто нужно как-то к тебе обращаться.

— Блад, — ответил мальчишка. — Так вы — бродячий цирк? Ничего себе!

Кэсси снисходительно хмыкнула:

— Что, никогда не встречал циркачей?

— Так близко — не доводилось, — признался Шентэл.

— То-то на меня уставился, как на диво, — ввернул Ник.

Телега внезапно остановилась, и карлик покачнулся, чуть не вывалившись за борт.

— Эй, у руля! — пронзительно крикнул он куда-то вперёд. — Давайте-ка нежнее! Я чуть не брякнулся кверху пятками!

— Да тебе-то уж невысоко и падать, Книксен! — шутливо ответили ему совсем рядом: небольшой караван из повозок замыкался в кольцо.

Первой кибиткой правил худой мужчина средних лет. Его козлиная бородка была заплетена в косицу, как и длинные чёрные волосы, в одном ухе позвякивала гроздь разномастных серёжек, а кошачий разрез глаз был точно такой, как у Кэсси. «Отец», — сразу понял Шентэл.

— Это Мардуарру, мой отец, — подтвердила его догадку Кассандра.

— Э-э-э… — замешкался мальчишка. «Морду-что?!» — так и чесался язык переспросить.

— Можешь называть просто Мар, — подмигнул мужчина.

— Блад.

— Куда путь держал, Блад? Пока не рухнул посреди поля.

— К морю, сэр.

Трое его собеседников переглянулись, а потом рассмеялись. Громче всех расхохатывал Ник, и его смех напоминал вопли чаек.

— Не, вы слышали это: «сэр»?! — утирая слёзы, выдавил карлик.

— Ладно вам, — вмешалась Кэсси, — вы совсем дурные, Блад уже подумал, что у нас не цирк, а тайный клуб душевнобольных! Просто к нам никогда так не обращаются, — пояснила она мальчишке, — больше называют по профессии или по имени, но не «сэр». Много чести. — Кассандра завела своего жеребца в круг, образованный повозками, и спешилась. — Поможешь мне распрячь других лошадей, Блад? Мы тоже едем в сторону моря, могли бы подвезти тебя.

— Но только если будешь мил да любезен, да в деле полезен! — тут же ввернул карлик.

— По пути у нас много мелких городков, в которых ждут наших ночных представлений. Что скажешь: ты с нами?

Шентэл всё равно не знал дороги к морю, у него не было ни денег, ни еды, ни воды, а конный путь даже напрямик займёт не один день. Конечно, он согласился! Ведь грубоватые, весёлые и немного странные циркачи уже успели ему понравиться.

В труппе была и мать Кассандры: статная, тоже смоляноволосая, как и Кэсси с Маром. В ночном полумраке, освещённом лишь керосиновыми фонарями, развешанными на повозках, её горбоносый профиль, накрашенные чёрным глаза и унизанные золотом изящные запястья производили неизгладимое впечатление.

— Иштар, моя мама, — представила её Кэсси.

— Негодная девица, — низким грудным голосом пророкотала женщина, легонько шлёпнув дочь по плечу (звон множества тонких браслетов сопровождал каждое её движение), — могла бы и приврать, что я твоя сестра. Младшая! — она лукаво подмигнула Шентэлу и кокетливо захихикала, словно рассыпала стеклянные бусины по мраморному полу.

Разумеется, мальчишка смолчал о том, что сперва принял Иштар за бабушку Кэсси.

Молодой человек лет двадцати пяти, крепкий, симпатичный и самый «нормальный» из всех не был роднёй остальным. Руал, силач и метатель ножей, присоединился к труппе несколько месяцев назад и отлично вписался в их цирковую программу.

— Он прекрасный артист, — между делом шепнул Шентэлу Ник, — хоть и утомительно скучный человек. Приходится прощать ему эту простоту. Ну да ничего, позабавится да исправится! Циркачи — народ могучий, кого хочешь переучим!

— А что делают остальные? Какие у них номера? — полюбопытствовал мальчишка.

Книксен загадочно закатил глаза и сделал над головой непонятный жест рукой:

— Имей терпение, малыш, всё завтра ночью сам узришь!

К вечеру следующего дня они остановились вблизи маленького городка Гринвей. Мужчины принялись ставить шатёр, а Шентэла отдали в помощь Книксену для более мелких дел.

— Как жители узнают, что вечером будет представление? — спросил мальчишка у карлика, когда они таскали от повозок к будущему шатру ящики с реквизитом. — Мы даже в город не вошли!

— О, узнают, поверь! К десяти вечера все места будут заняты! Это сила магии, тебе не понять, малыш!

— Просто мы нанимаем человека, которому с нами по пути, но едет он тремя днями раньше нас, и поручаем ему расклеить афиши, — рассмеялась Кэсси, проходившая мимо с лошадьми в поводу.

— Фе-фе-фе, — прошепелявил Ник ей в след, скорчив рожицу, — ты становишься такой же скучной, как этот простак Руал! Не слушай чепухи, малыш, — это уже опять Шентэлу, — магия — вот истинная причина всего!

— И какой он тебе малыш? — Кассандра шла обратно, уже без лошадей. — Ты своей лысой макушкой и до груди-то ему не достаёшь, дядька Ник!

— Детка, я малый человечек, но умный и сердечный! Пусть я ростом не могучий, но талантов во мне — куча!

— А умения ловко о них соврать и того больше! — парировала девчонка.

— Что есть, то есть! Перед вами — эталон, одарён со всех сторон! — шутливо отрекомендовался карлик, согнувшись в лёгком поклоне.

***

С наступлением сумерек к цирковому полосатому шатру потянулись люди. Они приходили по одиночке и целыми семьями, покупали билеты и проходили за верёвочное ограждение.

Перед шатром стояла маленькая палатка. По обе стороны от её узкого входа горели факелы, а внутри, в полумраке мигающих свечей, курился терпкий дым от ароматных трав. Посреди, на ложе из шкур, восседала Иштар, перед ней на низеньком столике мягко мерцал хрустальный шар, отражая язычки свечного пламени, и лежали большие карты со странными рисунками. Мадам Иштар, потомственная предсказательница, ведущая свой род аж от волшебника Мерлина (как гласила афиша при входе), готова была прочесть будущее каждого (но за отдельную плату).

К мадам Иштар выстроилась целая очередь, в основном из молоденьких девушек и женщин, вдоль которой расхаживал Книксен, выкрикивая какие-то нелепые стишки. На его левом предплечье, словно на вешалке, висела куча маленьких мешочков на длинных шнурах. Шентэл подошёл поближе и прислушался.

— Этот особенно сильный, мисс, и цветом отлично подойдёт к вашим чарующим очам, — объяснял карлик девушке в очереди, снимая с руки один из мешочков. — Тут дурман-трава, привлекающая суженого, скорлупа василиска — от злого взгляда, и щепотка земли из виноградников Слоар-Кольвер, она принесёт богатство, красивых, здоровеньких деток и лёгкое их рождение! Все амулеты заговорены мадам Иштар. Очень сильные, работать будут не меньше ста лет, так что ещё и по наследству передадите! Какой выбираете, мисс?

И вот уже денежки впечатлительных барышень перекочёвывают из их кошелёчков в цепкие пальцы Ника, прячутся в несметном количестве карманов на его расшитом золотом жилете.

Само представление Шентэл смотрел из-за кулис. За его спиной была навалена гора костюмов и какого-то инвентаря, но мальчишку больше интересовало действо на арене.

Шатёр изнутри был угольно-чёрным, с серебряными звёздами, которые по-настоящему светились. Зрители, рассаживающиеся по своим местам, задирали головы и восхищённо ахали.

Первым к публике вышел мастер Мардуарру, с ног до головы в чёрном, похожий на новенький ботинок. Он поприветствовал зрителей и исчез в облаке плотного дыма, появившись за их спинами. Зал разразился аплодисментами. Начались всевозможные фокусы: карточные и с мелкими предметами, которые Мар выполнял сольно или вызывая себе в помощь кого-то из зрителей.

В это время за спиной Шентэла готовился к выходу Руал. Он напялил на себя странный костюм из каких-то подушечек, но, когда надел сверху рубашку и брюки, мальчишка понял: подушечки имитируют мощные мускулы силача.

На арену два коня вывезли низкую платформу с гирями разных размеров. Публика ахала и рукоплескала, глядя, как симпатичный силач жонглирует гирями. Последнюю, весом в четыреста фунтов (если верить намалёванным на ней цифрам), он подкинуть не смог — слишком уж она была тяжела даже для такого гиганта. Было видно, с какой натугой он её поднимает и как дрожат от напряжения его руки. Руал раскрутился вокруг своей оси вместе с гирей, а потом, продолжая вращаться, начал попеременно отпускать руки, удерживая тяжеленный снаряд только одной. И тут произошло непредвиденное: перехватываясь, Руал не справился с гирей, и она, раскрученная, полетела в зрительные ряды. Люди завизжали, пригнулись, прикрывая головы руками, но гиря просвистела над ними и вылетела прямиком через вход, бухнув где-то снаружи. Зал облегчённо расхохотался и взорвался аплодисментами.

После опасного номера зрителям представили бородатую женщину в пышном платье (на самом деле это была Иштар в гриме). Она пела на разные голоса: от низкого баса до рвущего барабанные перепонки фальцета. В финале номера певица вдребезги разбила хрустальный бокал одним лишь голосом, взяв нестерпимо высокую ноту.

Потом был полуголый шпагоглотатель (всё тот же Мар, но уже в другом гриме и под другим именем), после него Кэсси выполняла сложные трюки на лошадях, а в завершение Руал, уже без подушечных мускулов (как будто не тот силач, а совсем другой человек), с поразительной точностью метал ножи. Последней его целью, разумеется, было яблоко на голове красивой помощницы, роль которой играла Кассандра.

Паузы между номерами заполнял Книксен, развлекая зрителей шутками и потешным кривлянием.

Атмосфера лёгкости и веселья, чёрный шатёр с волшебными сияющими звёздами, задор и яркие наряды циркачей, смех и восхищение публики увлекли и покорили Шентэла. Он отправился спать, переполненный восторгом, а когда проснулся, утро было в разгаре. Шатёр уже собрали, а в повозки грузили сундуки с костюмами и инвентарём.

— Давай, малец, поднимайся, помоги нам! — приветствовал его Мар.

Когда цирковые повозки тронулись в путь, Шентэл оглянулся на покинутую поляну: о ночном волшебстве свидетельствовала лишь примятая трава.

— Что, понравилось вчерашнее представление? — спросил Мар, когда Шентэл верхом на Полночи поравнялся с первой кибиткой.

— Ещё бы! — ответил за мальчишку карлик, восседавший на козлах рядом с Мардуарру. — Ты ж видел его глаза! Я думал — выпадут и укатятся!

Черноволосый мужчина усмехнулся.

— Вот ты говоришь, что тебе нужно к морю. Но мы-то видим, что ты просто куда-то бежишь. У тебя нет вещей, а твоя лошадь — краденая. Не ссы, нам дела нет, кто ты и что натворил, и мы не станем сдавать тебя жандармам. Наоборот, я как директор этого цирка предлагаю тебе присоединиться к нашей труппе.

— Но я ничего не умею! — ошалел от такого предложения Блад.

— Научим. Сколько тебе? Лет четырнадцать?

— Исполнится на будущей неделе.

— Самый подходящий возраст, чтобы начать карьеру артиста, — Мар стрельнул в мальчишку проницательным взглядом. — Пока учишься, будешь помогать по мелочи. А потом сделаем тебе номер. Ну как, согласен?

— Оставайся, мальчик, с нами, мы накормим чудесами! — проверещал Ник так резко, что напугал Полночь.

***

Так Шентэл примкнул к труппе бродячего цирка. Артисты неспешно двигались от городка к городку, днём останавливались в пустынных местах для репетиций, а когда доезжали до поселений, давали ночные представления.

В основном Блад ухаживал за лошадьми, но в этой небольшой цирковой семье все делали всё, поэтому и новому её члену пришлось научиться чинить повозки и костюмы и собирать амулеты. Последняя наука оказалась проще простого: цветные мешочки шились из остатков костюмной материи и набивались тем, что попадалось под руку: травами, корешками, камушками, пёрышками и прочей дребеденью. Разумеется, Иштар и не думала их заговаривать. Вряд ли она вообще это умела. А вот Шентэлу пришлось приноравливаться врать о составе и волшебных свойствах амулетов так же заливисто и складно, как это делал дядька Книксен, продавая их перед представлениями.

Мальчишка понемногу учился тому да этому и у других артистов. Лучше всего ему давались фокусы под руководством Мардуарру. К тому же черноволосый шпагоглотатель оказался ещё и виртуозным карточным шулером, и с удовольствием обучал способного паренька незаметно жульничать ради выигрыша.

— Если умеешь обдурить в картах, с голоду не помрёшь! — любил повторять Мар, поблёскивая хитрой белозубой улыбкой на смуглом лице.

А вот другая карточная наука — раскладка таро Иштар — Шентэлу не давалась. Он не мог ни запомнить, что и в каких случаях обозначает та или иная карта, ни придумать это на ходу. Гадания ему категорически не нравились, и женщина быстро махнула на парня рукой, звякнув многочисленными браслетами:

— Не мальчишечье это дело! Тут тонко всё, нужна женская интуиция!

Зато метко бросать ножи и стрелять из рогатки под руководством Руала Блад научился быстро. Оказалось, что бокал в руках бородатой певицы взрывался не от её пронзительного голоса, а от меткого выстрела маленьким камушком из-за кулисы! Да и фальцет принадлежал не Иштар: под её пышной юбкой прятался Ник, который пел все высокие партии.

На освоение верховых трюков с Кассандрой времени требовалось куда больше, но парень упорствовал в своих стараниях, хоть это упорство и стоило ему немалого количества шишек.

Так пролетела осень, наступил декабрь. Травы в полях иссохли и склонились к земле, поседели от инея и мелкой снежной крупки. Здесь, вблизи моря, редко бывали настоящие холода и сугробы, но пронзительный влажный ветер обжигал лицо и руки не хуже мороза. Кибитки утеплили шкурами, а на ночь в них затапливали маленькие печки, выпуская дым по короткой трубе в отверстие под тканым потолком.

В центре круга, образованного повозками во время стоянок, зажигали большой костёр. Возле него грелись, готовили на нём ароматную луковую похлёбку, жарили чёрствый хлеб, нанизанный на прутики, а иногда даже мясо, которое покупал Мар в городах после представлений. Ночи были удивительно прозрачные, звёздные, чёрные. Они пахли высоким влажным небом, тёплыми конскими шкурами под шерстяными попонами, потрескивающим в костре деревом и свободой. Хоть Шентэл и продолжал перед сном почитывать «Естественные науки», он уже не был так уверен в своём желании поступить в медакадемию. Этот удивительный цирковой мир, эти люди: грубые, искренние и весёлые, — очаровали его и почти стали для него настоящей семьёй. Наконец-то в его жизни появилось что-то настоящее! Наконец-то он сам мог быть настоящим.

Блад неплохо освоил карточные фокусы и начал ассистировать Мардуарру на представлениях. Для выступлений мальчишке придумали имя Анхир и не позволили от него отказаться. Мало того, вне арены его тоже всё чаще называли именно так, и это Бладу не нравилось.

Помимо фокусов, он продолжал тренироваться вместе с Кэсси. Кое-что получалось уже неплохо, но что-то до сих пор не давалось, а новый совместный номер для двух наездников Мар хотел поставить в программу уже весной.

Вот и сейчас ребята отрабатывали новый трюк на лошадях, и Блад вновь не справился: свалился наземь, едва успев откатиться из-под копыт. Кассандра спрыгнула со своего коня:

— Живой?

— Слушай, а может, сделаем смешной номер: ты красивая и ловкая, а я буду падать, как мешок с навозом? — усмехнулся Блад, перекатившись на спину и растянувшись на промёрзшей земле, которая приятно холодила разгорячённое тело через плотную ткань тёплой рубашки.

— Ничего, справишься! — хмыкнула девушка. — С твоим-то упрямством тебя не сломать, Блад!

Она опустилась рядом с Шентэлом и тоже легла на землю, положив голову ему на живот. Над их лицами быстро плыли зимние облака. Не такие серые, как в Сотлистоне, не такие низкие. Здесь сквозь них можно было увидеть голубое холодное небо.

— Спасибо, — чуть погодя отозвался мальчишка.

— За что бы это?

— Ты единственная зовёшь меня Блад, а не Анхир.

— Тебе не нравится Анхир?

— Мне нравится Блад.

— Теперь никуда не денешься, здесь такие правила. Руал тоже сначала куксился. Потом привык. А сейчас попробуй-ка, назови его Эверетт — даже не откликнется!

— Но ведь твоё имя — настоящее, не выдуманное?

— Выдуманное, но настоящее. Мар и Иштар — мои родители, у них была возможность с самого начала назвать меня так, как им хочется.

— А как их самих зовут? По-настоящему?

Кэсси приподнялась на локте и посмотрела в лицо собеседнику:

— Я не знаю.

— Серьёзно? — удивился Блад и тоже привстал, да так резко, что они с девушкой едва не стукнулись лбами.

Чёрные кошачьи глаза Кассандры оказались совсем близко от лица мальчишки. От волны тонкого аромата её кудрей, которые пахли сливой и снегом, под кожей Шентэла засуетились мелкие мурашки. Девушка лукаво прикусила пухлую малиновую губку, а потом задумчиво улыбнулась:

— Представляешь, я и правда не знаю, как зовут моих родителей, с которыми живу с самого рождения! Я бы подумала, что они вообще украли меня у моей настоящей мамочки, если бы не была так похожа на них лицом! — Кэсси рассмеялась и поднялась на ноги. — Давай, вставай, ещё раз попробуем! — она протянула руку, и прикосновение её тонких пальцев к ладони Шентэла приятно обожгло его.

***

Морозным утром, после ночного представления, Мардуарру отправил Блада помогать Руалу в ещё не убранном шатре с реквизитом. Мальчишку впервые допустили к цирковому шатру при свете дня: обычно этими делами занимался сам Мар с Руалом и Ником, но остальным вход под купол в светлое время суток был заказан.

— Примета плохая, — многозначительно изогнув тонкую бровь, говорила Иштар.

Мальчишка с замиранием сердца ступил под манящий чёрный полог шатра с серебряными звёздами. Все эти месяцы он сгорал от любопытства, мечтая увидеть его в солнечных лучах, а не в свете мигающих факелов и керосиновых фонарей. Снаружи-то шатёр был яркий, полосатый, сшитый из брезента, совершенно обычный, но вот внутри! Внутри скрывалась магия ночного звёздного неба, которую так хотелось рассмотреть поближе! Хотелось разглядеть и реквизит: пощупать тяжеленные гири, подержать в руках острые клинки шпагоглотателя.

Шентэл задрал голову и замер, разочарованно уронив руки. Изнутри шатёр был по-прежнему чёрный, но весь грязный, линялый и штопаный-перештопаный. Ткань была вовсе не дорогим шёлком или бархатом, так похожим в темноте на ночное небо, а всё тем же обычным дешёвым брезентом с криво намалёванными зеленоватой краской звёздами, кое-где уже заметно осыпавшимися.

— Да, при свете дня это не так интригует, — невесело усмехнулся Руал, возившийся с гирями, — поэтому зрителей сюда стоит запускать только после заката! Помоги-ка мне убрать эти штуки по ящикам!

Шентэл подошёл ближе и с опаской потянул на себя одну из средних гирь. Он был уверен, что не сможет оторвать её от земли. Но снаряд оказался не тяжелее глиняного кувшина, и мальчишка перевёл потрясённый взгляд на силача.

— Тоже ненастоящие? — разочарованно спросил Шентэл.

— Настоящие, не ври! Только полые внутри! — раздался за спиной визгливый голос Ника.

— И самая большая?

— Всё-то надо объяснять! Ты попробуй сам поднять!

Большая гиря тоже была нетяжёлой. Но последней каплей до полного разочарования оказались клинки шпагоглотателя: они были складные!

— Так, получается, здесь всё обман? — сник Шентэл.

— Ну, я на самом деле метко кидаю ножи, Кэсси — отличная наездница, а у Мардуарру очень ловкие пальцы, — пожал плечами Руал. — Но даже над этим, как ты говоришь, «обманом» нам приходится очень много работать!

— Запомни, малец, — вмешался карлик, состроив глубокомысленную мину, — казаться — не всегда проще, чем быть. Но всегда безопаснее! Хочешь выжить в этом мире — притворись кем-нибудь другим. Но не вздумай, притворившись силачом, тягать настоящие гири — пуп надорвёшь!

— Зачем? — не понял Шентэл.

— Что — «зачем»?

— Зачем притворяться?

— Ну ты совсем убогонький умом, да? — просюсюкал Ник. — Если ты — не ты, то никто никогда не сможет найти ни твои настоящие страхи, ни слабые места, а значит — не сможет причинить тебе вред. Меняй маски, парень! Одну сорвут — наденешь другую. А своя рожа будет целой — замечательное дело! — и карлик пронзительно рассмеялся.

Весь день удручённый Блад плёлся на Полночи в хвосте циркового поезда. Не засиделся он с остальными и у центрального костра на ночёвке. Вышел за кибиточный круг, жадно вдохнул в себя холодную ночную свежесть, словно внутри стоянки воздух был иной, душный. Мальчишка неспеша пошёл прочь от кибиток, добрёл до маленького круглого озерца, скованного льдом. По берегу тихонько шуршал сухой камыш, посеребрённый инеем, сверкающим в лунном свете.

— Ты чего тут? — раздалось за его спиной.

Шентэл вздрогнул от неожиданности, обернулся. Рядом стояла Кэсси, кутаясь в меховую накидку.

— Весь день ты какой-то убитый. Что случилось?

Блад неопределённо пожал плечом и отвернулся, не желая отвечать, устремил взгляд на замёрзшую воду.

— Смотри, если топиться вздумал — лёд толстый, голыми руками не сломаешь! Эта лужа вообще могла промёрзнуть до дна, так что дело — дрянь, — Кэсси помолчала, ожидая хоть какой-то реакции от собеседника, но тот по-прежнему стоял к ней спиной, будто девчонки тут и не было.

— Ну ладно, пойду я тогда, — наконец сдалась она, — а ты зови, если помощь понадобится. У отца где-то есть большой топор…

— Ты настоящий друг, — невесело отозвался Блад, опускаясь на берег озерца.

— А то как же! — оживилась Кэсси, усаживаясь рядом. — Ну, — она толкнола его плечом, — рассказывай, что смурной такой?

Запах сливы и снега окутал Шентэла, и его сердце забилось не столь уныло.

— Сегодня утром я видел шатёр. И реквизит, — неохотно начал мальчишка.

— Ага, и говорил с Ником?

Шентэл кивнул.

— Я дурак, наверное, что сначала поверил? У вас даже имена придуманные! Все вы — придуманные. И я совсем не знаю, кто вы такие на самом деле.

Кэсси сочувственно вздохнула. Они долго молчали, глядя на освещённую лунным светом поверхность застывшего озера.

— Я не принимаю их правил, — наконец сказала она.

— Почему?

— Потому что я считаю, что если всё время притворяться, то твоя собственная жизнь пройдёт мимо, ты даже не заметишь. А я жить хочу. Чувствовать. Любить, в конце концов! Я хочу быть тем, кто я есть, нравится им это или нет! — девчонка замолчала, а потом понизила голос до шёпота. — Руал — он тоже не такой, как они. Он настоящий! Пока настоящий… Они хотят сделать его подобным себе. Шентэл… ты же умеешь хранить секреты?

Мальчишка кивнул.

— Я люблю его. Руала.

— Что?! — что-то тонкое, холодное, словно кожаный кнут, больно хлестнуло Блада поперёк груди. — Да он же старый!

Кэсси глянула на него с изумлением и лёгкой обидой, и Шентэл тут же пожалел, что не сдержался и отреагировал столь резко.

— Ну, я имею в виду, что он гораздо старше тебя, — взяв себя в руки, попытался поправиться он.

Тон мальчишки был уже гораздо спокойнее, но внимательный собеседник заметил бы в нём отголоски горького разочарования. Кассандра не была внимательной, её слишком увлекали собственные чувства и желание хоть с кем-то поделиться давно хранимой тайной.

— На десять лет, но что это значит, если чувства настоящие! — возмутилась она.

— А он?

— Уверена, он отвечает мне взаимностью!

— То есть он ничего не знает?

— Наверняка догадывается!

— То есть не знает?

— Ну-у-у… — замялась Кэсси.

— Тогда как ты можешь быть уверена во взаимности? Откуда знаешь, что не сама всё это придумала?

— Я чувствую это! Наверняка и он чувствует моё к нему отношение. Ты же видел, как он на меня смотрит, когда никто не видит?

— Кэсси, — терпение Блада лопнуло, — как я мог видеть то, что происходит между вами, когда никто не видит?! Может быть, ничего и не происходит, тебе просто кажется? — выпалил он.

Восторженно-романтический запал Кассандры мигом иссяк, сменившись на гнев.

— Знаешь что, Блад? — она вскочила на ноги и резко отряхнула с одежды налипшие к ней мелкие соломинки. — Ты… ты просто ничего не понимаешь! А мы с Эвереттом сбежим вместе, устроим своё шоу где-нибудь в Детхаре. Заживём своей жизнью, а не той, которую выдумывают нам Мар и Иштар! А ты оставайся тут с ними, Анхир, и до старости показывай свои карточные фокусы!

Через несколько дней на ночной стоянке разразился скандал. Сначала заплаканная Кассандра с невнятными проклятиями пулей вылетела из кибитки Руала, направившись в темноту леса за стоянкой. Следом и сам Руал, довольно раздражённый и словно виноватый, пошёл к месту ночлега Мардуарру и Иштар. Шентэл и Ник в это время играли в карты у центрального костра и всё видели.

— Погоди, малец, не трусь, я к тебе сейчас вернусь, — заговорщически прошептал мальчишке Ник, поднимаясь на ноги.

— Ты что, подслушивать собрался? — возмутился Блад.

— Я ж тебя не удивлю, что секретики люблю, — усмехнулся карлик и на цыпочках направился к кибитке Мара.

Шентэл не стал ждать его возвращения, он отправился на поиски Кэсси. Нашёл её быстро: всхлипы девушки далеко разносились в ночной тишине. Мальчишка сел с ней рядом на сухую траву и прижал наездницу к себе, обхватив за плечи. От её волос всё так же маняще пахло сливой и снегом, а дыхание касалось его шеи, и от этого по телу Блада, словно лёгкая рябь по воде, прокатилась волна приятной дрожи. Рубашка на его плече начала промокать от её слёз, но эти слёзы давали ему надежду.

— Он сказал, что я ещё слишком молода, — через какое-то время пробормотала она, по прежнему уткнувшись в плечо Шентэла, — и совсем не интересую его! Он сказал, что мы можем только дружить, не более! И он не собирается рисковать своим местом в труппе, поэтому должен — представляешь — должен!!! — рассказать всё моим родителям! Они убьют меня, Блад! Они меня убьют!

— Я не позволю им обидеть тебя, — прошептал он в её мягкие кудри, — никому не позволю.

Из леса они вернулись только под утро. Подле догорающего костра возвышался, уперев руки в бока, Мардуарру. Кэсси испуганно остановилась и инстинктивно отступила за спину Шентэла.

— Иди к себе, — тихо сказал ей мальчишка, и девушка, бросая недоверчивые взгляды на отца, быстро пошла к своей кибитке.

Шентэл приблизился к Мару.

— Ты, я думаю, в курсе дела. Возможно, даже больше, чем мы с Иштар, — сказал фокусник.

Мальчишка кивнул.

— Что ж… — мужчина был напряжён и раздражён.

Судя по уставшему, словно постаревшему лицу и следам бессонной ночи под глазами, он не столько сердился на дочь, сколько переживал за неё. Хотя и сердился, конечно, тоже.

— Как она?

— Так себе.

— Первая любовь, первая любовь, — пробормотал Мар, потирая шею под чёрной косицей. — Руала мне упрекнуть не в чем. А ей, думаешь, стоит дать взбучку? Это ж надо — вешаться на взрослого мужчину!

— Думаю, она всё поняла.

Мардуарру тяжело вздохнул:

— Вот только всех этих соплей мне в труппе не хватало! Знаешь что, Анхир, вы же вроде как дружите? Пригляди за ней. А если что не так будет — сразу мне говори!

— Ты хочешь, чтобы я шпионил за твоей дочерью?

— Ну нет, конечно, ты уж выражения-то выбирай! Просто вдруг ей всё-таки взбредёт в голову сбежать из труппы из-за этой своей… любви, — последнее слово Мар выплюнул с явным пренебрежением.

— А вы с Иштар не хотите поговорить с ней? — мальчишка говорил тихо, чтобы случайно не услышала Кэсси, но его губы побелели от злости. — Не дать ей взбучку, а поговорить по душам, помочь ей пережить это? Хоть раз побыть для неё родителями, а не Мардуарру и Иштар? Чтобы вашей дочери и в голову не пришло сбежать от вас, родных людей, какими бы ни были обстоятельства, м?! А она даже не знает ваших настоящих имён!

— Эй, парень, не заносись, — строго оборвал его фокусник, — мал ещё меня жизни-то учить! Иди, собирайся, через полчаса трогаемся!

Больше суток Кэсси не показывалась из своей кибитки, не выходила к общему костру на стоянке, не притрагивалась к еде, которую Ник оставлял ей возле повозки. Следующим вечером, после ужина, обнаружили, что девушка исчезла. Все бросились искать в разных направлениях. Иштар, Ник и Руал остались в поле, а Шентэл и Мар устремились в небольшой лесок, мимо которого они проезжали вечером. До мальчишки доносились встревоженные крики, звавшие Кэсси по имени, но внутреннее чутьё подсказывало Бладу, что это, скорее, спугнёт Кассандру, чем заставит отозваться. Шентэл шёл в лесной темноте, чутко прислушиваясь. Сам он двигался так тихо, что девушка, будь она поблизости, вряд ли могла его услышать.

Вдруг где-то рядом хрустнула ветка, а следом на землю что-то упало. Мальчишка припустил на звук и очень скоро увидел извивающуюся на тонком снежном покрывале фигуру. Кассандра хрипела и, запрокинув голову, хватала ртом воздух, её тонкие скрюченные пальцы вцепились в стягивающие шею вожжи, которые были перекинуты через сломавшуюся ветку. Шентэл изо всех сил попытался ослабить затянувшуюся петлю, а когда не вышло, впился в узел не только пальцами, но и зубами. Получилось: поверхностные, судорожные вздохи Кэсси прервал долгожданный глубокий вдох. Девушка зашлась кашлем, переросшим в рыдания.

На шум прибежал бродивший рядом Мар. Он на руках отнёс дочь в свою кибитку, и девушка не покидала её почти две недели: на смену сильному потрясению пришли лихорадка и бред.

Блад ехал на Полночи подле повозки, в которой везли Кассандру, а когда цирк останавливался на ночлег, бродил рядом.

— Ты, парень, конечно, молодец, — как-то заметил Ник, проходя мимо, — но вряд ли поможешь ей тем, что не будешь спать ночами. Отдохни, здесь есть кому дежурить.

Но мальчишка упорно проводил ночи рядом с кибиткой, из которой периодически доносилось невнятное бормотание мучимой жаром Кассандры.

На рассвете одиннадцатого дня к нему вышел Мар. Мужчина был измождён, но глаза его смотрели с облегчением: беда миновала.

— Иди, проведай подругу! Она обрадуется.

Кассандра лежала на шкурах, укрытая двумя одеялами, бледная, полупрозрачная, словно крыло засушенного мотылька.

Блад неуверенно подошёл ближе, сел на край её постели. Сначала ему показалось, что девушка спит. Но, приглядевшись, он заметил её взгляд из-под полусомкнутых ресниц.

— Дядька Ник был прав, — с трудом разомкнув сухие губы, произнесла она.

Всегда звонкий, насмешливый голос Кассандры сейчас походил на хруст тонкой старой бумаги, сминаемой в кулаке.

— Нужно иметь в запасе побольше масок и никому никогда не показывать себя настоящего.

— Кэсси!..

— Не жалей меня, Блад, я сама во всём виновата.

— Кэсси, не надо… — горло мальчишки перехватило, будто теперь вокруг его шеи затягивали кожаные вожжи, и он не смог договорить фразу.

— Посмотри, что они со мной сделали. Не будь таким дураком, как я! Будь Анхиром.

Глаза жгло, словно от злого зимнего ветра с моря.

— Всё будет хорошо, Кэсси, — Блад сжал её тонкую ладонь, — я обещаю тебе, всё будет хорошо!

Девушка медленно, едва заметно кивнула, и мальчишке показалось, что он поймал тень улыбки в уголках её губ.

— Позволь мне отдохнуть. Я устала.

С этого дня Кассандра быстро пошла на поправку и на излёте января уже вернулась к тренировкам. Пока её не было, Шентэл продолжал заниматься, и к возвращению главной наездницы достиг определённых успехов, что очень порадовало Кэсси.

Девушка изменилась: она уже не была такой беспечно-весёлой, как раньше. Она словно повзрослела, стала тише и загадочней, и это завораживало Блада ещё сильней, чем её прежний горячий нрав.

С Руалом, до сих пор не научившимся смотреть ей в глаза, Кассандра держалась холодно, но доброжелательно, словно с незнакомцем, и от внимания Шентэла не ускользнуло, что девушка старается как можно меньше встречаться с силачом, а за общим костром садится от него как можно дальше. Блад и Кэсси сблизились ещё больше, и почти всё время проводили вместе, тренируясь, выполняя поручения Мара или просто болтая о том о сём.

Во время дневных остановок все артисты разбредались для репетиций кто куда, чтобы не мешать друг другу. Вот и сейчас Блад на Полночи ехал следом за Кассандрой, которая подыскивала подходящее место для тренировки.

— Не слишком ли далеко от стоянки? — удивился мальчишка: обычно они тренировались раза в три ближе к лагерю, чем уехали сегодня.

— А мы не на тренировку, — Кэсси оглянулась на него через плечо, лукаво подмигнув, — устроим выходной.

— С чего бы?

— Ну-у-у… Сегодня день моего семнадцатилетия.

— О, — растерялся Шентэл, — поздравляю! Я не знал.

— Никто не знает, — хмыкнула она, — Мардуарру и Иштар вечно забывают. Только дядька Ник иногда поздравляет. Где-то раз в три года.

— Мне жаль.

— А мне — нет. Не о чем жалеть. Тут уже совсем рядом — маленькая река. Давай устроим праздничный пикник! Я взяла с собой еды.

Несмотря на то, что в воздухе уже отчётливо пахло весной, речка оказалась под толстым слоем льда.

— Ну и ладно, — легонько толкнул плечом в плечо разочарованную девушку Блад, — мы не купаться и собирались!

Они уселись на берегу и, весело болтая, умяли всю снедь, захваченную с собой Кассандрой.

— Ты жила когда-нибудь в городе? — спросил Шентэл, глядя с высокого берега на замёрзшее речное русло.

— Нет, ни разу. Сколько себя помню — мы путешествуем.

— В Сотлистоне на главной площади зимой заливают каток, и богачи скользят по льду, надевая на ноги специальные коньки.

— И зачем они это делают? — удивилась Кэсси.

— Они так развлекаются. Это как танцы. Весело.

— Правда?

— Наверное, — Шентэл смущённо пожал плечами.

— А ты сам-то пробовал? А-а-а! Сам и не пробовал! — рассмеялась девушка, а потом поднялась с пожухлой травы, — давай!

— Что? — не понял Блад.

— Попробуем!

— Но у нас нет коньков.

— А и шут с ними! Поднимайся!

Они спустились на лёд, и Кэсси сразу же поскользнулась и едва не упала, но Шентэл удержал её.

— Как там говоришь, — как будто танцуют? — девушка теснее придвинулась к Бладу и положила руки ему на плечи. — Держи меня, а то если я упаду и разобью голову, будешь виноват ты!

Шентэл обхватил её за талию, и они неуклюже принялись скользить по льду. Но в обычных ботинках скользить не очень-то получалось: ребята запинались, толкались и едва не падали. Кэсси весело смеялась при каждом их неудачном па, а Блад не мог думать ни о чём другом, кроме неё: девушка была так близко, он чувствовал тепло её кожи под своими ладонями и лёгкий пар её дыхания на своей щеке. Внутри мальчишки всё стучало и вибрировало, словно сотни молоточков в охрипшей музыкальной шкатулке.

Наконец Кэсси утомилась и перестала смеяться. Вечерело, и чистое февральское небо казалось совсем весенним.

— Спасибо тебе, Анхир, это лучший праздник за все годы! — тихо сказала она.

Мальчишка улыбнулся, не зная, что ответить. Они стояли посреди маленькой замёрзшей речки, глядя друг другу в глаза, и Кассандра не убирала рук с его плеч, а он всё крепче прижимал её к себе. Казалось, даже их сердца стучали сейчас в унисон, а губы разделяла лишь пара дюймов. Блад чуть склонился и потянулся к Кэсси, но девушка оттолкнула его так неожиданно и резко, что парень чуть не упал, поскользнувшись на льду.

— Ты с ума сошёл? — рассмеялась она. — Я не стану целоваться с ребёнком!

— Что? — опешил Шентэл.

— Тебе всего четырнадцать, а мне уже семнадцать!

— Сегодня исполнилось!

— И что? Между нами ничего нет и быть не может, ты ещё дитя, хоть и ростом выше меня! Мы можем дружить, как дружили, и только! Пойдём, нам пора возвращаться, — Кассандра развернулась и зашагала к берегу.

— Тебе совсем плевать на мои чувства?

— Какие чувства, не смеши меня! — не останавливаясь, хмыкнула девушка. — Чувства — это вздор! Тем более — в твоём возрасте.

— Кэсси, постой!

— Ах, да, забыла сказать: я выбрала себе новое имя. Теперь зови меня Анумеш.

— К чёрту! — выдохнул Блад, нагнав девушку на вершине крутого подъёма.

Он схватил её за запястье и резко развернул к себе. Они оба слегка запыхались и теперь смотрели друг на друга, тяжело дыша: Шентэл со злой горечью, а Кэсси — удивлённо.

— За что ты так со мной, Кассандра? — его подростковый, ломающийся голос прозвучал сипло, но непривычно низко, совсем по-взрослому, и Кэсси слегка вздрогнула, на мгновение замялась, прежде чем ответить.

— Я же сказала: зови меня Анумеш! — холодно и твёрдо повторила она и, выдернув руку из пальцев Блада, пошла к лошадям. Она сделала свой выбор.

На следующую ночёвку цирк остановился вблизи Детхара. Ночь стояла тихая, полнолунная, Но Бладу не спалось. Он вышел из своей кибитки подышать, потом вернулся, сложил в заплечный мешок томик «Естественных наук» и скудные пожитки, которыми успел обзавестись за месяцы жизни в цирке. В карман сунул несколько монет: он ещё не стал полноценным артистом труппы, поэтому работал в основном за еду и гостеприимство Мардуарру, но небольшую сумму всё-таки скопил. Вновь вышел на улицу.

Вороная Полночь стояла с остальными лошадьми, привязанная ко вколоченному в землю колышку. Блад подошёл к лошади, погладил её по шее.

— Здесь тебе будет лучше, девочка. Ты ладишь с Кэсси и даже научилась кой-каким трюкам. Ты хорошая лошадь! — последнюю фразу он прошептал ей в самое ухо очень тихо, боясь, что голос дрогнет, выдаст его. — Прощай, девочка! — мальчишка в последний раз потрепал Полночь по холке и быстрым шагом направился в сторону Детхара.

Вороная кобыла пошла за ним, но почти сразу остановилась, почувствовав натянувшуюся привязь. Потянула верёвку, пытаясь освободиться, потом ещё раз — сильнее. Не вышло. Повернув голову в сторону удаляющегося мальчишки, она тонко и жалобно заржала. Блад замедлил шаг, остановился. Призывное горестное ржание за спиной повторилось. Мальчишка глубоко вздохнул, шмыгнул носом, сунул руки в карманы и, не оглядываясь, пошёл прочь.

Ученик доктора

Детхар раскинул свои шумные улицы на побережье Десшерианского моря и разительно отличался от серого приземистого Сотлистона: широкие улицы, большие, мощёные брусчаткой площади с фонтанами, дома из жёлтого и красного камня с покатыми черепичными крышами. Здания были здесь все сплошь похожи на общежитие сотлистонской медицинской академии: массивные, с нарядными фасадами.

Может быть, из-за мягкого климата, может, из-за близости моря, но и люди тут отличались от столичных: улицы полнились яркими нарядами, весёлой болтовнёй и взрывами смеха. Вечером на площадях гуляли отдыхающие, музыканты пели и играли прямо возле фонтанов, и прохожие в благодарность бросали к их ногам монеты. Из узких боковых улочек в свет фонарей, словно пёстрые бабочки, то и дело выпархивали девушки, одетые и причёсанные с лёгкой манящей небрежностью. В Детхаре одиноких вечерних «жертв» куртизанки заманивали в свои объятия прямо на улице. В Сотлистоне за такое поведение и девушки, и их клиенты давно бы оказались в тюрьме, попадись они жандармам. Видимо, здешний губернатор не имел ничего против таких развлечений, и куртизанки охотно кокетничали с патрульными, невинно хлопая кукольными ресницами.

Весь первый день Блад бродил по городу, глазея по сторонам, а когда проголодался, найти обед оказалось не так просто: цены во всех лавках Детхара были значительно выше столичных. Тех денег, что у него были с собой, хватит не дольше, чем на неделю, и то если сильно экономить. Придётся как можно быстрее найти способ зарабатывать.

К ночи похолодало. В поисках ночлега мальчишка добрёл до воздушных пристаней: высоких металлических конструкций, собранных из толстых прутьев. Наверх каждой вело несметное количество ступеней, которые заканчивались просторной площадкой с деревянным настилом и козырьком, защищавшим от дождей. К пристаням подходили небольшие пассажирские дирижабли, работники вокзала притягивали их за анкерные верёвки и надёжно закрепляли, чтобы пассажиры смогли высадиться или, наоборот, занять свои места. Внизу, под пристанями, стояло большое одноэтажное здание: билетные кассы и зал ожидания. В последний пускали только по билетам на дирижабль, но Блад был бы не Блад, если бы не ухитрился проскочить мимо охранника. Эту ночь ему посчастливилось провести в тепле.

На следующее утро начались поиски работы. Устроиться в Детхаре оказалось сложно: везде, даже на самые мелкие и грязные должности, у мальчишки просили документы. Их у него не было, а нанимать странного, явно приезжего подростка без бумаг никто не спешил.

— Вдруг ты беглый преступник, — предположил один из нанимателей, — а мне потом отвечать! Слышно же, говор у тебя резкий, не местный. Не, пацан, так дело не пойдёт. Принеси мне хоть какой документ, тогда и поговорим.

На третий день безрезультатных поисков работы Шентэл решился последовать примеру уличных артистов. Для начала выбрал не самую запруженную народом площадь, достал из заплечного мешка колоду карт и принялся показывать фокусы, которым научил его Мардуарру.

Через несколько минут вокруг мальчишки собралась кучка народа, не скупящегося на смех и аплодисменты после каждого фокуса и на звонкие монетки, что летели к ногам фокусника. Он проработал часа четыре за вечер, устал, но денег выручил, как за неделю в конюшнях Нормана. Довольный таким неожиданным успехом, Блад вновь отправился ночевать на вокзал.

За представлениями на площадях и набережных Детхара прошла неделя. Ночи Шентэл по-прежнему проводил в зале ожидания. Он заметил, что в определённые часы народу там было в разы меньше из-за редких ночных рейсов дирижаблей, и охранник на посту начинал клевать носом. Тогда-то Блад и проскальзывал внутрь, чтобы вздремнуть на лавке в самом тёмном углу зала, подложив под голову заплечный мешок. Всё шло пока вполне неплохо, но мальчишка не оставлял мечты о поступлении в медакадемию, а для этого ему нужны были документы, учитель и деньги. Много денег, потому что учёба в академии была удовольствием не из дешёвых. Следовало найти хорошую работу, чтобы скопить хотя бы на первый год обучения.

Погрузившись в размышления о том, как и где можно было бы выправить документы, Блад возвращался после очередного позднего представления на набережной. Главные улицы Детхара не пустели даже ночью, а на боковых узких улочках, которыми шёл мальчишка, в этот час не было ни души.

Однако в очередном переулке за его спиной вдруг послышались шаги. Шентэл не стал оглядываться, понадеявшись, что это просто такой же ночной прохожий. Но, судя по шагам, число идущих за ним прибывало, словно из каждой подворотни к идущим сзади добавлялась ещё одна пара ног. Сомнений не осталось: Блада преследовали, и неспроста.

Шентэл остановился и развернулся. На расстоянии нескольких шагов от него замерла кучка разнокалиберных мальчишек, человек семь или восемь, лет от двенадцати до семнадцати на вид.

— Что вам надо? — спросил Шентэл.

— Долю, — вперёд выступил самый старший из них: крепкий пацан в коротком расстёгнутом полушубке с чужого плеча, мех на котором вытерся, наверное, ещё при предыдущем хозяине.

— Какую долю?

— Три четверти от того, что ты заработал!

— Чего-о-о? — изумился Блад. — С какой это радости?

— Это наш город, — с угрозой произнёс парень, — ты работаешь на наших улицах. Знаешь, что делают те, кто работает на чужой территории? Платят аренду! А знаешь, что делают с теми, кто платить не хочет?

— Бьют мор-р-рду! — картаво пискнул из-за спин остальных самый младший, постукивая себя кулаком в ладонь, будто самый опытный здесь мордоизбиватель.

— Так что давай, отсыпь деньжат, и разбежимся добром. На следующей неделе сам принесёшь.

— Да пошёл ты, горжерет литотомический! — плюнул Шентэл и пустился наутёк: в драке против семерых ему не потянуть.

— Чё ты сказал?! — на миг опешил главарь в заношенном полушубке, пытаясь разобрать незнакомое выражение. — Стой, гниль паскудная! — крикнул он в спину Бладу, и вся ватага ринулась следом за убегающим.

Шентэл петлял подворотнями. В темноте узких улочек на окраине города он быстро заблудился и теперь бежал наугад, надеясь, что на пути ему подвернётся подходящее укрытие. Но мальчишки позади не отставали, бранясь и улюлюкая ему в спину. Завернув в очередной проулок, Блад упёрся в высокий кирпичный забор, плотно примыкающий к стенам домов. Бежать было некуда.

Шентэл разбежался и подпрыгнул, ухватился за край забора, заскрёб ботинками по старому крошащемуся кирпичу, пытаясь взобраться выше. Не успел. Настигшая беглеца стая мальчишек вцепилась в него, словно собачья свора, стащила вниз, повалив наземь, облепила со всех сторон. На Блада посыпались удары сапог и кулаков с железными кастетами, он извивался на земле, пытаясь от них увернуться, но мальчишек было слишком много. Чьи-то цепкие, как у мартышки, пальцы уже резали лямки его заплечного мешка и потрошили карманы, кто-то тащил с его лягающихся ног ботинки — единственный хороший предмет одежды.

Мальчишки продолжали плясать вокруг своей жертвы дикий, полный яростных визгов танец, пока над их головами не засветилось чьё-то окно.

— А ну, пошли прочь, мракобесы! — раздался сверху зычный мужской голос, следом щёлкнул затвор ружья.

Этого звука оказалось достаточно, чтобы банда дружно бросилась из подворотни, оставив на земле избитого до полубеспамятства Блада в одном ботинке и куртке с оторванным рукавом.

Через пару минут открылась дверь чёрного входа и в подворотню вышел, поплотнее запахивая тёплый халат, статный седой мужчина. Он присел на корточки над пострадавшим, неодобрительно цокнул языком.

На границе льющегося из окна на землю жёлтого света он заметил рваный мешок, рассыпанную колоду карт и толстую книгу. Мужчина подошёл ближе, поднял увесистый том «Естественных наук». На первой странице книги стояла чернильная печать библиотеки медицинской академии Сотлистона. Седой вернулся к избитому мальчишке и с любопытством посмотрел на него.

— И кто ты, интересно, такой, молодой человек? — задумчиво пробормотал мужчина.

***

Шентэл очнулся в маленькой чистой комнатке, полулёжа в кресле с высокой старинной спинкой. Босые ноги покалывал жёсткий ворс плешивого ковра, ноздри щекотал резкий запах чего-то больничного, напомнившего Бладу об Арни и его чемоданчике с врачебными причиндалами. Но, несмотря на запах, комната больше походила на библиотеку: все стены от пола до потолка занимали книги. Они покоились в шкафах тёмного дерева, стопками лежали на массивном письменном столе, табурете, стоявшем подле него, подоконнике и даже на полу. Столько книг сразу Винтерсблад не видел никогда! Он хотел подойти и рассмотреть их поближе, но тут за его спиной скрипнула дверь, впуская в комнату подтянутого седовласого мужчину.

— Полегчало? — кивнул он мальчишке.

Незнакомец был строг лицом, но голубые глаза смотрели спокойно и по-доброму.

— Я дал тебе кое-что, чтобы унять боль, и обработал ссадины. Возможно, будет тошнота и головокружение, так что не делай резких движений. Тебе повезло: пара мелких шрамов и сотрясение. До свадьбы заживёт.

— Вы доктор?

Мужчина кивнул, усаживаясь напротив Блада на табурет, стопку книг с которого пришлось снять на пол.

— У меня своя практика. Этажом ниже — приёмный кабинет. Ты там уже был, но, думаю, не помнишь, — усмехнулся доктор.

Его голос был густым, как сироп от кашля, а речь — тягучей и неспешной, и это успокаивало. Весь его вид, от благородной седины до добротных домашних туфель, выглядывающих из-под длинного тёплого халата, производил впечатление основательности и порядка, вызывал доверие.

— За что они тебя? Украл что-то? — в его тоне не было осуждения, — лишь доброе сочувствие, но Шентэла всё равно задело такое предположение.

— Не позволил им украсть у меня, — буркнул он.

Мужчина тихо и сдержанно рассмеялся, не разжимая губ, почесал длинным худым пальцем кончик носа.

— И всё-таки у них получилось, — мягко заметил он, — я прав?

Шентэл насупился ещё больше: конечно, эти ублюдки забрали все его деньги! И вещи.

— Но вот это, — доктор взял из стопки на полу верхнюю книгу и показал её Бладу, — удалось спасти. Откуда она у тебя?

Мальчишка узнал свои «Естественные науки», и его лицо чуточку просветлело.

— Подарок, — слукавил он.

Всё-таки Арни не дарил ему книгу, а дал в пользование. Но вернуть её назад было уже невозможно.

— И ты её читаешь?

— Прочёл. Дважды.

— М-м, — с одобрительным удивлением протянул мужчина.

Он закинул ногу на ногу, открыл томик и пролистал несколько страниц.

— И тебе понравилось?

— Отдайте, пожалуйста, сэр! — Блад протянул руку за книгой.

Доктор закрыл томик, но выполнять просьбу не спешил.

— Я отдам. Просто хочу полюбопытствовать: ты хоть что-то понял из того, что прочитал?

Мальчишка угрюмо глянул на собеседника из-под спадающих на глаза светлых прядей и скрестил на груди руки: отвечать он не собирался. Доктор тоже молчал, настойчиво и доброжелательно глядя на Шентэла. Затянувшаяся пауза и немигающий взгляд голубых докторских глаз начинали нервировать.

— Чего вы от меня хотите, сэр? — не выдержал мальчишка. — Я благодарен вам за помощь. Верните мне, пожалуйста, мою книгу и позвольте уйти. Где мои ботинки?

— Один из них — у тех, что тебя поколотили. Там же и рукав твоей куртки, — невозмутимо ответил доктор, — второй ботинок стоит под креслом, — казалось, замешательство, отразившееся на лице парня, доставило мужчине удовольствие. — Уверен, что хочешь уйти прямо сейчас?

Блад не ответил. Седой явно что-то от него хотел, и Шентэл предпочёл бы не знать, что именно, а просто сбежать обратно на улицу, но не в одном же башмаке!

— Давай так, — доктор отложил книгу обратно в стопку, — я буду угадывать, а ты меня поправишь, если ошибусь. В Детхаре ты совсем недавно. Судя по говору, ты откуда-то с северо-запада, верно? Ты не похож на беглого преступника, скорее ты — сирота. Пытаешься перезимовать поближе к морю, где потеплее. Или попал сюда случайно. Ты читаешь книгу, рекомендованную для студентов медицинской академии, и читаешь не от скуки. Думаю, ты хочешь стать врачом, не так ли?

— Допустим.

— Что ж, тогда, будь я тобой, я бы не по улицам шатался, а постарался бы получить место в городском приюте, чтобы закончить школу, найти хорошую работу, что позволит накопить на обучение, а уж потом поступил бы в медакадемию.

Блад усмехнулся.

— Простите, сэр, но вы, видимо, не встречали никого из приютских. А если бы поговорили хоть с одним из них, то знали бы, что обучение там ограничивается письмом и чтением, а большую часть дня воспитанники работают на благо приюта. После семнадцати лет их выставят вон без гроша в кармане, и ни о какой хорошей работе, ни о какой дальнейшей учёбе и речи быть не может! Дерьмо бы пристроиться убирать или улицы мести — уже хорошо!

Доктор невозмутимо кивнул:

— Но и одной-единственной книги, пусть даже прочитанной дважды, тоже недостаточно. Тебе нужен учитель. И заработок, чтобы скопить на обучение.

— Я знаю, сэр, — тяжко вздохнул Шентэл.

— А мне нужен помощник.

***

Уговор был прост: Шентэл должен был до семнадцати лет помогать доктору Уайтхезену, выполнять все его поручения, всю грязную работу и по дому, и в кабинете, а тот подготовит его к поступлению в академию и будет платить за его обучение. Если из Блада выйдет хороший врач, то не имеющий наследников Уайтхезен оставит ему свою практику с условием, что молодой доктор будет содержать его в старости. Так Шентэл стал помощником доктора Уайтхезена, который безжалостно нагружал мальчишку делами и всевозможными поручениями, учёбой и заданиями для самостоятельной работы. Ученик оказался толковым, и вскоре доктор позволил ему присутствовать на некоторых приёмах, научил делать перевязки, промывать и штопать мелкие раны, лечить несварение и инфлюэнцию. Он выправил мальчишке документы, по которым Шентэл Винтерсблад четырнадцати лет от роду был двоюродным племянником доктора Уайтхезена по отцовской линии.

— Никогда не лги по-крупному, — сказал доктор, когда в один из вечеров они обсуждали версии своего родства, — однажды ты запутаешься: невозможно упомнить все детали. Если нужно соврать, просто измени какие-то мелочи. Что-то добавь, о чём-то умолчи. В таких случаях лучше недоговаривать, чтобы твои собеседники сами сделали нужные тебе выводы, понимаешь? Тогда тебя и во лжи-то будет не уличить.

Уайтхезен и сам поднаторел в обмане: его частная врачебная практика в кабинете на первом этаже была не главным его доходом. Три-четыре раза в неделю он принимал в другом, тайном, полуподвальном кабинете, в котором не было окон, а вход маскировался под дверь в кладовку. Пациентки приходили чёрным ходом, миновав длинный коридор и лестницу. Это были исключительно женщины, большей частью очень молодые и не отличающиеся благочестивым видом. Шентэлу вход в тайный кабинет был заказан, и даже основную уборку в нём доктор делал сам, мальчишка лишь мыл пол, который частенько бывал скользким от крови. Блад догадывался, что Уайтхезен делает что-то незаконное, но в дела доктора не лез.

— Не задавай лишних вопросов, мальчик, особенно когда ответы на них могут испортить тебе жизнь, — говорил Уайтхезен.

И Шентэл не задавал.

Шли месяцы. Зима сменилась жарким летом, пропитанным морским воздухом и пронзительными воплями чаек. У Винтерсблада по-прежнему не было ни единой свободной минутки. Он быстро учился и быстро взрослел, превращаясь в привлекательного юношу. Его обаятельная улыбка и внимательный взгляд серых глаз подкупали пациентов даже больше, чем располагающее спокойствие седого доктора, и всё чаще какая-нибудь очередная пожилая мадам, выслушав рекомендации Уайтхезена, оборачивалась к Бладу:

— А вы что думаете, молодой человек?

— Вы станете успешным хирургом, юноша, — усмехался себе под нос Уайтхезен, глядя через плечо ученика, как тот быстрыми, аккуратными стежками штопает рассечённую бровь пациента, — если будете столь же прилежны!

Осенью Винтерсбладу исполнилось пятнадцать, и доктор решил, что пора посвятить его в дела более серьёзные, чем общая практика.

— Скажи мне, Шентэл, ты догадываешься, что происходит в том кабинете? — доверительно спросил доктор Уайтхезен, однажды вечером пригласив Блада на разговор в свою библиотеку.

— Да, сэр.

— И что же? — он сидел за массивным письменным столом в окружении книжных стопок, а Винтерсблад, как и в вечер их знакомства, — в кресле с высокой старинной спинкой.

— Вы лечите женщин от скверных болезней и… — Блад замялся, подбирая слова.

— И помогаю избавиться им от некоторых неприятностей.

— Да, сэр.

— Как ты считаешь, хорошо ли это?

— Думаю, это опасно.

— Верно. И для меня, потому что это незаконно, и для них, потому что это может навредить их здоровью. После таких процедур бывает горячка. Некоторые от неё умирают. Об этом я предупреждаю каждую пациентку, но они готовы на риск. Это их выбор, и с моей стороны всё честно: я делаю эту работу лучше остальных в Детхаре. Во время моих процедур не умерла ни одна женщина. Если и умирали — то уже после, через несколько дней, не от процедуры, а от горячки, но это уже не моя забота. Моя забота — то, что происходит в кабинете. Я хочу, чтобы ты продолжил и эту мою практику после академии, раз уж ты решил стать хирургом.

Шентэл напряжённо молчал.

— Понимаю, — вновь заговорил доктор Уайтхезен, — ты пока не готов к этому, и я даже не буду просить тебя присутствовать на таких процедурах. Но я старею, и через несколько лет мне придётся оставить это дело. Я должен передать его тому, кому доверяю. Если ты откажешься, тогда, мой мальчик, мне незачем будет платить столько денег за твою учёбу.

— Но, сэр, у нас уговор! — возмутился Блад. — И в нём не было ни слова про такие… процедуры!

— Было условие, что я оставлю тебе свою практику.

— Общую!

— И эту тоже.

— Но сэр!

— Я не настаиваю, Шентэл, не надо кричать. Подумай. И соглашайся, если хочешь поступить в академию.

— А если откажусь? — понизил голос Винтерсблад.

Уайтхезен равнодушно пожал плечами:

— Тогда — приют. А я продолжу искать себе достойного преемника.

Выбор был очевиден: до академии ещё несколько лет, несколько лет и в самой академии. Кто знает, что успеет случиться с незаконной практикой Уайтхезена за это время? Кто знает, что может случиться с самим Уайтхезеном? И Блад согласился.

Минул ещё год.

В зимний вечер одного из «подвальных» приёмов Шентэл сидел в своей комнатушке, зубрил очередной заданный урок, как вдруг дверь распахнулась, и в комнату без стука вошёл Уайтхезен. Блад никогда раньше не видел его в таком состоянии: обычно спокойное лицо доктора нервно подёргивалось, пальцы заметно дрожали, на побелевшем лбу выступила испарина. Мужчина покинул кабинет, забыв снять заляпанный кровью резиновый фартук и нарукавники, чего с ним никогда не случалось. Он присел на краешек кровати, медленно и глубоко втянул носом воздух, словно набираясь духу перед очень неприятной задачей. Шентэл вопросительно смотрел на доктора, но тот отвёл взгляд, уставился в пол, словно хотел разглядеть на протёртом ковре что-то важное.

— Она умерла, — каким-то не своим, слишком гнусавым голосом выдавил Уайтхезен.

— Кто? — не понял Шентэл.

— Прямо во время процедуры, — не обратив внимания на вопрос, продолжил доктор. — Я не знаю, что делать. Нас посадят в тюрьму, Шентэл! А потом повесят! — закончил фразу уже срывающимся шёпотом.

Он сложил дрожащие ладони и зажал их меж колен, испачкав кровью светло-серые брюки. В маленькой спальне, вмиг пропахшей резким, тревожащим медицинским запахом, воцарилась тишина. Её нарушала лишь правая нога доктора, которая мелко отстукивала дробь на деревянном полу.

«Горжерет литотомический! — мелькнуло в голове юноши, когда он наконец осознал случившееся. — Хренов доктор со своей сраной подвальной практикой!»

— Может быть, можно устроить всё так, будто пациентка умерла во время какой-то другой операции? Перенести её наверх, замаскировать… — начал он вслух, но договорить не успел.

— Что там замаскировать?! — шёпотом закричал Уайтхезен, выпростав ладони и растопырив трясущиеся пальцы. — Я доктор общей практики, а не хирург! — он вскочил, прошёлся туда-сюда по комнате, резко остановился перед сидящим на стуле мальчишкой. — Мы должны что-то придумать, мальчик! Избавиться от тела. Другого выхода нет, — пробормотал он, блуждая вытаращенными глазами по стенам комнаты. — Шентэл, — безумный взгляд доктора остановился на лице Блада, — ты должен мне помочь, — седой мужчина начал медленно оседать на пол.

Блад уже был готов подхватить его, сделать искусственное дыхание, попробовать вновь запустить остановившееся сердце или что ещё требуется в таких случаях. Но врач лишь опустился на колени, намертво вцепился длинными пальцами в Винтерсблада. Если бы под его ледяными руками оказались не запястья, а шея, парень бы уже посинел от удушья.

— Помоги мне, Шентэл! — пролепетал посеревший старик, совсем не похожий на статного, вальяжного, уравновешенного доктора Уайтхезена. — Помоги мне, ты же обещал! Иначе мы оба пропадём!

Блад смотрел на наставника с высоты своего стула, стараясь не встречаться с ним взглядом, но не в силах отвести глаза от трясущихся щёк, бледного, взмокшего лба, изрезанного глубокими морщинами. Юноша с усилием разомкнул плотно сжатые челюсти:

— Какого горжерета вы вообще за это брались, доктор общей практики?

Вместе они спустились в подвальный кабинет, и Бладу пришлось поддерживать вмиг одряхлевшего доктора под локоть. Уайтхезен остановился на пороге, не в силах войти внутрь. Шентэл потянул его за локоть, но доктор замотал головой, упёрся свободной рукой в косяк, вцепился в деревяшку так, что побелели пальцы, словно мальчишка стал бы втаскивать его в кабинет силой.

— Нет-нет, не могу, — беспомощно запричитал старик, — не могу, не могу! Шентэл, там на полу… я достал простынь… заверни её, ладно? Заверни, хорошо? Сделаешь?

Блад сжал побледневшие губы и мрачно вздохнул, буравя взглядом седой висок доктора, старательно отводящего глаза. Скрюченные пальцы старика по-прежнему впивались в косяк и не думали ослаблять хватку. Всё придётся делать самому, иначе труп так и останется лежать в докторском подвале. Всё придётся делать самому. Он переступил порог кабинета.

Девушка лежала на спине, запрокинув голову, и была совсем юной, не старше Винтерсблада. Рядом с ней на высоком табурете стоял железный таз с густым кровавым месивом, в котором плавало что-то склизкое. Бескровные губы мёртвой были полуоткрыты; светлые, неподвижные глаза удивлённо распахнуты; к белому лбу прилипли вьющиеся прядки медных волос. На маленьком тонком носу девушки брызгами крови рассыпались рыжие веснушки. Она не была похожа на шлюху. Просто кем-то обманутая девочка, которая верила, что Уайтхезен поможет ей. А он её убил.

«К чёрту эту практику! Он не заставит меня делать эти свои „процедуры“, пусть хоть трижды оплатит обучение!» — подумал Шентэл.

Блад долго не решался прикоснуться к бездыханному телу. Его не пугали ни смерть, ни кровь — их он уже видел. Его пугала тонкость и хрупкость девушки, — почти прозрачность, её беззащитность и доверчивость. Когда он поднял мёртвую на руки, она оказалась невесомой и ещё тёплой, как только что подбитая камушком из рогатки сорока.

— Мы её похороним? — спросил юноша, завернув девушку в простыню.

— Что? — встрепенулся шумно сопевший за порогом доктор. — Похороним? Как?! Мальчик, на улице декабрь, мы не сможем выкопать яму! У меня и лопаты-то нет! И где нам её копать, не в городе же?! А если на кладбище, то нас может заметить смотритель, — нервно затараторил старик, — и тогда он сообщит жандармам, нас посадят в тюрьму, а потом повесят! Нас обоих повесят, не иначе! Не-е-ет, я не готов ради этого жертвовать собой! А ты, Шентэл? — Уайтхезен оторвался от косяка и заметался по узкому коридору.

Яростно потирая заднюю сторону шеи, он продолжил, обращаясь к мыскам своих ботинок:

— Здесь недалеко есть сточная канава. Там неспокойный район, всякое случается. И жандармы туда не любят наведываться. Так что найдут её нескоро. А там, глядишь, уже и не узнать будет, кто она была да что с ней случилось.

Пытаясь сохранить остатки самообладания, Шентэл сжал кулаки и закусил нижнюю губу так сильно, что рот мигом наполнился отвратительным стальным привкусом. Блад сделал глубокий вдох, представляя, как выходит в коридор, хватает суетящегося там доктора за шиворот и тащит в кабинет. Тот сопротивляется, цепляется за всё, что попадает под руку, и на пол летят перевёрнутые шкафчики со стеклянными дверцами, этажерки, во все стороны со звоном брызгает битое стекло и металлические инструменты. Но Блад не обращает на это внимания, подтаскивает доктора к тазу с кровавыми отходами и макает туда его рожу с трясущимися щеками и вытаращенными глазами. Так тыкают в его же дерьмо нагадившего на кровать кота. Руки доктора когтят воздух, пытаясь достать до Винтерсблада, но тот снова и снова окунает его голову в таз, а потом держит, пока седой не перестаёт дёргаться.

— Что? — бледное, покрытое испариной лицо доктора беспокойно выглянуло из коридорного полумрака. — Что ты так на меня смотришь, Шентэл?

— Я. Не стану. Этого. Делать, — процедил Блад.

— Хорошо! — быстро согласился Уайтхезен. — Хорошо, мальчик, как знаешь! Только унеси её отсюда! Потому что здесь мы её держать не сможем, пойдёт запах, соседи или пациенты вызовут полицейских, они найдут её, и нас повесят!

Винтерсблад подошёл к доктору почти вплотную, глядя на него так, будто врач кишел червями.

— Сами сделайте это, сэр.

— Что?

— Это ваша вина. Это ваша практика. Сами разбирайтесь.

— Я не могу! — перешёл на фальцет Уайтхезен. — Даже не проси меня! — и он неожиданно резво побежал наверх.

Блад бросился следом, но не успел: доктор захлопнул дверь своей комнаты перед самым его носом.

— Я не собираюсь разгребать ваше дерьмо! — заорал юноша, до крови разбив кулак о дверные доски.

— И не надо! — уже смелее раздалось из комнаты. — Иди, живи на улице, пока тебя не поймают и не заберут в приют, забудь о медакадемии! Вот только девушке ты этим не поможешь, она уже мертва. А мы с тобой ещё живы!

Поздней ночью Блад отволок тело к небольшому оврагу, вонявшему тухлой водой, и сбросил вниз. До утра он отмывал от крови подвал. Стоя на коленях с засученными выше локтя рукавами, опускал тряпку в железное ведро с ледяной водой, со всей силы, до треска ткани отжимал её, а потом с тихой, загнанной глубоко внутрь яростью тёр пол. Движения Шентэла были медленны и напряжённы, словно он боялся невзначай расплескать эту муторную, душную злость. И при каждом движении кто-то невидимый ковырял ржавым гвоздём у него чуть пониже ключиц, загоняя грязное остриё всё глубже и глубже, до самого позвоночника.

Зато Уайтхезен был в норме. Случившееся не заставило его отказаться от преступного заработка, — доктор просто стал выпивать стаканчик виски перед тем, как спуститься в подвал, и пару стаканов после, перед сном. Вот и сейчас Блад застал его за тем, как седой цедил себе предпроцедурную порцию.

— Мне не нравится, как ты стал на меня смотреть, мальчик, — не оборачиваясь на Шентэла, бросил Уайтхезен, — не дорос ещё, чтоб судить. Как бы и сам потом на моём месте не оказался!

— Я бы на вашем месте не пил перед операцией, сэр, — тон Винтерсблада был так холоден, что его можно было добавить в докторский виски вместо льда.

— Я сам разберусь, что и когда мне делать, щенок!

— Если опять кого-то убьёте, о помощи больше не просите.

Доктор снисходительно усмехнулся, поболтал в стакане напиток цвета тёмного янтаря.

— Ты правда думаешь, что помогал в тот вечер мне? Не обольщайся, мальчик, я ничем тебе не обязан! Ты спасал свою шкуру, потому что на кону стояло твоё будущее. А мог бы похоронить девчонку. Мог бы пойти в полицейский участок и донести на меня. Мог бы вообще оставить её там, внизу, и не вмешиваться. Но ты этого не сделал. Ты выбрал то, что выбрал. Стал соучастником, но не ради меня, а ради собственной безопасности. Вот и всё.

Если бы не звон льда о стенки стакана, то седой услышал бы, как скрипнули стиснутые зубы мальчишки. Доктор окинул взглядом напряжённую фигуру Шентэла, заметил, как под тонкой тканью рубашки взбугрились напряжённые мышцы, а на шее вздулись жилы.

— Я ненавижу вас, сэр, — едва слышно, с усилием, вымолвил Блад.

— Мне плевать, — Уайтхезен отсалютовал ему стаканом, — потому что я уверен: эти сильные чувства не помешают тебе выполнять наш уговор. Ты и дальше будешь помогать мне. Той ночью ты сделал окончательный выбор.

Винтерсблад не мигая смотрел на доктора из-под сдвинутых бровей, и его серые глаза казались чёрными.

— Хочешь, и тебе налью выпить? Помогает расслабиться, знаешь ли, — равнодушно предложил седой.

***

В конце января Уайтхезена тайно вызвали на процедуру к дочери какого-то богатея, но домой доктор в этот день не вернулся. Не вернулся и на следующий. А вечером пришли полицейские.

— Ты кто такой? Документы есть? — рявкнул один из них на открывшего двери Шентэла.

— Я племянник доктора Уайтхезена, я здесь живу, — юноша показал выправленные доктором бумаги.

— Сирота? Ещё родственники есть?

— Нет, сэр, только дядя.

— В тюрьме твой дядя, малец, — грубо бросил полицейский, — эй, сержант, отвезите мальчика в приют!

Тёмно-синие стены

Массивное трёхэтажное здание приюта притаилось за чёрным готическим забором, в тени громадных старых дубов. С дороги его нельзя было заметить, не приглядываясь. Оно походило на диковинного опасного зверя в зоосаде, который подобрался и нахохлился в глубине своей клетки, то ли поджидая добычу, то ли пытаясь согреться. Если долго стоять у толстых прутьев изгороди, вглядываясь во влажную мшистую тень под переплетением узловатых, словно старческие пальцы, веток, то почувствуешь, как приют тоже смотрит на тебя своими голодными окнами, тускло светящимися жёлтым.

Бладу не довелось ощутить этот взгляд на себе: он сразу попал в самые недра приюта, пропахшие хозяйственным порошком и керосиновыми светильниками. Причудливые трещины на тёмно-синих стенах напоминали рисунки кровеносной системы из медицинского атласа, головокружительно высокие потолки терялись за слоем пыльной паутины, а истёртые деревянные ступени крутых лестниц на каждое прикосновение отзывались вздохом, пропитанным мышиным душком.

Блад хотел сбежать ещё по пути в приют, но вспомнил, как непросто пришлось ему без документов в прошлый раз, и решил погодить: наверняка их можно будет выкрасть из кабинета приютского директора (или где они там хранятся), а потом уже дать дёру, перемахнув через чёрные прутья забора. Он крепко пожалел о своём решении, когда двое молодых коренастых мужчин, похожие на санитаров, силой удерживали его на скрипучем стуле, а дородная женщина в старомодном чепце и белом переднике сбривала волосы Шентэла. Вид у неё был скучающий.

— Отрастил лохмы, — монотонно бурчала она, — с такими лохмами только гнид разводить. А у нас тут порядок должен быть: никаких насекомых. Ну-ка, наклони башку-то!

Блад и не подумал послушаться, но женщине дважды повторять не пришлось: железная клешня санитара пригнула голову юноши, едва не сломав ему шею. Пришлось подчиниться и беспомощно провожать глазами опадающие на облупленный пол пшеничные пряди.

Одежду тоже забрали. Выдали тёмно-серый костюм (похожий то ли на больничную пижаму, то ли на тюремную робу) и бельё, потребовали переодеться.

— Отвернитесь, — зло бросил Шентэл обрившей его женщине и тут же схлопотал увесистую оплеуху по голому затылку от санитара:

— Шевелись давай!

Рукава и штанины оказались коротки, но женщина всё равно одобрительно кивнула:

— Сойдёт. Через неделю-две получишь свой размер. Пока так походишь, не помрёшь. И не вздумай угваздать верхнюю одежду, смены нет. Вот постель, — она пихнула в руки юноше стопку запсивленных тряпок, — застелешь сам, — перевела безразличные глаза на санитаров, — отведите, в шестой свободная койка.

Шестая оказалась небольшой и вонючей, словно в ней жили не одиннадцать мальчишек, а стадо поросят. Напротив дверей серело зимним небом окно без занавесок, голое, как и маячившие в нём ветви деревьев. По двум стенам стояли шесть двухъярусных кроватей. На полу, словно после стихийного бедствия, валялись какие-то вещи вперемешку с мусором, а подошвы Бладовых ботинок на первом же шагу прилипли к чему-то уже подсохшему. В просвете между двумя крайними койками и мусором играли в карты восемь подростков, усевшись в кружок прямо на полу. С верхнего яруса за ними наблюдали ещё двое. Внизу невысокий щуплый парень в шерстяных носках, количеством дырок напоминавших летние сандалии, перекатывал спичечный огрызок из одного уголка губ в другой. По его безучастному, утомлённому виду и презрительному изгибу тонких губ Блад сразу понял, кто здесь вожак.

— Ребята, вот вам сосед, до полного комплекта! — усмехнулся один из санитаров, ткнув затормозившего на пороге Шентэла промеж лопаток. — Покажите ему свободное место.

Судя по выражениям повернувшихся на новичка лиц, эти ребята предпочли бы показать ему потроха Гнилого Генри, а не пустую постель. За спиной Блада хлопнула затворившаяся дверь.

Вожак поднялся со своей кровати, сплюнул на пол изжёванную спичку, пружинистой походкой вышел в центр комнаты. На его голове сквозь тёмный ёжик просвечивали фиолетовые вены, над верхней губой проступала полоска жиденьких усиков, больше похожих на размазанную под носом сажу.

— Вот постель, — ткнул он пальцем в нижнюю среднюю койку у противоположной стены, — вон бельё, — указал на своё помятое ложе. — Перестели.

Блад направился к свободной кровати, молча принялся её застилать.

— Ты не понял, что ли? Глухой? Или больной? — с вызовом каркнул ломающимся голосом мальчишка. — Тебе сказано: перестели!

Сидящие в кружок картёжники притихли, предвкушая зрелище.

— Пацан нарывается! — пронёсся над их головами едва слышный шепоток.

Винтерсблад спокойно заправлял свою койку, не обращая внимания на попытки вожака испепелить его взглядом.

— Булка! — бросил главный, продолжая буравить новенького своими шустрыми тёмными глазками.

Наверху завозился, выпрастывая ноги из-под одеяла, а потом тяжело ссыпался на пол по хлипкой лесенке один из зрителей карточной игры: не по-приютски румяный и пухлый, с блестящей бритой головой, покоящейся на пышных плечах без каких-либо признаков шеи. Булка подошёл к Шентэлу, энергичным взмахом руки выдрал из его пальцев одеяло. Оно взлетело чуть не до потолка и, зацепившись за столбик верхней койки, обвисло, напоминая престарелое уставшее привидение. Булка не проводил одеяло взглядом, Булка не мигая смотрел на новичка, но тот дерзко отвечал на вызов и глаз не опускал.

Следующей в полёт к потолку и обратно отправилась подушка. А вот уже постеленную простыню сорвать не удалось: Блад вцепился в неё обеими руками и был готов к могучему рывку пухлого мальчишки. Тот дёрнул раз, второй, а потом с удивительной для толстяка ловкостью петлёй закинул простыню на шею противнику и со всей дури рванул в сторону. Блад не удержался на ногах и с размаху врезался лбом в кроватную опору. На замотанную вокруг шеи простынь из разбитого носа потекла кровь. Картёжники повскакивали с мест, на лицах засветилось азартное предвкушение драки. Шентэл сморгнул фиолетовые пятна, поплывшие перед глазами, и с отчаянной злостью впечатал кулак в мясистую челюсть Булки. В этой драке у Блада шансов не было, но уступать без единого ответа он не собирался, — не на того напали!

На шум потасовки быстро прибежали дежурные, растащили мальчишек по разным углам комнаты. Булку, Шентэла и одного из картёжников, которому от новенького досталось больше остальных, отвели к директору.

Несмотря на поздний час, господин директор был на месте. Первыми в его кабинет проводили зачинщиков, и Винтерсблад долго сидел в тёмном коридоре на неудобной деревянной скамье, ожидая своей очереди. Торчащие из коротких штанин голые щиколотки лизал зимний сквозняк, и от него пупырышки гусиной кожи с неприятной щекоткой взбирались до самых колен. Разбитый нос горел и пульсировал. Казалось, он раздулся шире лица и был виден даже со спины, но не проверишь: зеркала поблизости не было. А даже если и было, всё равно сквозь малиновую муть ничего не разглядеть! Правый глаз Блада заплыл так сильно, что уже не открывался, а левый смотрел, словно сквозь цветную воду: из него непрерывной тонкой струйкой что-то текло. «Вот дерьмо, — подумал Шентэл, утираясь рукавом, — ещё решат, что это слёзы!»

Директорская дверь отворилась, и из кабинета, виновато повесив головы, вышли Булка с товарищем. Стоило им оказаться вне поля зрения директора, как оба мальчишки тут же расправили плечи и гордо выпятили грудь, смерив презрительным взглядом сидящего на лавке Блада.

— Зайдите! — раздалось из кабинета.

Шентэл вошёл внутрь. Логово директора выглядело так же мрачно, как и весь приют, но казалось более обжитым и удобным. На первый взгляд здесь хотя бы не было сквозняков, а на окне висели плотные портьеры. Директор — высокий, сутулый, худой мужчина, похожий на богомола, — сидел за письменным столом, освещённый мягким светом газового рожка, вертел в пальцах ручку. За его спиной стояли массивные приземистые шкафы с картотечными ящиками, на которых в алфавитном порядке были проставлены буквы. На углу стола, на потускневшем от времени круглом подносе, загадочно мерцал тёмным янтарём полупустой графин, а примостившийся рядом стакан ещё хранил следы сбегавших со стенок на дно капель — остатков недавно выпитого виски.

— Имя? — сухо спросил директор.

— Шентэл Винтерсблад.

Мужчина кивнул, подошёл к одному из шкафов и, покопавшись в картотеке, шлёпнул на стол тонкую коричневую папку.

— Новенький? — спросил он, листая документы. — Только что поступил, а уже проблемы! — устало вздохнув, директор обмакнул ручку в чернила и принялся что-то писать на чистом листе, который прикрепил к документам юноши. — У врача был? — равнодушно спросил мужчина, не глядя на Блада.

— Нет, сэр.

— Надо? — в его голосе прозвучала надежда на то, что — нет, не надо.

— Нет, сэр, — оправдал её Шентэл.

— Хорошо. Я вынесу тебе строгое предупреждение, Винтерсблад, занесу его в твоё дело. Но это только на первый раз. Ещё одна выходка — и будешь строго наказан. Понял?

— Вы не хотите узнать мою версию случившегося, сэр? — угрюмо спросил Блад.

Директор вновь вздохнул, и вздох его был ещё горше предыдущего.

— Я столько сил кладу, чтобы держать эту свору в узде, Винтерсблад! И только они у меня притихают, появляется какой-то новенький недоумок и пытается самоутвердиться. Мне совсем не интересно, что ты расскажешь! Как неинтересно и то, что могли бы рассказать они. Поверь, за годы работы здесь я не услышал ни слова правды! Меня не волнуют ни ваши свары, ни ваши выдумки. Я просто хочу сдать нормальный ежемесячный отчёт и получить хорошее годовое финансирование, и если вы своими выходками будете мне мешать, вынудите меня принимать меры. Это понятно?

— Да, сэр.

— Вот и хорошо. Иди спать, — директор поднялся со своего места, убрал документы Блада на место и запер шкаф на ключ. — Иди, я сказал, что стоишь! — поторопил он мальчишку.

Отворяя дверь, Шентэл ещё раз оглянулся и наконец увидел то, ради чего медлил: связку ключей директор убрал в верхний ящик стола.

***

— Подъём! — ещё затемно заорал один из вчерашних санитаров (они оказались помощниками воспитателя). — Живее, лентяи, пять минут на умывание!

Полутёмная спальня наполнилась вознёй и вздохами. Мальчишки спрыгивали с верхних коек; стукаясь локтями, спешно напяливали на себя приютскую форму, что-то роняли и бурчали себе под нос бранные слова. Из-под откинутых одеял от несвежих простыней несло тёплым ночным потом, откуда-то крепко воняло свежей мочой. На Блада не обращали внимания, словно его тут и не было.

Он поднялся с постели, взял со стула одежду и отшатнулся, выронив оказавшуюся влажной форму на пол: мерзкий запах исходил от его вещей. Кто-то обоссал их, пока Шентэл спал.

— Чего ты там возишься, давай быстрей! — гаркнул на него от двери помощник воспитателя.

— Мне нужна другая одежда, сэр, — твёрдо сказал Блад, изо всех сил сохраняя спокойствие.

По комнате, от одного мальчишки к другому, пробежали смешки, замаскированные под сдавленное чихание.

— Может, тебе ещё и отдельные апартаменты нужны, нет? — отозвался мужчина. — Сказали же вчера: другой формы нет, ходи в этой. Одевайся!

— Я не могу, сэр.

— Одевайся! — раздражённо заорал помощник воспитателя. — И иди умываться!

Поджав побелевшие от злости губы, Блад принялся натягивать на себя вонючие тряпки. Соседи по комнате то и дело бросали на него злорадные взгляды и презрительно хмыкали.

— Что, захотел уже назад к мамочке, ссыкун? — шепнул ему Булка, толкнув мясистым плечом Винтерсблада в дверях умывальной комнаты.

Вода для умывания была ледяной, но для опухшего лица и разбитых пальцев юноши она была облегчением, пусть и всего на несколько секунд. Умывшись, вся толпа, подгоняемая помощником воспитателя, потекла в коридор, вливаясь в поток других мальчишек, стремящийся в столовую.

Там, за длинным столом раздачи, громадный, словно валун, детина помятым половником разливал по жестяным мискам еду. Скорее всего, это была каша: жидкая, комковатая, серая — в цвет постельного белья. Детина был лыс, как и воспитанники приюта, но не был одним из них. Ему, если приглядеться, можно было дать лет тридцать, хотя при беглом взгляде лицо его было, как у шестилетнего. Нахмуренные белёсые брови и периодически выглядывающий изо рта кончик языка свидетельствовали о старании и крайнем сосредоточении на своём деле, но по глазам детины понять этого было невозможно: они смотрели в разные стороны. На губах его дрожала идиотская, никому не адресованная улыбка.

Мальчишки выстроились в очередь, и, получив свою порцию серой жижи с куском хлеба, усаживались за длинные столы: малыши — за детские, с подпиленными ножками, старшие — за взрослые. За процессом следили один из воспитателей и помощник. Подошла очередь Блада.

— Чем воняет? — принюхался воспитатель. — Как будто мочой?

— Новенький ночью обсикался, — захихикал Булка из-за Бладовой спины, — по дому, небось, скучает!

Позади рассмеялись. Детина на раздаче плюхнул в миску порцию для Шентэла и поддержал общее веселье странным булькающим хрюканьем. В уголках его рта запузырилась слюна, собралась в каплю на нижней губе, упала в и без того неаппетитную кашу. Воспитатель смерил Винтерсблада брезгливым взглядом:

— За стол в таком виде нельзя. Возьми хлеб, позавтракаешь в комнате. Понял? Иди!

— Сэр, это не я! — запротестовал юноша. — Ночью кто-то…

— Мне плевать, — отрезал воспитатель, — воняет-то от тебя.

После завтрака начались занятия. Булка долго пыжился, складывая по слогам совсем детский текст о барсуке. Следующей была очередь Блада, но учитель остановил его после первого же абзаца, подошёл ближе, положил на его парту чистый лист:

— Ну-ка, перепиши, что прочитал!

Винтерсблад обмакнул ручку в чернильницу и принялся бегло переписывать текст.

— Грамотный? — раздался над его головой учительский голос.

— Да, сэр.

— Тогда иди работай! Крейн, — обратился учитель к Булке, — проводите Винтерсблада к господину Стоуну, пусть даст ему задание. И немедленно возвращайтесь, Крейн, у вас до обеда уроки!

Булка с превосходством поднялся со своего места, хитро зыркнув на Блада. «Иди, поработай, раз такой идиот!» — читалось в его взгляде. «Действительно идиот, — мысленно подосадовал Блад, — мог бы до обеда, как и эти, корчить из себя недоумка!»

Остаток дня Шентэл провёл за мытьём приютских коридоров: тёмных, бесконечных и холодных. Когда вечером он вернулся в спальню, соседи по-прежнему игнорировали его, разве что кто-нибудь из мальчишек морщил нос и удивлённо спрашивал у остальных: «Откуда воняет?»

После отбоя Блад старался не заснуть, чтобы позже, когда уснут все остальные, пробраться в директорский кабинет за своими документами. Задерживаться в приюте юноша не собирался. Но он слишком устал за день и сам не заметил, как отключился.

Казалось, он лишь моргнул, как вдруг где-то над ухом заорал побудку помощник воспитателя. Блад резко вскочил с постели, ещё не до конца проснувшись, сунул ноги в ботинки и не сдержал крика: ступни ошпарила пронзительная боль. Мальчишка рухнул на кровать, спешно высвобождая из обуви окровавленные ноги. Из упавших на пол ботинок просыпались битые стёкла. В комнате воцарилась тишина, лишь тихо шипел Винтерсблад, вытаскивая вонзившиеся в стопы осколки.

— Кто это сделал?! — строго спросил помощник воспитателя.

Разумеется, ему никто не ответил.

— Кто. Это. Сделал, ублюдки?! — с угрозой повторил свой вопрос мужчина.

— Да сам он, поди! — с невинным видом проблеял Булка. — Вчера кто-то спёр склянки со спиртом в медицинском кабинете. Вот он, поди, и был. Спрятал в ботинки, а со сна и забыл!

Судя по недовольному лицу, в эту историю помощник воспитателя не поверил. Но и связываться с разбирательствами ему не хотелось.

— Ладно, пусть директор решает, кто из вас что спёр и где спрятал, — не меняя угрожающего тона, заключил он, — вы все — умываться! А ты, — он ткнул пальцем в сторону Винтерсблада, — иди в медкабинет. Ну, чего сидишь?

Блад, бросил на мужчину враждебный взгляд и принялся вытряхивать из ботинок остатки стёкол.

— Не понесу же я тебя на руках! — с напускной грубостью прикрикнул помощник воспитателя. — А ну-ка, стой! — поймал он за шиворот Булку, замыкающего процессию в умывальную. — Сходи за метлой и убери осколки!

— Но сэр! — попробовал возмутиться Булка.

— Рот захлопни, Крейн, и делай, что сказано!

***

Шентэл ковылял по бесконечным коридорам в поисках медицинского кабинета. Сегодня он опять остался без завтрака, на нём по-прежнему была вонючая роба, а всё ещё заплывший глаз и припухший нос ныли монотонной болью, но это его уже не особо заботило. Обоссанные вещи, синяки и пустой желудок не так страшны, как искалеченные ноги: теперь он вряд ли сможет далеко убежать, даже если достанет свои документы. Придётся ждать несколько дней, пока раны заживут и он сможет ходить, не цепляясь за стену.

Блад в очередной раз свернул не туда, но за этим поворотом в коридоре кто-то был: можно хотя бы спросить дорогу. На полу, поджав коленки к груди, сидела девчонка.

Длинное шерстяное платье, бесформенное, как и вся приютская одежда, рассыпанные по плечам мягкие каштановые локоны, вздрагивающие в бесшумных рыданиях тонкие руки…

Девушка заметила Винтерсблада, спешно вытерла слёзы и строго глянула на Шентэла:

— Что ты делаешь в девчачьем крыле?

— Ищу медкабинет.

— Новенький что ли? Кабинет в другой стороне, — девушка встала, откинула волосы за спину, демонстрируя гордую осанку. — Как тебя зовут?

— Винтерсблад.

— А имя?

— Мне оно не нравится.

— А мне не нравится называть людей по фамилии, — парировала девчонка и лукаво улыбнулась.

Эта улыбка была из тех, на которые невозможно не ответить. Даже если ты стоишь в полутьме холодного, ободранного приютского коридора в вонючей обгаженной форме, с фиолетовым лицом и изрезанными стеклом ногами. И Блад улыбнулся в ответ:

— Шентэл.

— Анна Рид, — девушка протянула ему руку.

Её ладонь показалась мальчишке тонкой и холодной, словно первый ночной ледок на осенних лужах.

— Пойдём, Шентэл, я покажу тебе дорогу.

Они двинулись в обратном направлении.

— Ты в курсе, что воняешь? — усмехнулась Рид, но в её усмешке не было ни капли издёвки, скорее — сочувствие, которое она прятала, так как не хотела задеть самолюбие Блада.

— Правда? — наигранно вздёрнул брови юноша (глаз тут же отозвался болью). — А я думал — это от тебя!

Анна тихонько захихикала.

— Но это не самая большая из твоих проблем, верно?

— Глупости, — махнул рукой Винтерсблад, едва переставляя ноги, — эти горжереты насыпали мне в ботинки стёкла.

— Эти — кто? — вновь рассмеялась Анна.

И не подумаешь, что минуту назад она рыдала, сидя на холодном полу.

— Горжерет. Медицинский инструмент. Не буду рассказывать, для каких целей, — ни адское жжение в ступнях, ни волевое усилие не могли согнать с лица Шентэла глупую улыбку.

— Не надо, я всё равно не пойму! Хочешь, обопрись на меня, быстрее дойдём! Не подумай, что я спешу от тебя избавиться, вовсе нет!

— А как же вонь?

— Ты забыл, где находишься? Или думаешь, что у твоих соседей гениальная фантазия? Все тут когда-то были новенькими! И обсиканным не ходил разве что господин директор.

— Генитальная у них фантазия, — буркнул Винтерсблад, и Анна вновь рассмеялась, подхватывая его под локоть.

Когда они добрались до нужного кабинета, сухонькая медицинская сестра с аккуратными седыми буклями, забранными под белую наколку, обработала и перебинтовала порезы.

— Ничего серьёзного, — сказала она, — но я попробую оставить тебя здесь до вечера, если господин директор не хватится.

— Да, мэм, спасибо! — Блад сидел на застеленной клеёнкой узкой каталке в процедурной комнате, смежной с медкабинетом, и не сводил глаз с раковины у дальней стены, на уголке которой белым айсбергом лежал кусок мыла.

— А вы, мисс Рид, не задерживались бы! Вас наверняка уже потеряли.

Как только Анна ушла, а медсестра вернулась в свой кабинет, Блад скинул смердящую форму, сунул под струю воды и принялся яростно надраивать её мылом. Теперь хотя бы от него не будет нести чужими нечистотами!

Господин директор наведался в медкабинет часом позже.

— Прохлаждаетесь, Винтерсблад? — равнодушно спросил он. — Сестра говорит, отправлять вас в больничный корпус нужды нет. А значит, вы можете вернуться к своим обязанностям. На этой неделе вы моете коридоры.

— Господин директор, — вмешалась медсестра, — его ступни порезаны, пусть и не слишком глубоко. Ему будет больно стоять.

— Как хорошо, что можно снять тряпку со швабры и мыть полы руками, опустившись на колени, не правда ли, миссис Уорд? — директор посмотрел на женщину с высоты своего роста, и та заметно сникла под его жёстким, словно наждак, взглядом. — Одевайтесь, Винтерсблад, и приступайте к делу! Почему вы вообще в одном белье, — пострадали же, как я понимаю, только ваши ноги?

— Сэр, — подал голос Блад, — моя одежда насквозь мокрая.

— Да? И как это случилось?

— Я её выстирал.

— Тогда это ваши проблемы. Одевайтесь и идите мыть полы!

Пришлось подчиниться. В и без того влажном, холодном воздухе продуваемых сквозняками коридоров форма на Бладе не высохла до вечера. Он продрог до костей, вновь и вновь прополаскивая грязную половую тряпку в ледяной воде, намывая бесконечные приютские коридоры.

Этой ночью после отбоя Шентэл уже не уснул. Плевать на забинтованные ноги, он должен сбежать из чёртова приюта как можно быстрее! За полночь, когда все угомонились, Блад выбрался из-под куцего одеяла и, не надевая башмаков, вышел из спальни. Путь до директорского кабинета он запомнил хорошо. Оставалось надеяться, что он сможет открыть замок шпилькой, которую вытащил из седых буклей медсестры, пока она бинтовала ему ноги. Спасибо Мардуарру, что научил ловкости пальцев!

Странно, но дверь кабинета оказалась не заперта. Шентэл проскользнул внутрь, выдвинул ящик стола, отыскал среди груды всевозможных мелочей ключи от картотеки и замер, прислушиваясь. Из коридора доносились быстро приближающиеся голоса. Винтерсблад едва успел нырнуть под стол, как дверь отворилась, и в кабинет, широко шагая на длинных и тонких, как ходули, ногах, ворвался директор. Он был раздражён: это чувствовалось и в его нетерпеливом тоне, и в резких движениях. Следом за ним семенила молоденькая воспитательница.

— Я уже сказал вам по поводу мисс Рид и больше повторять не намерен! — бросил директор.

Услышав фамилию Анны, Блад навострил уши.

— Господин Уэлч — уважаемый человек, и у меня нет причин отказывать ему в удочерении Анны. Документы уже почти готовы.

— Возможно, дело в том, что он щедрый благотворитель приюта? — дерзко выпалила воспитательница.

— Не без этого, мисс Эллисон, — беззастенчиво ответил мужчина.

Он подошёл к столу и принялся что-то искать в лежащих на нём бумагах.

— А что вы предлагаете? У меня ванные комнаты в крыле мальчиков нуждаются в срочном ремонте, на кухне течёт крыша, а на крыльце вчера провалились две ступени, — благо, никто из персонала не свернул себе шею и не переломал ног! Может, вы будете так любезны и оплатите ремонт? Нет? Тогда нам придётся и дальше пользоваться щедростью господина Уэлча! Напомните, какой резон ему благотворительствовать нашему приюту, если мы откажем ему в удочерении девочки?

— Но, сэр, — не сдавалась воспитательница, — Майру, предыдущую его подопечную, нашли в сточной канаве практически выпотрошенную! И она была в интересном положении, сэр! Можем ли мы теперь доверять…

— Майра спуталась с каким-то проходимцем и побоялась признаться опекуну, предпочла пойти к мяснику, чтобы избавиться от проблемы! Вина господина Уэлча здесь лишь в том, что он давал своей подопечной слишком много воли!

— Не думаете ли вы, господин директор, что господин Уэлч и был причиной этой, как вы говорите, «проблемы»?

— Что вы несёте, мисс Эллисон?!

— А зачем, по-вашему, пятидесятилетнему одинокому мужчине удочерять почти взрослую девушку? А потом ещё одну, сразу после гибели первой?!

— Закройте рот! — процедил директор.

Его раздражение переросло в ярость.

— Ещё одно слово — и вы уволены, мисс Эллисон! — он наконец нашёл нужные бумаги, над головой Блада заскрипело перо: директор что-то подписывал. — Вы здесь недавно, и это в какой-то степени вас извиняет, — уже спокойнее продолжил мужчина, — вы, как и все мы, расстроены гибелью Майры, но вы, по всей видимости, не знаете, что господин Уэлч удочерил её много лет назад, когда девочке было восемь. Так что ваши предположения не только оскорбительны, но и лишены всяких оснований! Возьмите, — он протянул воспитательнице подписанные бумаги. — Ступайте, мисс Эллисон. И держите себя в руках, если и дальше хотите здесь работать.

Воспитательница молча взяла бумаги и быстрыми мелкими шагами покинула кабинет. Бладу показалось, что за шуршанием её длинной юбки он разобрал всхлип. Директор вздохнул с усталостью и облегчением, словно выдержал кулачный поединок, а не спор с подчинённой, прошёлся по кабинету. А потом резко обогнул стол, наклонился и цепко схватил притаившегося Шентэла за ухо, вытаскивая его на свет.

— Ах ты, сучёныш! Второй день в приюте, а уже процапился тырить мой виски, паршивец! — мужчина с силой толкнул Блада на пол. — Пшёл вон, гнида! Чтоб я тебя больше не видел возле моего кабинета! Завтра будешь наказан!

Винтерсблад вернулся в спальню, забрался в постель, закутался в одеяло. Под кожей холодными пальцами пересчитывал позвонки и рёбра озноб. Вот почему плакала Анна! Даже этот гнилой приют лучше, чем старый сладострастник, который будет делать с ней всё, что пожелает, и некому будет её защитить!

Перед его внутренним взором стояла рыжая Майра с широко раскрытыми остекленевшими глазами и перепачканными кровью юбками. Лёгкая, хрупкая. Она бесшумно скатилась по крутому склону оврага, и тухлая вода на его дне отозвалась едва слышным плеском, принимая покойницу, когда Шентэл сбросил её вниз. Блада затягивало в беспокойный глубокий сон, до краёв полный страшных видений.

***

Мальчишки напали на спящего новенького всей толпой незадолго до подъёма. Навалились, выкручивая руки, удерживая брыкающиеся ноги; толкаясь, потащили с кровати. Не удержали отчаянно сопротивлявшегося пленника, уронили, крепко приложив затылком, испуганно замерли вокруг неподвижного тела.

— Ты чё, ты его убил, что ли? — прошептал Булка, переводя расширившиеся от ужаса глаза на вожака.

— Чё сразу я-то, все держали!

— Но ты башку не удержал!

— Иди в жопу, Булка, не видел, что ли, как он извивался? Это тебе не табуретка — взял и понёс! — щуплый вожак со смешными реденькими усиками опустился на корточки, пощупал рукой под Бладовым затылком. — Сухо всё, — он продемонстрировал чистую ладонь остальным, — крови нет, голова цела. Раздевайте — и потащили, пока не очухался!

Очнулся Винтерсблад в незнакомой умывальной, которая была заметно опрятнее той, что он видел в предыдущие дни. Шентэл был распят посреди комнаты: его руки были крепко привязаны за запястья веревками, концы которых тянулись к трубам, идущим вдоль стен по обеим сторонам от мальчишки. В довесок к этому, он был абсолютно голым. Башка гудела, глаза словно свинцом налились.

— Чёрт! — прошипел Винтерсблад, изо всех сил дёргая накрепко привязанные верёвки. — Да чтоб вам своим же дерьмом подавиться, выблевки собачьи!

Из коридора послышались дружные шаги группы людей, и направлялись они, конечно, в умывальную.

— Чёрт, чёрт, чёрт! Паскуды проклятые! — Блад отчаянно забился на прочной привязи, словно попавшая в паутину муха.

Он готов был выдрать трубы с корнем, отгрызть себе руки, залить здесь всё водой и кровью, но те, кто привязал его, дело своё знали: верёвки крепкие, натянуты туго, до узлов не дотянуться. Ни выкрутиться, ни прикрыться!

На пороге появилась стайка девушек с мисс Эллисон во главе. Та вскрикнула и остановилась, будто налетела на невидимую стену. Вытаращила глаза на голого Блада, распятого посреди умывальной, покраснела, как молодой редис. Руки её хаотично заметались перед лицом, словно никак не могли определиться, за что же хвататься: закрыть глаза себе, девочкам, что набились в проход позади неё и ехидно хихикали, найти что-то, чем прикрыть срамное зрелище или отвязать верёвки с мальчишкиных запястий.

Паника молоденькой воспитательницы, едва не закончившаяся для неё обмороком, ещё больше веселила напиравших сзади любопытных девочек, бесстыдно меривших Блада насмешливыми взглядами. Вперёд, раздвигая хихикающую толпу локтями, выбралась Анна, обошла мисс Эллисон и встала перед Шентэлом: губы поджаты, в карих глазах кипит негодование. Гневно обернулась на подруг:

— Нашли забаву!

А потом одним движением стянула с себя через голову приютское платье, в которое могли поместиться три таких Анны. Оставшись в одном белье, девушка обернула платье вокруг Винтерсбладовых бёдер и склонилась над тугими узлами на его запястьях.

Девичий смех как будто выключили: воспитанницы смотрели на Рид с уважением и страхом.

— Мисс Эллисон, помогите, пожалуйста! — строго попросила Анна, развязывая верёвки.

Воспитательница отмерла, заторопилась выпроводить остальных девочек из умывальной.

— Вы же понимаете, мисс Рид, — зашептала мисс Эллисон, отвязывая вторую руку Блада, — даже если я не сообщу об этом инциденте, господин директор о нём всё равно узнает, и вас накажут за непристойное поведение! Чем вы думали, снимая с себя платье?!

— Послезавтра меня отдадут Уэлчу, — так же шёпотом ответила Анна, — предлагаете мне бояться какого-то наказания?

***

За ночное вторжение в директорский кабинет Блад был наказан: его отправили в душную, заваленную тряпьём кладовку позади прачечной — штопать прохудившееся постельное бельё. Там же оказалась и Анна.

Они работали уже второй час. Тишину маленькой комнатушки нарушало лишь их дыхание да щелканье периодически обрывающейся нитки. На стенах цвета мокрого песка танцевали размытые тени; от пары ламп, стоявших на перевёрнутых кверху дном бельевых корзинах, едко пахло керосином. От неудобного сидения на полу затекали ноги и уставала спина.

Анну привели после Шентэла, с тех пор девушка не проронила ни слова, хотя по мягкому выражению её лица не было похоже, что она сердилась на Блада за наказание или пренебрегала его обществом. Она сосредоточенно штопала, погрузившись в свои думы, и Шентэл украдкой поглядывал на неё, не решаясь нарушить молчание.

То ли от стыда за утренний позор, то ли из-за духоты в каморке, лицо юноши горело так, будто он опустил его в кастрюлю с кипящим бульоном. Даже перед глазами то и дело вставало дрожащее марево, какое бывает над открытым огнём, и приходилось тереть отяжелевшие веки, чтобы его прогнать. В голове пульсировала густая раскалённая каша: видимо, закипала. Бладу казалось, что он чувствует, как внутри черепа надуваются и лопаются тягучие пузыри, выпуская пар.

— А ты хорошо шьёшь, — наконец подала голос Анна.

Шентэл криво улыбнулся: он неплохо шил порезы на пациентах доктора Уайтхезена, но сейчас пальцы отчего-то не слушались его, а нитка всё время путалась.

— Я знаю про Майру и этого Уэлча, — невпопад ответил он, — слышал разговор директора и вашей воспитательницы.

Анна кивнула, вновь опустила взгляд на своё шитьё, но через пару минут решительно отложила его в сторону.

— Поцелуй меня, Шентэл!

— Что? — опешил юноша, решив, что ослышался.

— Мне шестнадцать, меня никто никогда не целовал. Я не хочу, чтобы дрянной Уэлч был первым! — в полумраке кладовки её тёмные глаза блестели с отчаянной решимостью. — А вдруг этот дед доживёт до ста? И когда я от него избавлюсь, мне будет уже семьдесят! Поздновато, чтобы в полной мере насладиться свободой.

— Может, он не виноват в том, что произошло с Майрой? — неуверенно возразил Блад.

— Ты в это веришь? И я нет, — Анна придвинулась совсем близко к Шентэлу, откинув с дороги ворох непочиненных простыней, заглянула ему в глаза. — Ну так что?

Её губы были мягкими и нежными, а поцелуй походил на спелую, нагретую на солнце ягоду черешни. В голове Блада пульсировала уже не разваренная овсянка, а вулканическая лава. Она затапливала его, разливаясь по телу до кончиков пальцев, сбивала дыхание, кружила в обжигающем водовороте. Руки девушки потянули наверх его рубашку, ладони будоражащей прохладой скользнули по обнажённой коже, упёрлись в грудь Винтерсблада, опрокидывая его на спину. В ушах его шумело, с губ сорвался хриплый вздох.

— Вот чёрт! — донеслось откуда-то издалека, и прохладная ладонь Анны коснулась взмокшего лба юноши. — Да ты просто кипяток! — голос тревожный и чуть раздосадованный. — У тебя жар! Шентэл, что с тобой? Ты меня слышишь? Шентэл!

***

Горячечный бред и воспаление спали только на третий день. Блад пришёл в себя в небольшой белой комнате с восемью одноярусными кроватями, две из которых были заняты.

— Добро пожаловать в клуб дохляков, дружище! — помахал ему рукой с соседней койки субтильный белобрысый мальчишка лет двенадцати с пронзительно-голубыми глазами. — Меня звать Холли Блю, ага, как бабочку. Это, — он кивнул на сидящего рядом пацанёнка лет девяти, — Дженнингс, но можешь звать его Дженни, он не обидится!

У Холли Блю был перебинтован лоб, а на скуле и подбородке чернели знатные синяки. Маленький Дженнингс был бледен и соплив, он дышал с сиплым присвистом и то и дело покашливал в кулак. В руках парни держали по карточному вееру, между ними на одеяле валялись сброшенные масти.

— Это госпиталь? — спросил Блад, и не узнал свой охрипший голос.

— Ага, мечтай! — хмыкнул Блю. — Сейчас принесут обед на серебряном подносе! Это больничный корпус в приюте, дурья башка! Сразу видно — новенький! Я-то здесь уже неделю. Играешь? — мальчишка кивнул на карты, растянув в улыбке тонкие губы.

Передние зубы у него отсутствовали.

— Давай, Дженни, перетасуй-ка заново, на троих!

За болтовнёй и игрой в карты прошло два больничных дня. Холли оказался старше, чем выглядел: ему было четырнадцать. В приют он попал случайно и задерживаться здесь, как и Блад, не собирался.

— Мне надо в Сотлистон, у меня там работа, — хвастался он. — Мой хозяин держит гостиницу, ага. Дал меня в помощь одному из постояльцев, в дорогу до Детхара. А этот ушлёпок, вместо того чтобы заплатить мне да посадить на дирижабль до дома, спустил меня с лестницы. А тут жандармы! Да я б утёк, но зашибся сильно: ребро сломал, голову рассадил…

— Зубы тоже на лестнице потерял? — поинтересовался Блад.

— Зубы? Да не-е-е, тут другое, — махнул рукой Холли, — но вот там-то они меня и взяли, ага. Жандармы-то. Документики мои отобрали, пока я тут совсем болезный валялся, теперь вот на Дженни надёжа — он тот ещё шнырь, обещал мне добыть бумаги из директорской конторы. Так-то я уже раз шесть из приютов сбегал, помотался, конечно, пока хозяин меня к себе не взял. Теперь и горя не знаю, ага! Если б не этот ушлёпок, что меня с лестницы… Ну ничто, Дженни мне тут подмогнёт, правда, Дженни?

Не по годам основательный, пухлощёкий Дженнингс серьёзно кивнул:

— А он меня за это с собой возьмёт, попросит за меня у своего хозяина. Тоже буду работать в гостинице. Уж всяко лучше, чем тут. Тут-то я уж пятый год.

— Да, этот понравится, он смышлёный, ага, — Блю хлопнул по плечу маленького Дженнингса, — будет постояльцам помогать! Не полы ж ему мыть с такими ресницами! Ты глянь, какой херувимчик, просто ангел небесный, неболтливый да вежливый!

— Как думаешь, Холли, а для меня у твоего хозяина работёнка найдётся? — спросил Блад. — Я и полы могу мыть.

— А отчего бы и не нашлась, ага! — подмигнул Блю. — Неужто с нами хочешь? Так мы завтра ночью уйдём, а ты ещё дохаешь! Потянешь дорогу-то? До Сотлистона неблизко, на улице февраль!

— Потяну, — согласился Шентэл, — уж лучше на улицу, чем обратно в спальню к этим паскудам!

— Ха-а-а! — развеселился Холли. — Слышали-слышали, как тебя в девчачьей умывальне голожопого… — осёкся, наткнувшись на пронзивший его недобрый взгляд Блада, — ну всё, забудь! Вот доберёмся до Сотлистона, там заживём, ага!

Если бы я только знал, в какое дерьмо втянет меня тощий, вертлявый, как щенячий хвост, Холли Блю!

Мальчики Коронеля

Молчу я долго. Священник тоже молчит, посматривает на меня время от времени. Делаю вид, что не замечаю его приглашающих к разговору взглядов. Надеюсь, что он опять уснёт, оставит меня в покое. Но старик взбодрился.

— Можешь рассказать мне всё что угодно, — голос мягкий, как свежие бинты, — чего я только за свою жизнь не слышал! Судить не буду…

Я никому и никогда не рассказывал этого. Старался забыть подробности того, чему был свидетелем за те полгода. С чего бы я взялся всё выложить сейчас незнакомому деду?

— А тебе на душе полегчает.

Вновь посещает неприятное чувство, что он читает мои мысли.

— Через пять часов меня расстреляют. Какая разница?

— Ну хоть без лишнего груза. В последние-то минуты.

Не убедил. Да и что там рассказывать? До Сотлистона мы добрались за несколько дней, без особых приключений, безбилетниками, на товарных поездах. Когда Холли Блю привёл нас в гостиницу, я ничего не заподозрил. Маленькая, чистая, в тихом квартале. Гостиница и гостиница. Из прислуги — старая немая бабка на кухне. Остальные — мальчишки. Хозяину около сорока, он щеголеват и резок; коротко остриженные чёрные кудри и полированные ногти. Эктор Коронель. Дженни он встретил тепло, а меня смерил недовольным взглядом, позвал Холли к себе в кабинет. «И куда ты его приволок, ему же на вид лет двадцать!» — кричит, и я представляю, как яростно он жестикулирует. «Шестнадцать, — доносится из-за двери голос Блю, — и он красавчик». «При чём здесь это?» — мысленно удивляюсь и прислушиваюсь внимательней, но двое за дверью понижают голоса, и я уже не могу разобрать слов.

Коронель выходит из кабинета, за ним следом с довольной беззубой улыбкой трусит Блю.

— Ну что, — черноволосый упирает ухоженные руки в бока, — Холли говорит, что ты хочешь учиться на хирурга?

— Да, сэр, — отвечаю.

— Я могу платить тебе очень щедро! Накопишь на учёбу. Но придётся делать всё, что велят. Работы много. Готов?

— Я не боюсь работы, сэр.

— Ну и отличненько! Жить будешь здесь. Блю покажет тебе комнату. Но ты должен отдать мне свои документы. Теперь я за тебя отвечаю, мало ли что.

***

— Что там было, — прерывает паузу священник, — в гостинице?

— В первую неделю завалили работой, в основном — уборкой, — отвечаю неохотно, но иначе ж не отстанет!

Дел было так много, что некогда выскочить в уборную. Остальных мальчиков я почти не видел, разве что случайно сталкивался в коридорах. Дженнингса не видел вообще, его забрали «на учёбу».

— А потом?

— Как-то вечером Коронель вызвал к себе. Сказал, что пора переходить к настоящей работе. К той, за которую здесь платят деньгами, а не едой и крышей над головой, как за уборку. Спросил, на что я готов ради медакадемии. А я брякнул, что на всё. Коронель одобрительно кивнул и отправил меня в номер: нужно было помочь постояльцу. Делать я должен был всё, что тот скажет, — замолкаю.

Чувствую, как к горлу подступает тошнота. Даже спустя столько лет.

— И ты… сделал? — голос священника дрогнул.

Вскидываю голову. Да что он про меня думает?! Собираюсь сказать ему что-то резкое, подбираю слово, чтобы задеть старика посильнее, но вижу его глаза: они полны сочувствия и слёз. Он боится моргнуть — всё потечёт по щекам, и это должно бы оскорбить меня. Жалость. Но не оскорбляет, — даже удивительно. Между нами натягивается тонкая раскалённая проволока: я чувствую, что это не сопливая унижающая жалость. Это глубокое сострадание понимающего человека. Так бывает, если сам пережил подобное. Старик обо всём догадался. И моё замешательство также не укрывается от его взгляда.

— Думаешь, я не понял? — шёпотом спрашивает он. — Маленькая гостиница в тихом месте, маленькие мальчики с хорошенькими лицами, но без передних зубов…

Через силу сглатываю вязкий ком. Во рту горчит. Страшно хочется курить. Положена ли мне сигарета перед казнью?

— Я видел, как вскрывают трупы в морге медакадемии, — продолжаю, — на войне я видел разорванные тела своих товарищей. И штопал тех, кто был ещё жив, по локоть в их крови, кишках и блевотине. Но ничего омерзительнее похотливого взгляда того постояльца в жизни не встречал. Вот тогда-то я всё понял…

— Что… Что он с тобой сделал?

Смотрю на деда исподлобья, чувствую, как начинает знобить. Чёртова вода продолжает капать мне на плечо, но я не могу отодвинуться: уже врос в пол. Готов променять половину оставшейся жизни на пару глубоких затяжек.

— Не он, — голос предательски осип до беспомощного шёпота, — я.

Глаза старика удивлённо расширяются, того гляди выпадут из орбит.

— Он не отступал и не позволял мне сбежать. Он не оставил мне выбора… Я защищался и не рассчитал, что канделябр окажется слишком тяжёлым для его хрупкого черепа.

***

Вспоминая тот вечер, я не могу отделаться от мысли, что всё было подстроено, и мне специально подсунули проблемного клиента. Во всяком случае, его смерть Коронеля не удивила.

— Значит так, парень, — сказал он, вытирая пальцы белым платком, — от этой работы, как я понимаю, ты отказываешься, а полотёры мне здесь не нужны. Поэтому вот моё предложение: ты останешься здесь, будешь помогать по хозяйству, как на прошлой неделе. Мы тут всё приберём, я найду тебе учителя, и осенью поступишь в свою медакадемию. Я даже согласен оплачивать твою учёбу. А в благодарность наймёшься санитаром в сотлистонскую психушку. Там пациентам дают отличные пилюли, которые в малых дозах очень любят некоторые наши постояльцы. Ты будешь приносить эти таблетки мне.

— А если откажусь?

— Что ж… — Коронель сделал вид, что задумался, — пожалуй, это твоя единственная возможность выйти из этой комнаты живым. Подумай ещё раз.

***

— Ты сбежал оттуда?

Невольно вздрагиваю: успел забыть, что рядом сидит, почти не дыша, старик в сутане.

— Нет. Я остался.

— Почему?

Священник потрясён. Уж не подумал ли, что я согласился стать одним из тех мальчиков?

— Потому что! Коронель предложил мне сделку: репетитора и оплату учёбы в медакадемии за то, что я стану для него воровать лекарства из больницы, в которую должен был устроиться на работу. Я согласился. Решил, что до осени — рукой подать, а там я буду жить в общежитии и не увижу того, что здесь происходит, этих мальчиков… Всё забуду. А стащить успокоительные пилюли — невысокая плата за обучение и сокрытие убийства.

— Забыл?

Ответ он знает. Но в голосе старика я не слышу осуждения: слово своё держит. Его желание разделить мою боль, взять на себя хотя бы её часть почти зримо. Но толку-то!

Я умолкаю. Всё. Больше мне ему сказать нечего. Закрываю глаза, и перед ними встают молчаливые, покорные Коронелевские мальчики. Рыдающий Дженни, которого рвёт в туалете. И его затравленный, полный ненависти и отвращения взгляд, когда я, пытаясь утешить, кладу ладонь ему на спину.

— Не прикасайся ко мне, сукин ты сын! — свистит он. — Сунь свои щупальца себе… — его прерывает очередной приступ рвоты.

Холли Блю — правая рука Коронеля. Он очень старается. Холли делает всё и даже больше. Холли мечтает найти богатого покровителя и навсегда уехать с ним из гостиницы. Холли смотрит на остальных свысока, посмеивается над ними и строит свою «карьеру». Холли уверен, что уж у него-то всё получится!

Я найду Холли спустя несколько лет, избитого до смерти, среди мусорных ящиков неблагополучного квартала обособившейся Траолии. Выброшенного господином, чьи желания он исполнял с неистовым рвением, стремясь к сладкой, беззаботной жизни под его покровительством. Он умрёт у меня на руках, и я не успею ему помочь.

Не успею помочь и Дженнингсу: он наглотается тех самых пилюль, которые я буду приносить Коронелю.

Имена остальных я не помню. В газетах писали, что эта гостиница сгорела дотла в первые годы войны. В пожаре никто не выжил.

Incognimortum

Винтерсблад наклонился, чтобы достать из-под койки судно. На его шею, прямо над белым воротником санитарской формы, шлёпнулась тёплая, не очень густая масса и медленно поползла за шиворот.

— Ой-ой! — с издёвкой в голосе «расстроился» сидевший на кровати псих — маленький мужичок с редкой седой щетиной.

— Ч-ч-чёрт! — прошипел Блад, едва не бросив полное судно.

Он поставил его обратно на пол и, стараясь как можно меньше шевелиться, чтобы мерзкая масса не растекалась дальше, выудил из кармана салфетку: за несколько недель работы в психбольнице он приучился всегда иметь их с собой. Вытер шею: к счастью, это оказалась лишь пережёванная хлебная кашица, а не то, что он подумал. Щетинистый мужичок мелко захихикал, глядя на Шентэла с высоты своей кровати. Блад бросил на него грозный взгляд, выпрямляясь с судном в руках. С этими психами не поймёшь, насколько они на самом деле не в себе. Мужичок надулся, сложил губы трубочкой и сделал «пф-ф-ф-ф», распылив в негодующее лицо Блада слюни и остатки крошек.

У двери захохотали двое наблюдавших за ним медбратьев: Такер и Бэйли.

— Давай-давай, санитар, тщательнее санитарь! — шутливо прикрикнул первый. — Болтают, что в медакадемии ты лучший на потоке, но что-то по тебе и не скажешь!

Блад медленно выдохнул, побеждая охватившее его желание надеть полное нечистот судно кому-нибудь из них на голову, и потянулся за следующей салфеткой.

— Там ещё в четвёртой Тощий Тони опять обгадился! Надо его вымыть и сменить бельё, — добавил Бэйли, — а мы пока покурим.

— Катитесь, чтоб вам задохнуться! — под нос себе пробормотал Шентэл.

— Он пожелал вам задохнуться! — тут же заголосил в спины удаляющимся медбратьям щетинистый псих, тыча пальцем в санитара.

— Чёрт с ним! — отозвался Такер. — Вот сестра Джосси вернётся, там уже не до выкрутасов ему будет, — мигом к ногтю прижмёт!

Сестра Джойселлин была в отделении старшей. Блад ещё не был с ней знаком, так как она взяла отпуск, чтобы проведать кого-то из престарелых родственников, живущих на другом конце страны. Поговаривали, что захворал её дядюшка, но будто бы Джойселлин больше беспокоилась о завещании, чем о здоровье старика. Тем не менее, персонал её уважал и чуть побаивался, а пациенты (те, которые были в состоянии хоть что-то соображать) любили: и дня не проходило, чтобы кто-то из них вдруг не разрыдался: «Где сестра Джосси? Не буду лекарства без сестры Джосси!»

Шентэлу старшая сестра представлялась почтенной мадам, строгой с подчинёнными и ласковой с больными. Должно быть, она высокая и пышнотелая, с аккуратно уложенной под сестринской наколкой седеющей причёской. Он знал, что Джойселлин уже несколько лет как вдова и что детей у неё нет. Что она продала дом, оставшийся ей от мужа, и перебралась в крохотную квартирку поближе к клинике, но эта квартирка большую часть времени пустует, так как сестра почти живёт в своём кабинете. Именно в этом кабинете, в шкафчике со стеклянными дверцами, хранились пилюли для пациентов. В том числе и те, которые Блад воровал для Коронеля.

В больницу Шентэл приходил по вечерам, часто брал и ночные смены. Утром он учился, да и в психушке персонала хватало, а после обеда в отделении оставались два медбрата и он, Винтерсблад. Пока те бездельничали и каждые полчаса ходили курить, спихивая на новенького санитара в довесок к его обязанностям ещё и свои, Блад, пользуясь моментом, пробирался в кабинет старшей сестры, открывая замок шпилькой, и понемногу таскал оттуда нужные препараты.

Очень быстро Шентэл понял, что медбратья дают психам на ночь этих таблеток больше, чем нужно — и всем поголовно, а не только тем, кому они прописаны: пусть, дескать, спокойно спят и не мешают отдыхать работникам. Позже в журнале дежурства писали, что такой-то вновь впал в буйство, и пришлось дать максимальную дозу лекарств, чтобы угомонить сумасшедшего. И тут очень кстати оказалось, что обходить палаты с подносом, плотно уставленным маленькими стаканчиками с пилюлями, Такеру и Бэйли тоже лень. Зачем напрягаться, если можно всучить этот поднос послушному новичку-санитару?

Пока всё шло неплохо, если не считать того, что между работой и учёбой Бладу удавалось спать не больше трёх часов в сутки. Самое главное — что он наконец съехал из ненавистной гостиницы Коронеля и теперь жил в комнате медицинского общежития.

В один из дней их группу повели в морг на вскрытие.

— Вам может стать дурно, — предупредил профессор, выстроив юношей вокруг стола с желобками для стока крови по краям, на котором лежало покрытое тканью тело, — кому-то всегда становится. Но это вовсе не значит, что из вас не выйдет хорошего доктора. Трудитесь, и ко всему привыкнете, всё переборете. Готовы?

Когда с тела сдёрнули простыню, Блад вздрогнул: на столе лежал один из старших Коронелевских мальчиков. Поперёк его груди тянулась кривая надпись «incognimortum».

— Что значит это слово, сэр? — спросил один из студентов.

— Неизвестный мертвец, — ответил профессор. — Так в моргах помечают тех, чьи личности установить не удалось или тех, чьё тело осталось без востребования. Вот, например, кто этот молодой человек, выяснить так и не получилось.

— А от чего он умер? — спросил кто-то ещё.

— Вот это нам и предстоит узнать. Следов насильственной смерти я не вижу. Возможно, присутствовало какое-то заболевание или переохлаждение. Его нашли на скамье на кладбище. Кто мне расскажет: почему, когда человек замерзает, его клонит в сон, но засыпать ни в коем случае нельзя?

По дороге в классы медакадемии студенты бурно обсуждали прошедший урок.

— Представь, сколько всего внутри помещается! Кишок-то побольше, чем на картинках!

— А подкожный жир похож на гороховую кашу! Ни в жись больше её в рот не возьму!

— Интересно, а много ли у них этих, с надписями? Ладно — тех, которых не опознали. Но вот когда известно, чьё тело, но никому оно не нужно… Это страшно, господа, на самом деле страшно!

— Ага, как подкожный жир!

— Да иди ты со своим жиром! Я сейчас серьёзно! Представляешь, — жил-жил человек, в обществе жил, а не один в лесу, а потом умер, и даже нет никого, кто бы похоронил по-людски!

— И что их, этих «инкогнимортумов», — в общую яму?

— Да какая яма, сжигают, поди. Жил-жил, и не осталось ничего. Даже могилы. Страшно, господа, страшно!

— А ты чего молчишь, Винтерсблад?

— Да он, поди, не отошёл ещё от увиденного! Ничего, Блад, — как сказал профессор, всегда кому-то становится дурно! — и компания дружно расхохоталась.

***

В этот день Винтерсблад работал в ночную смену. Едва он вошёл в отделение и поставил в начале длинного коридора ведро со шваброй, появился Бэйли.

— А, явился, студент! — хмыкнул тот. — Я там за седьмой пролил сладкий чай. Пойди, подотри, а то пол теперь липкий. Здесь после вымоешь.

— Ты пролил, сам и подтирай, — буркнул Шентэл.

— Ишь ты, мы сегодня не в духе! — оскалился медбрат. — Ты санитар, подтирать — это твоя работа! Делай, что говорю!

— Ты пролил, сам и вытрешь, не переломишься, — раздался мелодичный голос за спиной Блада, и лицо Бэйли тут же сменило выражение с нахального на приторно-сладкое.

— Сестра Джосси! Ты вернулась! — проблеял он.

Шентэл обернулся: за его спиной, подбоченившись, стояла осанистая женщина лет двадцати семи, в сестринском серо-голубом платье и белоснежном переднике с красным крестом на груди. На локте у неё висела лёгкая шубка и маленькая сумочка: старшая сестра только что пришла и направлялась в свой кабинет. Она перевела строгий, чуть насмешливый взгляд голубых глаз с Бэйли на Винтерсблада.

— Новенький?

— Да, мэм, — взгляд юноши намертво приковали её пухлые капризные губки, накрашенные слишком яркой для больничных стен помадой (верно, в цвет креста на переднике).

— Здесь меня называют сестра Джосси, — требовательно поправила она.

— Да, сестра Джосси.

Она одобрительно улыбнулась, кокетливо поправила тонкой рукой идеально уложенные белокурые волосы.

— Что ж, Бэйли, возьми-ка швабру и пойди прибери за собой. А мы пока познакомимся с новеньким, — она с лёгким пренебрежением переступила через ведро, взяла Винтерсблада под руку и заглянула ему в глаза: — пойдём, новенький, покурим! — от неё пахло жасмином с оттенком сигаретного дыма; в сдержанных, резких движениях улавливалась неиссякаемая энергия и властность, а уверенный хитрый взгляд Джойселлин будоражил тлеющей в его глубине порочностью.

— Я не курю, сестра Джосси.

Старшая сестра шутливо сдвинула тонкие брови:

— Ты смеешь мне отказывать? Он мне отказывает, Бэйли, представляешь!

— Дурак, — хмуро бросил медбрат, берясь за швабру.

— Ты хорошо подумал? — Джосси вздёрнула подбородок и ткнула пальчиком в грудь Шентэлу. — Те, кто плохо себя ведут, здесь не задерживаются! — она игриво улыбнулась. — Пойдём, расскажешь, что тут произошло в моё отсутствие. Знаю я этих балбесов, — сестра махнула рукой на Бэйли, — врут как дышат!

Она привела его в свой кабинет, велела сесть на стул подле стола, а сама, убрав шубку с сумочкой в шкаф, достала сменные туфли.

— Давай, можешь начинать на них жаловаться! — усмехнулась она. — Наверняка же всю работу на одного новенького свалили. Как тебя зовут, кстати? — наклонилась, принялась расшнуровывать сапожок.

— Шентэл Винтерсблад, сестра Джосси.

— Шентэл Винтерсблад, сестра Джосси! — передразнила она его официальный тон. — Сейчас ещё пожмём друг другу руки, и я сделаю книксен! — скинутый с ноги сапожок полетел к стенке. — Сестра Джосси я для тебя там, — женщина кивнула на дверь кабинета, — здесь — просто Джойс. Помоги зашнуровать, — она поставила ножку в туфельке Бладу на колено, поддёрнув юбку сестринского платья чуть выше изящных лодыжек.

Шентэл растерялся, но покорно склонился над туфелькой, стараясь даже случайно не прикоснуться рукой к чулку Джосси. Он чувствовал её пристальный, изучающий взгляд, от которого под белым воротником санитарской формы горела шея, а следом начинали наливаться жгучим румянцем и уши. Это раздражало.

— Я тебя смущаю? — поинтересовалась Джойселлин.

Блад мысленно выругался, чувствуя, как краснеют щёки. Резким движением завязал на бантик шнурки старшей сестры и поднял голову, вскинул на неё прямой, вызывающий взгляд:

— Ни в коем разе.

— А по тебе не скажешь. Вон как зарделся! — Джосси мелодично рассмеялась и поменяла ногу, поставив на колено юноше вторую, ещё не зашнурованную туфельку. — Не сердись. Я никому не скажу. То, что происходит в больнице, остаётся в её стенах навсегда, — уже серьёзно добавила она, — такие правила. Ясно?

— Предельно, — Блад справился со второй шнуровкой и посмотрел на Джойселлин как можно уверенней.

— О! Вот так мне больше нравится, — сестра убрала ногу и легко провела пальчиками по его волосам. — Думаю, мы подружимся, Винтерсблад.

Она обошла стол, достала из ящика сигареты и закурила. Глубоко затянулась, с наслаждением прикрыв глаза, и, запрокинув голову, выдохнула тонкую струйку дыма:

— Хочешь? — женщина протянула через стол Бладу свою сигарету, на кончике которой поцелуем алел отпечаток помады Джосси, наверняка ещё хранивший вкус её губ.

— Я не курю.

— Как-то ты неуверенно отвечаешь, — уголок алых губ изогнулся в хитрой улыбке. — Здесь все курят, Шентэл, и ты начнёшь. Иначе нервы с этими психами не выдержат. А пока иди работай, раз такой скучный и не хочешь составить мне компанию, — Джойс вновь с удовольствием затянулась, — и позови мне Бэйли.

Медбрата искать не пришлось: он вертелся недалеко от сестринского кабинета, злобно размазывая воду шваброй по полу. Увидев Блада, Бэйли помрачнел ещё больше. Надулся так, что под формой на плечах взбугрились мышцы, сощурил глаза, почти потерявшиеся в тени сдвинутых кустистых бровей, и шумно вдохнул, кривя губы, словно под нос ему поднесли несвежий носок Тощего Тони. Сейчас медбрат всем своим видом напоминал клокочущего негодованием корридного быка: осталось только поскрести копытом мокрый пол и броситься вперёд рогами на Винтерсблада.

— Сестра Джосси просила тебя зайти, — сказал Шентэл, удивлённый такой переменой в нахальном и весёлом Бэйли.

Наверняка думает, что Блад воспользовался моментом и нажаловался на них с Такером за все те насмешки, которые ему пришлось претерпеть от медбратьев.

Бэйли чуть сдулся, собранный гармошкой лоб разгладился, но глаза по-прежнему смотрели на санитара враждебно. Он молча двинулся в кабинет, по пути пихнув Винтерсбладу швабру. На лице медбрата отразилось усилие, с которым он подавил желание натыкать в лицо санитару грязной тряпкой.

— Пшёл отсюда, салага! — прошипел он, не глядя на Шентэла.

***

С возвращением сестры Джосси порядка в отделении стало больше, а работы у Винтерсблада — меньше. Даже когда смена Джойселлин выпадала на утро, а Блад с Такером и Бэйли работали ночью, медбратья больше не сваливали все свои обязанности на санитара, а выполняли их сами. Пусть старшая сестра и не могла видеть всего, но её присутствие в больнице ощущалось даже когда она уходила. Медбратья не позволяли себе лишнего, словно дети, чья строгая воспитательница вышла за дверь, но, вернувшись, мигом узнает о любом, даже самом мелком безобразии. Такер продолжал подтрунивать над Шентэлом, но уже не так грубо. А вот Бэйли стал невесел, будто затаил на санитара обиду.

Сестра Джосси была мила и приветлива.

— Как дела у новенького? — спрашивала она каждую смену, встречая Шентэла в коридоре перед обходом, и легонько хлопала его по плечу, выражая своё одобрение.

Несколько раз она приносила ему в хрустящей промасленной бумаге кренделёк из ближайшей булочной:

— Тот, кто хорошо работает, заслуживает поощрение! — улыбалась она, вручив свёрток со сдобой Бладу, и неизменно отламывала кусочек себе, мягко придерживая его руку своей ладонью.

Отправив ароматный ломтик себе в рот, она, лукаво улыбаясь, облизывала пухлыми, ярко накрашенными губами сахарную присыпку с кончиков пальцев:

— М-м-м, вкуснотища! Не затягивай, Шентэл, полакомись, пока булочка ещё тёплая!

Джосси пробуждала сильные чувства, и они не были похожи на нежную привязанность, которую Блад когда-то испытывал к Кассандре. Блад чувствовал Джосси на расстоянии и боролся с желанием бросить швабру и пойти по больничным коридорам в поисках Джойс. Так кот, ведомый чутьём, идёт на запах мясной лавки. Мысли о ней были похожи на глоток горячего пунша, а стоило только ей появиться где-то поблизости, становилось до головокружения тревожно, словно смотришь вниз с крыши пятиэтажного дома, и стыдно за непристойные мысли, будто Джойселлин умела их читать.

Когда она звала покурить Такера и Бэйли (а бывало, только одного Бэйли) на лестницу или к себе в кабинет, и до Винтерсблада доносились приглушённые разговоры и её смех, он мечтал, как голыми руками придушит Бэйли где-нибудь в тёмной прачечной. Блада сестра Джосси покурить не звала, и он крепко жалел, что отказался в первый раз, — тогда, когда она предлагала ему сигарету с алым отпечатком её губ. Теперь проситься было как-то унизительно. В такие моменты Шентэл чувствовал себя мальчишкой, который должен давно уже спать, а он, босиком и в детской пижаме, украдкой подглядывает через дверную щель из тёмной прихожей в зал, где устроили приём его родители. Джойс принадлежала совсем иному миру, — миру, где обитали Такер, Бэйли и даже все эти психи, пускающие слюни на своих постелях, — и куда Шентэла пока не допускали.

С Бэйли отношения у Блада вконец испортились. После возвращения Джосси медбрат продолжил подшучивать над санитаром, но уже не только ради собственного веселья, а с умыслом задеть Винтерсблада, и как можно больнее. У него получалось. К тому же и сам Блад перестал молча терпеть издёвки и начал отвечать.

Как-то вечером, в конце смены, когда Шентэл домывал полы, на ночное дежурство пришёл Бэйли. Он дошёл по нескончаемо длинному коридору до санитара и наигранно ойкнул:

— Надо же! Форму надел, а обувь сменить совсем забыл!

Блад поднял глаза: по всему свежевымытому полу тянулись грязные следы от ботинок Бэйли. Этот урод наверняка специально искал какую-нибудь клумбу, потому что такие комья влажной земли на тротуаре насобирать было невозможно!

— Пойду переобуюсь, — доложил санитару довольный собой Бэйли и как ни в чём не бывало пошлёпал грязными подошвами обратно, тщательно впечатывая их в пол.

Винтерсблада обдало жаром, скрипнули до боли сжатые зубы. Он готов был обрушить на голову Бэйли всё здание больницы, но под руками оказалось только ведро с грязной водой. Шентэл схватил его и с размахом выплеснул в спину медбрату. Воды было много, и удар оказался такой сильный, что Бэйли едва не упал. Поймал равновесие, развернулся, вновь приобретая сходство с разъярённым быком, и с изощрёнными проклятьями бросился на санитара. Не добежал всего чуть-чуть: ноги Бэйли поехали на скользком полу. Падая, он ухватился за Блада и увлёк его за собой. Загрохотало пустое ведро, шлёпнула черенком по мокрому упавшая швабра, затрещала ткань санитарской формы: медбрат вцепился в рукав Винтерсблада, и тот оторвался ровно по шву от плеча, оставшись в руках Бэйли.

Барахтаясь в грязной луже и страшно ругаясь, медбрат отшвырнул от себя бесполезную тряпку и, уже не пытаясь подняться на ноги, на четвереньках бросился на противника. Мощный кулак впечатался в скулу Блада, а потом две широкие пятерни сомкнулись на его горле. Бэйли был в бешенстве и запросто свернул бы Шентэлу шею, но он никак не мог определиться, что же хочет сделать с противником: ещё раз приложить его затылком об пол или всё-таки задушить. Пока медбрат, рыча что-то нечленораздельное, тряс Блада, упиравшегося обеими руками в его злую рожу, дверь кабинета отворилась, и на пороге появилась старшая сестра.

— Прекратили! Оба! — рявкнула она незнакомым, металлическим голосом, и он распластал дерущихся по полу, точно упавший сверху монетный пресс. — Что это, Бэйли? — уже своим тоном спросила Джойселлин у медбрата, который отвалился от санитара и, судя по выражению лица, предпочёл бы притвориться мёртвым, пусть даже придётся всю ночь пролежать в холодном, залитом водой коридоре.

— Он сам напросился, — сдавленно наябедничал Бэйли.

— Но бросился-то на него ты? — сестра бесстрастно выгнула строгую бровь.

— Он облил меня водой!

— Хм. Я вижу, что вы оба одинаково мокрые. Кто кого облил — уже неважно. Но у Винтерсблада разбита губа, порвана форма и я, кажется, вижу, как на его шее наливаются синяки, оставленные твоими лапами. А ты целёхонек! — Джойс побарабанила ноготками по дверной ручке, на которой покоилась её ладонь. — Я подумаю, как тебя наказать. А пока не суйся мне на глаза. Брысь!

Бэйли суматошно завозился, спеша выполнить приказ. Этот тридцатилетний детина и правда боялся сестру Джосси, как маленький баловник боится строгую воспитательницу.

— Шентэл, зайди! — она кивнула вглубь своего кабинета. — И рукав захвати.

Блад прошёл в кабинет, сел на стул подле стола старшей сестры, ожидая выговора. Но не дождался. Джойселлин достала из ящика стола маленький швейный набор и, деловито послюнявив нитку, принялась вставлять её в игольное ушко.

— Раздевайся, — бросила она, поглощённая своим делом, — нужно пришить рукав.

— Я сам, я умею шить.

— Не сомневаюсь. Но для этого придётся снять куртку, — она перегнулась через стол и протянула ему иголку с длинной нитью.

Пришлось послушаться. Пока Блад пришивал рукав на место, сестра Джосси стояла по ту сторону стола, сложив на груди руки, облокотившись плечом о шкафчик с пилюлями, и беззастенчиво его разглядывала.

— У тебя красивые руки, Винтерсблад, — обронила она, и усмехнулась, заметив его смущение, — может, зря пришиваешь рукав, следовало бы и второй оторвать?

— Благодарю, сестра Джосси, вы так любезны! — раздражённо пробормотал Шентэл, не отвлекаясь от шитья.

— А что? Просто говорю. Как есть. Что ж я сделаю, если твои руки и правда красивы? Да и сам ты ничего! Жаль, что под форменной курткой этого не видно.

— Чёрт! — прошипел юноша, нечаянно воткнув в себя иголку.

На пальце выступила капля, большая и тёмная, слово вишня. Блад прижался к пострадавшему пальцу губами, высасывая кровь, чтобы та не успела заляпать белую форму.

— Тебе помочь? — всё с той же лисьей полуулыбкой спросила Джойс.

Винтерсблад промолчал, лишь бросил на неё возмущённый взгляд. Она его нервировала и смущала, а сама веселилась, наблюдая за реакцией и произведённым эффектом. Это злило.

— Ты слишком напряжён, Шентэл, — сказала Джойселлин, закуривая, — так нельзя. Нужно уметь получать от жизни удовольствие. И позволять себе то, что хочется, — она обошла стол, приблизившись к санитару. — Справился?

— Да, готово, — Блад поднялся на ноги и надел на себя зашитую куртку, но застегнуть не успел: свободной рукой Джосси уцепилась за его ремень.

От её прохладных пальцев, прикоснувшихся к его коже, по всему телу пробежали раскалённые мурашки.

— Не надумал? — спросила она, протягивая раскуренную сигарету, которую Винтерсблад молча взял и судорожно затянулся.

Пол под его ногами мягко качнулся, словно юноша был в вагоне тронувшегося поезда, а изнутри по венам разлилось приятное тепло, расслабляющее мышцы и успокаивающее нервы. Так бывает, когда уставшее, напряжённое тело погружается в тёплую ванну.

— Ого! — не меняя шутливого тона, удивилась Джойс. — Ты точно — первый раз? Даже не закашлялся! — она легонько похлопала его по обнажённой груди. — Молодец, студент! Считай, с этого момента ты официально принят в этом дурдоме. А если Бэйли опять будет кочевряжиться, я сама с ним поговорю, — сестра выдохнула в лицо Блада тонкую струйку дыма, вновь зацепилась за его ремень, подтягивая юношу поближе к себе. — Иди домой, Винтерсблад, твоя смена закончилась, — почти шёпотом произнесла она так близко, что её алые губы едва не коснулись его уха, а будоражащий жасминовый аромат идеально уложенных волос приятно защекотал ноздри, — и не забудь застегнуться.

С этих пор сестра Джосси звала курить не только медбратьев, но и Шентэла. Она почти не разговаривала с ним, перебрасываясь шуточками с Такером и Бэйли, но время от времени Блад ловил на себе её долгий мягкий взгляд из-под полуопущенных ресниц. Этот взгляд, как и близость Джойс, волновали, но уже не вгоняли в краску. Винтерсблад перестал нервничать в присутствии старшей сестры и теперь не без удовольствия украдкой наблюдал за нею.

Он продолжал таскать пилюли для Коронеля, в свою ночную смену проникая в кабинет Джосси при помощи шпильки. Старшая сестра тоже частенько брала ночные дежурства, но её расписание было известно заранее, и подгадать удобный момент было несложно. Сегодня Джосси была на ночном дежурстве, и, несмотря на спокойную смену и уже выполненные рабочие обязанности, соваться за таблетками было нельзя.

— Ну, чего расселся? — Бэйли легонько пнул задремавшего в кресле Винтерсблада по ботинку. — Работай давай, нечего дрыхнуть!

— Отстань, Бэйли, — не размыкая век, пробормотал Блад, — мне завтра с утра на учёбу, а потом опять сюда на смену, дай поспать часик.

— Я те сейчас посплю! — медбрат дал санитару подзатыльник, не больно, но обидно. — Там Тощий Тони опять обмочился! Мне, что ль, за ним убирать? — он вновь занёс ладонь для шлепка, но Шентэл перехватил его руку.

— Иду! Мухобойкой своей тут не размахивай, — с досадой проворчал он, поднимаясь с кресла.

За новым комплектом белья пришлось спуститься этажом ниже, в прачечную. Разумеется, ночью там никого не было, а лампочка опять перегорела. Запнувшись в темноте о какую-то мебель, выругавшись, Блад на ощупь нашёл нужную полку с чистым постельным, взял простыню и пелёнку (кажется, это были они, не разберёшь!) и направился к выходу. Из коридора в прачечную проникал рассеянный свет, а глаза санитара уже немного привыкли к темноте, и тут он увидел на низкой лавке для тазов чей-то силуэт.

— Джойс? Что ты тут делаешь? — удивился Блад, узнав медсестру.

Та молча подняла полупустую бутылку виски и поболтала ею в воздухе.

— Закурить есть? — спросила она осипшим голосом. — Мои остались в кабинете, не хочу возвращаться.

Шентэл положил бельё на ближайшую полку и полез в карман. Когда огонёк на кончике спички осветил лицо Джосси, Блад разглядел, что её глаза покраснели и чуть припухли, словно от слёз.

— Будешь? — она предложила ему виски, но санитар покачал головой. — Тогда хоть покури со мной. Садись, — женщина сдвинула перевёрнутые тазы, освобождая место на лавке рядом с собой.

Винтерсблад сел, закурил. На лавке было тесно. В правый его бок впивались холодные железные края сваленных друг на дружку тазов, а левый оказался прижат к медсестре, и юноша чувствовал тепло её кожи сквозь одежду, ощущал её дыхание и резкий, пленительный запах жасмина.

— Что-то случилось? — наконец спросил он.

— Дядя умер, — с напускным равнодушием пожала плечами Джойселлин и в очередной раз затянулась.

— Тот самый, к которому ты ездила?

— Тот самый.

В воцарившейся тишине тёмной, пропахшей мылом прачечной, по стеклянным бутылочным стенкам плеснули остатки виски: Джойс сделала глоток.

— Помянем? — она протянула бутылку Шентэлу.

Напиток обжигал горло и желудок, облаком поднимался в голову, окутывал приятным туманом и наводил беспорядок в мыслях.

— И… как наследство?

— Ты тоже думаешь, что мне только деньги интересны? — слабо возмутилась Джосси, повернув к нему лицо. — Это же мой дядя! Последний, между прочим, родной человек!

— Прости, — кожу на спине и плечах покалывало, словно от лёгких разрядов тока, — я так не думаю.

— Нет никакого наследства, — помолчав, ответила Джосси, — ничего нет.

Она продолжала смотреть в глаза Блада. Её сигарета погасла, и теперь, в полумраке, завиваясь причудливыми кольцами, танцевала тонкая струйка дыма. Электрические разряды пробегали по венам Шентэла, становясь всё болезненней, и был лишь один способ остановить их. Винтерсблад склонился к Джойс и поцеловал её пухлые алые губы.

Она на миг замерла, а потом ответила на поцелуй с необузданной страстью. Бутылка из-под виски упала и покатилась по полу. Ладони Блада скользнули по тонкой талии Джосси и женщина подалась к нему всем телом, но случайно задела гору тазов подле себя. Железная пирамида обрушилась с невообразимым грохотом! Джойселлин отпрянула, легонько толкнула Шентэла ладонями в грудь и рассмеялась:

— Что ты творишь, студент? Виски с непривычки перебрал? — она поднялась, оправила белый сестринский передник и вышла из прачечной.

Всю следующую неделю старшая сестра, поперёк своего же расписания, брала только утренние смены, когда Блад был занят в академии, и они не встречались. Он как никогда ждал её появления, но Джосси всё не было, и приподнятое настроение постепенно затухало. А потом она не вышла и в утренние смены: медбратья сказали, что Джойселлин понадобилось уехать на пару дней. Это расстроило и озадачило ещё сильней: возникало ощущение, что Джойс намеренно избегает его.

Погружённый в свои переживания и учёбу, Блад забыл об очередной встрече с Коронелем, и тот сам пришёл к академии после занятий. Издалека завидев высокого хозяина гостиницы, Винтерсблад с досадой выругался себе под нос.

— Я недоволен, парень! — без всякого приветствия сказал Коронель, покачиваясь с мысков на пятки.

Воротник его пальто был поднят, а руки засунуты глубоко в карманы: мужчина ждал достаточно долго и уже замёрз.

— А если вдруг я так же вот пропущу день оплаты твоей учёбы, как ты позавчера пропустил нашу встречу, понравится тебе, м?

— Виноват, сэр, — холодно ответил Блад.

— Виноват он! — передразнил Коронель. — В следующий раз учти: бегать за тобой я больше не буду. Просто не стану вносить плату за академию. Понял? Нашёл себе бегунка!

— Понял, сэр!

— Чтобы не позже завтрашнего утра пилюли были у меня! Всё, иди работай!

Ночная смена в этот раз оказалась тихой, даже медбратья не донимали, а сразу ушли в свою каморку, пряча что-то под полами форменных курток. Шентэл не слишком старательно возил шваброй по полутёмному коридору, приближаясь к кабинету старшей сестры. Подойдя к дверям, он привычно огляделся: не выглядывает ли из какой-нибудь палаты чья-то любопытная голова, и достал из кармана шпильку.

Шентэл тихонько проскользнул в кабинет. Из небольшого узкого окошка под самым потолком струился скудный свет от уличных фонарей, но его было достаточно, чтобы осветить стоящий прямо под окном белый шкафчик со стеклянными дверцами, в котором хранились лекарства. Юноша открыл дверцу, снял с верхней полки пузырёк с нужными таблетками, открыл крышку…

— Надо же, какой сюрприз! — раздался позади него знакомый мелодичный голос.

Блад вздрогнул от неожиданности и выронил баночку, пилюли с тихим постукиванием раскатились по полу. В тёмном углу, за узким шкафом для верхней одежды, стояло кресло. А в нём сидела старшая сестра собственной персоной.

— Сестра Джосси? Что ты тут делаешь?

— Ну это, вообще-то, мой кабинет, если ты заметил, Шентэл.

— Запершись… Без света…

— Захотелось поразмышлять в темноте и покое, — Джойс поднялась с кресла и подошла к столу, зажгла свет. — Так лучше? — усмехнулась она.

— Там Стивенс никак заснуть не может. Такер велел дать ему таблетку, — начал оправдываться Блад.

— Вот как? — протянула нежным голоском Джойселлин. — Странно, что Такер не дал тебе ключ, отправив открывать дверь шпилькой, — сестра выдержала паузу, с большим вниманием, не мигая глядя на Винтерсблада. — Вот ведь баловник этот Такер! — она приблизилась к юноше и мягко прикоснулась к его руке, вложив в неё поднятую по пути баночку. — Не дрейфь, Блад, я никому не скажу, — медсестра по-прежнему не сводила с него голодных глаз и перешла на шёпот, — все иногда этим балуются. И Такер, и Бэйли… и даже я, — женщина опустила в банку из-под пилюль палец, подцепив последнюю оставшуюся там таблетку, выудила её, положила на высунутый язычок и отправила в рот.

По телу Блада пробежала мелкая дрожь, и причиной был уже не страх.

— Помоги собрать остальные, — попросила Джойс, опустившись на колени и начиная собирать раскатившиеся таблетки.

Блад присел рядом, не в состоянии отвести от неё взгляд. Джосси собрала несколько пилюль в ладонь и, как была — на коленях — приблизилась к юноше. Высыпав лекарство в баночку в его руке, она вновь подняла на него глаза. Её пальцы принялись медленно расстёгивать его форменную куртку. Пуговка за пуговкой, от ворота до самого низа. Блад забывал дышать: их лица были так близко, что он боялся спугнуть Джосси резким вздохом. Тонкие пальчики медсестры опустились до последней пуговки, а потом поскользили вверх, едва касаясь обнажённой кожи юноши. Достигнув плеч, они легко сдёрнули белую медицинскую робу вниз, и ловко завязали узлом вокруг запястий за спиной Блада. Потом вернулись к плечам, пробежали по затылку, нырнув в русые волосы, и нежно, но властно вцепились в них, заставляя Винтерсблада запрокинуть голову. Перед его глазами возник качающийся, нечёткий потолок, а шею под мочкой уха обжёг требовательный поцелуй.

По телу юноши пульсирующими волнами прокатывался зной. Желание прикоснуться к Джосси, расстегнуть её строгое сестринское платье, ощутить под своими ладонями тепло её кожи, губами — негу её поцелуя, застило его разум, переполняло и душу, и тело. Но Джойс не позволяла: запястья Блада были связаны за спиной санитарской рубашкой, и ему оставалось лишь подчиняться.

Не переставая целовать и легонько покусывать его шею, Джосси ловко расправилась с брючным ремнём и пуговицами, опрокинула Блада на спину, оказавшись сверху. Позже, когда с его губ готов был сорваться стон, она зажала его рот ладонью:

— Молчи, дуралей, нас же услышат!

Сейчас, вспоминая Джосси, я чувствую отвращение. А тогда… тогда я был глуп и наивен. Весь мир крутился вокруг Джойс, и она принимала это как должное. Она делала что и когда хотела, и никто не мог встать у неё на пути. Она могла быть безразличной, как статуя в парке, и неделями не обращать на меня внимание. А потом, заскучав на ночном дежурстве, звала в свой кабинет. Вытворяя со мной всё, что её душе угодно, сама она никогда не обнажалась при мне полностью и почти не позволяла прикасаться к ней: «помнёшь платье», «растреплешь причёску», «ты всё не так делаешь, от тебя никакого проку!»

Однажды, когда мы все вместе курили на лестнице, Бэйли шутя шлёпнул её по заду. Я взбеленился, едва на него не набросился. А она осадила меня: «Кури свой табак и не лезь в чужие дела, мальчик!» Тогда я понял, что не первый её подчинённый, с которым она спит. И не единственный.

Бэйли она управляла при помощи тех самых пилюль. Такер был женат, и до холодного пота боялся, что всё может дойти до его жены. Не знаю, что там у дневных медбратьев, — наши смены почти не совпадали. А я был идиотом, болезненно от неё зависящим.

«Я, между прочим, хочу замуж! — однажды сказала она мне. — Да не за тебя, дуралей, не делай такие глаза! — она рассмеялась своим игривым смехом. — Мне нужен взрослый обеспеченный мужчина, достойный меня».

«А я, значит, тебя не достоин?» — спросил я.

«А сам-то ты как думаешь? — она вновь рассмеялась, словно бросила мне в душу горсть битого стекла. — Ты лишь развлечение, не более. Средство от скуки. Очень аппетитное, надо заметить, средство!»

Привязав меня к себе чувственными наслаждениями крепче, чем любой самой сильной таблеткой, она блаженствовала, причиняя боль. Она знала свою власть и пользовалась ею, чтобы позабавиться, уколоть, унизить. К третьему курсу медакадемии я уже не понимал, какое из чувств к ней во мне сильнее: страсть или ненависть. Я вновь и вновь мечтал, как порву эти отношения, и в следующий раз даже ухом не поведу, когда она позовёт меня в свой кабинет. Но, стоило ей лишь намекнуть, я бежал, задрав хвост, как паршивая дворняжка!

«Что это?!» — вскрикнула она, когда, в очередной раз спустив с меня штаны, увидела внизу живота у правого бедра свежую татуировку.

«Татуировка. Один из моих сокурсников умеет…»

«Вижу, что татуировка! Что это, к чертям, значит?!»

«Incognimortum — это…» — начал я, но она опять меня перебила.

«Я знаю, что это, идиот! И на ком обычно такое пишут! Ты совсем свихнулся, раз наколол это на себе?!»

«Но ведь так и есть. Если я сдохну, кто придёт забрать моё тело из морга?»

«Уж точно не я! — зло бросила она, поднимаясь с пола. — Надо было тогда во всю грудь написать, а не в штанах прятать! Надевай свои портки и проваливай отсюда! Из-за тебя у меня пропало всякое желание!»

***

Была середина весны третьего года обучения в академии. Погружённый в свои мысли, Винтерсблад тащился на работу. Ветром под ноги принесло очередной агитационный листок. Блад отпнул его от себя, написанное там его не интересовало. Он и так уже всё знал: подобные бумажки в изобилии пестрели на досках объявлений и передавались из рук в руки среди студентов. Кто-то в Досманской империи был очень недоволен правящим императором и призывал свергнуть правителя, учредив новое справедливое государство, в котором каждому будет дано по его заслугам и талантам, а не по знатности фамилии и толщине кошелька. Атмосфера в стране накалялась, поговаривали о грядущих восстаниях и, может быть, даже войне. Студенты, имеющие друзей среди рабочих и ремесленников, делились, что многие уезжают из Сотлистона, подальше от императорской столицы, чтобы примкнуть к сопротивлению и, если власть всё-таки сменится, получить обещанные блага и возможность выбраться из нищеты.

Бывали дни, когда и Бладу это казалось очень заманчивым. Но медакадемия была слишком для него важна. Да и не смог бы он устроиться врачом, имея лишь три курса образования, так что кардинально изменить жизнь вряд ли получилось бы. Хотя это был бы отличный способ разом избавиться от власти Джосси и Коронеля. Последний стал особенно лют, каждый раз требуя всё больше таблеток.

«А что ты хотел, мальчик? Твоё обучение дорожает, я вынужден расширять круг клиентов, а для этого требуется больше удовольствий! Не хочешь таскать пилюли — нет проблем — приходи, я найду для тебя богатенького любителя смазливых пареньков постарше! Тем более, ты у нас особенный!»

Особенность у Блада и вправду была: на медосмотре в академии выяснилось, что его сердце находится справа. Ребята с курса прозвали его Зеркальным мальчиком, и вскоре вся округа провожала Винтерсблада заинтересованными взглядами, а девушки с курса сестёр милосердия, учившиеся в соседнем здании, смущённо улыбались и кокетливо опускали ресницы, встретив его во дворе. Шентэл был высок, светловолос и хорош собой, да ещё такой загадочный с этой своей зеркальностью, и многие барышни надеялись возбудить в нём взаимный интерес, но Блада такое внимание лишь раздражало.

Он не любил компаний, холодно обращался со знакомыми девушками и не придавал значения их заигрываниям. Очень быстро он прослыл высокомерным снобом, слишком высоко задравшим свой нос. Девичьи вздохи вокруг него поутихли, но это было к лучшему.

В одно из ночных дежурств Джосси позвала Блада к себе в кабинет. Войдя, он сразу понял: что-то не так. Старшая сестра сидела за столом, откинувшись на спинку кресла и сложив на груди руки с видом очень недовольным и даже обиженным. Все в больнице знали, что обида — это самое страшное своими последствиями для окружающих чувство, которое можно вызвать в Джойселлин. Разгневанная Джойс быстро остывала, но Джойс обиженная мстила до конца, пока не сживёт обидчика со свету или хотя бы не выживет из больницы.

— Вот чем ты отплатил мне, щенок! — начала старшая сестра.

Винтерсблад лихорадочно соображал: где он мог сделать что-то не так? Джосси была ревнива, но он не общался с другими девушками. Джосси терпеть не могла, когда что-то происходило без её ведома, но в последнее время в отделении ничего не случалось. Джосси приводило в ярость непослушание, но и здесь совесть Блада была чиста!

— Вы только посмотрите на него: сама невинность! Стоит, глазами хлопает, будто не понимает!

— Но я и правда не понимаю…

— Наглец! — рявкнула Джойс. — Я позволила тебе баловаться пилюлями, а ты и рад стараться! Устроил за моей спиной прибыльное дельце!

— О чём ты?

— О том, что ты их, скотина, продаёшь! — Джосси выпустила пар и сбавила тон. — Я хочу свою долю. За всё это время. Вот, — она подвинула на край стола бумажку, на которой было написано число с множеством нулей.

— Ты что, Джойс, я за все три года работы здесь столько не заработал!

— Так и доля не от твоего здешнего жалованья. Думаешь, я не знаю, сколько могут стоить такие таблетки без рецепта? А если ты продешевил — сам дурак. Я хочу половину их настоящей цены! И за всё время, что ты водил меня за нос. У тебя месяц.

— Я не смогу собрать такую сумму даже за год!

— Уж постарайся! Иначе о воровстве узнает не только управляющий больницы, но и декан твоей академии. Ты потеряешь всё, Блад: работу, учёбу, место в общежитии.

— Тогда, может быть, мне стоит пойти сразу в совет попечителей и рассказать им всё про тебя, Джосси? — процедил Винтерсблад.

— Возможно, — спокойно согласилась Джойселлин, поднимаясь из-за стола. — Только не забудь рассказать им ещё и о том, чем мы занимались тут последние пару лет, и как ты до крови прокусывал себе губу, чтобы не стонать от моих ласк, — она подошла к юноше почти вплотную, — тебе никто не поверит, детка! — шепнула Джосси, с фальшивым состраданием изломив тонкие брови. — Но если всё же расхрабришься и дойдёшь до совета, передай от меня привет господину Чейсни. А заодно и его жене.

Из кабинета старшей сестры Блад вышел, совсем упав духом. Сумма, которую хотела Джосси, была гигантской. Столько не заработаешь и за полгода, не то, что за месяц, даже если будешь работать на трёх должностях сразу.

Коронелю, разумеется, до этих проблем не было никакого дела: он не собирался делиться прибылью с Джойс, и, если Блад больше не сможет быть ему так же полезен, как раньше, Коронелю не будет смысла и дальше платить за его учёбу. Даже если откупиться от Джойселлин сейчас, Шентэл не сможет платить ей долю, которую она требует, и дальше, а значит, не сможет больше воровать пилюли для Коронеля. Он в любом случае потеряет место в академии, так как плата за неё выше, чем Блад смог бы заработать честно. Получается, выбор у него только между тем, как покинуть медакадемию: быть отчисленным за неуплату или выкинутым со скандалом о краже таблеток.

Не сможет он остаться и на месте санитара, но это даже чуть-чуть радовало его: лучше пойдёт таскать мешки с зерном, но избавится от болезненной зависимости от Джосси! А заодно и от Коронеля.

Я обещал себе, что не буду ни от кого зависеть так, как зависел от своего отца. Что ж, в каком-то смысле я сдержал слово: от Джосси и Коронеля я зависел ещё больше. Тогда, плетясь с занятий в общежитие, я осознал: какой бы сильной ни была моя мечта стать врачом, она слишком дорого мне обходилась. Пытаясь вырваться из всей этой грязи, я только больше в ней тонул, пропитывался ею до самой глубины своего нутра. Я стремился в медакадемию, чтобы стать независимым, чтобы добиться большего, чем я смог бы достичь, сидя в Грэдо. Но эта мечта потребовала от меня обратного. Стремясь выплыть, я лишь нырял с каждым разом всё глубже.

«Хватит. Достаточно. Если я хочу чего-то достичь и ни перед кем не стелиться, я должен делать всё сам!» — думал Винтерсблад, бредя по мощёному тротуару. Сильный ветер гнал навстречу пыль и мелкий мусор. С ним прилетел и скомканный листок, который зацепился за ботинок Блада. За последние месяцы все уже привыкли к этим жёлтым бумажкам, обещавшим новую, лучшую жизнь тем, кто последует за сопротивлением. Многие верили. И поплатились жизнью: в газетах то и дело сообщалось, что императорские войска обнаружили очередную базу подпольщиков и расстреляли всех оказавших сопротивление при аресте. В то же время, в информационных листках сопротивления писали, что с каждым днём их становится всё больше, и скоро, совсем скоро Досманскую империю потрясёт переворот, который положит конец несправедливой власти.

Задумавшись, Винтерсблад едва не налетел на возникшую под его ногами девчушку: платье младшей гимназистки, аквамариновые глаза и золотые косички. Пунцовая от смущения девочка что-то невнятно пробормотала и стыдливо опустила ресницы, уронив в дорожную пыль толстенную книгу, что держала в руках. Блад не разобрал её слов и ничего не понял. Сначала подумал, что напугал возвращавшуюся с занятий гимназистку, чуть не толкнув на узком тротуаре. Но потом глянул на здание школы для девочек, из которого она, по всей вероятности, выбежала: за забором притаилась стайка таких же девчонок. Ученицы смотрели на него и золотоволосую девочку, смутившуюся почти до обморока, и едко хихикали, жеманно прикрывая ладошками рты. Тут-то он понял, что здесь, по всей видимости, происходит: класс развлекается, заставляя скромную девочку делать то, чего она в жизни бы не сделала. И она подчиняется, потому что не хочет быть изгоем. Что-то злое, ядовитое сквозило в этой внешней невинности девиц за забором, — что-то, так напомнившее Винтерсбладу Джосси. Из всего, что бормотала рыжая, пока не выронила свою книгу, Блад разобрал лишь слово «сердце». Наверняка её отправили проверить, с какой оно стороны у Зеркального мальчика на самом деле.

Он расстегнул куртку, поймал влажную ладошку девочки и прижал к своей груди. Она бросила на него быстрый взгляд аквамариновых глаз и тут же зарделась ещё сильней. Но в этом взгляде было что-то, что отличало её от остальных. Что-то настоящее и искреннее, и это зацепило зеркальное сердце Блада.

— Как тебя зовут? — спросил он, протягивая ей поднятую книгу.

«История развития военной авиации в Досмане» — гласили потёртые золотые буквы на обложке. «Неожиданно!» — подумал Винтерсблад.

— Скади Грин, — девочка смотрела себе под ноги, не в силах поднять глаза на собеседника.

— Тебе нравятся цеппелины, Скади Грин?

Она лишь кивнула.

— Ты не такая, как они, — он бросил взгляд на её одноклассниц, — и это хорошо. Запомни, Скади Грин: посредственность всегда в большинстве. Не теряй себя, подстраиваясь под чьё-то мнение. Отстаивай свою правду и не играй по чужим правилам, обещаешь? А я запомню тебя, Скади Грин, как девочку, которая любит цеппелины. Надеюсь, в следующий раз мы встретимся не потому, что тебя заставили играть в чьи-то глупые игры, — он подбадривающе улыбнулся и пошёл дальше, оставив гимназистку посреди тротуара.

«Завтра же заберу документы из академии, — подумал он, — и запишусь в сопротивление. Сделаю всё возможное, чтобы выбраться из этого дерьма! И чтобы у таких, как Скади Грин, была возможность осуществить свою мечту. Вне зависимости от того, кто её родители и сколько у них денег. Несмотря на то, что мечта эта больше подходит мальчишке, а не девчонке. Каждый имеет право быть тем, кем заслуживает».

На следующий день Досману потрясла страшная новость: от взрыва самодельной бомбы погиб император. Правление временно принял генерал Маскелайн и официально сообщил, что императорского сына, бывшего с отцом во время взрыва, удалось спасти, и теперь его жизни ничто не угрожает, он находится в безопасности, где и останется до того времени, как достигнет возраста престолонаследия.

Трой Ортиз, губернатор Клеука и прилежащих земель, провозгласил вверенную ему территорию независимой республикой Распад и открыто выступил против монархического строя, объявив мобилизацию.

Множество студентов и рабочих хлынуло в Клеук, сметая на своём пути растерявшиеся, не особенно им препятствующие императорские заставы. Среди тех, кто примкнул к силам Ортиза, оказался и Винтерсблад.

Часть вторая

Двадцать два

71-й год эпохи тридия

По низкой крыше тесного блиндажа шуршал мелкий сентябрьский дождик. Внутри было темно, а карт на шатающемся столе развёрнуто так много, что света от маленькой керосинки не хватало, чтобы осветить их все, и младшему лейтенанту приходилось то и дело переставлять лампу с одного угла стола на другой, чтобы ещё раз проследить пальцем линии завтрашнего наступления и сделать карандашом нужные пометки. Завтрашний бой был для него важен: войскам Объединённой народной армии Распада предстояло взять сложную высоту. Для него, Грегори Асмунда, до тридцати лет засидевшегося в ротных офицерах, это была замечательная возможность наконец-то проявить себя.

Темнота у входа за правым плечом Асмунда сгустилась.

— Чёрт тебя дери, Блад! Мухи громче тебя топают!

Поднятая в руке офицера керосинка выхватила худую, чуть склонившуюся под низким потолком фигуру унтер-офицера.

— Зачем так подкрадываться? Хоть бы дверью скрипнул, а то доведёшь до седых волос раньше времени!

— В черноте твоей шевелюры седина и с дирижабля будет заметна, — усмехнулся вошедший, подходя к столу, — вот ночью-то имперской армии удобно будет нас бомбить, — и целиться не надо!

— Да ну тебя! — беззлобно отмахнулся Асмунд, выдвинул из-под стола, зацепив сапогом за ножку, ещё один табурет. — Пить будешь? — он полез в хлипкую тумбочку за кружками, но отвлёкся: — рота спит?

— Куда денется, — пожал плечами Блад, — а выпить можно, раз угощаешь. Повод есть, хоть и смешной.

— Ну-ка, ну-ка?

— Ну вроде как мне сегодня двадцать два стукнуло.

— Всего-то? — присвистнул Асмунд. — Я-то думал, тебе уж не меньше четверти века, — лейтенант разлил по кружкам остатки виски из своей фляги. — Ну, твоё здоровье!

Винтерсблад улыбнулся, легонько стукнувшись кружкой с товарищем.

— И что, — поинтересовался Асмунд, раскуривая сигарету, — есть планы на жизнь?

— Какие интересные у тебя вопросы накануне боя, — Блад поболтал по стенкам своей посудины остатки виски. — К чёрту планы, будем импровизировать! — он усмехнулся. — От планов-то всё равно никакого толку. Чем больше их настроишь, тем досаднее они на твою же голову и обрушатся.

— Тут ты не прав! Любой успех начинается с правильно поставленных целей и грамотного плана.

— Сказал тридцатилетний младший лейтенант…

— Я тебе сейчас! — шутливо замахнулся на Блада пустой флягой Асмунд. — Да, звёзд с неба на свои погоны я не хватаю, но если б ещё и плана не было, вообще бы… — младший лейтенант махнул рукой, изобразив на лице безнадёжность. — Знаешь, — голос его стал тише, а тон — доверительнее, — я даже рад, что деда больше нет. В начале войны он не сомневался, что это лучшая возможность для меня проявить себя. А теперь я иногда думаю, что и проявлять-то, может, и нечего…

***

Мы дружили уже два года, и я знал все сложности Асмунда, которые он старался тщательно скрывать от остальных. Знал, как непросто ему принимать решения. Любые, даже самые незначительные. Он был отличным исполнителем, самоотверженно следовал приказам, но стоило ему оказаться в ситуации, требующей быстрого самостоятельного решения, как Грег терялся. Потомственный военный, он получил от семьи всё: образование, службу, выправку… но не талант. И дело было не в трусости: с чёткими инструкциями он с готовностью шёл в атаку под пули. Но если инструкций не было, Асмунд словно забывал всё, чему научился в военной академии и за два с половиной года гражданской войны.

Я видел, как тяжело даётся другу его командирство и как угнетает низкое для его возраста и происхождения звание. И неотступно стоял за правым его плечом, чтобы в нужный момент правильным вопросом подтолкнуть ротного к необходимому решению. У меня оказалось отменное стратегическое чутьё! Но повышение благодаря этому чутью должен был получить Асмунд. Он мечтал стать командиром воздушной пехоты. Эти парни, в отличие от нас, обычных пехотинцев, уже тогда считались элитными войсками. Все понимали, что военное будущее за дирижаблями, и, если война затянется, с каждым годом воздушных боёв будет всё больше.

Война и так уже затягивалась: никто не думал, что она продлится два с половиной года. А я даже не верил, что она вообще начнётся. Трой Ортиз, пока был губернатором удалённых от столицы (и пристального императорского внимания) земель, подготовился к перевороту на совесть: окружил себя верными единомышленниками, скрупулёзно проработал стратегию и вёл тонкую, но очень действенную пропаганду, незаметно опутывая своими идеями умы тех, кто мечтал о большем, но не мог добиться этого из-за низкого происхождения или недостатка денег. Многих, очень многих Ортиз привлёк обещаниями лучшей жизни!

Когда Досмана осталась без правителя, первое время по всей стране творились безумие и хаос. Шерман-старший, губернатор Детхара и земель побережья Десшерианского моря, поддержал Распад, присоединив к нему свою территорию. Остальные три губернатора Досманы метались из угла в угол в своих резиденциях, не понимая, кому верить и чью сторону поддерживать. А потом генерал Маскелайн заявил, что императорский наследник жив и находится вне опасности, и пока он не достигнет возраста престолонаследия, он, Маскелайн, берёт на себя обязанности регента и призывает всех верных его императорскому величеству поддержать Сотлистон и Досману. Он именем императора отказался признать независимость Распада и объявил Троя Ортиза и всех, кто его поддержит, предателями империи. Видимо, генерал рассчитывал, что за пару месяцев вернёт Досмане территорию Распада и подавит сопротивление Ортиза, но тот оказался сильнее, чем думал Маскелайн.

Бывший губернатор не только успешно отразил наступление имперской армии, но и сам начал захват земель, тем самым объявив Досмане войну.

Полгода назад Шерман-старший, скользкий и на зависть умный тип, вывел свои земли из состава Распада и сумел добиться от него и Досманы признания независимости прибрежной территории, став президентом республики Траолия. Ходят слухи, что в развратном Детхаре скопилась нехилая пачка компромата на всех значимых лиц империи, что и позволило Шерману добиться независимости исключительно переговорами, не произведя ни единого выстрела. Теперь Траолия поддерживает нейтралитет, пропагандирует пацифизм и призывает получать от жизни удовольствия, кои она охотно предоставит на любой вкус каждому, кто готов платить, будь он имперцем или из Распада.

Теперь говорят, что оставшийся кусок императорской Досманы уже не может называться Досманой, в которую входили Распад и Траолия. Всё чаще эту часть страны называют Бресией, так как за эти годы она полностью сохранила за собой только Бресийкие земли. От остальных, пусть по маленькому кусочку, но удалось отщипнуть и Распаду, и Траолии.

***

Было ещё темно, лишь далеко на востоке на небе обозначилась светло-серая полоска. Мелкий моросящий дождик так и сыпал, не утихая с самого вечера, стекая холодными струйками за шиворот лежащим в мокрой траве солдатам. Рота под командованием Асмунда зашла с правого фланга и терпеливо ждала артподготовки, затаившись в невысоком ельнике. Воздух был затхлый и гнилостный: позади солдат дышало болото. Впереди, на пока ещё имперской высоте, поросшей редкими низенькими ёлочками, дремал пулемёт, обложенный мешками с песком.

Вдалеке глухо бухнуло, колыхнув мокрую землю под шинелями; по небу от распадского расположения протянулся заунывный стон первых снарядов: артподготовка началась. Высота с пулемётным гнездом наверху, словно нарисованная на фоне едва светлеющего неба, взорвалась фонтаном земли и дыма. В низких облаках вместо пробуждающегося рассвета полыхнули отблески пламени.

— Ишь ты, куда-то попали! — одобрил Асмунд. — Пулемёт бы ещё зацепили, — и красота!

Пулемёт не зацепили. Залпы стихли, над расположением взвилась ввысь сигнальная ракета, и солдаты повскакивали на ноги, перехватывая ружья: в атаку!

Спустя несколько секунд проснулся вражеский пулемёт, открыл огонь сначала по второй роте, атаковавшей с другого фланга, подпустив солдат Асмунда ближе, потом хлестнул несколькими очередями по правому флангу — и вновь переключился на левый.

Винтерсблад бежал вперёд одним из первых, не оглядываясь, оставляя за спиной вскрики прошитых пулями солдат: цель была уже близка. За плечом пыхтел чуть отстававший Асмунд. Вдруг над головой что-то затарахтело. Что-то очень похожее на винты транспортного дирижабля. Рискуя потерять ценные секунды, Винтерсблад задрал голову: из-за их спин к высоте двигался распадский транспортник.

— Что он тут делает? — перекрикивая шум, обратился Блад к Асмунду, но младший лейтенант таращился на незваную подмогу не менее удивлённо.

Пулемёт противника изо всех сил стрекотал в сторону роты, надвигавшейся с левого фланга, а солдаты Асмунда, петляя меж низеньких ёлочек, отстреливались от ружейного огня, и вдруг зависший над высотой транспортник лениво раззявил люк и сбросил бомбу. Холм содрогнулся от взрыва с такой силой, что стряхнул со своих боков карабкающихся под пулями солдат, осыпав их вырванной с корнем травой и комьями земли.

— Какого этишкета они творят? — заорал оглушённый Блад, поднимаясь на ноги. — Они же и нас угробят вместе с этими!

Пулемёт на высоте на мгновение затих, но потом вновь затараторил: взрывом его не зацепило.

— Вперёд! — скомандовал Асмунд.

Солдаты, бежавшие сзади, растерялись: приказа отступать не было, а бежать под бомбы своего же дирижабля никому не хотелось.

— Лети отсюда, чёрт небритый! — не сбавляя ходу, яростно замахал рукой младший лейтенант в надежде, что пилот транспортника увидит его сигнал.

Но вместо того, чтобы выйти из боя, в который влез, пилот решил повторить попытку разбомбить пулемётное гнездо и сбросил вторую бомбу.

— Да дульный же ты тормоз! — с отчаянной досадой крикнул в нависшее над ним брюхо дирижабля Блад.

Следом прогремел взрыв, разметав мешки с песком, куски пулемёта и пулемётчика, откинув назад тех, кто успел подобраться к гнезду поближе.

Когда Винтерсблад пришёл в себя, небо уже посветлело, а дождь прекратился. Перед глазами всё было размыто, словно за мокрым стеклом, и потребовалось несколько раз моргнуть, чтобы зрению вернулась привычная чёткость. Над самым лицом мужчины, на кончиках лап мелких ёлочек поблёскивали перезревшие дождевые капли, готовые вот-вот сорваться вниз. Сквозь шум в ушах неровным пунктиром, словно грубыми стежками по рыхлой ткани, прорывались отдельные выстрелы. Блад осторожно повернул голову в их сторону. Стреляли с высоты, но на видимых глазу склонах были лишь трупы. В месте, где находились Винтерсблад и Асмунд, когда транспортник сбросил вторую бомбу, лежали чьи-то ноги. Чьи, определить было невозможно, так как остальная часть человеческого тела отсутствовала. Да и ноги-то казались обе левыми. Чуть ниже по склону, ближе к Бладу — ещё одно неузнаваемое, обезображенное тело.

Унтер-офицер аккуратно пошевелился: кажется, цел. Недаром товарищи шутят, что в рубашке родился: взрывом Винтерсблада отшвырнуло далеко от огня, чуть ли не в болото, как будто он весил не больше бумажного журавлика. А от тех солдат, что были позади него, осталось вон что. Кто-то из них — наверняка Асмунд. «Копаный ж ты бруствер, принесла нелёгкая помощничка!» — мысленно выругался Блад в адрес давно ушедшего транспортника.

Выстрелы, доносившиеся с высоты, не стихали. «Эти теперь ещё с полчаса будут тарахтеть по призракам! Ладно, парни, продолжайте без меня. А мне надо к своим ползти, а то эти ваши ёлки-невелички — так себе убежище. Да и сыро тут», — мужчина медленно перекатился на другой бок и упёрся лицом в подошвы чьих-то сапог. Чуть приподнявшись на локтях, ползком обогнул хозяина обуви: Асмунд! Бледный, с посиневшими губами, весь перемазанный землёй, как свежезахороненный мертвяк, восставший из могилы.

— Эй, командир! — шёпотом позвал Блад, щупая двумя пальцами на шее младшего лейтенанта пульс.

Жив!

— Эй, ротный, подъём! — мужчина похлопал товарища по щекам, и тот тихонько застонал; короткие чёрные ресницы дрогнули, и Асмунд разлепил веки.

— Цел? — одними губами спросил Винтерсблад.

Командир пошевелился и не сдержал гримасы боли:

— Нога! — он перекатился на бок, хотел зажать рану, но ладонь глубоко окунулась в тёплое и вязкое. — Ох-х-х, Блад, что там?

— Чёрт! — прошипел Винтерсблад.

Одного взгляда на разорванное осколком бедро ему оказалось достаточно, чтобы понять: перевязка не спасёт, надо шить. Иначе Асмунд истечёт кровью, не успев добраться до своих.

— Что там? — повторил Асмунд, умоляюще глядя на товарища.

То ли его голос был так слаб, то ли шум в ушах Блада ещё слишком громок, но он угадывал слова командира лишь по движению дрожащих губ.

— Всё паршиво?

— Всё отлично, Грег, — через силу усмехнулся унтер-офицер, — сразу две хорошие новости! — он перевернул Асмунда на живот, перекинул его руку себе через плечо и пополз, таща товарища на себе. — Те ноги, что валяются на подступах к пулемётному гнезду, — не твои — это раз. Твои ноги при тебе, и даже искать не придётся — это два! — с натугой прокряхтел Блад под тяжестью тела младшего лейтенанта, который здоровой ногой и рукой помогал ему ползти. — Вот только правую подштопать надо, чтобы не потерять по дороге. Сейчас до ельника доползём и починим. А потом к своим! Тебе ещё, командир, повышение зарабатывать, раз уж здесь не вышло. Так что не кисни!

Они отползли за деревья, так, чтобы их не могли заметить с высоты. Винтерсблад уложил Асмунда на мох, достал свёрток с походной аптечкой.

— Ты серьёзно собрался меня штопать? — заволновался командир, увидев, что у Блада, помимо прочего, имеется и иголка с ниткой. — Здесь?! Ты сбрендил! Перевяжи — и ползём к своим!

— Если сейчас не зашить, никуда ты не доползёшь, — уже без нотки иронии в голосе ответил солдат, — так что потерпи. Я хорошо шью, не дрейфь!

— Откуда хоть? Портным работал?

— Нет, — Блад усмехнулся, распарывая ножом штанину раненого, которая насквозь пропиталась кровью, — в цирке. С конями. Делай вдох, когда буду прокалывать.

— Э, не вздумай, унтер-офицер! Отставить, я приказываю! Ещё заражение схвачу, вообще без ноги останусь!

— Может, и останешься, — невозмутимо ответил Винтерсблад, — зато копыта не загнёшь. Как ты больше хочешь: живой без ноги или мёртвый, но с полным комплектом конечностей?

В карих глазах Асмунда паника сменилась муками выбора.

— Ты уверен? Откуда знаешь? — младший лейтенант приподнялся на локте, дрожащими пальцами перехватил руку товарища, державшую иглу. — Ты врач? Не ври мне, Блад, не сейчас твои шуточки шутить!

— Нет, не врач. Но стал бы им, если бы доучился.

— Копаный бруствер! — Асмунд с гримасой боли откинулся обратно на мох. — Меня будет оперировать медбрат-недоучка! Посреди леса!

— Хирург-недоучка.

— Ну-у-у! Это в корне меняет дело!

— Видишь, как интересно ты живёшь, Грег! Меня аж зависть берёт, — съязвил Винтерсблад, приступая к делу.

— Всё, — Блад перебинтовал зашитое бедро товарища, — теперь ползём к своим. Как некстати вылезло солнце! Видимость, так её, теперь отличная, особенно с высоты. Придётся заложить крюк за те кусты, иначе нас могут заметить.

— За теми кустами болото, — слабо отозвался Асмунд.

— Плавать умеешь? — улыбнулся Винтерсблад, распластавшись на земле и перекинув руку товарища себе через шею.

— У тебя на вышке совсем неблагополучно, Блад!

— Рад стараться!

— Да иди ты! — вяло отмахнулся Асмунд.

— Без тебя, командир, не пойду — скучно.

Кое-как они доползли до густого высокого кустарника, укрывшего их от дозорных на высоте. Винтерсблад поднялся на ноги, помог встать Асмунду.

— Ну, теперь побыстрее будет, — усмехнулся Блад, практически взвалив товарища себе на плечи, — двинулись! — одной рукой он поддерживал Асмунда поперёк торса, во второй нёс ружьё, оставшееся одно на двоих: младший лейтенант своё потерял во время взрыва.

Они медленно ковыляли по краю болота, Асмунд проверял путь выломанной веткой, на которую и опирался, а Винтерсблад, прикинув, что до конца трясины уже рукой подать, пошутил:

— Вот, командир, пройдём болото не замочив сапог! А ты боялся.

Они выбрались на твёрдую почву, тяжело повалились в мягкий мох, чтобы передохнуть.

— Тяжёлый ты, Грег, хоть и худой, — ухмыльнулся Блад, вытирая тыльной стороной ладони взмокший лоб, — по глотку — и дальше? — он отстегнул от пояса флягу, откупорил пробку, но глотнуть не успел.

— Не двигайтесь! — скомандовали из-за спины. — Руки подняли, быстро!

Мужчины замерли, сидя на земле, невысоко подняв руки.

— Да мы свои, — подал голос Асмунд.

И правда: вероятность встретить кого-то из имперских по эту сторону болота была ничтожной. Значит, позади них — кто-то из Распада.

— Нету у меня своих, — проскрипели из-за спины уже не столь грозно, и Блад понял: голос принадлежит старику, — из моих своих я один остался. А других «своих» не знаю и знать не хочу! — незнакомец медленно обошёл солдат, целясь в них из старого кремневого ружья.

Это был высокий и ещё крепкий дед в замызганной фуфайке и облезлой шапке. В седой спутанной бороде, что спускалась до середины его груди, застряли мелкие веточки, кусочки лишайника и какие-то крошки. Прозрачно-серые слезящиеся глаза незнакомца смотрели враждебно, но без страха, а сморщенный палец лежал на спусковом крючке твёрдо, как будто дед всю жизнь провёл с ружьём в руках, целясь в людей. Мыском потёртого сапога он, не сводя цепких глаз с пленных, отпихнул лежащее подле Винтерсблада ружьё.

— Во фляге виски? — спросил дед.

— Вода, — ответил Блад, и этот ответ разочаровал болотника.

— А ружьё чего одно? — старик вздохнул, чуть отвёл от лица приклад, разглядывая мужчин. — Ну хоть сапоги, вроде, добрые. И шинели, — он вновь вскинул ружьё и словно бы приготовился стрелять.

— Э, дед, ты чего?! Совсем с присвистом? Одичал на своём болоте? — взбеленился Асмунд. — Мы солдаты ОНАР, не вздумай!

— Да до пня мне, чьих вы будете! У меня здесь своя империя, я сам себе император.

Винтерсблад заметил, как Асмунд сигналит ему глазами бросаться на старика. Оно и можно было: в поднятой руке Блад всё ещё держал флягу, содержимое которой мог выплеснуть в лицо деду, подшибить его под ноги, а дальше — дело нехитрое. Но зачем? Винтерсблад усмехнулся:

— Перестань, командир, я не буду драться с рехнувшимся дедом, который всё равно не выстрелит. Приглядись: кремня-то нет! Вставай, похромали к своим, — он поднялся на ноги и протянул руку Асмунду.

— А ну, стой! — возмущённо рявкнул дед. — Стрелять буду!

— Ну давай, — улыбнулся Блад, наклоняясь за своим ружьём.

И тут отчаявшийся болотник прытко перехватил старенькое ружьецо и со всей силы врезал прикладом Винтерсбладу промеж глаз.

Когда Блад пришёл в себя, солнце за еловыми лапами уже подползло к горизонту. Всё лицо унтер-офицера было в подсохшей крови, а голова раскалывалась от боли.

— Копаный бруствер! — он сел, осторожно ощупывая горящую болью переносицу и с трудом поднимая опухшие веки, чтобы оглядеться.

Рядом лежал старик. Его облезлая шапка откатилась в сторону, на лбу бордовой кляксой темнела запёкшаяся кровь, бесполезное старое ружьишко валялось рядом.

— Эх, дед, дед! Жил себе на своём болоте, — что ж тебя не в своё дело-то понесло, за пулей в голову! — Блад поднялся на ноги. Асмунда нигде не было, как и Винтерсбладова ружья.

— Ты серьёзно, командир? — Винтерсблад разочарованно взмахнул руками, хлопнув себя по бёдрам. — Нарезал винт после того, как я волок тебя через всё болото? И ко всему — ружьё моё сфетишиздил, ну ты мерзавец!

Девушка и её кот

Я не особенно злился на Асмунда. У него, одноногого, в той ситуации и выбора-то не было. Тем более он послал мне навстречу подмогу (с которой я столкнулся уже на подступах к расположению). Но всё же какая-то драная кошка на душе скребла. Поэтому я не навестил ротного в госпитале, когда нас передислоцировали поближе к Клеуку.

Думаю, Грег тоже не избежал неприятного осадка. Может быть, даже чувства вины, потому что вскоре благодаря его ходатайству меня мало того, что наградили медалью за спасение командира, — так ещё и направили на двухмесячные курсы комсостава. Всё это время с Асмундом мы не общались ни лично, ни в переписке, и о том, что его рота отличилась при обороне Ксале, я узнал из газет. Грег наконец-то получил вторую звезду на свои лейтенантские погоны. Но самое главное — осуществилась его мечта о дирижаблях, и он был назначен ротным на транспортник. Каково же было моё удивление, когда меня, получившего после курсов младшего лейтенанта, назначили взводным в роту Асмунда! Явно опять не без его участия.

Тогда я думал, что так он возвращает мне долг. Но Грегу просто было выгодно держать меня поближе к себе, и дружба тут ни при чём. Хотя и она была ему выгодна. Будь он мне настоящим другом — сделал бы он то, что сделал годом позже?

***

Рота лейтенанта Асмунда входила в 286-й полк воздушной пехоты, который располагался в местечке Уиплит к юго-востоку от Клеука. От Уиплита было рукой подать до Реденса — небольшого городка, который уже не первый раз переходил из рук в руки. Сейчас он был занят имперскими войсками, и 286-й полк должен был выбить противника из Реденса.

— Нас десантируют здесь, — Асмунд ткнул пальцем в южные окраины на карте Реденса, — здесь заросший парк, так что прыгаем осторожно, но быстро, чтобы деревья закрыли нас от обстрела. Огонь бресийцы всё равно откроют. Наша задача — к тому времени быть не выше уровня крон: пусть уж лучше палят вслепую. Я понимаю, Мэтьюс, что листья облетели, но там много хвойных, не переживай, — угадал лейтенант вопрос заёрзавшего за первой партой молодого солдатика. — Дальше наступаем по плану, всё без изменений. Вопросы есть? — обратился он к взводу.

Вопросов не было. Асмунд отпустил солдат, и те разошлись по казармам, устроенным в здании старой школы. В классе остался лишь Винтерсблад, которому ротный подал сигнал задержаться.

— Мы с тобой так толком и не поговорили, Блад, — Асмунд прикрыл дверь, устало облокотился на учительскую кафедру.

— А есть нужда?

— Думаю, есть. Ты сердит на меня, Шен. Я чувствую.

— Ну ты, брат, чувствительный стал после госпиталя, — усмехнулся Блад, присаживаясь на ближайший стул, — прям как девушка!

— Шуткуешь всё! — вздохнул Асмунд, глядя себе под ноги с виноватой полуулыбкой. — Сам бы на моём месте как поступил? Там, на болоте?

— Да так же, — пожал плечами Блад. — Но ружьё бы оставил.

Повисла неловкая пауза. Асмунд поднял глаза на друга, и тот встретил его пристальным, чуть насмешливым взглядом.

— Давай так, — Винтерсблад хлопнул себя по коленям, — ты не будешь извиняться, а я — благодарить тебя за всё это, — он обвёл рукой пустой класс, — идёт?

— Идёт! — воспрял духом Асмунд.

Они пожали руки и дружески обнялись, похлопав друг друга по плечам.

— Квиты, — подытожил Блад, — и забудем! Разрешите идти, господин лейтенант?

— Иди, — кивнул Асмунд, — выспись перед своим первым настоящим десантированием. Чего ты так улыбаешься? Постой, ты же прыгал с учебной вышки? Шен! Рехнулся? Ни разу не пробовал?!

— Да чего там пробовать, — улыбнулся Винтерсблад, — что я, страховочный ремень карабином прицепить не смогу? Или с тормозным рычагом блока не справлюсь?

— Серьёзно? Ты даже не тренировался? — изумился Грег. — У меня, когда первый раз прыгал, всё из головы как ветром вынесло: какой блок, какой рычаг! Скорость набрал, аж в ушах свистело. Хорошо, что страховочный механизм сработал. Повис, как окорок в мясной лавке, а так — впечатался бы в земную глубь, что и хоронить бы не пришлось. Ничуть не пожалел, что не пренебрёг учебными прыжками. И тебе настоятельно советую.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Блад.

— В чём? — насторожился Асмунд.

— В разумности твоих сомнений, Грег. И в стремлении всё спланировать. В твоём случае это правильно, но у меня нет на это ни времени, ни желания. Доброй ночи, — мужчина развернулся и неспеша пошёл к выходу.

— Ах, ну да, — «к чёрту планы, будем импровизировать»! — бросил ему в спину слегка уязвлённый лейтенант. — Ну, как знаешь! Я тебя предупредил.

— Спасибо! — уже из-за двери ответил Винтерсблад.

***

— Надеть ремни! — разнёсся по брюху транспортника вопль подполковника Ходжеса, командира 286-го полка воздушной пехоты.

Стоявшие вокруг вентрального люка пехотинцы синхронно щёлкнули карабинами, пристёгиваясь к страховочным ремням.

— Готовьсь!

Створки люка медленно поползли в стороны, открывая под ногами солдат вид на мелькающие внизу острые еловые макушки. Дирижабль сбрасывал скорость и высоту, готовясь десантировать пехоту.

— Первые пошли! — передал техник подполковнику, оторвавшись от вентрального иллюминатора.

— Первые пошли! — скомандовал Ходжес, и первый ряд солдат прыгнул в открывшийся проём. — Готовьсь!

Шаг к краю люка сделал второй ряд пехотинцев.

— Вторые пошли! — дал отмашку техник.

— Вторые пошли! — гаркнул Ходжес, — это была и его очередь прыгать.

Винтерсблад в третьем ряду шагнул к люку, глянул вниз. Из проёма на него пахнуло зимней свежестью, но подействовала она отчего-то, как морфий: колени младшего лейтенанта вдруг стали ватными, а голову закружило, словно транспортник шёл не ровным медленным ходом, а бешено вращался в гигантской кружке с чаем, который кто-то яростно размешивал ложкой. В ушах нарастал низкочастотный гул, пальцы занемели, а перед глазами поплыли нечёткие пятна.

Он не услышал команду техника к десантированию, не заметил, когда прыгнули остальные. Охваченный страшным, тошнотворным и липким холодом, Винтерсблад сделал шаг назад, взмахнул руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться. Он задыхался, не чувствовал под собой не только пола, но и собственных ног; не мог понять, падает он или ещё стоит, — и где, чёрт возьми, низ, а где верх?!

Кто-то сильно тряхнул его за плечо, но это не помогло: перед глазами плясали, сворачиваясь в крутые спирали, размытые верхушки деревьев.

— Какого этишкета, дульный ты тормоз, ты меня не послушал! — заорал Асмунд в самое ухо товарищу, перекрикивая свист ветра из люка и даже гул в голове Блада.

Тот обернулся на ротного, посмотрел как-то странно, словно не узнавая, и Асмунд залепил ему крепкую пощёчину.

— Соберись! И прыгай! — Грег рванул Блада за шиворот, подтаскивая к раззявленной пасти люка, и спихнул вниз, прыгнув следом.

Ледяной ветер захлестнул Винтерсблада, заполнил не только лёгкие, но и всю его человеческую оболочку. Мир мчался мимо на страшной скорости; столь же быстро летела навстречу младшему лейтенанту земля. По-прежнему плохо соображая, что делает, он инстинктивно рванул на себя рычаг, и падение замедлилось. Внешний холод сменился внутренним жаром, который запросто бы растопил снег на несколько миль вокруг Блада. Мужчина плавно спустился на тросе на землю, но на ватных ногах не устоял. Пытаясь отстегнуть страховочные ремни, упал на колени, и несколько метров дирижабль волок его по снегу, пока солдат занемевшими пальцами боролся с карабинами. Наконец дело было сделано, и Блад плашмя рухнул лицом в сугроб. Попытался подняться, но смог лишь встать на четвереньки: пульсирующий в голове жар превратился в невыносимую, выворачивающую наизнанку боль. Его вырвало как раз в тот момент, когда к нему с ружьём наперевес подбежал Асмунд.

Ротный склонился над товарищем: убедившись, что тот цел после прыжка, хлопнул его по плечу и побежал догонять остальных уже шедших в атаку солдат.

Тяжело дыша, Блад умылся снегом и, пошатываясь, поднялся на ноги. Непослушными руками снял с плеча ружьё, примкнул штык и нетвёрдо последовал за взводом.

Он сильно отстал от остальных и вступил в бой уже в самом его разгаре. Бухнувшись за баррикадой рядом с Асмундом, он перевёл дух и щёлкнул затвором, приготовившись открыть огонь.

— О, господин рвотный офицер пожаловал! — усмехнулся Асмунд, перезаряжая свой карабин.

Блад не ответил, — лишь окатил его взглядом из-под насупленных бровей, тяжёлым и густым, как старые чернила. Он был всё ещё бледен и до крайности мрачен.

Сочувствие к другу не помешало Асмунду злиться на него: из-за своей спеси Блад мог пострадать сам и подвести остальных.

— В следующий раз слушай, что тебе говорят старшие по званию, — бросил ротный между выстрелами.

— Мог бы приказать, а не советовать, — раздражённо отозвался Винтерсблад, — раз уж старший по званию!

— Ну ты даёшь, Шен! Я ещё у тебя и виноват! — возмутился лейтенант. — Хочешь приказ? — Я запрещаю тебе летать, пока не научишься нормально десантироваться с учебной вышки! Но я сомневаюсь, что с таким страхом высоты у тебя это получится!

Блад злобно глянул на ротного поверх упирающегося в плечо приклада:

— Есть научиться нормально десантироваться с учебной вышки, сэр!

***

Свирепая и быстрая атака воздушной пехоты ОНАР заставила имперские войска отступить за пределы Реденса, оставив свои позиции. Город перешёл к Распаду, а 286-му полку под командованием подполковника Ходжеса был дан приказ удерживать позиции до прибытия пехоты. Солдат расквартировали в здании гимназии.

Составив график дежурств в своём взводе и выставив первых дозорных, Винтерсблад занялся чисткой ружья. За этим занятием его и застал в одном из гимназических кабинетов Асмунд. Нарочито покашлял в дверном проёме, видя, что друг не обращает на него внимания. Потом постучал костяшками пальцев по косяку, но и это не заставило Блада оторвать взгляд от своей работы.

— Дуешься? — замаскировав неловкость под шутку, спросил Асмунд.

— Я тебе гимназистка, чтобы дуться на подружек? — резко, но уже не зло ответил Винтерсблад.

— Тогда пойдём выпьем, раз не дуешься. И поужинаем.

— Я занят.

— Перепоручи кому-нибудь, у тебя что, свободных солдат не осталось? Давай, пойдём, там Мэннинг уже заждался!

Капитан Валентайн Мэннинг был в их полку ротным, Асмунд успел с ним сдружиться. Крепкий, невысокий, круглолицый, он был весел и болтлив. Азартный картёжник и любитель поразвлечься, не упускал возможности слетать в увольнение в Детхар, а потом рассказывать всем о своих похождениях в борделях Траолии. Не упускал он возможности поискать приключений и в любой другой свободный вечер, поэтому Блад не усомнился, что идея выйти в город принадлежала Мэннингу. По слухам, далеко не все его предприятия заканчивались добром, но капитан был настолько ловок, что всегда выходил сухим из воды.

— Нашёл, с кем пить. Тем более сейчас, — хмыкнул Винтерсблад.

Асмунд едва заметно скривился:

— Ну ты и сноб, Блад! В полку лишь вторую неделю, а уже взводных судишь! Может, стоит получше людей узнать, прежде чем нос воротить?

— Может, и стоит, — мужчина оторвался от своего занятия, отложил ружьё. — Куда пойдёте?

— Найдём куда. Ты с нами?

***

В опускающихся зимних сумерках Реденс казался тихим и уютным: мощёные улочки, невысокие каменные домики с яркими вывесками лавок и пабов, фонарные столбы, украшенные коваными завитушками. Вид портили разве что напоминания об утреннем бое, встречающиеся то тут, то там: перевёрнутые повозки, битые стёкла, кирпичная крошка, поломанная мебель и баррикады из всякого хлама. Но стрельба давно уже стихла, и на улицы начали потихонечку выходить местные жители.

Старый тучный пекарь в накрахмаленном колпаке и овчинном тулупе, накинутом поверх длинного белого передника, открывал булочную, надеясь распродать вечером утреннюю выпечку (бои боями, а хлеб — он всегда нужен). Башмачник подле соседней лавки стенал над разбитой выстрелами витриной, собирая разбросанные сапожки и туфельки, пока их не растащили мародёры. Последние уже шныряли по городу в поисках наживы, словно крысы-невидимки: бесшумно, не попадаясь на глаза, лишь изредка отбрасывая на мостовые длинные тени. Их частой целью были пабы, в которых всегда можно разжиться дорогим алкоголем и куревом, а потом выгодно это продать. Хозяева пивных заведений знали, каких «гостей» им ждать сразу, как утихнет бой, поэтому многие оборудовали себе убежище прямо в подвалах пабов, накрепко закрывая двери и ставни, готовясь наперевес с обрезом встречать любителей дармовщины.

Вот и сейчас на постепенно оживающей главной улице пабы были заперты наглухо, и, сколько бы Мэннинг ни колотился в дубовые двери, изнутри признаков жизни никто не подавал.

— Ну и ладно, — в сердцах махнул рукой капитан, — эти только завтра повылазят. Пойдём-ка, парни, в другое место, — и он пошёл прочь с главной улицы.

Попетляв тёмными переулками, офицеры вышли в тихий квартал с частными особняками.

Дома словно притворялись нежилыми: все ставни заперты, ни единого движения за узорными оградами.

— Сейчас найдём приют у какой-нибудь милой вдовушки! — хохотнул Валентайн, внимательно разглядывая дома. — Вот, допустим, здесь, — он решительно толкнул калитку небольшого двухэтажного особняка.

— Откуда знаешь? — удивился Асмунд.

— Опыт, друг мой! И наблюдательность, — подмигнул ему Мэннинг, хлопнув приятеля по плечу, — я одиноких женщин за милю чую!

Капитан оказался прав: после долгого, настойчивого стука дверь им открыл столетний слуга, едва переставляющий ноги, а хозяйкой оказалась изящная женщина лет сорока с небольшим. Увидев её, Блад почувствовал, как что-то давнее, больное заворочалось и тоскливо сжалось под рёбрами. Эти мягкие пшеничные кудри, свободно забранные в высокий пучок, испуганные серые глаза, тонкие линии скул, шеи, запястий; нервные длинные пальцы, сцепленные в замок на уровне талии, острые локти под полупрозрачными рукавами… Именно такой он помнил свою мать. И эта женщина была поразительно на неё похожа.

— Добрый вечер, мадам! — взял слово Мэннинг, и его тембр сразу стал ниже привычного. — Меня зовут Валентайн Мэннинг, это — офицеры Асмунд и Винтерсблад. Не будете ли вы так любезны, мадам, — Валентайн учтиво склонил голову, — угостить нас, голодных солдат ОНАР, ужином?

— Для меня честь принимать за ужином офицеров Распада, господин Мэннинг! — тихо, стараясь скрыть в голосе дрожь, ответила хозяйка. — Господа, — поприветствовала она остальных лёгким поклоном, — милости прошу.

Женщина остановилась у входа в столовую, пропуская офицеров к столу.

— Я распоряжусь, чтобы кухарка подала лучшее, что у нас есть, господа, — тихо произнесла она и потянулась за колокольчиком, стоявшим на каминной полке.

Блад притормозил, пока остальные рассаживались вдоль длинного стола, украшенного старинными канделябрами, прикоснулся к тыльной стороне ладони хозяйки, и она перевела на него испуганный взгляд.

— Мы вас не тронем, миссис… — незаметно шепнул он.

— Ван дер Леттер, — едва слышно отозвалась она.

— Мы вас не тронем, миссис ван дер Леттер, — поужинаем и уйдём. Простите нас.

— Вы вправе остаться, — покорно отозвалась она, — в доме много свободных спален.

— Мы просто поужинаем и уйдём, — повторил Винтерсблад и прошёл вслед за остальными.

Хозяйка боялась их, и её можно было понять: распадские офицеры, в отличие от имперских, к аристократии относились без всякого уважения. Многие из них вышли из низов и не успели забыть унижения, которые терпели от богачей. Блад и сам испытывал к знати лёгкое презрение, но сейчас неприятное чувство собственной неуместности и замаранности свербило где-то внутри, словно стыд или зарождающаяся инфлюэнция. Женщина смотрела на них, как на стаю бродячих собак: никогда не знаешь, что у таких на уме. Утренняя злость на Асмунда вновь подняла голову, и Блад успел пожалеть, что принял его приглашение.

Ужин был хоть и скромным, но очень вкусным, а вино, которое беззастенчиво потребовал Мэннинг, — отменным. Валентайн наливал себе бокал за бокалом, становясь всё веселее, развязнее и громче. Хозяйка уже не первый раз отправляла человека в подвал за новой бутылкой, и Винтерсблад видел, что пьяное оживление Валентайна пугает её всё больше.

Блад сидел против капитана словно на иголках. Тот позже всех расправился со своей порцией жаркого и сыто откинулся на высокую спинку стула, утирая вспотевшее лицо салфеткой. Наконец-то ужин был завершён. Винтерсблад незамедлительно поднялся из-за стола.

— Благодарю вас, мадам ван дер Леттер! — слегка поклонился он, — мы пойдём.

— Сядь на место, младший лейтенант! — крякнул Валентайн. — Куда спешить? Дай хоть дух перевести.

Блад оглянулся на Асмунда в поисках поддержки, но тот лишь пожал плечами: с этим, мол, спорить бесполезно, — не силой же его из-за стола тащить!

— Вот бы музыку какую… танцы! — вздохнул Мэннинг. — А то у нас всё стрельба, негде душе отдохнуть. А у вас, поди-ка, и фонограф есть? — спросил он у хозяйки.

— Есть, — женщина опустила глаза на свои дрожащие мелкой дрожью пальцы.

— О, вот это дело, это дело, — одобрительно закивал офицер.

Повисла гнетущая тишина. Ван дер Леттер, не выдержав многозначительного взгляда Валентайна, встала из-за стола и завела музыку. Зал наполнился лёгкими звуками вальса.

— Окажите мне честь, мадам, — капитан поднялся, одёрнул китель и протянул руку смешавшейся хозяйке.

Его глаза поблёскивали пьяным весельем, а физиономия лоснилась и пылала румянцем.

— Мэннинг, какую тебе ещё честь? — вмешался Винтерсблад. — Пора возвращаться, уже поздно!

— Вот и катись, — не отрывая взгляда от женщины, бросил Валентайн, — я останусь. В таком большом доме у мадам наверняка найдётся для меня местечко. Верно, мадам?

— Вэл, и правда, ты не в борделе! — встал со своего места Асмунд.

— Конечно, не в борделе! Там же всё платно! — расхохотался капитан.

— Ну, как знаешь, — Асмунд бросил на стол салфетку и решительно пошёл к выходу, но Блад ухватил его за локоть:

— Уходишь? Серьёзно? Оставишь эту пьянь мне? — шёпотом возмутился младший лейтенант, чтобы не услышала хозяйка, которую Мэннинг уже вовсю кружил в вальсе.

— Тебя никто не держит, пойдём вместе.

— И оставить этого здесь? С ней?

— А что предлагаешь? На руках его отсюда выносить? — ощетинился Асмунд, выдернув из пальцев младшего лейтенанта свой рукав. — Жду тебя на улице две минуты и ухожу. Решай.

— Ну ты и мерзавец, Грег! — по-прежнему шёпотом бросил ему вслед Винтерсблад.

— О-о-о, — протянул Мэннинг, внезапно перестав танцевать, — а это что за прелестные ангелочки?

Сердце Винтерсблада обречённо бухнуло: проследив за взглядом капитана, он увидел на верхней площадке ведущей на второй этаж лестницы двух девочек.

Младшая, лет семи, тут же с писком убежала по коридору. Старшая, уже девушка, очень похожая на мадам ван дер Леттер, замерла где стояла, как оленёнок перед ружьём охотника, в ужасе распахнув большие глазищи.

— Спускайся к нам, небесное создание, — замахал ей Мэннинг, — укрась своим присутствием наше унылое общество!

— Простите, сэр, — дрожащим голосом вмешалась хозяйка, — Лорелай должна уложить сестру спать. Иди к себе, Лора!

— Ах, и верно, уже поздно! — понимающе закивал офицер. — Пусть малышку уложит спать её мама, а мисс Лорелай изволит спуститься к гостям! — с нажимом произнёс он.

— Простите, сэр, но это невозможно, — тихо произнесла ван дер Леттер.

Губы её задрожали, а бескровные щёки стали ещё бледнее.

— Глупости, — усмехнулся офицер, — ребёнка должна убаюкивать мать, а не старшая сестрица, поэтому сердечно благодарю вас за гостеприимство и отпускаю к вашему дитя, — он поцеловал руку женщины и перевёл похотливый взгляд на девушку, которая так и стояла на лестнице не помня себя от страха.

— Отстань от них, Мэннинг, — не повышая тона одёрнул его Винтерсблад.

— Закрой свой рот, младший лейтенант, пока опять блевать не начал! — огрызнулся Валентайн, даже не глянув в сторону офицера. — Иди сюда, ангелочек, не бойся! — позвал он девушку. — Или ты хочешь, чтобы я сам к тебе поднялся? Понял, не дурак!

— Уймись, капитан, — угрожающе сказал Блад, подходя ближе.

— Не лезь, мы с ангелочком без тебя договоримся! Правда, ангелочек? — и офицер тяжёлой пьяной походкой решительно двинулся к лестнице, но Винтерсблад придержал его за шиворот:

— Всё, хватит! — он с усилием развернул капитана к дверям и подтолкнул к выходу. — Пойдём!

Но, сделав пару шагов, Мэннинг стряхнул его руку со своего плеча; развернувшись, врезал Бладу в челюсть, схватил со стола пустую бутылку и разбил её о голову лейтенанта. Во все стороны брызнули осколки и остатки вина. Винтерсбладу потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя после удара, и он упустил офицера, с удивительной прытью ринувшегося к лестнице. Наперерез ему бросилась мадам ван дер Леттер. Она с рыданиями бухнулась на колени и обеими руками повисла на предплечье Валентайна, удерживая его на полпути к дочери:

— Прошу вас, сэр, не трогайте её! Она же совсем ребёнок, сэр!

Он оттолкнул её, и хозяйка ничком упала на лестницу, схватила тонкими пальцами его покрытые засохшей грязью сапоги, и Мэннинг пнул её, словно назойливую собачонку, да так сильно, что женщина кубарем скатилась вниз и лишилась чувств.

Лорелай беззвучно закричала, прижав обе ладони к губам.

Мэннинг в три прыжка преодолел оставшиеся ступени и схватил девушку за запястья, грубо дёрнув к себе:

— Пойдём, ангелочек, покажешь мне свою спальню!

— Только тронь её, мразь! — выкрикнул Винтерсблад, перепрыгивая через ступени.

— А то — что? — обернулся на него капитан, растянув губы в нахальной улыбке. — Что ты мне сделаешь? Заблюёшь до смерти?

— Мадемуазель отпусти! — металлическим голосом произнёс Блад, остановившись ступенью ниже офицера, но их глаза всё равно оказались на одном уровне.

Младший лейтенант выглядел абсолютно спокойным, лишь плотно сжатые, побелевшие губы свидетельствовали о сдерживаемой ярости.

— Ка-тись в жо-пу! — округлив пьяные глаза и подняв белёсые брови почти до волос, перегарным шёпотом выдохнул ему в лицо Вэл.

— Только. После. Вас, — с ледяной угрозой в голосе произнёс Винтерсблад.

Мэннинг стоял на верхней площадке вполоборота к нему, сжимая своими лапищами тонкие девичьи запястья, и шумно сопел, буравя взглядом младшего лейтенанта.

— Шваль ты поганая! — прошипел Мэннинг, и с силой пнул Блада в колено.

Тот не удержался на ногах, рухнул на лестницу, скатившись на несколько ступенек ниже. Сверху завизжала девушка: Валентайн перекинул её через плечо и потащил по коридору. Блад поднялся на ноги и бросился следом.

Мэннинг успел затащить девчонку в комнату и изнутри подпереть дверную ручку стулом: дверь не поддавалась. Из-за неё доносились перемешанные с рыданиями девичьи визги и неразборчивый бубнёж офицера. Блад со всего маху налетел на дверь раз, второй — бесполезно. Наконец, с четвёртой попытки, рассадив себе плечо о доски, Винтерсблад её вышиб.

В полутёмной комнате на кровати билась хрупкая девушка. Пьяный Валентайн уже взгромоздился на неё, и теперь пытался справиться с застёжкой на своих штанах. Не успел: Блад впечатал кулак в его сальную физиономию и стащил с кровати, швырнув на пол. Тот перекатился на живот. Пошатываясь, поднялся на четвереньки:

— Да я ж тебя закопаю, сопляк! — прохрипел, шмыгая разбитым носом, Мэннинг и закашлялся, получив добавочный пинок сапогом под дых. — Ну всё, уродец недоношенный, — капитан встал на ноги, схватившись за столбик кровати, чтобы не потерять равновесие; утёр рукавом кровь с лица.

Свет из дверного проёма ему загораживала высокая фигура Винтерсблада, готового к драке. На кровати, вжавшись в изголовье, тихонько поскуливала от страха Лорелай.

— Заткнись, сука! С тобой позже договорим, — через плечо гаркнул на неё Вэл, — сначала с этим обсоском разберусь! — и он шагнул вперёд, ловко выхватывая из кобуры револьвер.

Дуло с нажимом упёрлось в скулу Винтерсблада.

— Что, зассал, защитник? Думаешь, если я тебе сейчас в глядело пулю загоню, мне что-то будет? Да ни хрена мне не будет! Выкручусь! А вот ты — попал! И этой, — он мотнул головой на Лорелай, — не поможешь, и мозгами своими её спаленку забрызгаешь!

— А ну-ка, приглуши трезвон, пока я тебе твои изюмины не отстрелила! — бойко раздалось откуда-то снизу.

Голос был дерзкий, звонкий и совсем ещё юный. Винтерсблад сначала подумал, что из-под кровати выглядывает мальчишка, но быстро сообразил: это была девушка, хоть и в мужской одежде. Она, лёжа на спине, бесстрашно и даже вызывающе целилась в Мэннинга из револьвера. По правильному хвату и положению локтей было заметно: стрелять она умеет.

— Ты ещё кто такая? — удивился Валентайн, не спуская с прицела противника.

— Не твоё поросячье дело! — фыркнула девушка, продолжая целиться лейтенанту промеж ног. — Делай что сказали! Или там уже и отстреливать-то нечего, само отсохло, не жалко?

Воспользовавшись тем, что капитан отвлёкся, Блад схватил его за предплечье и выкрутил руку. Грохнул выстрел, зазвенело что-то стеклянное, а сверху на сцепившихся мужчин с шипением обрушилось громадное меховое нечто.

— Уа-а-а! — утробно заорало оно; Блад выпустил из рук Мэннинга и едва не упал назад, получив в грудь мощный толчок когтистыми лапами.

— Поль! Дёру! — крикнула девушка, выскакивая из-под кровати, а следом не своим голосом завопил Валентайн.

Выронив револьвер, он вцепился в пушистые бока огромного кота, пытаясь оторвать его от собственного лица. Девчонка выволокла из своего убежища заплечный мешок, в котором что-то металлически звякнуло, и перевела револьвер на Винтерсблада:

— Дашь нам уйти?

— С чужим столовым серебром? — он кивнул на мешок.

— Хочешь отобрать? — воровка задорно улыбнулась, по-прежнему держа мужчину на прицеле.

— Я не дерусь с женщинами и детьми, — хмыкнул тот, освобождая ей путь, — не смею задерживать.

Девчонка подмигнула ему в ответ, сдунув упавшие на глаза тёмно-рыжие пряди, что выбились из небрежного пучка на макушке. Мэннинг вопил, извиваясь на полу в кошачьих когтях, словно мышь-переросток.

— Поль, за мной! — крикнула девица, выскакивая в коридор, и кот ринулся следом за хозяйкой, победоносно задрав хвост.

Чувство высоты

Винтерсблад поднял с пола револьвер Мэннинга, перешагнул через подвывающего капитана, который всё ещё прижимал ладони к изодранному лицу.

— Вы в порядке, мисс? — обратился он к Лорелай.

Девушка сжалась в комочек, обхватив себя за плечи руками. Её била дрожь, и Винтерсблада Лора словно не услышала: продолжала испуганно смотреть на скрючившегося на полу Мэннинга.

— Эй! — как можно мягче позвал Блад, наклоняясь к ней так, чтобы их лица оказались на одном уровне.

Девушка перевела взгляд больших тёмных глаз на младшего лейтенанта.

— Вы в порядке? — повторил он свой вопрос, и Лорелай отрицательно замотала головой, но потом всё же попыталась улыбнуться.

Улыбка вышла кривой и жалкой.

— Спасибо! — прошептала девушка, — спасибо!

— Лора! — в дверной проём, хватаясь за стены, вся в слезах, влетела мадам ван дер Леттер и бросилась к дочери. — Лора!

Винтерсблад кивнул: с дамами всё будет хорошо, теперь стоит заняться Мэннингом. Мужчина подхватил стонущего капитана за китель и поставил на ноги:

— Ну и рожа! Хоть в воздушный бой играй! — усмехнулся Блад, когда Мэннинг отнял от исцарапанного лица руки. — По заслугам, капитан!

Поддерживая шатающегося Валентайна за шиворот, Винтерсблад вывел его из дома, воткнул мордой в сугроб, пока застёгивал свою шинель.

За углом им встретился патруль.

— Добрый вечер, господа! — как ни в чём не бывало улыбнулся Блад. — Ваш клиент, — он подтолкнул Мэннинга вперёд, и тот едва не упал под ноги патрульным.

— Напился? — спросил один из них.

— Как видите.

— Чья кровь? Подрался?

— Подрался.

— С кем?

— С котом.

— С ке-е-ем? — не понял патрульный.

— С котом, — невозмутимо повторил Винтерсблад.

— У вас тоже кровь, — недоверчиво вглядываясь в младшего лейтенанта, сказал второй патрульный.

— Я спасал кота, — иронично отозвался Блад.

— Шутите? — не поверили патрульные.

— Никак нет, господа. Составляем протокол, и вы его забираете?

— Да, господин младший лейтенант, — первый патрульный перестал таращиться на изодранную капитанскую физиономию, раскрыл планшет с бумагами и достал огрызок карандаша.

Винтерсблад умолчал о ван дер Леттерах: им и так досталось, не хватало ещё допросов в госбезопасности. Наказание Мэннинга того не стоило. Тот, конечно, отделался лишь лёгким выговором за пьянку и к утру был уже в полку.

Вечером воздушную пехоту передислоцировали обратно в Уиплит, а на следующий день Винтерсблада вызвал к себе Асмунд.

— Посмотри, что пишет о тебе наш друг Мэннинг! — ротный бросил на стол лист бумаги, испещрённый крупными каракулями. — «Проявил слабость и малодушие в бою за Реденс; пренебрёг обязанностями взводного, бросив своих солдат во время атаки; проявил халатность при десантировании, не исполнив команды и задержав дирижабль, который мог попасть под обстрел; подверг опасности товарищей; почти дезертировал с поля боя, но, одумавшись, вступил в бой с большой задержкой…» — В общем, обделался по полной программе.

— Я? — поднял брови Винтерсблад.

— Ну не я же.

— Ну ты тоже кое-где подсыпал соли.

— Так! — Асмунд хлопнул ладонью по столу, и исписанная бумажка шевельнулась от резкого движения воздуха.

Ротный встал со своего места и прошёлся туда-сюда по бывшему школьному кабинету:

— Это сейчас к делу не относится!

— Очень даже относится! — возмутился Блад. — Не нарежь ты винта в тот вечер, не было бы и этой писульки!

— Что ты за человек, Шен! У тебя вечно кто-то виноват! То я, то снова я! Там не приказал тебе с учебки прыгать, тут тебя за руку в расположение не увёл!

— Грег, — Винтерсблад опёрся ладонями на разделяющую их парту, — ты и правда думаешь, что уводить надо было меня? Совесть как? Есть она у тебя вообще?

— Я думаю, Блад, что надо поменьше лезть туда, куда не просят, тем более — портить отношения со старшими по званию, тогда и неприятностей не будет! А пока мне велено провести воспитательную работу и принять меры.

— Ага, — кивнул младший лейтенант, — пропишешь мне розги?

— Я тебе уже прописал учебные прыжки, забыл? — Асмунд держал лицо и не реагировал на едкие замечания Блада. — И прошу тебя как твой друг и как твой командир: имей уважение к офицерам! Хотя бы притворись. Иначе рано или поздно крепко вляпаешься!

— Погоди, — Винтерсблад с серьёзным видом похлопал себя по карманам, будто что-то искал, — погоди, сейчас запишу! Чтобы случайно не забыть это мудрое наставление. Положу его под подушку и буду перечитывать перед сном.

— Всё ёрничаешь! — покачал головой Асмунд. — Я ж тебе добра желаю, Шен! — он понизил голос, наклонился ближе к собеседнику. — Мэннинг — та ещё паскуда! Обид он не забывает, не прощает. Такой может и пулю тебе в спину послать в бою, и ремень страховочный подрезать… да что угодно! И ничего не докажешь.

— Тогда какого чёрта ты с ним компанию свёл? — тихо спросил Винтерсблад, глядя в глаза Асмунду.

— Вероятных врагов стоит держать не дальше, чем друзей.

— Осталось разобраться, к кому из них ты причисляешь меня, — процедил Блад и пошёл прочь из кабинета.

— Шен! — расстроенно крикнул ему вслед лейтенант, но тот не остановился.

В коридоре он столкнулся с Мэннингом.

— А, капитан! — саркастично протянул Винтерсблад. — Получил я твою бумажку. Мягкая. Долго сочинял? Всю ночь, поди, не спал, обо мне думал, — уголок его губ изогнулся в издевательской полуулыбке.

— Шути-шути, сопляк недоношенный, — скривился Мэннинг, снизу вверх глядя на Блада, — недолго тебе погоны носить, уж я постараюсь! Ещё в ногах у меня валяться будешь и сапоги облизывать!

— У-у-у, какие фантазии! А ты будешь с плёткой и в кожаном корсете или предпочитаешь перья? — Блад иронично выгнул бровь, глядя, как капитан наливается яростью, будто помидор — соком, того и гляди брызнет: полопаются едва затянувшиеся царапины на физиономии. — Не трать время, Мэннинг. Ты меня не возбуждаешь, — мужчина пошёл дальше, с презрением толкнув плечом стоявшего на дороге собеседника.

— Винтерсблад! — спустя мгновение окликнул его Мэннинг.

Блад обернулся.

— Я тебя закопаю! — с угрозой прошипел капитан.

— Лопату не сломай, — нахально улыбнулся Винтерсблад.

***

На учебные прыжки мне дали неделю. Семь дней, чтобы побороть страх высоты, из-за которого я не мог справиться даже с собственным желудком, не то что с головой. В противном случае — не видать мне воздушной пехоты, как своего затылка. Я не Асмунд: я никогда не мечтал ни о дирижаблях, ни о военной карьере. И чёрт бы с ними! Но сейчас, когда Мэннинг, шкворча слюной, пообещал турнуть меня из ОНАР, остаться в полку было делом чести. Остаться и получить повышение. Ещё лучше — обогнать капитана. И я, стиснув зубы, в очередной раз лез на учебную вышку.

***

Ветер наверху злой и жёсткий. Бросает в лицо пригоршни колючего снега, высушивает глаза, и они начинают слезиться. Пальцы немеют, с первого раза с карабинами не справляются. Ноги ватные, колени дрожат, по спине течёт холодный пот, в ушах грохочут барабаны. На верхней площадке я не могу встать в полный рост, даже если не подхожу к краю. Радуюсь, что пошёл тренироваться один, после всех, и сейчас никто этого не видит. Перед глазами пульсируют фиолетовые пятна. Чувствую, как рот наполняется кисло-горькой слюной, догадываюсь, чем это закончится. Если не доползу до края, метну харчи прямо на себя. Вот бы Мэннинг потешился!

Кое-как успеваю. Меня выворачивает. Нельзя есть перед этой экзекуцией, нельзя! Подо мной — чёрт знает сколько футов до земли. Не так высоко, как на дирижабле, но всё же… Я надёжно пристёгнут к тросу и страховочным ремням, и даже если сорвусь и не справлюсь с рычагом, то до земли не долечу — выручит блокировочный механизм: замедлит падение, а потом и вовсе остановит движение блока. Цепляюсь за эту мысль так же отчаянно, как пальцами за дощатый край площадки. Лежу, глядя вниз, очень долго. Привыкаю к высоте. Не привыкается. Но желудок уже пуст, и больше наподличать ему нечем.

***

В первый день я так и не смог заставить себя спрыгнуть. Полежал на брюхе, потом перевернулся на спину и долго вглядывался в глубину неба. Она ещё страшнее. Она — бездонна. И если уж прыгать, то лучше вниз…

Перевожу взгляд на священника. Он так и сидит подле меня. Терпеливый. Усмехаюсь своим мыслям, и он тут же навостряет уши, смотрит на меня выжидательно, ждёт историю. Нашёл себе сказочника!

— Знаешь, — спрашиваю, — каким был самый большой страх в моей жизни?

Старик мотает головой, но глядит с интересом и одновременно — с опаской: я выложил ему про Коронеля, — чёрт знает, какие ещё карты остались в моих рукавах.

— Высота.

Дед удивлён: седые брови ползут вверх, на лице — напряжённая работа мысли. Пытается осознать. Что-то сопоставить. Может быть, найти какой-то подвох.

— Но ты же… как же… воздушная пехота… — беспомощно мямлит он.

Мне становится смешно, но не хочется обидеть священника. Откидываю голову назад, упираясь затылком в стену, прикрываю глаза, сохраняю серьёзность.

— Как же ты с ним справился? Со страхом высоты?

Бросаю косой взгляд на старика, неопределённо пожимаю плечами. Но ему этого мало: он сидит и в упор сверлит меня взглядом — ждёт ответа.

— Не справился, — сдаюсь наконец.

Изумления на лице деда прибавляется:

— Как же? Как же так?! Ты же летаешь!

— Я не пилот.

— Прыгаешь!

— Прыгаю.

— Как?!

— Глотнув виски на пустой желудок.

— Но… зачем? Почему воздушная пехота? Ради чего, ведь можно было бы и меньшей кровью…

— Не хотел уступать. Не хотел зависеть от собственного страха. Пусть не смог его побороть, но смог к нему привыкнуть.

***

Имперские войска сдавали свои позиции, и ОНАР всё ближе подступала к городу Эшклинг; 286-й полк воздушной пехоты по-прежнему стоял в Уиплите и принимал участие в наступлении, ежедневно вылетая в сторону Эшклинга. А не допущенный к полётам Винтерсблад четвёртый день пытался покорить учебную вышку и совладать с боязнью высоты. С приступами тошноты он справился, тренируясь на пустой желудок, а накатывающую на краю площадки панику чуть приглушала пара глотков виски — без него Блад просто не мог шагнуть в пустоту, несмотря на все страховочные ремни. Спускаться на тросе получалось пока довольно скверно, и среди солдат ползли слухи о неподготовленности взводного, которые всеми силами подогревал Мэннинг. Благо, Асмунд никому не сболтнул об истинных причинах проблемы, и все думали, что дело лишь в неопытности Винтерсблада и несвоевременном назначении его в воздушную пехоту.

— Ты бы хоть не пил, что ли, раз уж в бой не идёшь, — обронил Грег как-то вечером, докуривая сигарету в компании друга, — тебя и так недолюбливают, говорят всякое, а теперь ещё и перегаром всех раздражаешь.

— Что — думают, я тут закладываю, пока вы наступаете? — Блад стряхнул пепел в снег себе под ноги, выдохнул струйку дыма в черноту звёздного неба.

— Так и думают. И Мэннинг ещё треплет о моральном облике офицеров.

— Ну да, уж кому, как не ему, про моральный-то облик, — младший лейтенант поправил накинутую на плечи шинель, — он это на своём опыте знает.

— Такие, как Вэл, умеют заводить друзей. И изводить врагов. А ты со своим зазнайством всех ещё больше против себя же настраиваешь: пришёл новый человек, толку нет, зато спеси — через край.

Винтерсблад хмыкнул, глубоко затянулся.

— Их дело. Я не дорогая детхарская шлюха, чтобы всем нравиться. И не собираюсь подхалимничать перед дружочками Мэннинга. И можешь не стараться: темно, я всё равно не вижу, как ты сейчас закатываешь глаза.

Асмунд вздохнул.

— Какой подхалимаж, Шен? Можно просто нормально с людьми общаться? Уважительно? Не провоцировать никого? Это что, особый вид наслаждения — наживать себе врагов?

— Подхалимаж, Грег, это курить тут со мной, рассказывая, как плох Мэннинг, а потом пойти играть с ним и его компанией в карты, да вовремя поддаться, чтобы всем понравиться. И не говори мне, что это — уважение, — Винтерсблад затоптал свой окурок и пошёл в казармы.

— Ну хотя бы не пей, пока не летаешь, — попросил ему в спину Асмунд, — а то подумают, что ты тут надираешься, болтать начнут!

— Ты слишком зависим от чужого мнения, Грег, — бросил Блад, — и этим очень удобен для таких, как Мэннинг. Но не жди, что они отплатят тебе за это удобство чем-то хорошим.

***

Утром, после того как полк покинул расположение, Винтерсблад, глотнув виски вместо завтрака, отправился на учебную вышку. Поднявшись на верхнюю площадку, он надел ремни и, перепроверив карабины, подошёл к краю, глянул вниз.

Внутри всё скукожилось так сильно, что стало трудно дышать. Кончики пальцев начало покалывать ледяными иголками, голова закружилась, перед глазами поплыли знакомые фиолетовые пятна. Винтерсблад сделал колоссальное усилие, чтобы остаться на месте, не отступить вглубь площадки, не опуститься на четвереньки, не схватиться за деревянную стойку, когда его накрыло, окатив холодным потом, беспомощное ощущение покатой скользкой поверхности под ногами. Площадка, на которой он стоит — ровная, без уклона, и на нём — страховочные ремни. Даже если он оступится, он не разобьётся. Мало того — он должен, — сам должен — шагнуть вниз.

Блад торчал на краю очень долго, привыкая к высоте, не позволяя страху завладеть им безраздельно и заставить отступить. Сквозь все малоприятные телесные ощущения эта борьба начинала ему даже нравиться. Было что-то щекотно-пьянящее, завораживающее в чувстве высоты, когда страх захлёстывает, словно ледяная волна, и едва не сбивает с ног; дыхание перехватывает, в ушах шумит, но разум достаточно твёрд, чтобы помнить: это обман, страховочные ремни надёжны! Это чувство сродни восторгу: заставить себя шагнуть вниз, сделать то, чему яростно сопротивляются инстинкты, чего больше всего боится тело, и знать: вопреки всем законам, ничего не случится.

— Бессмертие и всемогущество, — пробормотал Винтерсблад, глубоким вдохом успокаивая нервы, и спрыгнул.

Плавно тормозя рычагом, он замедлил падение и спустился уже до середины троса, как вдруг блок заклинило.

— Копаный бруствер! — пробормотал офицер, дёргая рычаг, но тот не поддавался. — Чёрт! Чёрт-чёрт-чёрт!

Блад попробовал подтянуться на тросе, схватившись выше блока, чтобы уменьшить нагрузку на механизм, но это не помогло — рычаг заело насмерть.

— Вот паскудство! — он хотел плюнуть с досады, но во рту пересохло, а в висках застучали знакомые молоточки — предвестники паники.

Младший лейтенант застрял на высоте шестидесяти футов от земли, на учебной вышке, которая стояла поодаль от расположения, и — кричи не кричи — оставшийся персонал не услышит. Раннее утро, полк вернётся в лучшем случае к вечеру, и до ночи Блада никто не хватится. Может быть, не хватятся и до завтра — кому он ночью нужен? Если учесть минусовую температуру и пронизывающий ветер — до утра он не доживёт. Выход один: лезть наверх, обратно на вышку.

Пустой желудок тоскливо сжался и медленно пополз в направлении горла: подняться можно только по тросу, и для этого придётся отстегнуть страховку. В довесок ещё и сам трос слишком тонок, чтобы удобно за него ухватиться (тем более окоченевшими пальцами), он быстро изрежет перчатки и руки в кровь. Блад никогда не опускался до похабных ругательств (они напоминали ему об отце), но сейчас не сдержался.

В голове с яркостью фейерверка вспыхивали образы ближайшего будущего, сплошь безрадостные. Благодаря медакадемии офицер знал, что и как будет происходить с его организмом, останься он ждать помощи. И догадывался, в каком неприглядном виде окажется его тело после такой смерти.

— Чёрт, я буду мёртв, мне будет плевать! — зло пробормотал он, пытаясь выкинуть из головы мерзкую картинку, но не тут-то было.

Зажмурился, сосредоточился на дыхании: «думай, идиот, думай!» Вопреки усилиям, мысли лезли исключительно о том, какая смерть в данных обстоятельствах будет более безобразной и мучительной, — словно то, как именно он умрёт, было важнее непосредственно смерти. «Уж лучше на мине подорваться, чем вот так! Думай, думай-думай-думай-думай! И не о том, что под твоей задницей шестьдесят футов пустоты, трусливое ты дерьмо!»

Не могу понять, что усилилось: головокружение или ветер? Действительно ли трос начало раскачивать, или мне только кажется? Руки занемели, ноги затекли. Ни тех, ни других я уже не чувствую.

Разлепляю веки, стараясь не глядеть вниз. Окидываю взглядом картину вокруг и вновь зажмуриваюсь: всё по-прежнему. Болтаюсь, как… долго и бесславно, короче говоря.

Перед глазами по закрытым векам прочерчиваются какие-то линии. Четыре вверх, восемь — по диагонали, соединяя их крест-накрест с каждой стороны. Чёрт, это же вышка! Открываю глаза. Неблизко. Но и трос у меня отмотался прилично, должно хватить! А главное — не нужно отстёгивать страховочные ремни: даже если сорвусь — вернусь обратно. Дел-то на пять минут: раскачаться посильнее, достать до опор, проползти по ним до лестницы, чтобы по-человечески спуститься вниз. И не обосраться со страха.

Начинаю раскачиваться. Понимаю: тому, что голодом и алкоголем победил желудочные кульбиты, радовался слишком рано. Дело идёт небыстро, но размах троса всё больше и больше. Однако такими темпами, пока дотянусь до перекладины вышки, выблюю все внутренности.

С первого раза ухватиться за перекладину не получилось, и Винтерсблада крепко приложило боком о деревянную балку, отбросило в сторону, закрутило вокруг своей оси. В глазах окончательно потемнело, а голова, казалось, вот-вот разлетится вдребезги. Мужчина отпустил трос, повис на ремнях. С силой сжал ладонями пульсирующие виски, зажмурил глаза. Мир немилосердно колыхался вокруг, хлестал ледяным ветром, кружил Блада в тошнотворном мелькании неба и земли, как чаинку в заварочном чайнике.

Прошло много времени, прежде чем кружение остановилось, а Винтерсблад смог сделать полный вдох и открыть глаза. Вокруг ничего не изменилось: вышка была всё так же далеко, а сам младший лейтенант висел по-прежнему высоко. Только эта высота уже не так его пугала: внутри всё занемело, окоченело, как и пальцы, вновь стиснувшие трос.

Винтерсблад раскачался ещё раз, — и теперь, долетев до перекладин, ухитрился зацепиться за одну из них, повис на локтях, с размаху ударившись грудью о балку. Боль выбила из лёгких весь воздух, понадобилось несколько секунд, чтобы вдохнуть заново. «Кажется, треснуло ребро… К чертям, сейчас не до ребра!»

Блад подтянулся, нащупал ногами нижний брус — наконец что-то твёрдое под сапогами! Пусть узкое и обледеневшее — это уже детали. Поднырнув под перекрестье, оказался внутри вышки. Двигаться дальше его не пускал трос. Винтерсблад встал поустойчивее, обняв перекладину; отцепил карабин, и трос, с тонким свистом разрезая морозный воздух, полетел прочь. Что-то под треснувшим ребром мужчины заунывно отозвалось на этот свист: он остался без страховки, и теперь оступиться нельзя.

Аккуратно, приставными шажочками, он пополз по внутреннему периметру вышки к лестнице. Руки замёрзли и через перчатки не чувствовали деревянных балок. Каждый раз, когда он переставлял ногу, Бладу казалось, будто пальцы его соскальзывают с обледенелой деревяшки и до того, как он полетит спиной вниз, остаётся лишь вздох. Но это была иллюзия, головокружение.

К моменту, когда младший лейтенант добрался до лестницы, ноги его превратились в неуклюжие рыцарские доспехи: потеряли всякую чувствительность, и, казалось, отзывались скрипом на каждое движение. Руки — и того хуже. Винтерсблад повалился на широкие деревянные ступеньки, с хрипом вдохнул. В груди всё болело, шея и плечи не ворочались.

— Копаный бруствер! Чтоб я ещё хоть раз в одиночку полез на этот, так его, причиндал! — просипел Винтерсблад, неуклюже поднимаясь на ноги. — Уж лучше буду блевать при всех, пусть потешаются!

Он провёл в воздухе почти весь день. Вечером, когда вернулась пехота, он наткнулся на Мэннинга, и тот при виде младшего лейтенанта не сразу справился с изумлением.

— Ты здесь что делаешь?! — выдохнул Валентайн, но вдруг собрался, сдвинул белёсые брови, изобразил недовольную гримасу. — Пошёл отсюда, не мешайся под ногами! — и скорым шагом удалился в сторону столовой.

— То есть как — «что делаю»? — поднял брови Винтерсблад, и призадумался, глядя вслед капитану. — Ах ты, сукин сын! — вполголоса протянул он, о чём-то догадываясь, — паскуда ты офицерская! Ну, погоди у меня, мразь! Я тебе лицо твоё сытое ещё отрихтую!

Мост

— Вас десантируют здесь, — подполковник Ходжес ткнул пальцем в южную окраину Эшклинга. — Здесь, — указал он чуть выше, — мост через главный городской канал. Два пулемёта за бетонными блоками, человек двадцать имперских. Если вынудим их отступать — они взорвут за собой мост, а его нужно сохранить. Поэтому рота капитана Мэннинга должна форсированно взять мост. Рота лейтенанта Асмунда прикрывает. Всё понятно? — Ходжес окинул взглядом сидящих перед ним офицеров.

Этот прямой, требовательный взгляд выдерживали не все. Чёрные, чуть навыкате глаза подполковника так смотрели из-под густых бровей, припорошенных снегом ранней седины, что возразить его словам не представлялось возможным. Приходилось выскакивать вон из шкуры и соответствовать ожиданиям, даже если командир 286-го полка требовал чего-то запредельного.

— У вас будет часа три-четыре до подхода пехоты. К этому времени мост должен быть наш, а пулемёты — на противоположном его конце, дулом на север. Кто будет молодец — тому лично проковыряю дырку: в погонах или под медаль. Кто молодец не будет, тому… к-хм… — Ходжес прочистил горло, погасив непрошеную ухмылку, — тоже что-нибудь проковыряю. Догадайтесь, где. Ясно?! — вернув на лицо серьёзность, гаркнул он.

— Так точно, господин подполковник, сэр! — ответили офицеры.

***

Был тот утренний час, когда небо становилось не таким тёмным, как ночью, и сливалось цветом с серо-голубыми сугробами. В этот час невозможно разобрать, где кончается снег и начинаются облака, и почти невозможно заметить в небе распадский транспортник, выкрашенный светло-серой краской. Заранее заглушив двигатель, он, тихий и химеричный, словно предрассветное сновидение, подходил к южной границе Эшклинга, чтобы десантировать две роты 286-го полка.

Оказавшись на земле, солдаты бесшумными цепочками потянулись в сторону моста и спустя десять минут заняли двухэтажный дом, что своим фасадом смотрел как раз на укрепление противника через дорогу. Окна дома были частично выбиты, перекошенная парадная дверь висела на одной петле, а на желтоватых стенах там и тут виднелись следы от пуль. Он послужил укрытием отступавшим имперским солдатам, но из-за продолжающихся здесь боёв мародёры ещё не успели разграбить его: обстановка в комнатах, несмотря на беспорядок и перевёрнутую мебель, была небедной.

Пробравшись во второй этаж, рота Асмунда заняла позиции у окон, а Мэннинг внизу готовился к наступлению. Предрассветную тишину нарушал лишь цокот конских копыт по мостовой, доносящийся не из-за укреплений противника, а откуда-то со стороны. Судя по всему, лошадь петляла, может быть даже закладывала круги, то ускоряясь, то почти останавливаясь. Если она под седоком — он либо ранен, либо мёртв. Цокот приближался: лошадь шла по дороге, разделяющей дом и мост.

Винтерсблад осторожно выглянул в заоконную серость. Асмунд от соседнего проёма сделал ему предупреждающий знак рукой: «уберись, мол, увидят!», но тут из-за поставленных друг на друга бетонных блоков с моста вышел человек в форме. Он смотрел на дорогу в сторону цокота, протягивая что-то на ладони. В поле зрения появилась лошадь: сёдланная, но без всадника; остановилась, с недоверчивым любопытством вытянув шею. Солдат медленно шагнул навстречу животному, но кобыла вдруг высоко поставила уши и повернула голову в направлении затаившейся в кустах у дома роты Мэннинга. Туда же посмотрел и солдат, проследив за взглядом лошади.

— Чёрт! — одними губами произнёс Асмунд.

Бресиец что-то заметил, его рука дёрнулась к кобуре, но не успела схватиться за пистолет: Винтерсблад выстрелил раньше. Лошадь метнулась в сторону, рота Мэннинга открыла огонь и пошла в наступление; на бетонных блоках ожили пулемёты.

Накануне Мэннинг хвастался, как он в два счёта возьмёт мост. Сейчас, прикрывая огнём из окон наступление его роты, самого капитана среди солдат Винтерсблад не видел. Возможно потому, что дело шло из рук вон плохо: имперцы яростно сопротивлялись, не подпуская бойцов ОНАР даже на дальность гранаты.

Спустя сорок минут Мэннинг скомандовал отступление.

— Асмунд, уходим! — рявкнул он, ввалившись в дом. — Дело дрянь!

— Попробуем ещё, — отозвался Асмунд, — Ходжес приказал…

— К чёрту Ходжеса, — заорал капитан, — его здесь нет! А я потерял ранеными и убитыми тридцать из пятидесяти! Больше мы туда не полезем.

— У имперцев заклинило ближний к нам пулемёт, — вмешался Блад, — есть шанс!

— Мэннинг старше по званию, — пожал плечами Асмунд.

— Мы всё равно здесь застряли, дирижабль вернётся часа через три. Можно попробовать ещё раз! — не унимался Винтерсблад.

— Вот и попробуй, раз такой умный, — отозвался снизу Мэннинг.

Через полчаса стрельба поутихла, и с улицы вновь донеслось цоканье копыт.

— Куда, пристрелят! — шикнул Асмунд на друга, который высунулся в окно до середины корпуса и быстро убрался на своё место.

По стене дома рядом с оконным проёмом хлестнула пулемётная очередь.

— Ты совсем свихнулся, Блад? Ещё бы чуть-чуть…

— Лошадь всё ещё там.

— И хрен с ней, с лошадью! Сам же имперского, который её подманивал, положил, а теперь, как он, лезешь!

— Она совсем близко к нам подошла, как раз у чёрного входа вертится… — произнёс Винтерсблад, о чём-то размышляя. — Прикройте меня.

— Что ты задумал?

— Взять мост, раз уж Мэннинг труса празднует.

— Один? Без ружья? — изумился Асмунд глядя, как друг откладывает в сторону карабин.

— У меня револьвер и гранаты, — Блад весело подмигнул лейтенанту и хотел уже направиться к лестнице, но тот его остановил.

— Хочешь, чтобы прикрыли, — рассказывай, что задумал! Иначе я и пальцем не пошевелю: лезь под пули, сколько тебе вздумается.

— Я хочу подманить лошадь.

— И? Дальше что?

— У имперцев остался один пулемёт. Если скакать галопом и широким зигзагом, выходя за границы зоны поражения, они не будут успевать его разворачивать. А когда я окажусь в опасной близости, закидаю укрепление гранатами, и им тем более станет не до пулемёта.

Асмунд молча буравил напряжённым взглядом взводного.

— Ты сейчас пошутил?

— Я сейчас абсолютно серьёзно.

— И ты настолько хороший наездник, чтобы выделывать все эти трюки? Да ещё и под пулями?

— Да разве это трюки? Я ж говорил тебе, что в цирке работал. С конями. Ну что, ротный, прикроешь меня, когда бресийцы начнут палить из всего, что у них там осталось?

Асмунд тяжело вздохнул, судя по нахмуренным бровям — что-то соображая, потом кивнул. Винтерсблад довольно ухмыльнулся и пошёл вниз.

— Он совсем сбрендил? — прошептал от ближайшего окна один из солдат. — Его же убьют, не успеет и шагу ступить!

— А вы тут на что? — огрызнулся Асмунд. — Прикрывайте!

— Есть прикрывать, господин лейтенант, сэр!

Винтерсблад спустился на первый этаж, где остатки Мэннинговой роты закончили бинтовать раненых и теперь отдыхали прямо на полу, кто сидя, кто лёжа; приоткрыл дверь чёрного хода, выглянул на улицу. Лошадь продолжала нарезать круги, всё больше забирая к укрытию солдат ОНАР. Взводный достал из сухарной сумки кусочек сахара, вытянул его на раскрытой ладони и тихонько посвистел. Лошадь остановилась, навострила уши. Мужчина повторил свист. Такой подзыв оказался кобыле знакомым, и она сделала первый неуверенный шаг в сторону Блада.

— Гляди-ка, измаялась, родимая! — прошептал над ухом младшего лейтенанта один из солдат, заинтересованно выглядывая из-за его плеча. — Чёрт знает, сколько тут одна шарахается. К людям хочет, а страшно.

— Ш-ш-ш, — шикнул на него Винтерсблад, — иди отсюда, не пугай ещё больше.

Солдат отошёл вглубь дома, и Блад посвистел ещё раз. Лошадь медленно подошла к нему (угощение в руке мужчины очень её заинтересовало), вытянула шею, оттопырила губу, чтобы забрать сахар, но не дотянулась до него совсем чуть-чуть: офицер незаметно приблизил ладонь к себе, вынуждая животное сделать ещё шаг. Кобыла повелась на уловку, подошла ближе, захрустела сахаром, и мужчина свободной рукой взял её под уздцы, завёл в дом и закрыл дверь.

— На кой чёрт тебе конь? — насторожился Мэннинг, глядя, как взводный поглаживает кобылу по носу и что-то ей шепчет.

— Сделать то, на что у тебя, капитан, гайка слаба. Сам же предложил.

Мэннинг хлопнул глазами, укладывая в голове ответ младшего лейтенанта. А тот уже проверял подпругу.

— Ты совсем с резьбы слетел, младший? — наконец собрался с мыслями Мэннинг. — Кто тебе такой приказ дал?

— Подполковник Ходжес.

— Мне! — взвизгнул Валентайн.

— Ну и иди, раз тебе, кто ж тебя держит, — спокойно ответил Блад, наблюдая, как глаза капитана наливаются кровью.

Он оседлал лошадь, кивнул одному из солдат, чтобы тот открыл дверь.

— Отставить! — гаркнул Мэннинг так, что кобыла присела на задние ноги, а солдат отдёрнул ладонь от дверной ручки, растерянно глядя на Винтерсблада.

— Я выполняю приказ подполковника Ходжеса, открывай, — спокойно сказал ему офицер.

— Ходжеса здесь нет, и командую я — как старший по званию! — вновь встрял Мэннинг.

— Ты провалил задание, капитан, и за это никого не похвалят, — вмешался Асмунд.

Он спустился вслед за взводным и теперь стоял позади всех, скрестив на груди руки.

— Пусть Винтерсблад попробует. Под мою ответственность. — Он посмотрел на солдата, — открывай.

— Младший лейтенант, — выкрикнул капитан, наставляя на Блада револьвер, — если вы сейчас же не спешитесь, я буду вынужден стрелять! Я не шучу!

— Ваше право, — равнодушно отозвался Винтерсблад, — открывай! — кивнул он солдату.

Тот потянул за дверную ручку, Мэннинг напружинился, делая вид, что готов спустить курок, и тут Асмунд наклонился и резко дёрнул на себя половик, на котором стоял капитан. Лошадь рванула вперёд от звука выстрела; пуля ушла в стену, осыпав солдата штукатуркой, а Мэннинг рыбкой нырнул носом вперёд, только сапоги в воздухе мелькнули.

Пулемёт ожил почти сразу, пытаясь попасть по петляющей, словно заяц, лошади. Она оказалась сообразительной: слушалась малейшего движения Винтерсблада и не своевольничала. Кобыла неслась во весь опор, уходя от пуль, закладывала такие лихие петли, что едва не падала на бок. Пулемётчик не успевал за её манёврами, с опозданием ворочая тяжёлое оружие, и очередь каждый раз хлестала мимо.

Из укрытия показались несколько имперцев с карабинами, надеясь остановить сумасшедшего на коне, но Блад, свесившись с седла чуть не до земли, стрелял точнее. И не только Блад: из окон второго этажа по бресийским солдатам открыла огонь рота Асмунда. На подступах к бетонным плитам, когда уже не было шансов уйти от столь близкого огня, взводный бросил гранату.

Грохнул взрыв, пулемёт затих. Винтерсблада оглушило, осыпало каменной крошкой и каким-то мусором, а лошадь под ним со страху рванула по прямой. Если бы она вздумала сигануть в канал, Блад, возможно, с ней бы не справился. Но кобыла понеслась на мост, взяла разгон и полетела через остатки укрепления.

Мужчина глянул вниз. Там, засыпанные каменными осколками, медленно, словно насекомые в застывающей смоле, копошились выжившие бресийцы. Как только лошадь приземлилась, Винтерсблад обернулся и бросил вторую гранату, а за ней — и третью. Если бы первый взрыв не оглушил его так сильно, он бы услышал, с каким азартом закричали идущие в атаку солдаты Асмунда. Но младший лейтенант этого не услышал — и не увидел, как побежали на вражеские укрепления его товарищи: ему предстояло справиться с обезумевшей кобылой, которую два новых взрыва подстегнули ещё сильней. Лошадь, миновав мост, пласталась над широкой набережной, едва касаясь земли копытами. Винтерсблад выпрямил спину, упёрся ногами в стремена, одним поводом постарался нагнуть голову животного и встать на предельно маленький вольт, отвлекая коня, мешая ему двигаться по прямой.

— Тише, девочка, тише! — повторял он, не слыша себя, но надеясь, что голос его достаточно спокоен, чтобы лошадь поверила.

Блад кружил её по вольтам, постепенно уменьшая диаметр круга, пока животное не успокоилось и не остановилось. Тогда он спешился, тяжело дыша, обнял кобылу за шею. Руки его слегка дрожали, в ушах по-прежнему стоял звон.

— Умница, девочка, умница! Как мы их с тобой, а? Хорошая лошадь, хорошая лошадь! Надо придумать тебе хорошее имя, согласна? — он ласково похлопал её по взмыленной шкуре. — А теперь пойдём отсюда, кто знает, что тут может нас поджидать! — мужчина опасливо оглядел окна ближайших домов, но если кто из имперцев и затаился где поблизости, то ничем своего присутствия не выдал, и Блад направился обратно к своим.

Рота Асмунда захватила мост и теперь возводила баррикаду на другом его конце. Винтерсблада солдаты встретили одобрительными возгласами. Окружили его, похлопывая взводного по плечам и поглаживая кобылу, которую он держал под уздцы.

— Что за шум, чего празднуем, работу бросили? — недовольно выкрикнул Мэннинг, прокладывая себе путь в толпе солдат локтями. — А-а-а, явился! — он смерил злобным взглядом Винтерсблада, приосанился, чтобы не выглядеть рядом с ним низкорослым. — Вы что себе позволяете, младший лейтенант?!

— Выполнял приказ подполковника Ходжеса, сэр, — официально отрапортовал Блад, — мост взят, капитан!

— Я вижу, что мост взят, не дурак! — заорал Мэннинг. — А ты, младший лейтенант, ослушался моего прямого приказа, поставив под сомнение компетентность вышестоящего офицера! И я обязательно отражу это в рапорте! Такие безобразия не должны оставаться безнаказанными, слышали? — обратился он к притихшей роте. — Надеюсь, ты уже крепко пожалел о своём проступке и готов принести мне извинения.

— Никак нет.

— Что ты сказал, сопляк?!

— Никак нет, сэр! — с каменным лицом повторил Винтерсблад.

Мэннинг замер, вытаращив глаза на смотрящего сквозь него взводного. Казалось, рост уровня ярости капитана можно увидеть невооружённым глазом, как подъём ртутного столбика в градуснике.

— Пшёл вон! — словно забытый на огне чайник, зашипел Мэннинг: столбик его гнева поднялся выше последнего деления на шкале. — Пшёл вон отсюда! Чтоб я тебя не видел!

— Господин капитан, куда ж он пойдёт… — робко вмешался кто-то из солдат.

— Молчать! — завопил Мэннинг. — В расположение пешком шагом марш! — скомандовал он Винтерсбладу.

— Да пошёл ты сам пешком, капитан! — бросил тот ротному и, вскочив в седло, пришпорил лошадь.

Солдаты шарахнулись в стороны, убираясь из-под копыт, а Блад, пока скакал по мосту, всё ждал выстрела: пусть не в спину (Мэннинг всё-таки трус, чтобы стрелять в своего у всех на виду), но хотя бы в воздух, для острастки. Но выстрела не последовало.

«Что ж, этот ублюдок ещё найдёт как отыграться, — подумал Винтерсблад, — и рапорт наверняка настрочит спектакулярный! Ну и чёрт с ним».

***

Вернуться до темноты в Уиплит Блад уже не успевал и решил переночевать Реденсе. Он остановился на самой окраине города в маленькой гостинице, притаившейся между ломбардом и аптекой; заплатил хозяину за комнату и остался в полутёмном общем зале на ужин. Еда была не сказать чтобы вкусной, но далеко не самой плохой, которую доводилось пробовать. Да и обстановка отвечала небольшим деньгам, которые просил хозяин: низкие, закопчённые сигаретным дымом потолки, обшарпанные деревянные столы, продавленные диванчики, прятавшиеся в углах маленького тёмного зала, единственным источником света в котором был жарко затопленный камин (если не считать керосинового фонаря на стойке хозяина). За столом подле огня трое мужчин играли в карты. За ними с потрёпанной жизнью софы наблюдали две молодые женщины, периодически выныривая из тени, чтобы дотянуться до стоявших на столе у их диванчика кружек.

Распадские куртизанки отличались от траольских: они были не столь самоуверенными, холёными и дорогими, но и здесь они сразу бросались в глаза, — не перепутаешь. Внимание этих двух женщин к картёжникам было сосредоточено на суммах выигрышей и продиктовано желанием подзаработать, а не интересом к игре.

— Эй, иди к нам, господин офицер! — крикнул один из игроков Винтерсбладу. — Составь компанию!

— Да я ж вас всех обыграю, потом жаловаться будете! — усмехнулся Блад.

Сыграть ему хотелось. Тем более что денег почти не осталось, и это была неплохая возможность поправить положение.

— Ну вот и покажи! А то трепать-то всякий горазд, а ты поди сюда и обыграй! — расхохотался картёжник. — Мы-то тут тоже не босые сидим, кой-чего умеем!

— Ну смотрите, — сами напросились, — Винтерсблад захватил свою кружку с виски (которое здесь было не только паршивым, но и явно разбавленным) и пересел за карточный стол.

— Ну ты удачник, чёрт тебя раздери! — подосадовал один из картёжников в конце четвёртой партии, когда Блад открыл свои карты. — Это ж надо, как попёрло! Всё, мужики, я тоже заканчиваю, а то этот флибустьер и меня совсем без штанов оставит!

Проигравшиеся картёжники собрались и, попрощавшись с младшим лейтенантом, побрели по домам. За ними вышла, накинув пальто, и одна из куртизанок. Вторая, с причудливо уложенными вокруг головы смоляными косами, подсела на колено к закурившему Бладу, перекинула смуглую руку ему через плечо.

— Что, милый, ты сегодня, я смотрю, хорошо поработал! — елейно произнесла она, томно сверкая узкими глазами, в которых отражалось каминное пламя.

«Как есть — драконица!» — подумал взводный.

— Что смотришь, нравлюсь? — прищурилась шлюха. — Или никогда не видел женщин с островов?

Блад и правда не видел: острова Хоффос были захвачены империей лет тридцать назад, но точёные, узкоглазые, высокоскулые островитяне, чтущие священными птиц вместо Бога, встречались на материке редко. Любой бордель Траолии гордился бы такой экзотичной девушкой, но она почему-то была здесь, в захудалой гостинице на окраине Реденса, который ещё несколько недель назад принадлежал Бресии.

— Не доводилось.

Женщина белозубо улыбнулась.

— Так смотри, капитан, смотри! Можешь даже потрогать, — она взяла ладонь Винтерсблада в свою и проскользила ею по своей талии, остановив на тугой груди, едва прикрытой декольте.

Другой рукой она зарылась в его волосы, убирая их со лба, а потом движением опытного фокусника выхватила из воздуха тонкий платок.

— Ты был в бою? — спросила куртизанка, проведя по лицу мужчины белоснежной тканью, на которой остались серые следы пороха.

— Утром в Эшклинге. И я не капитан.

— М-м-м, — протянула она, улыбнулась хитро и завлекательно, теснее прижимаясь к Бладу, — устал, наверное, бедняжка? Майор, значит?

— Да будет тебе подольщаться, — снисходительно усмехнулся Винтерсблад, — ты же видишь, что погоны младшего лейтенанта.

— Да-а-а? — ничуть не смутилась женщина. — Знаешь, полковник, я в таких тонкостях не разбираюсь! Я в других делах кружевница, а в этих ваших званиях только и вижу: станет мужчина генералом или нет. С теми, которые не станут, не дружусь.

«Что кружевница — это уж точно, — с улыбкой подумал Блад, — оплетает лучше любого шелкопряда!»

— Скажи мне, армеец, а на меня у тебя силы остались? — прошептала она в самое ухо взводному, коснувшись губами его кожи.

— А ты проверь, — Блад лукаво выгнул бровь и протянул женщине ключ от номера, что выдал ему хозяин гостиницы.

***

Следующим утром Винтерсблада разбудил грохот: кто-то ломился в дверь номера. Кажется, стучали ногами.

— Вставайте, господин офицер! — заорал из-за двери хозяин гостиницы. — Уж почти десять! Лошадка ваша готова уж давно!

— Какого чёрта! — Блад вскочил с постели, экзотичная красавица, соскользнув с его плеча, недовольно поморщилась. — Я просил разбудить не позже шести!

— Так ить я уж четвёртый раз бужу, сэр, — язвительно раздалось из-за двери, — уж обеспокоился: живы ли, а то ночью весьма шумели, мало ли что…

— Всё, всё, я проснулся. Спасибо. Идите, — раздражённо отозвался Винтерсблад.

При таком раскладе в Уиплите он будет разве что к обеду, и то — если очень постарается.

Завтракать Блад не стал, быстрым шагом вышел из гостиницы и уже хотел сесть в седло, как его окликнул от двери соседнего ломбарда озадаченный мужичок.

— Господин офицер, сэр! Помогите, прошу вас! Я пришёл на работу, а там, — мужичок ткнул пальцем в ломбардную дверь, — кто-то есть, — он сделал большие глаза, — кто-то влез! Я слышал шорох. Грабители, не иначе! Посмотрите, пожалуйста, у вас же оружие!

Винтерсблад отпустил уздечку, нехотя подошёл к мужичку.

— Дверь-то закрыта была?

— Закрыта, закрыта! Это я сейчас своим ключом отпер. А влезли-то, поди, в окно. Сломали запор и влезли!

— Отойди подальше, — кивнул офицер, доставая из кобуры револьвер, — и не суйся.

Ломбардная комнатка была тесной, полутёмной, с единственным окном, выходящим на двор. Вдоль стен и широкого прилавка, что стоял посреди комнаты, высились горы всякого мелкого хлама (наверняка для кого-то ценного), а остальное пространство занимал хлам покрупнее: составленные друг на друга старинные стулья, каминные решётки с потускневшими золочёными вензелями, большие картины в массивных рамах. К прилавку сквозь все эти богатства можно было пробраться только узеньким проходом. Ну или напрямик, — если возникнет желание быть погребённым под завалами антикварных чайников, подсвечников и столовых приборов.

Блад, держа револьвер наготове, тихо прокрался к прилавку, обошёл его и резко наклонился, заглянув вниз. Дуло его револьвера уткнулось в хрупкую большеротую девчонку с растрёпанным пучком на макушке, что затаилась под столешницей. На ней были мужские штаны и старенький тулупчик со слишком длинными для неё рукавами, полностью скрывавшими ладони. К груди девушка прижимала громадного серого кота с рваным ухом.

— Очень мило! — одними губами произнёс офицер, убирая оружие в кобуру.

Воровка узнала его, — узнала и хитро подмигнула, изогнув уголок губ в заговорщической полуулыбке.

«Эта детка даже не сомневается, что я и сейчас отпущу её!» — с лёгким разочарованием подумал Блад. Он прижал к губам палец, давая ей сигнал не шуметь, и кивнул на окно. Девчонка бесшумно выбралась из-под прилавка, и Винтерсблад указал взглядом на кота, потом на приоткрытую входную дверь, и протянул руку к загривку животного. Девушка шепнула в ухо коту что-то, понятное лишь им двоим, и доверчиво отдала питомца Винтерсбладу. Котище оказался тяжёл, пушист и грозен недовольной мордой, но покорно обвис в руке мужчины.

— Скажи-ка, хозяин, ты окно-то на ночь точно закрыл? — спросил Винтерсблад, выходя с котом на улицу. — Вот, держи своего грабителя, — он сунул животное в руки хозяина ломбарда, но котище тут же оттолкнулся когтистыми лапами, едва не уронив хилого мужичонку на мостовую, и дал дёру.

— Спасибо, господин офицер! — заискивающим голосом поблагодарил мужичок. — Ой, спасибо! Что бы я без вас делал!

— Да ну тебя, — отмахнулся Блад.

Хозяин скрылся в своей лавочке, а офицер решил посмотреть, успела ли сбежать девчонка, хотя и не сомневался, что успела. Он наткнулся на воровку, едва завернул за угол. Девушке пришлось задрать голову, чтобы встретиться с мужчиной взглядом. Она сдунула медно-рыжую прядь, упавшую ей на лицо; зелёные глаза лукаво прищурились, вспыхнув золотыми искрами. Воровка задорно улыбнулась, закусила нижнюю губу, будто задумала что-то. Её передние зубы были заметно длиннее остальных, и этим девушка напоминала белку.

— С чего ты взяла, что я не сдам тебя жандармам? — усмехнулся Винтерсблад.

— Ты же не стукач! — смело ответила девчонка.

— Учти, больше тебя прикрывать не бу…

Договорить ему воровка не дала: схватила офицера за лацканы шинели и, привстав на мысочки, поцеловала в губы, порывисто и страстно. А потом, не успел он опомниться, пустилась наутёк.

Блад усмехнулся, глядя ей вслед. Ну как есть — белка: маленькая, шустрая, хитрая. Потом насторожился: что-то стало иначе. Похлопал себя по груди: точно! Из внутреннего кармана шинели пропал туго набитый вчерашним выигрышем кошелёк.

— Ах ты, шельма, — протянул офицер, — я тебе помог, а ты в благодарность все мои деньги сфетишиздила! Ну, погоди, детка! Дважды встретились — и ещё увидимся!

***

До расположения Винтерсблад добрался уже после обеда. В казармах царило непривычное оживление.

— О, вернулся, герой! — крикнул кто-то из солдат, завидев Блада. — Вас, господин младший лейтенант, подполковник Ходжес искал. Велел немедленно зайти к нему, как явитесь.

Винтерсблад, снимая шинель, поморщился: только на ковёр к командиру ещё загреметь не хватало!

— Не говорил, что надо? — нехотя спросил он.

— Никак нет. Но у него капитан Мэннинг и лейтенант Асмунд уже минут сорок, не меньше.

— Ясно, — мрачно обронил взводный и поплёлся в кабинет подполковника.

«Конечно, Мэннинг первым делом бросился писать рапорт. Как хоть в себе весь свой мышьяк до Уиплита донёс и сам им не траванулся! Зато уж на бумаге-то наверняка отвёл душу!»

Оказывается, рапорт написал не только Мэннинг, но и Асмунд. По бумаге первого выходило, что мост был взят исключительно благодаря его грамотным действиям, за что капитана требовалось немедленно наградить. По версии второго, победу одержали только из-за героизма Винтерсблада, который выполнял его, Асмунда, приказы, и теперь они оба (Винтерсблад и Асмунд) заслуживали повышения.

Почти час капитан и лейтенант навытяжку стояли в кабинете Ходжеса, настаивая каждый на своей версии. В качестве свидетелей пригласили несколько солдат, которые сообщили подполковнику третью версию: план взятия моста придумал младший лейтенант; он же, несмотря на прямой запрет капитана, его и осуществил, а Асмунд лишь поддержал его инициативу. Самого же младшего лейтенанта нигде не могли найти.

Командир стоял посреди кабинета, уперев одну руку в бок, другой почёсывал затылок, высоко задрав локоть, и был похож на кофейник. Он закипал. Перед ним, словно остатки фамильного чайного сервиза, стояли Мэннинг и Асмунд — в ожидании, кому же отольётся подполковничьего гнева. В этот момент и явился Винтерсблад: без кителя, в рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей, лохматый, небритый и уставший после боя, бурной ночи и дня в седле. Ротные едва заметно выдохнули: по взгляду Ходжеса стало понятно, кому сейчас нальют кипяточку.

— Что-о-о это такое? — заорал Ходжес. — Как вы смеете являться в кабинет к командиру в таком виде, господин офицер?!

— Простите, подполковник Ходжес, виноват, сэр, — смиренно согласился Винтерсблад, — решил, что промедление недопустимо, явился к вам, как только приехал, сэр!

— А что в таком виде-то? — сбавил тон командир.

— Капитан Мэннинг приказал возвращаться в расположение своим ходом, сэр!

Ходжес насупил рано поседевшие брови, недобро зыркнул на Мэннинга.

— Доложите, младший лейтенант, как был взят мост в Эшклинге!

Выслушав Винтерсблада, подполковник нахмурился ещё сильнее, подошёл к Мэннингу почти вплотную.

— А капитан утверждает, что это он взял мост. Тоже на коне, капитан? Или пешком? Напомните, а то я подзабыл, — с угрозой в голосе произнёс он.

— На ковре-самолёте, сэр, — вмешался Блад.

Хрюкнул стоявший с каменным лицом Асмунд, но Ходжес метнул на него грозный взгляд и офицер извинился, с усилием удерживая на месте ползущие в улыбке уголки губ.

— Вот всякое видел, — вновь заговорил подполковник, под негодующим взглядом которого с Мэннинга сходил восьмой пот, — но от вас, капитан, такой гнусности не ожидал! Офицеры, вы свободны. А с господином Мэннингом мы ещё чуть-чуть побеседуем.

Асмунд и Блад вышли из кабинета подполковника.

— Ну ты, Шен, совсем с присвистом! Сутки где-то шлялся, к командиру ввалился, как в кабак, Мэннинга фарсёром выставил, и хоть бы хны! Глядишь, ещё и к награде представят. Я, кстати, подал запрос о твоём повышении.

— Ну Мэннинг, допустим, и без меня справился. А что касается вида — поскачи сутки в седле по снегу, погляжу на тебя!

— Погляжу на тебя, — передразнил Асмунд, скорчив шутливую гримасу, — ты бы хоть воротник застегнул, чтоб любовный синяк прикрыть, герой!

Графитовое небо

Винтерсблад курил на крыльце казармы. Ночь выдалась оттепельной, влажной, в её запахах уже чувствовалось что-то неуловимо-весеннее. Низкие плотные облака не пропускали лунный свет, все солдаты давно уже спали, и в черноте бывшего школьного двора светились лишь сигарета лейтенанта и окошко в конторе подполковника. Ходжес, несмотря на поздний час, зачем-то вызвал к себе Мэннинга, и теперь их силуэты маячили в неярком свете, льющемся из окна на снег. Судя по отбрасываемой тени, офицеры что-то обсуждали, склонившись над развёрнутыми на столе картами, периодически яростно жестикулируя.

— Ну что, лейтенант, новые звёздочки на погонах не натирают? — послышалось сзади.

— А тебе, никак, мозоли спать мешают, капитан? — неохотно усмехнулся Винтерсблад: трепаться с Асмундом у него не было настроения.

Он поёжился от сквознячка, что пробрался под накинутую на плечи шинель; протянул ротному, рассеянно шарящему по своим карманам, коробок спичек.

— Да что-то не спится, — Асмунд благодарно кивнул, закурил. — А ты чего смурной? Радоваться надо да за наше повышение выпить! Неделя ж отдыха впереди!

— Угу, — без энтузиазма отозвался Блад.

Смутная тревога не давала ему уснуть, выгнала из духоты натопленной казармы на воздух, в благословенную ночную тишину, прочь от сотрясающего стены солдатского храпа. И тут явился Асмунд со своими разговорами. Свет в подполковничьем окошке мигнул и закачался: кто-то из собеседников случайно задел рукой лампочку.

Заметив, что друг беседовать не в настроении, Асмунд разочарованно вздохнул и замолчал. Винтерсблад прислонился спиной к стене, запрокинул голову, подставляя лицо влажному предвесеннему ветерку. Что-то было не так в темноте этой тихой и спокойной ночи, в низком графитовом небе, с подозрительной тяжестью нависающим над головой, как могильная плита над покойником.

— Какого этишкета… — потрясённо прошептал Блад, и тлеющий окурок выпал из его пальцев.

Асмунд проследил за взглядом лейтенанта и изменился в лице: низкая серобрюхая туча прямо над ними превратилась в идущий с заглушённым мотором и погашенными огнями транспортник.

— Воздух! — заорал Винтерсблад и рванул в казармы. — Подъём! Воздух! — кричал он, распахивая двери спальных помещений.

В другую сторону по коридору, в левое крыло казарм, побежал Асмунд, поднимая спящих однополчан. Спустя несколько мгновений оглушительно грохнуло. Бывшая школа, служившая теперь казармами, содрогнулась, наполнилась дымом, с потолка посыпалась штукатурка и кирпичная крошка: бресийский транспортник начал бомбёжку.

Полураздетые, толком не проснувшиеся солдаты выскакивали в коридор, сталкиваясь друг с другом, бежали к выходу. Кто-то не успел даже обуться — так и бежал босой, с сапогами в руках.

— Быстро, быстро, — поторапливал Винтерсблад, пропуская солдат вперёд, — в придорожную канаву!

— Это наши? — в панике заорал кто-то из бегущих. — Нас бомбят наши?!

— Сбрендил?! — гаркнул Блад. — Это имперцы! «Как хоть и просочились незамеченными так глубоко?!» — мысленно закончил лейтенант.

Казармы сотряс следующий взрыв, позади взводного обрушилось что-то тяжёлое, в спину ему ударило плотное облако пыли и дыма, поглотило его, застилая всё вокруг серой пеленой. Ротный покидал правое крыло последним и, кашляя, выбирался на улицу уже на ощупь.

Во дворе был хаос: раздетые солдаты сломя голову бежали кто куда; зенитчики открыли огонь из пушки в надежде подбить дирижабль, но тот продолжал сбрасывать бомбы, которые разрывались, взметая в воздух фонтаны снега, грязи и крови. Вокруг валялись потерянные кем-то вещи.

Винтерсблад запнулся за солдата, которому взрывом оторвало ногу. Парень корчился на снегу и орал во всё горло, от боли не слыша собственного крика. Лейтенант схватил раненого за шиворот надетой, но незастёгнутой рубашки и поволок прочь, к канаве. Через несколько шагов под ноги ему повалился ещё один. Этот даже кричать не мог: он хрипел и прижимал почерневшие ладони к обожжённому лицу. Он лишился глаз и не понимал, куда бежать в этой беспросветной темноте и боли. Блад схватил его второй рукой повыше локтя, рывком поставил на ноги и потащил к спасительному укрытию уже двоих.

Его обогнал рядовой и взлетел, отброшенный близким взрывом. Упал совсем рядом, и лейтенант краем глаза увидел, как быстро вокруг барахтающегося тела расползается кровавая лужа, пожирая утоптанный снег. Винтерсблад отвёл взгляд: у него не осталось свободных рук, чтобы помочь ещё кому-то. До укрытия оставалось совсем немного, а лёгкие, казалось, уже трещали по швам.

Лейтенант скинул раненых в канаву и сам рухнул следом, скатился по скользкому землистому склону. Тяжело хватая ртом колючий воздух, он снял с себя ремень и перетянул им культю безногому солдату, потом прижал к земле обожжённого, который всё ещё пытался куда-то бежать.

— Слышишь меня, солдат? Слышишь? — проорал он ему в самое ухо, и раненый перестал дёргаться, прислушался. — Лежи, здесь ты в безопасности. Потерпи немного, потерпи! Ты молодец!

Рядом грохнула очередная бомба, на головы залёгшим в канаве посыпались комья земли, снега и мелких осколков.

— Сейчас эти угомонятся, и мы тебе поможем! Слышишь меня, солдат?

Обожжённый мелко закивал, так и не отнимая ладоней от искалеченного лица.

— Шен, это ты? — крикнули откуда-то сзади.

Блад обернулся, пригляделся: в шаге от него, прикрыв голову руками, лежал Асмунд.

— Ты всех вывел из левого крыла? — спросил Винтерсблад.

— Не успел, — прокричал в ответ Асмунд, — большинство вывел, но две крайних спальни… Попала бомба, рухнул потолок!

Две спальни — это сорок человек. Блад сокрушённо прикрыл глаза. Приподнявшись на локтях, он окинул взглядом канаву: в снегу лежали полураздетые солдаты. Их было меньше, чем Винтерсблад надеялся увидеть. Некоторые ранены. Он пополз по крутому склону наверх, осторожно выглянул наружу. Ночь, несмотря на охваченные пламенем казармы, будто стала ещё темней: белый снег превратился в чёрное месиво, и в нём барахтались люди, — кто-то в попытках доползти до укрытия, кто-то уже в агонии. Помимо казарм, горела и контора подполковника.

Вражеский транспортник завершил круг над расположением, сбросил все бомбы и удалился.

— Ходжес здесь? Кто-нибудь видел командира? — гаркнул Винтерсблад, обернувшись на солдат в канаве.

Подполковника никто не видел. Возможно, он всё ещё был в своей конторе. Бомба попала в дальнюю часть здания, и оно частично обрушилось, но кабинет командира вроде бы не задело. Однако к нему уже подбиралось пламя. Блад вылез из укрытия и побежал, перепрыгивая через тела мёртвых и раненых.

Дверь в здание перекосило и заклинило, пришлось её выбить. Изнутри вырвались клубы серого дыма, но огня пока было не видать. Блад закрыл нос рукавом и вошёл в контору. Накинутую на плечи шинель он потерял ещё в казармах, а рубашка насквозь промокла от снега и чужой крови и хоть немного защищала от удушливого дыма.

Кругом валялись осколки стен и куски сломанной мебели, впереди по коридору, как раз рядом с кабинетом подполковника, в серых клубах дыма виднелся завал от рухнувшей крыши. К счастью, дверь в кабинет не завалило, хоть полностью она и не открылась, — помешала груда обломков. Блад протиснулся внутрь и чуть не наступил на Ходжеса, лежащего без сознания. Лейтенант наклонился, оглядел командира: голова разбита, но рана неопасна, в остальном, кажется, цел. Нужно поскорее вытащить его отсюда, пока командир не надышался дымом или остатки крыши не рухнули им на головы. Винтерсблад ухватился за массивного Ходжеса, чтобы закинуть его себе на плечо, но не успел.

— Помогите! — слабо донеслось откуда-то из угла. — Помогите, я здесь!

«Чёрт! Здесь же ещё был Мэннинг!» — с досадой подумал лейтенант. Он хотел уже вернуться, посмотреть, что там с Мэннингом, но… Это был Мэннинг!

«Ничего, сам выберется! Такое дерьмо, как он, в воде не тонет, — утешил себя Винтерсблад, вновь склоняясь над Ходжесом, — и в огне не горит!»

— Помогите! — донеслось до него, когда мужчина с командиром на плече протиснулся через полуоткрытую дверь в коридор. — Меня при… — Мэннинг закашлялся, — придавило!

— Вот же ты дульный тормоз! — сквозь зубы выругался Блад.

Он оставил Ходжеса и вернулся в кабинет.

Мэннинг лежал в дальнем углу на животе, весь засыпанный каменной крошкой. Его ноги ниже колен были придавлены отколовшимся от стены куском плиты, а пальцы и ладони разодраны чуть не до костей, — так отчаянно он пытался выбраться из ловушки. Он поднял чумазое лицо, чтобы разглядеть склонившегося над ним офицера, и место вспыхнувшей было в его глазах надежды заняла горькая безысходность.

— Ты! — чуть не плача, простонал Мэннинг.

— Что, думаешь — брошу? — зло спросил Винтерсблад, пытаясь приподнять каменную плиту.

— Я бы тебя бросил!

— В тебе-то я не сомневаюсь!

Плита не поддавалась. Блад снял с себя рубашку и сунул её под нос капитану:

— Дыши через ткань. Я сейчас. Вытащу подполковника.

От дыма щипало глаза и свербило в горле. Свалив командира со своих плеч на снег, лейтенант зашёлся удушающим кашлем, не смог сразу разогнуться.

— Эй, — сипло крикнул он сквозь стоявший вокруг гвалт, — помогите!

Никто не услышал. В расположении царила полная неразбериха: те немногие, кто был в состоянии что-то делать, тушили казармы и помогали раненым. Кругом лежали тела тяжелораненых и убитых, отовсюду кричали: от боли или о помощи; недалеко от пушки, спиной к Винтерсбладу, стоял контуженый зенитчик с беспомощно опущенными руками и не понимал, где он и что творится вокруг. Блад позвал его, но зенитчик не услышал. Бежать и приводить его в чувства времени не было, да и сил осталось не так много. Придётся разбираться с Мэннингом в одиночку.

Тот удивился, завидев вернувшегося лейтенанта.

— Я бы тебя бросил, — прогундосил в рубашку, через которую дышал, капитан.

— Не хочу быть таким же дерьмом, как ты, Мэннинг, — Винтерсблад подобрал какую-то деревяшку, подпихнул её под осколок плиты, чтобы приподнять его и освободить ноги Мэннинга, поднажал.

Что-то затрещало.

— Быстрей, быстрей! — поторапливал капитан. — Сейчас крыша рухнет!

Блад навалился на палку всем своим весом, и плита приподнялась. Мэннинг завопил от боли, вновь почувствовав ноги; деревяшка переломилась, и кусок плиты сорвался, опять придавив капитана.

Такими словами на Винтерсблада не орал даже отец. Мэннинг захлёбывался проклятиями, болью и паникой, пока лейтенант искал замену сломанному рычагу. Сверху снова послышался треск, посыпалась мелкая каменная крошка.

— Заткнись, или я тебя и впрямь брошу! — рявкнул Блад на визжащего капитана.

Подходящей палки он так и не нашёл. Он начал задыхаться, перед глазами всё размылось и поплыло. Времени почти не осталось. Лейтенант упёрся плечом в плиту, что лежала на Мэннинге, и изо всех сил толкнул её. Раз, другой, третий… Неровный край камня разодрал кожу на голом плече, с каждым толчком впиваясь всё глубже; по руке потекли горячие струйки крови. Но плита поддалась, съехала в сторону от очередного толчка, а следом за ней рухнул потерявший равновесие Блад. Капитан, не переставая орать, откатился прочь. Одна его ступня была раздроблена так сильно, что ботинок не удержался на её остатках, и капитан, оставляя за собой дорожку из размазанной крови, с удивительной прытью пополз к выходу.

У Винтерсблада не осталось ни сил, ни воздуха. Он попытался подняться, но не смог.

— Мэннинг! — просипел он вслед удаляющемуся размытому пятну.

И тут сверху на голову Бладу грохнулась потолочная балка.

***

Он проснулся, но открыть глаза не смог: веки отяжелели и будто бы слиплись. От этой попытки в голове неприятно запульсировало, и он решил ещё чуть-чуть полежать в покое. Он проснулся, но не помнил, как, где и когда уснул. Он не помнил, чтобы вообще засыпал. Он даже не помнил, кто он! Страх накрыл тело холодным одеялом, в голове вновь застучало что-то раскалённое.

— Где я? — хотел спросить он, но получился лишь невнятный стон: губы запеклись и склеились так, что пришлось приложить усилие, чтобы раскрыть рот.

Горло саднило, очень хотелось пить.

Чья-то тень склонилась над ним, и он ощутил на своём запястье прохладные тонкие пальчики. Приоткрыл глаза. Тень колыхнулась, постепенно обретая чёткость, превращаясь в белокурую девушку с сестринской наколкой в волосах. И тут он вспомнил.

— Джосси? — шёпотом выдохнул Винтерсблад.

— Вивьен, — нежно поправила его девушка, поднося к губам мужчины стакан с водой, — как вы себя чувствуете, лейтенант?

— Лейтенант?!

— Вы не помните? — девушка расстроенно подняла брови. — Вы Шентэл Винтерсблад, лейтенант воздушной пехоты ОНАР. Ваше расположение четыре дня назад разбомбили имперцы. Вы, в целом, в порядке. Только дымом надышались и по голове крепко получили.

Винтерсбладу потребовалось несколько минут, чтобы хоть немного упорядочить поднявшийся в голове, словно песчаная взвесь на мелководье, рой обрывочных воспоминаний.

— Мэннинг! — прошептал он, выстроив, наконец, цепь событий по хронологии.

— Капитан Мэннинг лежал здесь же, — оживлённо закивала медсестричка, — но его перевели в столичный госпиталь почти сразу. Остался без правой ступни, бедняжка! Но, говорят, получил повышение куда-то в штаб, потому его сразу в Клеук и увезли, — девушка улыбнулась: было видно, как она рада первой сообщить кому-то горячие сплетни. — А он герой, капитан Мэннинг! Он ваш друг?

— Угу, — просипел Винтерсблад, — самый лучший. Бросил меня умирать…

— Да что вы, — медсестра замахала руками, — он же это — только чтобы командира вашего вытащить! Как бы ему, с раздробленными-то ногами, вас обоих волочить? Полковника-то как хоть умудрился вытянуть, с ума сойти! На своём горбу, на четвереньках, мамочки мои! А как за вами пополз, силы-то уже и кончились! Упал в снег, позвал на помощь. Хорошо — услышали солдаты. Они-то вас и спасли. Но и капитан Мэннинг не бросал, вы несправедливы к нему! — сестричка с шутливой строгостью погрозила Бладу пальчиком. — Вот он и письмо вам оставил, — достала из кармашка на белом переднике сложенный вчетверо листок и воткнула его уголком за подушку лейтенанта, — просил вслух вам не читать, так что сами справитесь, когда получше себя будете чувствовать. Вот сюда кладу, не потеряйте! А теперь поспите, сейчас вам нужно отдыхать. Утром придёт доктор.

Я выписался дня через три или четыре, точно не помню. В Уиплит больше не вернулся. Полк потерял много людей. Оставшихся передислоцировали в Реденс и до осени вывели из боёв: необходимо было пополнить материальную базу полка и численность солдат и, конечно, обучить новичков. Так что ближайшие полгода офицеры могли считать себя в отпуске.

Меня после госпиталя на неделю отпустили на побережье, и это было отличной возможностью заколотить деньжат на будущее, с детхарскими-то игорными домами! Вернувшись, я снял квартиру в Реденсе в том же доме, что и Асмунд. Он-то уже и рассказал мне все подробности «героизма» Мэннинга с его же слов. И как капитана с Ходжесом завалило в кабинете, и как прибежал я, помог ротному освободиться из-под завала и был завален сам, а он, почти безногий, спас командира и пополз за мной, но не дополз. И тогда стал звать на помощь.

Преисполненный благодарности Ходжес пробил Мэннингу повышение и пристроил его, калечного, на штабную работу в Клеук…

***

— И что, — нарушает молчание священник, — что ты делал, когда выписался из госпиталя?

— Уехал в Детхар играть в карты, — равнодушно отвечаю я.

— А потом? Рассказал командиру, как всё было на самом деле?

— Зачем? Всё равно ничего бы не изменилось. Мэннинг на много лет исчез с глаз долой, и это было уже хорошо. Хотя я, признаться, надеялся никогда больше его не встретить.

Священник молчит, что-то думает в своей голове, даже слышно, как шелестят его мысли, словно страницы древних молитвословий.

— То есть ваши пути всё-таки пересеклись? — наконец доходит до старика.

— А как думаешь — из-за кого я вляпался в это дерьмо?

Когда дед сильно удивлён, его лицо выглядит так нелепо, что мне становится смешно.

— Да, в это самое, — подтверждаю его догадку, — так что завтрашним расстрелом я обязан и ему тоже. Ему-то даже — в первую очередь!

— И как тебя угораздило согласиться иметь с ним дело? — возмущается священник. — После всего!

— Я не знал. До последнего момента я не знал, что всем этим рулит именно он. Ну мало ли в Распаде полковников! А фамилию я не спрашивал — и в голову не пришло.

Старик раздосадованно вздыхает, потом долго молчит; возится, поудобнее укладывая затёкшие ноги; задумчиво разглядывает каменный пол.

— А что было в том письме? — спрашивает он.

— Каком письме?

— Которое оставил тебе Мэннинг?

Усмехаюсь. Это правда смешно. Уж лучше бы обставивший меня капитан после всех своих нечестных манипуляций ещё и позубоскалил в мой адрес в записке, но…

— «Я тоже тебя не бросил». Он написал: «Я тоже тебя не бросил». Этот мудак, надувшись от гордости, демонстрировал своё благородство, в котором я, неблагодарный, посмел усомниться! И это после всех его фокусов!

Священник красноречиво хмыкает, качает головой:

— Он просто вернул тебе должок. Чтобы тот не мешал ему и дальше делать тебе гадости.

Воровка

На смену зиме пришла непривычно тёплая для Распада весна; 286-й полк воздушной пехоты по-прежнему стоял в Реденсе на переформировании.

Измученные, взмокшие новички из взвода Винтерсблада, нагруженные тяжёлыми рюкзаками, с ружьями наперевес, седьмую милю бежали марш-бросок под палящим предполуденным солнцем. Впереди была ещё половина пути.

— Что замедлились? — прикрикнул бежавший впереди Блад на троих, отставших от остальных. — Работаем, работаем!

— Изувер! — шёпотом выдохнул один из отставших. — Ни один взвод больше так не нагружают, как нас!

— Да ему просто нравится над нами издеваться, — пропыхтел в ответ второй солдат, — и не лень же самому с нами бегать!

— Так он после обеда, как всегда, смотается, а мы тут до ночи будем его задания долизывать, — возмутился третий; на него тут же шикнули, и он сбавил голос до шёпота, — стенгазету эту сраную я ему сколько перерисовывать буду?! Самому ведь до звезды вся эта пропаганда, но, мать его, опять что-то не так, опять — переделывай! Лишь бы ни минуты отдыха нам не дать, живорез проклятый!

— Да ты так, глядишь, и писать научишься, Вальдес! — усмехнулся первый.

— Да ещё и без ошибок, — поддакнул второй, и третий солдат обиделся: надулся и хотел махнуть на товарищей рукой, но руки были заняты.

— Бойд, Макги, Вальдес, — гаркнул Винтерсблад, оглянувшись на отстающих, — кто придёт последним, будет чистить сапоги всего взвода!

— Да что б тебе с коня упасть, когда домой поедешь, а мы тут твою бедолажную стенгазету рисовать останемся, будь она неладна! — шёпотом взвыл Вальдес.

Винтерсбладу и впрямь были до звезды и пропаганда, и все эти стенгазеты, и дружеские футбольные матчи между ротами. Но из своих солдат он выжимал все силы. Его даже начали сравнивать с Ходжесом, который имел привычку ставить перед полком трудновыполнимые задачи и требовал прыгнуть выше головы. Но со строгостью полкового командира мириться было как-то легче, чем с дотошностью взводного, граничившей в глазах солдат с самодурством.

— Ты перегибаешь палку, Шен, — как-то заметил Асмунд, закуривая после обеда на пороге столовой, — Мы же сейчас не на фронте, тут можно дать слабинку. Иначе кто-то обязательно сломается!

— Починим, если сломается, — отозвался Блад, — и уж пусть лучше здесь ломаются, а не под вражеским огнём. Мне не нужны солдаты, которые в решающий момент вдруг дадут эту твою «слабинку»!

— Да послушай! Никто тут не вынашивает предательских планов, не намеревается струсить в бою, и если кто-то перегреется, так только из-за тебя и этих твоих перегибов! Нельзя требовать от людей постоянно быть на грани собственных сил и возможностей, они так не смогут!

— Чего вдруг? — равнодушно спросил Винтерсблад. — Я-то могу. Значит, смогут и они. Их хорошо кормят, у них полноценный сон и два-три часа свободного времени ежедневно. Да они тут как в раю! А что касается нагрузок — привыкнут, не девушки! На фронте тяжелее. И враг пулями стрелять будет, а не как я — газету заставлять перерисовывать. И если уже сейчас, стоит повысить на них голос, они хнычут и просятся к мамочке, то что они тогда вообще здесь делают? Я не собираюсь в бою подталкивать каждого в спину и уговаривать быть смелым мальчиком!

— Да что ты такой злой, Шен? Ещё чуть-чуть, и они тебя возненавидят…

— Переживу, — Блад затушил окурок и направился в сторону конюшни, — всем нравиться — твоя задача, не моя, — бросил он напоследок Асмунду.

— Вот эта твоя манера… — ротный досадливо потряс зажатой меж двух пальцев сигаретой, пытаясь подобрать нужный эпитет, — вот честное слово, Шен! — Грег так и не смог выразить своего негодования, да и смысла не было: Винтерсблад уже скрылся за углом, не орать же ему вслед. — Вот вечно, уходя, какую-нибудь гнусь скажет — и был таков! Лишь бы за собой последнее слово оставить, так, что ли?

Винтерсблад оседлал свою трофейную лошадку и отправился в город. Домой не хотелось, погода была отличная, и он неспешно ехал к центру Реденса, размышляя, как бы скоротать сегодняшний вечер.

Вдруг позади него, на противоположной стороне улицы, раздался громкий вопль весьма неприличного содержания. Лейтенант оглянулся и увидел летящего над мостовой огромного серого кота, в пасти которого был зажат багет. Вслед ему, беспомощно потрясая кулаками, сыпал проклятиями булочник, выскочивший на крыльцо своей лавки. Блад придержал лошадь. Целеустремлённый кот пронёсся мимо и скрылся в конце улицы; лавочник, истратив запас ругательств, огорчённо махнул рукой и вернулся в булочную. Винтерсблад не спешил уезжать: если этот кот здесь, то, должно быть, и хозяйка, когда-то стащившая у офицера кошелёк, где-то поблизости!

Он угадал: пару мгновений спустя из лавки выбежала рыжая девчонка и припустила прочь. Пекарь бросился за ней с отчаянным: «Держи воровку!». Девчонка свернула в переулок, Блад пришпорил лошадь и ринулся в следующий: он обгонит её и перехватит на узкой улочке, в которой она скрылась. Позади воровки бежит лавочник, а там свернуть негде, так что — попалась, рыжая! Он завернул на нужную улочку с противоположной стороны и спешился, делая вид, что идёт по своим делам. Девчонка бежала как раз ему в руки, а её пышнотелый преследователь заметно отстал. Она не обратила внимания на офицера, не узнала его, и тот преградил ей путь в последний момент, перед самым её носом. Воровка с размаху врезалась в Винтерсблада, едва не шмякнулась на одетый в мужские порты с подтяжками худой зад, но лейтенант удержал её, схватив за локти.

— Попалась, белка-ворюга? — довольный своей удачей, ухмыльнулся он.

— Пусти! — девушка дёрнулась, но офицер держал крепко. — Ну пусти же! — взмолилась она.

— Ещё чего! Хватит, детка, я теперь знаю, как ты за услуги благодаришь. Перетопчешься!

Тут подоспел запыхавшийся лавочник.

— О! — пыхнул он, взмахнув рукой словно из последних сил. — О! Госп-подин офицер! — толстячок согнулся пополам, упёрся ладонями в колени, шумно глотая ртом воздух. — Сп-пасибо! — он сделал несколько жадных вдохов, возвращая себе возможность говорить. — В кассу мою влезла, шельма, пока этот её шерстяной прохиндей меня отвлёк! Спасибо вам, господин офицер! Дальше я сам, — пекарь подошёл поближе, взял воровку за ухо и с удовольствием его вывернул.

— Ай, дядька, ай! — взвизгнула девчонка. — Я ж не взяла ничего! Что меня сразу в деревянное пальто заколачивать?

— Зачем в пальто, — довольно промурлыкал пекарь, с наслаждением выкручивая ухо пленницы ещё сильнее, — я с тобой без всякого пальта разберусь!

Но Винтерсблад не отпустил девушку, продолжал так же крепко держать её за локти, не отдавая пекарю:

— Так она ничего не украла?

— Как не украла? — возмутился булочник. — А багет, который её блохастый унёс?! Да и деньги бы свистнула, если бы у меня касса не заедала. Из-за этого провозилась и не успела, я вернулся да спугнул!

Блад одной рукой достал из кармана несколько монет, сунул их в карман передника лавочника.

— Вот, это тебе за хлеб. А девчонку я сам провожу куда надо. Она у меня однажды кошелёк украла, а у тебя — ничего, так что ступай отсюда. Я в большем убытке, мне с ней и разбираться.

Толстячок помедлил, но, глядя в строгое лицо офицера, с неохотой отпустил ухо рыжей.

— Ну, как знаете, — не без разочарования произнёс пекарь и направился восвояси.

Девушка лукаво улыбнулась офицеру:

— Спасибо.

— Чего «спасибо»? Я не собираюсь тебя отпускать! Пойдём, отвезу в участок, — мужчина за локоть потащил воровку к лошади.

— Чего ж тогда этому не отдал?

— А чёрт его знает, что у него на уме.

— А-а, ты добрый и справедливый, что ли?

— Я? Да не смеши!

— Тогда что? Глаз на меня положил? — не унималась девчонка. — Ясно, враки это всё про участок! Конечно, кто ж не воспользуется, когда у него в руках симпатичная беззащитная девушка!

— Не льсти себе, детка! — с усмешкой бросил через плечо Блад.

— Ха! А когда я тебя поцеловала, ты ответил!

— И что? Это естественная реакция, нет?

— Вот как?! А если бы этот толстяк сейчас вздумал с тобой целоваться, ты был бы нежен? Или страстен?

Мужчина резко остановился, повернулся к девушке, по-прежнему сжимая её локоть. Она смотрела ему в глаза с бесстрашным весёлым нахальством.

— Ты прекрасно поняла, о чём я! — раздражённо процедил он.

— Я прекрасно поняла, что понравилась тебе, — хмыкнула воровка.

Блад глубоко вдохнул, успокаивая вскипевшее негодование.

— Ещё тогда, в том богатом доме, да? Ну, признайся! — подначила она.

— Но ты стащила мой кошелёк, и это испортило впечатление, — сдержанно ответил мужчина и поволок её дальше.

— Ага-а-а! — обрадовалась рыжая. — Я знала! Ты тоже мне понравился, кстати. Хорошо целуешься. И кошелёк увесистый!

— Замолчи, будь добра!

— А ты меня отпустишь, идёт?

— Ещё чего!

— Ещё? «Ещё», так и быть, могу ещё раз тебя поцеловать. Договорились?

— Нет, — Винтерсблад поймал за узду свою кобылу, подсадил болтливую спутницу в седло и сел сам позади неё, крепко придерживая девчонку рукой за талию: не вырвешься.

— Не боишься не справиться с конём одной рукой? — спросила воровка, покрутив головой по сторонам.

— Нет.

— Ты что, так хорошо держишься в седле? Ты ж воздушная пехота, не кавалерия!

— Да, я хорошо держусь в седле, — раздражённо ответил офицер, — жаль, что у тебя язык за зубами совсем не держится!

— Это тебя разжигает?

— Это действует мне на нервы.

— Что ж, — девчонка задрала голову, глядя куда-то на козырёк ближайшей к ним лавки, — тогда придётся их поберечь! Поль!

И тут откуда-то сверху на офицера обрушился громадный кот, с силой толкнув его всем своим весом. Неожиданный и мощный удар пришёлся мужчине в плечо и выбил лейтенанта из седла. Блад рухнул на мостовую, а девчонка пришпорила лошадь и понеслась по узкой улочке, перевернув лоток с яблоками и едва не затоптав торговку. Следом за беглянкой, задрав пушистый хвост, помчался серый котяра.

— Ах ты, бестия! — Винтерсблад с досадой хлопнул ладонью по брусчатке, но попал по замусоленному багету, который обронил кот.

Поднялся на ноги, со злостью пнул хлеб, потирая зашибленное плечо.

— Теперь-то я точно тебя найду, негодяйка! Ещё и лошадь мою увела!

«Беспалый Томми»

На следующее утро Винтерсбладу пришлось встать раньше обычного, чтобы успеть добраться до расположения пешком. За завтраком к нему подошёл один из солдат:

— Разрешите обратиться, господин лейтенант!

— Разрешаю.

— Вам просили передать, сэр, — солдат положил на стол перед Винтерсбладом его кошелёк, который вчерашняя воровка стащила ещё зимой.

Разумеется, он был пуст.

— А лошадка ваша в стойле, сэр!

Лейтенант глотнул кофе, пряча в кружке ухмылку и старательно хмуря брови.

— Кто и когда её привёл?

— Девушка, сэр. Рыжая такая, маленькая, улыбчивая. Вчера вечером, когда я в карауле стоял. Просила ещё передать благодарность за то, что одолжили, сэр.

— Кому передать?

— Вам, сэр!

Блад усмехнулся: девчонка не знала, как его зовут. А в расположении было несколько сотен солдат.

— Что именно она сказала?

— Сказала: «Передайте это, — часовой указал на кошелёк, — и лошадь высокому сероглазому лейтенанту. И скажите, что я благодарю за одолжение».

— И ты сразу понял, что она имеет в виду меня?

— Ну лошадка-то ваша, сэр, — солдат смутился и отвёл взгляд.

— Ну-ка, выкладывай, что недоговариваешь! — велел ему офицер.

— Простите, сэр! Она назвала вас фанаберистым, сэр.

Винтерсблад поперхнулся.

— И вот тут ты сразу догадался, о ком речь?

— Простите, сэр, — солдат старательно избегал взгляда лейтенанта, — разрешите идти, сэр?

— Иди, — махнул рукой Блад.

«Вот ведь… чертовка! Слово-то какое подобрала!» — подумал он. Несносная девчонка вызывала у него любопытство и некоторое уважение, но признаться себе, что после того поцелуя он надеялся встретить её ещё раз (и вовсе не из-за украденных денег), было выше его сил. Сейчас же это желание усилилось настолько, что не замечать его и дальше было невозможно.

К Винтерсбладу подсел уже отзавтракавший Асмунд.

— Что вечером? — спросил ротный.

— А что вечером?

— Занят? Может, в бар сходим? Выпьем, отдохнём.

Судя по напряжённому лицу Асмунда, в бар он предлагал сходить не просто так, был у него какой-то подспудный интерес.

— Можно, — кивнул Блад.

— Есть неплохой кабак в конце Дьюроут, «Мерзкая детка» называется.

— Ничего себе ты забрался — на противоположный край города! — удивился взводный. — И что там, в этой «Детке»? Не за особенной же выпивкой ты так далеко таскаешься!

Асмунд помолчал, пожевал губами, будто взвешивая, стоит ли раскрывать карты сразу или лучше отложить до вечера.

— Там девушка работает…

— О-о-о… — безнадёжно протянул Блад, — всё ясно!

— Да погоди ты окать! — вспылил Асмунд. — Чего тебе ясно-то? Ты её даже не видел! А я, может, жениться собрался!

— Какое «жениться», Грег? Ты оглядись: кто ты, где ты! Что с тобой завтра может произойти? С любым из нас!

— Что ж теперь — если война, то и не жить? Ты ещё слишком молод, тебе не понять. А мне уже за тридцать, я семью хочу!

— А она?

— Что — она?

— Она тоже хочет семью? Ждать тебя сидеть, гадать: живой ли, нет ли? Вот это вот всё…

— Об этом ещё не говорили, не успели… Мы с ней вообще, если честно, почти не говорили.

Блад расхохотался, Асмунд обиделся.

— Смейся-смейся. Это у тебя нутро заскорузлое, как старый сапог, тебе чувства не нужны, детхарских шлюх достаточно! А я как увидел её на прошлой неделе, ни о чём больше думать не могу, — уязвлённо ответил он.

— Спросил хоть, как зовут-то, — сквозь смех выдавил лейтенант, — или сначала женишься?

— Инеш. Инеш Фоули. У неё четверо братьев и отец, которому принадлежит бар.

— О, ну видишь, как близко вы уже знакомы! Точно, пора свадьбу играть! Ладно, не дуйся! Покажешь мне сегодня свою мерзкую детку.

— Она не мерзкая!

— Я бы не был так уверен! Бар принадлежит отцу; в семье, как я понимаю, женщин больше нет. В честь кого же названа забегаловка?

— Да просто так названа, просто так, без всякого смысла! — вскипел Асмунд, хлопнув ладонью по столу.

Сидевшие рядом солдатики беспокойно оглянулись на ротного.

— Эх, Грег, тридцать лет на свете прожил, а не знаешь, что ничего в этой жизни просто так не бывает! — усмехнулся Блад и залпом допил остатки своего горького кофе.

***

Вечером друзья зашли в небольшой, но очень весёлый, шумный и прокуренный бар, взяли по пиву и заняли последний свободный столик в углу. «Мерзкая детка» находилась почти на окраине Реденса, не в самом благополучном его районе, и гостями бара были в основном престарелые небогатые выпивохи и разудалые компании лихих и на вид жуликоватых парней. Посетители звенели металлической посудой, стукались помятыми боками кружек, громко говорили и от души хохотали, запрокинув головы; много пили, ещё больше — сквернословили, отпускали похабные шуточки и, не стыдясь посторонних, в полный голос рассказывали о своих похождениях. Хотя посторонних здесь и не было: все знали всех, и любой мог бесцеремонно вклиниться в разговор соседей через стол, а за неудачную остроту получить в лицо пивом, — в «Мерзкой детке» это было не оскорбление, а лишь способ поставить человека на место. Однако такие ребята, если захотят подраться, не станут обременять себя поиском повода, и что-то подсказывало Винтерсбладу, что драки были здесь делом привычным и регулярным.

— Не самое подходящее место для девушки, — обронил он, оглядывая весело гудящую хмельную толпу.

— О, ты её не знаешь! — многозначительно протянул Асмунд. — Да и уважают её тут: дочь хозяина как-никак. А вот и она! — просиял ротный, глядя на кого-то позади Винтерсблада. — Доброго вечера, красавица!

— И вам доброго, офицеры, — услышал Винтерсблад знакомый голос, — добавки принести? Ой! — на миг растерялась похожая на белку Инеш, когда Блад повернулся к ней лицом. — Ты?!

Она была всё в тех же штанах на подтяжках и не по размеру большой мужской рубахе с закатанными рукавами, из-за расстёгнутых верхних пуговиц которой выглядывала тельняшка. На глаза девушке падали рыжие пряди, выбившиеся из растрёпанного пучка на макушке, а вот гигантского кота нигде не было видно.

— Вы знакомы? — насторожился Асмунд.

— Нет, — ответил Блад и не удержался, чтобы не поддразнить друга, — мы всего лишь целовались, и ей понравилось.

— Ага, было так же незабываемо, как поцелуй с пепельницей! — парировала девчонка.

— Что вы несёте?! — возмутился близкий к панике Асмунд, перебегая взглядом с одного на другого.

— Да расслабься, мы шутим, — хлопнул его по плечу Блад, — но эта детка сфетишиздила мой кошелёк, так что будь с ней начеку!

— Я?! — воскликнула Инеш. — Да ты сам его потерял, лейтенант, а теперь на меня опрокидываешь!

— Ага, и лошадь сам потерял…

— Какую ещё лошадь? — окончательно запутался Асмунд.

— С лошади ты упал, забыл?

— И правда, — съехидничал Блад, — ехал-ехал и упал, с кем не бывает!

— Может, пьяный был? Мне-то почём знать! И лошадь я тебе, между прочим, вернула! Как и кошелёк!

— А деньги, что в кошельке были, — нет.

— Деньги? Ну ты сквалыжник! Хорошо, верну я тебе твои фантики! Отыграешь? — запальчиво предложила девчонка.

— В карты? Да запросто! — вошёл в азарт Винтерсблад.

— Ну ща, в карты! — рыжая смерила его презрительным взглядом. — Думаешь, дурочку нашёл? Я мухлёжника за милю распознаю! Давай в «беспалого Томми»? Нож у тебя есть?

— Есть, — Блад достал из-за пояса армейский нож, Инеш вытащила из кармана брюк складной.

— Только если ты себе пальцы поотрезаешь — сам сундук, я ни при чём!

— Идёт! А если ты себе?

Девушка самодовольно усмехнулась:

— Размечтался, придумщик! — она согнала со стула какого-то мужичка за соседним столиком, — принеси себе другой! — и подсела к офицерам.

На колени к ней тут же откуда ни возьмись запрыгнул огромный кот, окинул мужчин недобрым жёлтым взглядом и свернулся мирным клубком.

— Эй, ещё пива, — крикнула Инеш в сторону стойки, — а то у гостей кружки высохли!

Минутой позже мальчонка притащил выпивку, убежал и сразу вернулся, передал девушке перетянутую верёвочкой стопку замызганных купюр.

— Предлагаю повышать ставки, — Инеш развязала верёвочку и положила пачку в центр стола, — за каждое следующее выполненное задание получаешь на двадцатку больше, чем за предыдущее, идёт? С двадцатки и начнём. Смотри! — девушка сдула упавшую на глаза непослушную прядь, положила на деревянную столешницу ладонь, растопырив пальцы, и начала поочерёдно тыкать между ними в стол остриём ножа, ускоряя темп.

Асмунд побледнел: его возлюбленная орудовала ножом резвее маститого повара, рискуя остаться без пальцев. Когда постукивание острия о деревяшку стало столь быстрым, что слилось в монотонный гул, девчонка остановилась.

— Сможешь повторить? — лукаво спросила она у Винтерсблада.

Тот усмехнулся с таким видом, будто она усомнилась в его способности дышать или моргать: когда-то он научился этой ерунде у циркового метателя ножей Руала всего за пару часов. Но Инеш этого не знала и выглядела несколько разочарованно, откладывая Бладу первую двадцатку из денежной кучки после того, как он нарастил темп не меньший, чем она, но за более короткое время.

— Хорошо, — сдержанно сказала девушка, — поменяй руки!

Отложив ещё несколько купюр в стопку офицера, она потребовала повторить проделанный трюк, но уже с закрытыми глазами. Сначала правой рукой, затем — левой. Винтерсблад повторил. Мальчишка принёс очередную порцию выпивки. Азарт и задор игроков повышался вместе с уровнем алкоголя, а вот Асмунду было невесело.

Ротный сидел, откинувшись на спинку стула, скрестив на груди руки, и с неодобрением и тревогой наблюдал за игрой. Он не переживал, что его друг может случайно отрезать себе пальцы. Его беспокоила та звонкая золотая ниточка, натянувшаяся между Бладом и Инеш. Самым обидным было то, что Асмунд потратил уйму сил и не один вечер, чтобы привлечь внимание девушки, но так в этом и не преуспел, а его друг, схамивший ей вместо приветствия, сразу заинтересовал её. Позвать его в «Мерзкую детку» было большой ошибкой!

— А теперь — то же самое — на его руке, — Инеш ткнула пальцем в Асмунда, — своей левой и с закрытыми глазами!

Блад повернулся к товарищу, кивнув на стол: «клади, — мол, — ладонь!»

— Что? — встрепенулся капитан. — Нет-нет-нет, даже не думай! Промажешь — тебе-то что, а я куда потом без пальцев?

— Не промажу, — уверенно отозвался Блад, — когда я тебя подводил?

Асмунд криво усмехнулся, пряча ладони под мышки.

— Да кто тебя знает, Шен! — недоверчиво отозвался он.

— Ну и шиш с ним, — махнула рукой Инеш, — давай на моей, — она бесстрашно положила ладонь на стол перед Винтерсбладом.

— Нет! — взвился Асмунд, хватая друга за запястье. — Не смей!

— Эй, полегче, капитан, — изогнула бровь девчонка, — ты только что профукал возможность поучаствовать, теперь другим не мешай!

Ротный стиснул челюсти, сжал запястье Блада так, словно хотел раскрошить его в своём кулаке.

— Только попробуй ей навредить… — прошипел он.

Инеш, глядя на Асмунда, скривилась.

— Сидел бы уж, где сидишь, а то вдруг придётся за оброненное слово ответить, а опять окажется невпотяг!

Асмунд покраснел до корней волос, разжал пальцы, оттолкнув от себя руку товарища, и вновь откинулся на спинку, скрестил на груди руки, обиженно выставив острые локти.

— Давай, — кивнула девушка Бладу, растопырив на столе длинные пальцы, — левой, с закрытыми глазами!

— Уверена? — с улыбкой спросил Винтерсблад, перекладывая нож в левую руку.

— Да, — не моргнув глазом ответила Инеш.

Она, в отличие от Асмунда, ни разу не вздрогнула, когда нож, набирая скорость, втыкался рядом с её пальцами. Блад чувствовал раскалённую докрасна нервозность друга и азартное бесстрашие Инеш. Девчонка единственная из всех не пила, но казалась хмельной: её пьянил риск и разжигала близкая опасность. В своём сумасбродстве она запросто переплюнула бы Винтерсблада, и это его заводило.

— А теперь я! — Инеш раскрыла свой складной ножичек. — Клади руку, лейтенант!

— Э-э, нет, — усмехнулся Блад, — так мы не договаривались! В себе-то я уверен, а вот в тебе, детка, — нет.

— Что?! Ну не-е-ет, — разочарованно воскликнула рыжая, — только не в кусты! Серьёзно?! Спрыгнешь? Сейчас? Только не ты-ы-ы! Этот-то, — она кивнула на Асмунда, — понятно, но ты-ы-ы?!

Задетый капитан неприязненно покосился на товарища.

Винтерсблад с полуулыбкой, загадочно приподняв брови, жестом карточного фокусника, подсмотренным ещё у Мардуарру, показал ладонь с обеих сторон и положил её на стол перед девушкой.

— Начинай! — с шутливым придыханием произнёс он.

— О, вот это дело! — оживилась Инеш.

— Идиот! — вздохнул Асмунд, демонстративно отворачиваясь, будто в компании этой полоумной парочки он оказался случайно и не по своей воле.

Винтерсблад с тайным напряжением следил за набирающим темп ножом, клюющим своим остриём стол меж его пальцев, и в голове неожиданно всплыла фраза Руала: «если хочешь предугадать движение, не смотри на запястья. Смотри на плечи, они не обманут». Он перевёл взгляд на острые плечики Инеш — и вовремя, чтобы поймать не движение даже, а намёк, подготовку к нему. Блад резко отдёрнул руку, и остриё ножа с размахом воткнулось в столешницу, — туда, где только что была ладонь лейтенанта. Девушка открыла глаза.

— Ты совсем с присвистом? — возмутился офицер.

Он заметил, что рыжая сделала это нарочно.

— Не успей я убрать руку, ты бы пригвоздила меня к столу, мерзкая ты детка!

— Но ты же успел, — мягко возразила она, глядя на мужчину с ещё большим интересом, чем раньше.

— А если бы не успел?! — продолжал негодовать Блад.

— Было бы обидно… что я так в тебе ошиблась, — Инеш изогнула уголок губ в хитрой улыбке, — но ты хорош, лейтенант! А выбить ножом сигарету вон у того парня сможешь? — ловко перевела она тему. — Выбьешь — и оставшаяся сумма — твоя!

Рыжая указала на огромного детину лет двадцати пяти, курившего за стойкой.

— Что, прямо отсюда? — глаза Винтерсблада сверкнули вернувшимся азартом.

— Ага.

— Я срежу половину его сигареты, когда он будет затягиваться!

— Ну, это ты хватил! Хотя бы просто зацепи её, но не попади ему по роже, — рассмеялась Инеш.

Блад многозначительно пошевелил бровями, взял нож.

— Эй, Шен, свихнулся? — встрепенулся Асмунд. — Ты сейчас убьёшь его, а потом что?

— Не убью. Даже не задену.

— Давай-давай! Не лезь, капитан, пусть попробует!

Лейтенант встал со стула, чтобы ловчее прицелиться.

— Шен!!!

— Отцепись, Грег! — Винтерсблад выдернул из пальцев Асмунда край своего кителя, за который тот тащил его обратно на стул.

— Да ты сейчас хуже Мэннинга, хоть и не так пьян, как он! Мне за тебя стыдно!

Мужчина уязвлённо посмотрел на ротного:

— Это говорит лишь о том, что ты не умеешь выбирать себе друзей, Грег! Так что можешь просто уйти, как в тот раз.

Асмунд застыл, словно в лицо ему плеснули пивом.

— Ну и чёрт с тобой! — плюнул он и направился вон из бара.

— Какой он нервный, — хмыкнула Инеш. — Давай, показывай, что обещал!

Блад метнул нож, тот пролетел перед самым лицом здоровяка у стойки и воткнулся в деревянную перекладину позади него. Отрубленный кончик сигареты с тлеющим огоньком упал вниз. Парень непонимающе моргнул, поглядел на оставшуюся в его пальцах огульку.

Довольный собой лейтенант поклонился, картинно и чуть небрежно, как артист после представления.

— Во те на! — восхищённо воскликнула девушка, вскочив на ноги.

Дремавший на её коленях кот шлёпнулся на пол, недовольно дёрнул хвостом.

— Ой, Кукуцаполь, прости! — потрепала она зверя по пушистому загривку.

— Это что ещё за мордоплюйство? — прогремел лишённый сигареты верзила, поднимаясь со своего табурета.

— Это был лишь спор, Кадан, тебя он не касается, — сказала Инеш, когда тот подошёл к их столу, — иди дальше пей своё пиво!

— Молчи, соплюха!

— Не смей так меня звать!

— Приглуши зевало, Инни! Этот ухорез мне чуть полноса не отстригнул, я с ним позузолить хочу, а не с девкой дуроумной!

— Своё приглуши, — поднялся из-за стола Винтерсблад, — ты как с девушкой разговариваешь? — он вмиг протрезвел и сейчас казался абсолютно спокойным: так бывало, когда в нём медленно закипало бешенство; лишь серые глаза смотрели с неприкрытой угрозой.

— Я её братёнок, как хочу, так и называю! Поняла, соплюха? Соплюха и есть! — повернулся он к Инеш.

— Да мне до далёкого места, кто ты такой! Ей такое обращение не нравится. Извинись.

— Лейтенант, — вмешалась девушка, — не лез бы!

— Вот именно, лейтенант, — набычился Кадан, — не лез бы. А то я тебя в то далёкое место и запихаю рылом вперёд, к потрохам Гнилого Генри!

— Надсадишься.

Кадан растянул губы в жутковатом подобии улыбки, продемонстрировав отсутствие верхнего зуба.

— Подзуживает, ты гляди! Бессмертный, что ли? Или безмозглый?

— Кадан, не надо! — предостерегающе сказала Инеш, но братец не обратил на это внимания.

Нагнувшись, он схватил за ножки стул, на котором сидела Инеш, поднял его, стряхнув девушку на пол, и, замахнувшись, треснул им Винтерсблада. Удар пришёлся в бок, лейтенанта смело с места и откинуло в гущу гостей за соседним столом. Те, наблюдавшие за происходящим с надеждой на потасовку, взвились со стульев, одним рывком поставили офицера на ноги и, толкая его перед собой в спину, как таранное орудие, ринулись на Кадана с радостным улюлюканьем.

Разобрать, что происходило дальше, не представлялось возможным. Весь бар превратился в нечто многорукое и многоногое, вопящее и свистящее, брызжущее пивом и ломающее мебель. Плотный клубок из тел катался от стены к стене, молотил руками и ногами куда придётся. Было неважно — кто, кому, куда и чем ударит. Главное, чтобы тебе отвесили меньше, чем сумеешь наградить остальных ты сам, а уж если ты вдруг упадёшь, будь добр, утяни за собой ещё кого-нибудь.

Разумнее всего было рухнуть на пол и отползти куда-то в более безопасное место, но упасть Бладу не позволяли: кто-то (не уступающий Кадану в размерах, но уже не он) крепко держал лейтенанта за ворот кителя и с наслаждением лупил по лицу и, казалось, не чувствовал ответных ударов, даже когда Винтерсблад, плюнув на честность, пнул его в пах.

***

Прохладная весенняя ночь приятно успокаивала боль, прикладывая к разбитому лицу свежий ветерок, словно влажный компресс. Винтерсблад сидел на крылечке «Мерзкой детки» запрокинув голову, сверху на него тускло светил качающийся над входом фонарь. На ступеньке стоял тазик с каким-то травяным отваром, рядом сидела Инеш, смачивая полотенце в тёплой воде и смывая кровь с лица лейтенанта, периодически шипевшего от боли.

— Дай, я сам сделаю! — он в очередной раз попытался отобрать у девушки полотенце, но та ловко спрятала его за спину. — Дай, говорю! Тут зашивать надо, ты не умеешь. Есть зеркало?

— Рот себе зашей, меньше бед будет, — хихикнула рыжая, — а больше на твоей витрине нечего шить, только синяки да ссадины!

Свет от фонаря загородила чья-то широкоплечая фигура.

— Ну чё ты, дерьмозавр, — беззлобно спросил Кадан, заглядывая в лицо лейтенанту, — живой, что ль? — одобрительно хмыкнул, средним пальцем сковырнул со щеки офицера прилипший листик от отвара, отправил его себе в рот, пожевал передними зубами, разбирая вкус; скривился и сплюнул через плечо. — Что за дрянь ты ему сварила, соплюха?

— Какая есть, такая и дрянь, — пожала плечами Инеш, — иди отсюда, не дёргай за нервы.

Кадан скривил смешную рожу, передразнивая сестру, и получил оплеуху неотжатым полотенцем.

— Ладно, некогда мне тут с вами… А ты молодец, дерьмозавр! Долго протянул, уважаю! Но до нашего размаху ещё не дорос, — Кадан улыбнулся, в ровном ряду желтоватых зубов мелькнула свежая прореха, — а ты — соплюха, и не спорь! — прикрикнул он на сестру и ушёл обратно в бар.

— Не слушай, — Инеш склонилась над лицом лейтенанта, обдав его терпким травяным запахом, — этот дурохваст всем прозвища придумывает. Чем больше человек ему понравился, тем гаже будет порекло, — она осторожно прижала полотенце к разбитой скуле мужчины.

— О-о-о, да он в меня просто втрескался по самые уши, я польщён! — усмехнулся Блад.

— Ну… он — может и нет, — тихо проронила девушка, пряча озорную улыбку.

На границе ослепительного света

Я стою на краю затянутой сеткой площадки, ярко освещённой фонарями. Свет не попадает за границы этого маленького квадратного мира, и зрителей на трибунах вокруг ринга не разглядеть. Они тоже пока не видят меня, но, я знаю, ждут. Чуют запах ещё не пролитой крови и солёного пота; волнуются, полные предвкушения, как молодые гиены, спешащие по следам леопардовой охоты. Я чувствую их возбуждённое дыхание, как на краю обрыва чувствуешь волнение моря в бездонной ночи.

Мои голые плечи покалывает нарастающий кураж; дышу глубоко, размеренно, чтобы не выплеснуть его раньше времени, не истратить по мелочам. Позади меня — Инеш. Я не вижу её, но угадываю её взгляд на своей коже. Она, как всегда, беззастенчиво разглядывает меня, и это разогревает ещё больше. Я хорошо знаю этот взгляд: дерзкий, прямой, со смешливой хитринкой. Что он только может сделать со мной, этот взгляд!

Сжимаю кулаки, от напряжения мышц на запястьях натягиваются бинты. Делаю шаг в обжигающий свет, переступаю границу миров, вскидывая кулак вверх. Трибуны взрываются ликующим воплем. Волна их восторга захлёстывает меня, оглушает, почти сбивает с ног. Это чем-то напоминает чувство высоты: бессмертие и всемогущество. Сейчас я могу свернуть горы! Но передо мной — всего лишь лыбящийся во все оставшиеся зубы Кадан Фоули…

***

— Что-то ты зачастил к нам, лейтенант! — Инеш всегда первая замечала Винтерсблада, стоило ему только переступить порог «Мерзкой детки», и всегда встречала.

За ней неизменно трусил Кукуцаполь. По-мужски, с грубым достоинством, как и положено матёрому коту с рваным ухом и суровым взглядом, он походя бодал лейтенанта под колено и удалялся наблюдать за происходящим с полки над стойкой. После того, как кот взлетал на своё место, используя гороподобные плечи Кадана в качестве трамплина, «братёнок» Инеш поворачивал голову и приветственно махал Бладу тлеющей сигаретой. «Здарова, дерьмазавр!» — читалось по его губам (слов не слыхать — в баре всегда слишком шумно).

В такие моменты Винтерсбладу казалось, что Инеш весь вечер краем глаза следит за входной дверью и, стоит только двери распахнуться, девушка с надеждой вглядывается в вошедшего. Вот вваливается старый Макковерн, и она отводит разочарованный взгляд, возвращаясь к своим делам. Вот появляется чудаковатый весельчак О’Мэйли, и девушка приветливо машет рукой, но и ему она не особенно рада. Пушистый Поль вьётся у её ног или лежит тридцатифунтовым воротником на хрупких плечах девчонки (и как она только таскает такую тушу?!), не понимая, чем же томится хозяйка. Но вот в бар входит Блад (начало, достойное дурацких анекдотов, которые травят солдаты в казармах перед отбоем!) — и Инеш расцветает лучшей из своих улыбок. Кот облегчённо вздыхает: наконец всё в порядке, и можно заняться любимым делом — пойти наблюдать за посетителями с полки над баром. А Кадан уже знает, кого увидит, повернувшись к двери: ведь Кукуцаполь отлипнет от хозяйки только тогда, когда передаст её с рук на руки Винтерсбладу.

В такие моменты тепло наполняло лейтенанта до краёв и распирало грудь нежностью и детской радостью, которой он немножко стыдился. Но кто ж знал, что это так приятно — когда тебя ждут! Когда ты кому-то нужен. Не для чего-то, а просто потому, что ты — это ты.

— У вас сегодня и присесть некуда! — удивился Блад, оглядывая забитый до отказа бар.

— Ага, — радостно согласилась Инеш, — сегодня важный вечер! А ты как раз вовремя! Пойдём, кое-что покажу! — девушка схватила офицера за руку и потащила через весь бар. — Ни за что не угадаешь, что там! — хитро прищурилась рыжая, остановившись перед дверью, ведущей на задний двор.

Винтерсблад и не хотел угадывать. Происходящее вокруг его вообще не особенно занимало: рука Инеш держала его ладонь, от сумасшедшего сердцебиения в груди что-то искрило, как железо под ударами; кончики пальцев приятно покалывало.

Девушка отворила дверь и вывела лейтенанта на задний двор, обнесённый глухим забором. Посреди двора стояла гигантская клетка, затянутая крупноячеистой сеткой, вокруг неё, как в цирке, поднимались зрительные ряды. Много вариантов тут не придумаешь: это была арена для боёв без правил.

— Сегодня Кадан дерётся с младшим Макэлроем, будет горячо! — сообщила девушка. — Мы можем стоять, по хозяйскому праву, у самой клетки! Или ты хочешь на трибуны? А может, ставку сделаешь?

— Детка, — усмехнулся Блад, — среди всех ваших занятий есть хоть одно, которое не нарушает закон?

Инеш задумалась, смешно наморщив нос.

— Дважды в месяц в баре играют скрипачи, а все гости пляшут, — наконец сказала она, — это, вроде бы, вполне законно. Жаль, что не так весело, как всё остальное!

***

Публика на трибунах до хрипоты поддерживала бойцов, на которых были сделаны ставки. Кадан, крупный и сильный, мутузил кулачищами уступавшего ему в размерах Макэлроя. Вернее, чаще он мутузил всё же воздух, ибо противник в последний момент успевал ускользнуть из-под носа верзилы, да ещё треснуть ему под рёбра. Кадан был в два раза сильнее, но он проигрывал. Публика раздосадованно гудела.

— Большинство ставили на братёнка, — пояснила Инеш, — кто ж знал, что этот костляк его взбутетенит!

— Твой брат слишком неповоротлив. Он силён, и только. А этот, — Винтерсблад кивнул на Макэлроя, — драться умеет. А ещё он хитёр и ловок.

Народ на трибунах повскакивал со своих мест, громогласно вопя: бой окончился, Кадан был повержен и, судя по лицу, очень обижен этим фактом. Он с видимым трудом поднялся на ноги и многозначительно погрозил победителю разбитым кулаком.

— Ноги-то ему не повыдёргивает в тёмном переулке за свою отрихтованную физиономию? — усмехнулся лейтенант.

— Не, — махнула рукой девушка, — сам же просвистал! Чего теперь? Зато мы наварились, — ставки-то больше на братёнка были, а не на Макэлроя. Смотри, смотри, что делает, егозистый! Публику себе покупает! — Инеш неодобрительно скривилась.

Победитель фиглярничал на арене, словно и не был утомлён боем: ходил колесом от края до края, показывал зрителям мускулы, состроив устрашающую, по его мнению, рожу и, сделав кульбит назад, кланялся под не очень дружные аплодисменты, нет-нет да и бросая украдкой быстрый взгляд в сторону Инеш. Почему-то он напомнил Винтерсбладу Книксена с его нелепыми ужимками. Закончив свой маленький спектакль, победитель вышел из клетки, взял протянутое кем-то из своих полотенце.

— Ну как я тебе, детка? — подмигнул он Инеш с самодовольной улыбкой. — Теперь пойдёшь со мной на свидание?

— Вон дед Хиггинс шаркает, — девушка кивнула в сторону приближавшегося к ним высокого старика со спутанной седой бородой, — он на тебя ставил, его и зови на свои кадрилки! Глядишь, этот сквозануть не успеет, тем более костыль свой опять где-то отпел.

Макэлрой стёр с лица конфетную улыбочку, недобро полоснул взглядом стоявшего рядом Блада, чуть сощурился и пристально посмотрел ему прямо в глаза, многозначительно и хищно дёрнув тонкой бровью.

— И нечего тут лупетками своими брызгать! — сбила ему гонор рыжая.

Парень криво ухмыльнулся, изо всех сил сохраняя достоинство, и пошёл прочь, закинув полотенце на голое плечо.

— Мартышка! — фыркнула девушка, даже не проводив парня взглядом. — Слушай, — обратилась она к Винтерсбладу, — а ты ведь, поди, всё по науке знаешь? Ну, драться умеешь как положено, а не просто кулаками во все стороны размахивать? Подучи братёнка моего, а? А то вон, глянь, как он обремизился, без науки-то!

Винтерсблад улыбнулся себе под нос: просьба Инеш была ему приятна, но участие в незаконных боях без правил грозит офицеру, если он попадётся, проблемами. Хотя сам-то он драться не будет. Что плохого, если покажет Кадану пару приёмов?

— Ну? — не отставала девушка, тряся Блада за скрещенные на груди руки. — Подучишь?

— Сам-то он захочет?

— Ещё бы! Он после той первой драки в баре тебя зауважал!

— Так я ж его не побил, — лейтенант пригасил слишком уж широкую улыбку.

— Так потому что против тебя было трое таких братёнков!

Мужчина задумчиво качнулся с мысков на пятки. На самом деле, он уже всё решил, но не удержался от искушения задержать приятное мгновение. Инеш, видимо, решила, что аргументов маловато.

— Мы тебе заплатим! Сколько ты хочешь за урок?

— Мне не нужны деньги, — удивился Блад.

— А что тогда? Чем завлечь? Может — пожизненный кредит в «Мерзкой детке»?

— Перестань пиратить по чужим домам, — осенило офицера, — тогда соглашусь.

— Тю, — присвистнула рыжая, — тебе-то что за печаль?

— Это опасно. В первую очередь — для тебя. Сейчас здесь уже не такая неразбериха, как в то время, когда Реденс перетягивали из Бресии в Распад и обратно. Если попадёшься — спросят по всей строгости.

— Так это ж — если попадусь! Ладно, ладно, не хмурься! Я согласна.

— Больше никакого мародёрства?

— Пока ты с нами — никакого! — пообещала Инеш. — Пойдём, обрадуем Кадана!

***

Винтерсблад начал тренировать Кадана ежедневно после обеда, когда народу в баре было меньше всего, а лейтенант освобождался от своих дел в части.

Спустя несколько минут после начала тренировки на задний двор «Мерзкой детки» выходила Инеш и наблюдала за мужчинами, положив локти на ограждение, отделявшее трибуны от клетки, которое доставало ей чуть не до подбородка. Девушка всегда шумная, болтливая, азартная, на тренировках вела себя непривычно тихо. Такого кроткого зрителя можно было даже не заметить, но Винтерсблад не мог не замечать её заинтересованный оценивающий взгляд, который он чувствовал кожей, стоило только снять рубашку перед тренировкой.

Однажды она сказала, словно оправдываясь, что хочет посмотреть на успехи братёнка, но это было столь откровенной ложью, что даже сама Инеш не удосужилась хоть чуть-чуть постараться, чтобы в неё поверили. Братёнок её не интересовал, хоть Кадан был единственный из семьи, с кем у неё сложились близкие отношения. Два других брата Инеш воевали, а самый старший, тоже бывший солдат, но теперь калека, днём не покидал подвалы «Мерзкой детки», помогая отцу семейства варить пиво и вести дела.

Инеш приходила, когда Блад с Каданом уже начинали. Не шелохнувшись, отстаивала всю тренировку и так же тихо исчезала до того, как мужчины успевали выйти из клетки. К тому времени гостей в «Мерзкой детке» прибавлялось, и лейтенанту ничего не оставалось, как подсаживаться за стойку и довольствоваться общением с Инеш в эпицентре суеты и шума. Девушка постоянно отвлекалась то на одного гостя, то на другого; кто-то вечно сидел слишком близко, говорил слишком громко или, ещё хуже, лез с разговорами к дочери хозяина, не замечая её нежелания слушать о переломе бедра тётушки Роузи. Каждый раз Инеш бросала на Блада извиняющийся взгляд, а он досадовал на всех этих выпивох, которым не сиделось дома, а надо было тащить в бар целый сундук историй про всех своих тётушек, жён, детей и племянников и невыносимо долго выкладывать их одну за другой за стойкой.

Винтерсблад засиживался допоздна, возвращался в свою квартиру за полночь, а ранним утром нужно было быть на построении. Отчитывая одного из своих солдат за невыбритый подбородок, спохватывался, что сам с утра забыл побриться, и вместо завтрака бежал исправлять ситуацию. Асмунд, томимый завистью, невесть что вообразивший в своей голове, испепеляюще смотрел ему вслед. В последние дни ротный даже здороваться с другом перестал: стискивал челюсти и, гордо вскинув подбородок, проходил мимо, по возможности задев Блада плечом.

Первая половина дня тянулась мучительно долго. Виноваты были солдаты. Взвод Винтерсблада словно сговорился и всё делал еле-еле: нога за ногу полз на построение и зарядку, неспеша завтракал, лениво стрелял мимо мишеней и черепашьим шагом бежал марш-бросок. Это выводило из себя и без того взвинченного лейтенанта.

— Да что вы как мухи в сиропе, сколько вас ждать?! — орал Блад, бодро обегая взвод, изнемогающий на полосе препятствий. — Шевелитесь! — сам он полосу уже прошёл и вернулся назад, а его солдаты до сих пор корячились где-то на середине пути.

— Садист! — прошептал запыхавшийся Вальдес. — У самого шило в жопе раззуделось, а мы теперь шевелись в его темпе! Откуда хоть столько энергии берёт?!

— На бритье экономит, — отозвался Бойд. — Вот ты сегодня побрился, и вчера тоже, и теперь — как муха в сиропе. А этот стал забывать через раз — и вон какой бодрый!

Вальдес шутку не оценил, лишь мрачно хмыкнул.

— Ты сегодня тоже не брился, вон и выговор получил. Что, помогло?

— Да брился я! Брился! Просто этому чёрту опять что-то померещилось, вот и прицепился!

***

Как-то раз Инеш появилась на тренировке позже обычного, уже под самый конец. Её отсутствие тревожило Блада и не давало сосредоточиться, он даже пропустил пару ударов.

— Извини, дерьмозавр, — смущённо булькнул Кадан, случайно свалив учителя с ног, — чтой-то я увлёкся.

— Моя вина, — махнул рукой Блад, — а ты молодец. На сегодня достаточно, — закончил тренировку он чуть раньше, сразу, как пришла девушка, чтобы успеть перехватить её до того, как рыжая заступит на свой пост за стойкой.

Но в этот раз Инеш уходить не собиралась. Кадан прошагал мимо, захватив сброшенную на ближайшую лавку рубаху, и уже хлопнул служебной дверью, оставив их наедине, а она так и стояла на своём месте. Вот он, долгожданный момент, который лейтенант пытался поймать не одну неделю! Поймал, но что-то, как назло, произошло: из головы вылетели все мысли и заготовленные ранее на такой случай фразы, и теперь он стоял в паре шагов от Инеш, идиотски улыбаясь. Она протянула ему поднятую с лавки рубашку.

— Как Кадан? Есть успехи? — спросила она.

— Кадан молодец, — усмехнулся Блад, показывая свежую ссадину на своей скуле, — быстро учится!

Инеш удручённо вздохнула, глядя, как офицер застёгивает пуговицы.

— Что-то случилось? — обеспокоился он.

Девушка кивнула, но рассказывать не спешила, лишь печально опустила глаза.

— Что случилось, Инеш? — Винтерсблад тронул её за запястье. — Чем я могу помочь?

Рыжая с надеждой подняла голову:

— Правда? Ты готов помочь?

— Разумеется! Что нужно?

— Выйти в эту пятницу на бой с Каданом. Никто из наших не может.

— Что?! — опешил лейтенант.

— Бой отменить нельзя. Слишком много денег потеряем, да и зрители вздурятся. Противника для Кадана нам подсуропил делец из Траолии, залог взял, а сам сбрызнул. А мы теперь без боя с таким хвостом останемся, что, того гляди, по миру пойдём. Ладно, если вообще всю «Детку» не разворотят! — девушка помолчала, грустно глядя на свои заношенные ботинки с высокой шнуровкой, и добавила едва слышно: — мне придётся опять пиратить, если ты не выручишь.

Если Винтерсблад выйдет на бой, и в части об этом узнают — хорошего не жди. Но как они узнают? Тем более, этот бой будет единственным.

— Я выйду.

***

Инеш с горящими глазами ворвалась в каморку, в которой Винтерсблад ждал приглашения на ринг.

— Зрители просто кипятком обоссались! — выпалила она, привалившись спиной к двери. — Ты бы слышал, как они там галдят в предвкушении!

— Я слышу, — усмехнулся Блад.

— Новый боец — это всегда так волнительно! Кстати, все ставят на Кадана, так что если выиграешь, очень нам поможешь!

— Я постараюсь, — Блад подошёл к девушке, забинтованными пальцами ласково убрал с её лица за ухо рыжую прядь.

Инеш выскользнула из-под его руки и открыла дверь.

— Пора! — кивнула она, пропуская Винтерсблада вперёд.

Он прошёл темнотой узкого коридорчика до границы ослепительного света: дальше начиналась клетка. Толпа оглушительно заорала, приветствуя вышедшего в центр ринга Кадана.

Винтерсблада будоражило предчувствие хорошей драки, но ещё больше — этот бодрящий, сшибающий с ног, подбрасывающий вверх, словно ледяная морская волна, восторг публики. По коже бегали приятные мурашки. Голую спину жёг азартный взгляд Инеш, которая, — мужчина это чувствовал, — стояла в нескольких шагах позади него, болея не за братёнка. И дело было не в денежной выгоде.

Сделав глубокий вдох, Блад шагнул в ослепительно-яркий мир клетки, приветствуя гостей выброшенным вверх кулаком, а они в ответ не скупились на овации.

Для меня бой пролетел в одну секунду. Так быстро, что я даже не успел выплеснуть вскипевший в крови раж. Кадан был силён и дрался самозабвенно — не то что на тренировках! Но я уже знал его слабые места. Он основательно приложил меня о сетку — так, что она отпечаталась на моей спине красными ссадинами, и едва не вывел из строя, заехав кулаком в ухо, но всё же он проиграл. Мой последний удар был хоть и с подвохом, но не настолько мощным, чтобы свалить такого детину, как Кадан. Однако он рухнул. Сначала — на колени, покачался, словно былинка на сильном ветру, — и бахнулся вниз физиономией уже окончательно.

Зрители на миг затихли, а потом взорвались оглушительным рёвом. Большинство из них проиграло, но я им понравился, и они приветствовали меня, не щадя своих ладоней и глоток. Они сожалели, что поставили не на того, а я — что всё закончилось слишком быстро. Дайте мне ещё противника! Двух, трёх! Мне нужно куда-то растратить расползающуюся по венам мощь, иначе они вот-вот полопаются!

На выходе из клетки на меня бросилась Инеш. Запрыгнула с разбега, обхватив меня ногами вокруг пояса, и у всех на виду поцеловала в губы. Народ восторженно загалдел, а в моей груди словно взорвался склад с боеприпасами.

— Пойдём! — потянула она мою руку, спрыгнув на пол. — Быстрее, пока никто нас не прищелил!

Они бегом миновали узкий коридорчик и каморку, в которой недавно ждал боя Блад. Походя он успел захватить свою рубаху, но не успел её надеть — так и выскочил на опустевшую улицу, в тёплую летнюю ночь: по пояс раздетый, с перебинтованными руками, испачканными кровью Кадана, увлекаемый куда-то сумасшедшей рыжей девчонкой в компании с огромным серым котом. Они пробежали почти квартал, Инеш нырнула в подворотню и открыла дверь на лестницу длинного трёхэтажного дома.

Только когда они через пыльный чердак с низким потолком выбрались на плоскую крышу, девушка остановилась, перевела дух, давясь тихим смехом. Бладу тоже было смешно, и он сам не понимал, отчего. Рыжая приложила палец к губам: «здесь нельзя шуметь», и вновь рассмеялась. Подошла к краю крыши, запрыгнула на широкое кирпичное ограждение и, встав на мысочки, раскинула руки, словно хотела обнять весь мир или взлететь навстречу чёрному, усыпанному бисером звёзд небу.

— Стой, дурочка, упадёшь! — попытался перехватить её Винтерсблад, но девчонка сама опустилась на корточки, а потом села на край ограждения лицом к лейтенанту, обхватила его ногами за талию.

Неотрывно глядя ему в глаза, она выдернула из его пальцев рубашку и откинула в сторону, теснее прижалась к мужчине и принялась медленно разматывать бинты на его запястьях. В глубине её тёмно-зелёных глаз горело желание, и оно завораживало Блада, ещё больше сводя с ума.

Первый бинт полетел вниз и исчез в темноте, а Инеш, по-прежнему не отводя взгляда от лейтенанта, прижала его ладонь к своей щеке, невесомо целуя внутреннюю сторону запястья, там, где неистово пульсировали вены. Она неспеша спускалась поцелуями к сгибу его руки, когда между ними вклинился пушистый Кукуцаполь. Девушка молча отпихнула кота, но он зашёл с другой стороны, поставил передние лапы на её бедро и втиснулся между их тел, тыкаясь мокрым носом в шею Винтерсблада.

— Уйди, Цап! — шикнула на зверя хозяйка, оттолкнув его ладонью, и начала разматывать бинт на второй руке мужчины.

Кот не ушёл: улёгся на ограждении, подобрав под себя лапы и обернувшись хвостом, демонстрируя обиду прижатыми к голове ушами.

Свободной рукой Винтерсблад вытащил шпильку из растрёпанного пучка медных волос девушки, распустил мягкие, непослушные локоны. Они пахли чем-то терпким, травяным и леденцовым, — сладким и свежим одновременно, как и эта летняя ночь. Нетерпеливо освободившись от бинта, он не мог ею надышаться — и забывал дышать, целуя нежную кожу за маленьким ушком.

Когда Блад подрагивающими пальцами на ощупь расстегнул её просторную рубашку, и девушка прижалась к его раскалённому телу прохладным шёлком своей кожи, он осознал, что сегодня под её воротом он не заметил привычной тельняшки. Сегодня под рубашку она не надела ничего.

Винтерсблад снял Инеш с кирпичного ограждения, положил на брошенную рядом рубаху. Её руки скользнули к пуговицам его брюк, и вдруг что-то тяжёлое толкнуло лейтенанта в спину, да так сильно, что они с рыжей стукнулись лбами.

— Чёрт! — осердился Блад, чувствуя, как на его плечах ленивым клубком укладывается кот.

— Уйди, Цап! — не сдержала хихиканья девушка.

Ухватив кота за хвост, она попыталась сдёрнуть его со спины Винтерсблада, но Кукуцаполь зафиксировался на позиции, пустив в ход когти. Тогда Инеш вытащила из кармана лейтенантовых брюк коробок спичек, потрясла им в воздухе. Кота привлекло шуршание спичек в полупустой коробочке, и, когда хозяйка откинула коробок дальше по крыше, Поль прыгнул следом.

— Несносный кот! — выдохнул Блад, склоняясь над девушкой.

— Ты привыкнешь, — ответила она, стаскивая с него брюки, — просто не обращай на него внимания, — прошептала Инеш и привлекла мужчину к себе.

Тонкая расстеленная рубашка не спасала от мелких камешков и веточек: Инеш наверняка было жёстко, несмотря на ладонь лейтенанта под её головой. Винтерсблад, не размыкая объятий, перекатился на спину. Оказавшись сверху, девушка откинулась назад, закрыв глаза от наслаждения. Её тонкие пальцы всё сильнее впивались в его грудь, дыхание становилось тяжелее и прерывистей, и тут по лбу офицеру упал принесённый Кукуцаполем пожёванный коробок, осыпав Блада остатками спичек.

— Дрянное животное! — вполголоса возмутился офицер.

Рыжая задорно рассмеялась, но с ритма не сбилась. Она склонилась к лицу лейтенанта, стряхнула спички и поцеловала Блада долгим горячим поцелуем, нежно прикусывая его губу.

— У тебя был кто-то до меня? Ну, не считая шлюх, — спросила девушка, прижавшись к боку Винтерсблада.

Её ладонь лежала на его сердце, и мужчине казалось, что оно бьётся уже не в его груди, а в её руке, — словно бы теперь не принадлежало ему полностью.

— Да. Но ещё до войны.

— Ты любил её?

Блад поморщился, глядя в черноту июньского неба.

— Нет. — Почувствовал, как Инеш кивнула. — Это была страсть и зависимость. Не любовь.

— Любви вообще нет, — вздохнула девушка, — а если и есть, то это что-то особенное, мало у кого случается.

— Что же тогда у остальных?

— Страсть, зависимость, как ты и сказал. Влечение, симпатия… Много имён. Но всё это рано или поздно проходит. А любовь — нет.

— Ты знаешь? — улыбнулся мужчина.

— О том, что проходит — знаю, — серьёзно отозвалась рыжая, — а вот любви не встречала. И ты ведь тоже не встречал, так что и перечить нечем.

— С чего ты взяла?

Инеш приподнялась на локте, поглядела в глаза Винтерсбладу:

— Нет-нет-нет, даже не думай! — усмехнулась она. — Это всё тоже пройдёт, вот увидишь! Поэтому нечего время терять, пока оно в самом разгаре! — шутливо подмигнула она, и, перекинув через него ногу, села сверху.

Виски

То, насколько улучшилось настроение Винтерсблада, не ускользнуло от обострённого внимания ставшего капризным и подозрительным Асмунда. С той самой ссоры в «Мерзкой детке» друзья практически не общались, за исключением редких случаев рабочей необходимости, и Блад и думать забыл об Асмунде. А тот, стоило ему только остаться наедине со своими мыслями, вновь и вновь прокручивал в голове тот вечер в баре, вспоминал другие случаи (коих было немало), когда друг тоже в чём-то его обошёл, представлял себя на его месте и задавался вопросом: чем же он хуже молодого самодовольного хама, пославшего к чертям все авторитеты? Асмунд с тоской и нежным трепетом перебирал в душе все свои обиды, как старуха — найденные на дне сундука девичьи платья, примерял на себя победы друга, а свои фиаско — на Винтерсблада, с заботой и тщанием взращивал в себе злобу, щедро подпитываемую завистью.

Взводный, снимавший квартиру этажом ниже Асмунда, возвращался домой не раньше полуночи, а то и не приходил вовсе. Капитан понимал, где, чем и, главное, — с кем был занят заклятый друг, и не мог заснуть, измотанный приступами бессильной ярости. Однажды он всё же устроил лейтенанту маленькую гадость: перепоручил ему свою обязанность еженедельно, в четверг вечером, получать на складе виски для полка. Отлучив Блада хотя бы на один вечер в неделю от «Мерзкой детки», чуть позже Асмунд сообразил, что теперь может по четвергам ходить туда сам. Да, он не похож на выскочку Винтерсблада, но Инеш — умная девушка, она скоро поймёт, что её кавалер — пустышка. И тогда она обратит внимание на серьёзного мужчину, оказывающего ей настойчивые, но ненавязчивые знаки внимания.

— Вот ведь этишкет ободранный! — покривился Винтерсблад, во всех красках представив происходившее в голове Асмунда в последние несколько недель, когда Кадан сообщил лейтенанту, что «твой этот… ну тот… чёрный такой, лупоглазый… ну как будто дружаня твой» каждый четверг сидит за стойкой в «Мерзкой детке» и «лупетками на соплюху брызгает».

— Зубы у него, что ли, лишние отросли, давно никто не пересчитывал? — Блад дёрнул Кадана за руку, и тот взревел, как раненый слон.

— Охренел, дерьмозавр? — возмутился рыжий детина. — Нежнее не мог?

— А я тебя предупредил, что вправлять вывих больно, — хмыкнул мужчина, — в следующий раз под ноги гляди, когда в погреб полезешь! Хорошо, что не перелом, повезло. Даже сотрясения нет.

— Да этот жбан скорее лестницу лбом своим расколотит, а не лоб лестницей! — усмехнулась Инеш, заходя в комнату с куском ткани в руках, чтобы подвязать брату пострадавшую руку. — Но драться теперь не сможет, а бой послезавтра! Непропёка ты, Кадан, одни убытки с тебя! Ещё и целый ящик бутылок разбил! — посетовала девушка, привязывая на шею парню тряпичную люльку для руки.

— Дык я ж, что ли, грешен, что там ступенька болталась? — оправдательно вытаращил глаза Кадан.

— А кто её чинить должен был?! Я? — взбеленилась Инеш. — Мозги у тебя в башке болтаются, а не ступенька! Проку с тебя не дождёшься, так хоть бы изрона столько не наводил! Кто теперь драться за тебя пойдёт? Тоже я?! Сейчас, только ступеньку приколочу! — рыжая вылетела из комнаты, гневно хлопнув дверью.

— Слышь, дерьмозавр, — с мольбой позвал Кадан, повернув виноватое лицо к Винтерсбладу, — мож, сходишь за меня? Разочек, ну? Там очень победить надо, а деньгой уж тебя не обидим! А то вон соплюха как распалилась, прибьёт меня сейчас этой ступенькой, так её через колено! Ступеньку, не соплюху, — робко уточнил верзила.

Блад задумчиво вздохнул, но больше для того, чтобы набить себе цену.

— Ладно, Кадан. Что ж с тобой сделать!

Пришибленный братёнок облегчённо расцвёл щербатой улыбкой.

— Вот и славно! А ты прям человек, дерьмозавр! Прям человечище! — Кадан собрал короткие пальцы здоровой руки в кулак и красноречиво потряс им в воздухе, выражая своё уважение.

***

Винтерсблад растворялся в Инеш, которая была воплощением неудержимого безумия и веселья, неиссякаемой страсти и нежности. Она стала его миром, и всё остальное вокруг словно перестало существовать…

Он выиграл второй бой, а потом, сам не понял как, вписался на третий — и тоже победил. Оглушённый страстью, уже не боялся, что бои без правил могут обернуться проблемами. Он об этом не думал.

На крыше длинного трёхэтажного дома Блад проводил больше ночей, чем в своей квартире. Инеш даже притащила туда соломенный тюфяк, который быстро пришёл в негодность, попав под ливень. Но даже разразившаяся среди ночи гроза не помешала им любить друг друга почти до рассвета.

— Мне страшно, — сказала Инеш, прижавшись к боку Винтерсблада. — У нас всё слишком… слишком ярко вспыхнуло. Чем ярче вспыхнет, тем быстрее сгорит.

Вдалеке раздался раскат грома — ленивое ворчание уходящей, уставшей за ночь грозы.

— Всё слишком быстро закончится, — продолжила девушка. — Скоро от нас ничего не останется, Блад. Только пепел…

— Неправда.

— Правда. Вот увидишь. Моё чутьё редко меня подводит.

— Но если мы и сгорим, то в одном костре, верно? А значит, будем вместе, даже если станем пеплом. У нас всегда будем мы, детка.

Инеш грустно улыбнулась.

— Я не верю в слово «всегда». Всё когда-то заканчивается.

***

Противником Винтерсблада в четвёртом бою оказался младший Макэлрой.

— Ого! — воскликнула Инеш, просмотрев листы со ставками. — Да ты звезда, — обратилась она к Бладу, — почти все поставили на тебя! Твой проигрыш нас озолотит!

«Извини, детка, но я ни за что не поддамся этой мартышке, пожирающей тебя глазами при каждой встрече!» — подумал Винтерсблад, но вслух ничего не сказал, лишь многозначительно ухмыльнулся.

Макэлрой вышел на ринг первый и уже во всю разогревал публику своими кривляньями. Зрители одобрительно кричали, хлопали и свистели, но это не шло ни в какое сравнение с тем шумом, который они устроили, когда вышел Блад. Определённо, он был их новым фаворитом. Лавина зрительского восторга скатилась с трибун и накрыла лейтенанта с головой. Она была такой плотной, что её можно было пощупать. Теперь уж тем более стоило выиграть: потешить поставивших на него азартников!

Макэлрой, видимо, недооценил соперника, потому как начал бой эффектно, но словно вполсилы. «Вот щёголь! — подумал Блад, — ради своего концерта рискует продуть!» — и отвесил ему крепкую затрещину. Вытанцовывавший вокруг него парень полетел в сторону и впечатался в сетку. Поднялся быстро, изумлённо хлопнул глазами, чуть не до макушки задрав тонкие брови, а потом усмехнулся криво и хищно, стирая кровь с подбородка.

Этот костляк оказался на удивление вёрток и прыгуч: даже Блад, обладающий отличной реакцией, не всегда успевал за его перемещениями. Но бил Макэлрой несильно, скорее — больше злил и насмехался, егозя перед носом противника, но ловко уворачиваясь от его кулаков, а ещё нет-нет, да цепляя Винтерсблада обидным словцом.

— А я думал, ты поразворотливее будешь, — бросил лейтенанту соперник, в очередной раз уходя от его удара, — а ты вон какой мешкотный, едва шевелишься!

— Прикуси трещальник, — раздражённо отозвался Блад, — а то перетрудишь, и нечем будет после боя от окуня ухо облизывать!

— Да как бы тебе не пришлось рыбье ухо сосать! — Макэлрой вновь умудрился съездить Винтерсбладу под рёбра и увернуться от ответки, явно поддразнивая противника. — А мне, глядишь, и чего повкуснее на закусь достанется! Долго ли девчонка с тобой протерпит, если ты и на матрасе такой же неуклёпистый, как на ринге!

Лейтенант махнул кулаком, но лишь вскользь задел наглеца, — тот успел увернуться.

— Вон как она запрыгивала на тебя после твоих побед, — выкрикнул он, — теперь пусть на мне попрыгает!

— Сучий ты хвост!

Винтерсблад окончательно вышел из себя и со всей яростью ринулся на Макэлроя, врезал ему раз, второй, — соперник не ушёл от ударов, и кровь из его разбитого носа хлынула так сильно, что забрызгала Блада, но тот не остановился. После четвёртого удара Макэлрой перестал сопротивляться, а после пятого — упал. И не поднялся.

Зрители взвились со своих мест, зашлись победным воплем. А вот Инеш была не так рада, встретив Винтерсблада на выходе из клетки. Девушка беспокойно посмотрела на победителя и обхватила себя за локти. За её плечом стоял высокий старший брат. Половина его лица была обожжена на войне, а левая рука отсутствовала по локоть, оттого вид его был угрожающим всегда, а сейчас, благодаря разгневанному взгляду, — особенно. Риан Фоули исключительно редко покидал свой подвальный кабинет. Так редко, что за всё это время Блад видел его раза два, не больше. И сейчас его присутствие было странным.

— Пойдём-ка, — кивнул Риан офицеру и повёл его служебными коридорами в своё обиталище.

— Какого Гнилого Генри на тебя нашло? — сурово спросил старший брат, уперевшись растопыренными пальцами руки в обшарпанный письменный стол, заваленный какими-то расчётными книгами. — Ты что там учудил? Удаль в голову ударила?

— В чём дело? — не понял лейтенант. — Я победил, а этот ваш — цел, только чуть-чуть помят. За день отлежится.

Риан перевёл острый, словно заточенный кинжал, и такой же блестящий взгляд на сестру, топтавшуюся у закрытой двери.

— Он совсем тупень, или ты невнятно объясняешь, детка? — холодно спросил он.

Инеш нервно дёрнула плечами, и Винтерсблад заметил, что она боится старшего брата. Заметил и удивился.

— Я сказала, что ставки на него и нужен проигрыш.

— Тогда какого хрена ты не слил договорной бой? Кулаки почесать больше негде?

— Что? — изумился Блад. — Договорной? Договорной?!!

— Договорной, — с холодным спокойствием подтвердил Риан, — как и все предыдущие. Ты не знал?

— Я говорила ему перед каждым боем, что надо выиграть, — вклинилась Инеш, оправдываясь перед братом, — и он выигрывал!

Действительно ведь — говорила! Но у Винтерсблада и мысли не возникало, что это не напутствие, а задание.

— Остальные бойцы тоже знают? — упавшим голосом спросил он.

— Конечно, — калека внимательно вгляделся в лицо лейтенанту. — А он и впрямь идиот, Инни. Ничего не понял. В этот раз я не накажу тебя, но на будущее — объясняй всем, будь добра, подробнее. Договорились?

Девушка кивнула.

— Иди. А с сопостельником твоим мы ещё позузолим.

— Наказывать?! — вскипел Блад, как только за девушкой затворилась дверь. — Ты смеешь её наказывать? Да я тебя…

— Ничего ты мне не сделаешь, лейтенант, — невозмутимо отрезал Риан, заморозив собеседника взглядом. — Она — часть нашей семьи, и это не изменить. Даже если дезертируешь из армии (или тебя, допустим, выгонят, узнав о боях), ты всё равно не сможешь сбежать так далеко и спрятать её так надёжно, чтобы я не нашёл. Ты никогда не сможешь защитить её от её же крови, Винтерсблад. Так что давай лучше не будем ссориться.

Офицер мрачно сверлил взглядом старшего Фоули.

— Что ты хочешь? — наконец спросил он.

— О, ничего, что было бы выше твоих возможностей! — оскалился Риан, и лейтенант не сразу понял, что это просто широкая улыбка, потому что глаза мужчины участия в ней не принимали, — улыбался только рот, словно составленный из двух половинок: красивой правой и бордовой, бугристой от ожога левой. — Продолжай драться, но теперь, если тебе говорят проиграть, — проигрывай. Не переживай, сильно тебя никто не поколотит, нам нужны здоровые бойцы. Публике ты нравишься. После сегодняшнего сорванного зрителями куша — тем более.

— Хорошо, — скупо кивнул Винтерсблад.

— Но! — старший Фоули поднял вверх указательный палец. — Нужно отработать наш сегодняшний убыток. Тебе или ей, выбирай. Инеш отличная воровка, ей это даже нравится, так что не думаю, что она обидится, если придётся чутка за тебя поработать. В конце концов, она же тебя привела, ей и отвечать.

— Что я должен сделать?

— Остановку, когда повезёшь в часть полученный алкоголь. Мои парни будут ждать тебя на углу Кримсон-Парк, около сгоревших конюшен. Они заменят твои ящики на наши, и поедешь дальше. Не дрейфь, бутылки и этикетки от ваших неотличимы.

— Что в бутылках? — напрягся лейтенант.

— Виски, — пожал плечами Риан. — Не такой хороший, как ваш, и немного разбавленный, но тоже вполне годный. Конечно, тех денег, которые мы просим за этот напиток в «Мерзкой детке», он не стоит, в отличие от вашего. Но вам-то бесплатно достаётся, так что — какая разница? Разумеется, ты будешь иметь свою долю, как и за бои. И можешь забирать одну бутылку из армейских ящиков себе. Ещё две отдашь извозчику — за молчание. Есть у вас там такой рядовой О’Грэйди, проси дать тебе именно его. Он нас знает. Ну что, по рукам? — Фоули протянул ладонь и, не сводя с лейтенанта холодного взгляда, терпеливо ждал, когда тот пожмёт её в ответ.

— Не оставляешь мне выбора, — мрачно обронил Блад, пожимая руку Фоули.

— Э-э, нет, дружок, выбор есть всегда! — усмехнулся калека. — Просто, когда он нам не по нраву, спокойнее думать, что кто-то злой нам его и вовсе не оставил, заодно избавив и от ответственности.

***

Уже в следующий четверг Винтерсблад ехал на склад в компании весёлого О’Грэйди, сидящего на козлах повозки. Он и раньше, бывало, ездил с ним, но тогда ещё не придавал значения тому, кто именно извозчик. Лейтенант получил виски, расписался в бумагах. Рядовой перетаскал ящики в повозку и, когда всё было готово, они тронулись в обратный путь.

— Поедем по Кримсон-Парк, — нехотя скомандовал Блад.

— Как скажете, господин офицер, — беспечно согласился извозчик. — Остановиться у сгоревших конюшен?

— Будь добр.

— Есть, сэр!

Стемнело быстро, вдоль дороги зажглись тусклые фонари. На Кримсон-Парк они горели через один, а подле конюшен вообще отсутствовали. О’Грэйди остановил лошадь. Сначала Винтерсбладу показалось, что их никто не ждёт, но секундой позже в темноте вспыхнула спичка, подожгла старый керосиновый фонарь в руках долговязого парня лет четырнадцати. Рядовой спрыгнул с козел.

— Здорово, Калеб! — хлопнул он по плечу мальчишку с фонарём. — Салют, Тирнан! — Блад разглядел подле фонарщика парнишку поменьше.

— И вам здрасьте, дяденька! Разгружаем?

О«Грэйди вопросительно оглянулся на лейтенанта, тот кивнул: нехотя и неуверенно, но ребятам большего и не требовалось. Они откинули брезентовое покрывало со старенькой повозки, скрытой за кустами так, чтобы с дороги было не разглядеть, и шустро принялись перетаскивать ящики.

— Это вам, сэр! — Калеб — тот, который постарше, — протянул Винтерсбладу три бутылки из армейской партии. — Одна вам, две для дяденьки.

Блад неуверенно взял бутылку, перелил её содержимое в свою флягу.

— А эти сам своему «дяденьке» отдай.

— Едем, господин офицер? — поинтересовался извозчик, спрятав свой виски и взобравшись на козлы.

В ответ Блад лишь кивнул. Отъезжая, краем глаза он увидел выступившую из тени однорукую фигуру, но мальчишка почти сразу потушил фонарь, растворившись в темноте летней ночи вместе со своим хозяином, малолетним помощником, повозкой и лошадью.

На первый раз Риан не доверился Винтерсбладу и явился сам, чтобы проследить за сделкой. Но, проверив нового пособника, больше на углу Кримсон-Парк он не появлялся.

Тревога, неприятно щекотавшая Винтерсблада, улеглась после третьей недели: подмены виски никто не замечал, О’Грэйди и мальчишки знали своё дело, и лейтенант в нём будто бы и не участвовал даже, а лишь останавливался на углу Кримсон-Парк, чтобы неспеша, повернувшись к повозке спиной, спокойно наполнить свою флягу.

А вот договорные бои уже не запаляли его так, как в то время, когда их исход был офицеру неизвестен. Сейчас они мало чем отличались от тренировок, — разве что были более изматывающими, и работать приходилось для зрителей, всячески им угождая, удивляя всё новыми и новыми трюками.

Блад начал уставать. Заметил это, когда собственный взвод несколько раз обошёл его на полосе препятствий, а марш-бросок оказался для лейтенанта в разы тяжелее предыдущих. Сил не хватало, поэтому теперь он сопровождал свой взвод конным, чем только подкреплял и без того враждебное к себе отношение: ведь сам увиливая от нагрузок, с солдатами он продолжал быть требовательным и строгим.

Спал Винтерсблад по-прежнему мало, дома бывал редко, а в тишине — и вовсе никогда. Несмотря на накопившуюся измотанность, на ежедневные тренировки в части и в «Мерзкой детке» и бои на ринге дважды в неделю, он не хотел жертвовать ни одной ночью с Инеш ради того, чтобы нормально выспаться. Так закончилось лето.

В самом начале сентября, на своём ежемесячном дежурстве в части, Винтерсблад заснул, и какой-то чёрт принёс ночью в расположение Асмунда. Что ротному не спалось в своей квартире, отчего понадобилось тащиться в казармы? Но капитан застал лейтенанта спящим на посту и влепил ему внеочередное вечернее дежурство на следующий вторник.

— Опять в ночь?! — возмутился Винтерсблад. — Давай в день отдежурю!

— Ты ещё торговаться со мной будешь, наглец? — вскипел Асмунд и высоко задрал подбородок, будто это могло придать ему в Бладовых глазах хоть какого-то веса. — Нынешнее ночное продрых, так что изволь в следующем вечернем отработать! Справедливости ради.

— При чём тут справедливость?! Ты думаешь, я совсем идиот? Да тебе лишь бы найти повод убрать меня из «Мерзкой детки» хоть на вечер, чтобы самому там сидеть, слюни по стойке размазывать! Думаешь, я не знаю ничего? Как ты по четвергам туда таскаешься уже который месяц, как гляделами своими чужую девушку ощупываешь да себя жалеешь, как старый бессильник!

И тут Асмунд не выдержал: врезал Винтерсбладу в челюсть с такой силой, что тот едва устоял на ногах.

— Что ж, — усмехнулся в мгновение остывший лейтенант, стирая с разбитой губы кровь, — правда-то всегда раздражает, верно, господин капитан?

Асмунд, не привыкший распускать руки, угрюмо потирал свой кулак, словно жалея о несдержанности.

— Что, полегчало? — продолжал Блад. — Только вот Инеш тебе не видать, как собственного затылка. Не про твою честь детка, не по твоим зубам!

— За своими зубами последи, — выдавил капитан, — пока они все на месте, — он развернулся и пошёл прочь, в темноте налетел на Вальдеса и слишком сурово его за это отчитал.

— Сам носится, как лось по лесу, а я крайний! — пробурчал солдат, когда Асмунд широким шагом скрылся в ночи. — Ой, господин лейтенант! — спохватился Вальдес, сообразив, что Винтерсблад всё слышал и сейчас наверняка не упустит повода, чтобы сорвать на рядовом и свою злость тоже.

Но тот и слова ему не сказал. Ещё не хватало, чтобы солдат растрепал поутру всё, чему стал здесь свидетелем.

Однако за завтраком все обсуждали совсем другие новости. Во-первых, газеты трубили о неслыханно дерзкой и удачной атаке 590-го полка воздушной пехоты ОНАР под командованием подполковника Тен. Во-вторых, солдаты шушукались, что в соседних 418-м и 312-м полках большинство слегло с какой-то кишечной инфлюэнцией, но не исключалась и вероятность отравления. «До нас бы не дошло, а то совсем же рядом!» — переговаривались рядовые, недоверчиво косясь на содержимое своих тарелок.

«Н-да, а ведь двое из братьев Инеш, кажется, как раз в этих полках служат. Здоровы ли? — подумал Винтерсблад, отодвигая свою порцию. — И нам тут только свистухи ещё не хватало!» Сегодня вечером у него был очередной бой без правил (но с заданным финалом), а завтра — дежурство. «Чёртов Асмунд!»

***

Внеочередное дежурство Винтерсблада закончилось в середине ночи, и он не захотел оставаться в казармах, предпочёл вернуться домой и поспать пару часов. На лестнице, этажом выше его квартиры, плакал младенец. «Странно, — подумал офицер, — откуда там ребёнок?» Над ним жил Асмунд, детей ни у кого из прочих соседей тоже не было. Лейтенант прошёл в свою квартиру, но младенец не замолкал, и его жалобное мяуканье эхом разлеталось по лестнице. Блад решил посмотреть, в чём дело.

Стоило ему подняться этажом выше, он застыл на месте, вытаращив глаза: перед дверью Асмунда сидел Кукуцаполь. Время остановилось, по позвоночнику разлилась холодная тяжесть. Хотелось зажмуриться и уйти обратно к себе, забыть то, что увидел, не поверить своим глазам. Но мышцы занемели, и лейтенант не мог сделать шага. «Не может быть! Не может быть, чтобы она была там, с ним! С жалким, слабохарактерным хлюпиком Грегом!» — стучало в висках Винтерсблада.

Цап заметил его присутствие, подошёл и настойчиво подёргал когтем за штанину, указывая взглядом на запертую дверь: требовал впустить его. Значит, Инеш была действительно там. Но как?! Как такое возможно?

Захотелось выбить дверь, ворваться внутрь и выкинуть Асмунда на улицу, разбив его телом окно… Но силы как-то разом оставили лейтенанта, и даже дышать удавалось с трудом. Он покачнулся, спустился на пару ступенек и сел посреди лестницы, уперев локти в колени, обхватил ладонями голову. Кот пошёл следом, стал напористо тереться о плечо офицера. Что-то защемило внутри, протянувшись от горла до желудка, мешая дышать. «Этому должно быть объяснение! Наверняка она всё растолкует, нужно лишь подождать. Лишь подождать, и всё вновь займёт свои места!»

Не шевелясь, почти не дыша, он прождал пару часов. Кукуцаполь перестал орать и уселся рядом, полуприкрыв жёлтые глаза, неодобрительно прижав уши. Дверь отворилась лишь на рассвете, выпустив на лестницу лохматую, невыспавшуюся Инеш. Девушка едва не вскрикнула, заметив Винтерсблада. Замерла, теребя в руках лёгкую куртку. Её рубашка была надета на голое тело, как в первую их ночь.

— И давно, — начал Блад, но пришлось прокашляться: голос не слушался, — и давно у вас это?

— Первый раз, — тихо ответила рыжая.

«Первый раз! Она сказала: первый раз! Не единственный, — первый. Значит…» — Он сцепил пальцы в замок, по-прежнему упираясь локтями в колени. Тело затекло так, что пошевелиться было невозможно.

— Я говорила, что всё когда-то кончается… — пролепетала Инеш, — вот и у нас с тобой — отгорело. Я сказала бы сегодня вечером, не стала бы тебе врать. Я никогда тебе не врала…

«Не врала, — подумал лейтенант, — и оставила от меня только пепел, как обещала. Но с этим! Чёрт возьми, с этим!!!»

Сцепленные пальцы мелко задрожали от напряжения — оставшиеся силы уходили на то, чтобы не ворваться в квартиру Асмунда и не убить его. Капитан наверняка пошёл на какую-то хитрость, чтобы отомстить ему, а Инеш стала лишь орудием этой мести. Инеш сваляла дуру, и скоро поймёт, что ею воспользовались!

Не дождавшись ответа, девушка пошла вниз по лестнице, позвав с собой Цапа. Кот поглядел на Винтерсблада, словно раздумывая: а не остаться ли ему с лейтенантом? Но тот пихнул его локтем: «Иди отсюда!», — и Кукуцаполь, обиженно дёрнув хвостом, удалился вслед за хозяйкой.

Блад, не заходя домой, отправился обратно в часть.

Солдаты за завтраком гудели пуще вчерашнего: двое из соседней части умерли, и врач признал в «кишечной инфлюэнции» отравление. Винтерсблад не стал вслушиваться в их громкие пересуды, ему было плевать, кто там от чего умер. Он чувствовал себя так, будто и сам насмерть отравился этой ночью, но ему, в отличие от тех покойников, пришлось соскоблить себя с лестницы и идти работать. Впереди — марш-бросок.

Со спины подкрался Асмунд. «Выбрал же время, паскуда, когда народу вокруг невпроворот!»

— Господин лейтенант, — официально обратился к Бладу капитан, — с сего момента снимаю с вас обязанность получать виски. Займусь этим сам. Вам понятно?

— Есть, сэр, — процедил Винтерсблад.

«Вот гниды, как быстро фишки переставили!» — офицер оттолкнул от себя нетронутый завтрак, с ненавистью глядя в спину уходящему Асмунду, и тут его осенило: одновременное отравление в тех полках, в которых служили братья Фоули! Это не могло быть совпадением, ведь повара в каждом полку свои, а виски всем везут одинаковый. И уж конечно, Риан не мог не воспользоваться своими братьями! Понятно, какой виски отвезли в 418-й и 312-й. Тот же, что завтра привезёт в их полк Асмунд.

— Ну что, скотина, — прошептал Блад, поднимаясь из-за стола, — будь по-твоему, езжай сам за этим пойлом, раз уж вы так быстро договорились с Рианом. Вот и возможность мне избавиться от вас обоих одним патроном!

***

Кабинет госбезопасности — не самое приятное место. Даже одно из самых неприятных. Но я испытываю злое наслаждение, находясь сейчас здесь. Полноватый агент с влажной от пота лысиной вторично перечитывает мою бумагу, сосредоточенно сопит.

— То есть сделка завтра, и участников — двое? — уточняет он.

— Я не знаю, сколько участников, — отзываюсь, — возможно, будут какие-то грузчики, извозчики, чёрт знает, кто ещё им может в этом пригодиться. Я знаю лишь о договорённости капитана Асмунда и Риана Фоули о подмене алкоголя.

— Позвольте спросить: откуда вам это известно? Вас звали в дело?

— Асмунд — мой друг. Был моим другом. Наши квартиры рядом. Бывает, я кое-что слышу.

— Как в этот раз? — агент сверлит меня подозрительным взглядом.

— Такое — впервые. Если бы я узнал что-то подобное раньше, сообщил бы. Я не замешан в этом, сэр, хоть и сам всё лето до этой недели получал виски по приказу капитана Асмунда. Если вы думаете, что я решил продать своих за вознаграждение, — это не так. Я лишь хочу известить вас о готовящемся преступлении, о котором узнал случайно. И не жду от госбезопасности никаких поощрений.

— Очень на то надеюсь, господин офицер, очень надеюсь! И благодарю вас за бдительность.

Выхожу из кабинета со сладким до ноющей боли чувством отмщённости. Пойду домой и буду спать, пока тебя, капитан, вяжут по рукам и везут в застенки госбезопасности.

Часть третья

Осколки

Агенты госбезопасности взяли Асмунда и Риана тем же вечером у Кримсон-Парк. Мальчишки, что были с Фоули, сбежали, а О’Грэйди удалось отвертеться, прикинувшись идиотом: ехал, мол, куда велел капитан, вопросов не задавал, о происходящем понятия не имел.

На следующее утро я старательно изображал удивление скандальным новостям о нашем ротном и мысленно потирал руки: теперь эти двое загремят надолго и не будут мне мешать. Очень скоро госбезопасность докопается до причин отравлений в соседних полках, свяжет все концы и повесит на Риана и Грега, помимо кражи и мошенничества, ещё и две смерти.

Возможно, Асмунда ждёт расстрел, но он сам виноват: нехрен было лезть мне под ноги, да ещё и втягивать Инеш, которая (теперь я был в этом уверен!) переспала с капитаном вовсе не из-за внезапно нахлынувшей страсти. Наверняка без старшего братца здесь не обошлось, а этот идиот Грег не в курсе, что он лишь инструмент, для чего-то понадобившийся Фоули. Мнит себя великим интриганом и соблазнителем!

Чёрт, да он даже не знает, что я застукал их с Инеш позапрошлой ночью! Как не знает и о моём участии в подмене виски, — Фоули новичков в свои дела не посвящают.

И тут до меня неожиданно дошло…

Асмунд не знал обо мне, но знал о причастности к афере Инеш! И этот дульный тормоз не станет молчать на допросах госбезопасности, особенно когда речь зайдёт о расстреле или штрафбате, что для него равнозначно. Он будет спасать остатки своей шкуры, поджав куцый хвост и налив под собой жёлтую лужу на бетонном полу допросного подвала. Он сдаст всех, включая и эту рыжую дурочку. Асмунд не Риан, которому Инеш с Каданом и отцом полезнее на свободе. Асмунду нет никакого проку выгораживать тех, кто ещё не попался на этой истории.

Я идиот! Я убрал Асмунда, но не подумал, что он потащит за собой ту, ради которой я это сделал! Но всё-таки у меня ещё оставался припрятанный в рукаве козырь и фора в один-два дня (пока госбезопасность не получила анализ изъятого алкоголя и не обнаружила в полках, где случились отравления, солдат с уже известной агентам фамилией Фоули). Надо было действовать.

***

— Я помню ту историю с виски, — подаёт голос священник, — громкая была, шуму наделала!

Молчу. То, что это всё до сих пор так мучительно отзывается во мне, удивляет. Я думал, что пережил эту боль. И, видимо, опять обманулся.

— Скажи, отец, — спрашиваю священника, и случайно сорвавшееся с языка обращение режет мне и слух, и нервы.

Морщусь. И эта боль тоже по-прежнему со мной. Старик выжидательно смотрит. С таким одобрительно-терпеливым видом, как у него, подманивают диких лошадей.

— Скорбь… Она когда-нибудь отпустит?

Священник вздыхает, опускает глаза. Уже может не отвечать, всё и так ясно. Но он отвечает:

— Вся наша скорбь — наша навсегда. Как и все наши радости. Они пережиты нами и стали частью нас, как кирпичи в стене. И от того, как мы эти кирпичи положим, во многом зависит, не рухнет ли стена нам же на голову. Ничто не исчезает бесследно. Но любая боль со временем становится тише.

— И сколько? Сколько нужно времени?

Старик задумчиво пожимает плечами.

— Всем по-разному, рецепта тут нет. Одно могу сказать: самая страшная боль, самая неослабевающая — это боль от угрызений совести…

***

Каким-то чудовищным подхалимажем я выторговал у одного из агентов госбезопасности встречу с Асмундом. Меня проводили в подвальную камеру, где его держали, и оставили нас наедине.

Мне было всё равно, как себя чувствовал капитан и насколько удивился моему появлению. Первым делом я окинул взглядом крохотную подвальную камеру: под низким потолком заметил окошко, забранное снаружи старенькой хлипкой решёткой. Небольшое, но Асмунд пролезет, если бросить ему верёвку. Я облегчённо вздохнул. Осталось лишь припугнуть Грега, чтобы он не только согласился бежать, но и свистал до самого Броадора, не оглядываясь. Это было несложно.

***

За сутки заключения Асмунд заметно осунулся и посерел. Он вскочил со своего матраса как ужаленный, когда увидел Винтерсблада; в тёмных глазах мелькнул отсвет надежды, в которую он и сам, казалось бы, не верил.

— Как тебя пустили? — изумлённо прошептал он.

— Три минуты, — предупредил Блада агент, запирая за ним решётку, и отошёл от камеры.

— Шен! — Асмунд замер, не зная, что сказать, но Блад и не собирался его слушать.

Окинув быстрым взглядом камеру, он сделал знак Грегу молчать.

— Этим пойлом, которое ты собирался сменять у Фоули на наш виски, насмерть отравились несколько солдат в 418-м и 312-м, — зашептал Винтерсблад, и лицо ротного перекосил ужас, — так что тебе светит расстрел, дружище. На рассвете тебя уведут «побеседовать», и беседа эта будет не как предыдущая, а с пристрастием. В чём бы ты им ни сознался, тебе это не поможет — финал один.

— Господи! Господи!!! — Асмунд заметался по маленькой камере, ероша свои короткие чёрные волосы.

Блад знал, что тот боится не столько смерти, сколько позора. И реакции отца.

— Завтра днём об этом будет знать весь Распад. Твоё имя протащат по заголовкам всех газет ещё и в Траолии, и в Бресии! А когда агенты обработают тебя до неузнаваемости, они позволят репортёрам сделать фотоснимки для новостей, — безжалостно продолжал лейтенант. — Таким ты предстанешь перед своим отцом в последний раз. Или в предпоследний, если он придёт на расстрел. Таким в его памяти останется его единственный сын! О чём ты думал, Грег?!

— Господи, — выдохнул ротный, обрушившись обратно на матрас, сжав голову растопыренными пальцами, — как хорошо, что дед умер и не увидит всего этого! — простонал он.

— Уймись, — холодно уронил Винтерсблад, присел напротив заключённого на корточки, — я вытащу тебя. Сегодня в полночь. Готов бежать?

Асмунд непонимающе уставился на друга, его тёмные глаза лихорадочно бегали по лицу Блада, словно пересчитывали вагоны движущегося поезда, но голова уже кивнула: тело согласилось на авантюру раньше, чем разум.

— Что?

— В Броадор. Там не найдут. Даже соваться туда ради тебя не станут.

— Да, да! — шёпотом закричал капитан, вцепившись в предплечье взводного. — Но… как? Как ты это сделаешь?

— Это моя забота, — Винтерсблад поднялся на ноги, достал из кармана сложенный в несколько раз чистый лист, — перед полуночью разверни и прилепи на окно.

Асмунд схватил бумагу так, словно она могла немедленно перенести его в Броадор, даже нечаянно помял.

— Сделаю! Но на что? На что прилепить?

— На слюни, дульный ты тормоз, — зло усмехнулся Блад.

— Три минуты вышли! — прикрикнул агент, неспешно возвращаясь к дверной решётке.

***

Госбезопасность располагалась в стареньком двухэтажном здании в центре города. Снаружи охраны не было даже днём, а ночью и внутри оставалось лишь несколько дежурных, которых было проще простого отвлечь от торца дома, где находилась камера Асмунда.

Ночью центр Реденса был тих и пуст, лишь неярко мерцали вдоль дорог золотые бусы фонарей. Блад приехал на своей трофейной лошади, оставил её поблизости от нужного окна и, избегая лужиц жёлтого света, разлитого по мостовой фонарями, прокрался к противоположной стороне здания. Прицелившись, бросил в тёмное окно второго этажа гранату и отбежал в темноту. Раздался звон стекла, а следом — взрыв.

Пока переполошившиеся дежурные будут бежать с первого этажа в самый дальний кабинет второго, высаживать его запертую дверь, тушить пожар, пытаясь спасти важные бумаги, и разбираться в причинах взрыва, у Винтерсблада будет достаточно времени, чтобы вытащить Асмунда.

Он вернулся к лошади, прицепил трос к решётке окна, помеченного пустым листом, сел верхом и пришпорил кобылу. Та рванула вперёд, с корнем выдернув прутья из ветхой стены.

Блад сапогом выбил стекло, осыпав осколками мельтешащего внизу Асмунда, и скинул ему верёвку, чтобы помочь выбраться. Тот вылез, красный как рак, с перекошенным то ли от натуги, то ли от ужаса лицом; поднявшись на ноги, ухватил друга за локоть.

— Я мразь, Шен! — выдохнул он. — Ты пришёл за мной, а я… мразь!

— Самое время для качественного анализа прожитой жизни! — прошипел Винтерсблад, за шиворот таща расклеившегося ротного к лошади.

Они галопировали через весь город, держась самых тёмных его мест. Асмунд сидел позади лейтенанта, и тот спиной чувствовал, как ротный раскис и обмяк. Блад предполагал, что капитан может струсить, и следовало увезти его подальше за пределы Реденса (и не попасться патрулям), чтобы не спровоцировать в дурьей башке мысль явки с повинной, если вдруг Асмунд решит, что отца (и покойного деда) его казнь расстроит меньше, чем побег.

Лейтенант остановил кобылу в рощице к югу от Реденса, Асмунд сполз с лошади, как мешок с навозом, тяжело плюхнулся наземь, переводя дух.

— Езжай в Броадор. В седельной сумке — деньги, вода, компас и карта. И не кисни! Глядишь, в землях дезертиров и беглых преступников из тебя выйдет толк, которого так ждали твои отец с дедом, пока ты терял время в ОНАР, — то ли подбодрил, то ли принизил товарища лейтенант.

— Ты отдаёшь мне свою лошадь? — удивился тот, игнорируя остальное. — А как сам вернёшься?

— Пешком, — пожал плечами Винтерсблад, — к утру успею.

— Чёрт! — сидящий на земле Асмунд подтянул колени, упёр в них локти и сокрушённо обхватил руками лохматую голову. — Ты меня спас! Ты спасаешь меня не в первый раз, а я…

— На здоровье, — холодно бросил Блад, собираясь уйти, но Асмунд вдруг вскочил на ноги и, схватив его за плечи, повернул к себе.

— Я переспал с ней, понимаешь! Предал тебя! — заорал капитан с красным, мокрым от слёз лицом, тряся Винтерсблада. — А ты меня спасаешь!

Губы лейтенанта побелели и едва заметно скривились, взгляд серых глаз оставался непроницаемо холодным.

— Я ненавидел тебя тогда! Ведь ты так легко получал всё, чего хотел, и даже то, что тебе нахрен не надо, — продолжал Асмунд, — а я… Я неудачник!

Его подбородок трясся, словно у древнего старика, глаза едва не лезли из орбит.

— Но я люблю её! А для тебя она же, признайся, — просто игрушка! Развлечение ведь, не больше! — не найдя в застывшем лице друга подтверждения своим словам, капитан опустил взгляд, прекратил орать и перешёл на хриплый шёпот, перехватив Блада за лацканы кителя и подтащив поближе, так, что их головы почти соприкоснулись. — В тот вечер она сама подошла ко мне, была мила, а я — пьян. Она сказала, что будет ласкова со мной, если я исполню просьбу её брата, — с горечью прошептал он, — она сказала, что ты отказался помочь им в одном деле, но я же не такой фанаберистый, как ты, а поумнее… и вообще… — она так и сказала! И я купился! Я так хотел быть хоть в чём-то лучше тебя, а вышло… Ты мне, предателю, жизнь спасаешь! Я ошибся, сглупил, Шен! А ты — ты оказался настоящим другом… — Асмунд чуть отстранился и жалобно посмотрел в глаза лейтенанту. — Шен! Но я и правда люблю её! Это хоть чуть-чуть оправдывает меня? Хотя бы малость?

Ответа он ждал вечность. Винтерсблад молчал, стальным взглядом нарезая бывшего друга на тонкие ломтики.

— Я тоже, — наконец тихо сказал он. — Будешь должен! — и резко сбросил руки капитана, всё ещё цеплявшиеся за лацканы его кителя.

Тот уронил их безвольно и жалко.

Не прощаясь, не оглядываясь, Блад пошёл прочь.

— Жизнь буду должен! Всё, что попросишь! — услышал он из-за спины, в перерывах между сдавленными всхлипами Асмунда.

— Чтоб ты сдох! — неслышно прошипел Винтерсблад.

***

В город он возвращался почти бегом. Он всё понял. Инеш соврала Асмунду, что он, Блад, отказался им помогать. Инеш переспала с капитаном лишь для того, чтобы тот заменил Блада на очередной встрече. Конечно, она знала про отравления, но Риан не позволил отменить сделку. И тогда она вывела из неё Винтерсблада, чтобы не подвергать его опасности. Чтобы подпись в документах за виски в тот роковой раз оказалась не его, а Асмунда. Его рыжая детка, как бы мерзко она ни поступала, по-прежнему любит его! И теперь-то уж им не помешают ни её брат, ни чёртов капитан.

Винтерсблад вернулся в город за пару часов до построения. Несмотря на раннее утро, он отправился в бар. Он должен был увидеть Инеш, это сейчас было важнее всего!

Дьюроут встретила его осенним рассветным туманом и непривычной для этой улицы тишиной. Не было слышно ни невнятных песен возвращавшихся с гулянок выпивох, ни провожающего их собачьего лая, ни пьяного храпа из ближайшей канавы.

Посреди улицы валялась разбитая дверь «Мерзкой детки».

Блад осторожно ступил в полумрак бара. Под ногами хрустнуло битое стекло, просочившиеся сквозь перекошенные ставни первые лучи солнца выхватили из общей темноты, словно кусочки мозаики, перевёрнутые столы и стулья, изрешеченную пулями стойку, лужи алкоголя и крови на полу… Сердце остановилось.

— Всех накрыли, — икнув, нетрезво проскрипел чей-то голос за спиной Винтерсблада.

Мужчина обернулся. Перед ним стоял, пошатываясь, старый Мак-Коверн — завсегдатай бара.

— Они, вообще-то, нынче вечером не работали. Старшего-то братёнка гэбня хапнула, да двое средних, служивых, вернулись. Ну они и закрылись, чтоб переждать. Жгли всё что-то, гарью пахло на милю! А ну эти собаки тут к ним в гости и явились! — старик печально икнул. — Так ить, глядишь, и не было б беды, коли б впустили поговорить! А они, бедовые, пальбу открыли! Положили одного ихнего — агента, сталбыть, а те как озверели, за своего-то, и всех Фоули накрыли, — Мак-Коверн горестно вздохнул, опустил глаза, прижав к груди скомканную в кулаке заношенную фуражку. — Долго тарарахали из своих пукалок, мать их через колено, уже по мёртвым. Я вон там сидел, — дед махнул на ближайший забор, — вдохнуть боялся! Но всё видел! Потом повозку дождались, сгрузили трупы и уехали. Эх, мир праху! С ними ж ещё и Макэлрой был. Тоже пропал. Жалко ребят молодых! И девочку жалко. Её-то особенно: весёлая была, чертовка!

Мир исчез. Перестал существовать вместе со всем своим светом и воздухом. Вместе с Инеш. Остались лишь две длинные волосинки, горевшие рыжим золотом в единственном солнечном луче, касавшемся подсыхающей кровавой лужицы на полу «Мерзкой детки»…

Что-то с настойчивой силой ткнулось Винтерсбладу в колено. Раз, другой… На третий мужчина опустил взгляд: большой серый кот с печальными жёлтыми солнцами глаз сдержанно бодал его ногу. Заметив внимание человека, поджал рваные уши и приоткрыл пасть, то ли скрипуче мяукнув, то ли хрипло вздохнув, делясь своей бедой.

— Кука, сиротонька, — закудахтал Мак-Коверн, неуклюже пытаясь оторвать могучего кота от земли, — пойдём со мной, горемычный! Я уж думал — и ты там полёг! — старик с трудом закинул безучастного к его ласке Кукуцаполя на плечо и, выразив Бладу поддержку хлопком по спине, побрёл прочь. Кот висел коромыслом, но вырваться не пытался, лишь тоскливо смотрел на провожавшего их опустошённым взглядом лейтенанта.

***

Через несколько дней в расположение полка пожаловал агент госбезопасности, с блестящей лысиной, прикрытой по осенней прохладе фуражкой; спросил на пару слов лейтенанта Винтерсблада. Ради этого Блада выдернули с плаца, на котором он спускал со своих солдат третью шкуру за утро. А с себя — десятую.

Он пил, пытаясь напиться до полусмерти, но даже не хмелел. Он изматывал себя муштрой, чтобы не оставалось сил даже дышать, но не мог уснуть ночи напролёт. Он срывал злость на солдатах, провоцируя их если не пристрелить его в тёмной подворотне, так хотя бы дать в морду за несправедливые и оскорбительные издёвки, но те, как назло, очень некстати стали послушными и терпеливыми.

В кабинете подполковника агент, доброжелательно улыбаясь, пожал Винтерсбладу руку.

— Благодарю вас за мужество, честность, бдительность и верность нашему общему делу! — пафосно заявил он, покровительственно потрясая ладонь лейтенанта обеими руками.

— Чего? — не понял Винтерсблад, и ёрзающий на своём стуле командир бросил на него негодующий взгляд: «ты как со старшими по званию разговариваешь?!», но лейтенант даже не глянул в его сторону.

— Благодаря вашему активному участию, — продолжил агент, — нам удалось обнаружить и обезвредить опасную банду! Поэтому разрешите вас официально… Господин офицер!!!

Блад выдернул свою ладонь из пальцев агента и, скривившись, словно от внезапного желудочного спазма, вылетел прочь из кабинета, хлопнув дверью так, что агентскую лысину припорошило тонким слоем штукатурки.

Он сел на крыльцо пустой казармы, достал сигареты. Закурить удалось только с пятой спички: они ломались и гасли, не успев разгореться. Затянулся глубоко и судорожно, словно обычный воздух стал для него ядовит, и он не дышал с момента, как покинул кабинет подполковника. В висках стучал кузнечный молот, бессонные ночи царапали изнанку его век, раскалённая злость выжигала нутро кислотой.

Блад не заметил, как выкурил несколько сигарет подряд и остановился только тогда, когда пачка опустела. Яростно её смял и запустил прочь. Нечаянно попал в откуда ни возьмись появившегося серого кота, но Кукуцаполь не обратил на это внимания. Кот запрыгнул на ступеньки и с достоинством уселся рядом с мужчиной, уставился, как и он, в пустоту перед собой. Через несколько минут придвинулся ближе — так, что кончики шерстинок защекотали руку, которая всё ещё сжимала в пальцах погасший окурок. Винтерсблад отстранился. Кот чуть выждал и пересел ещё ближе, прижался пушистым тёплым боком к его плечу.

— Пшёл! — Блад несильно пихнул Поля локтем.

Тот не отреагировал.

— Пшёл отсюда! Прочь! — лейтенант поднялся на ноги, махнул на кота рукой, но Цап лишь поджал уши, скептично щуря жёлтые глаза.

— Тупая скотина! — ругнулся офицер, запустив в кота давно потухшим окурком, и пошёл прочь.

Окурок повис на роскошном воротнике Поля, и кот словно скривился — презрительно, но беззлобно. Его глаза цвета сентябрьской луны были полны тоски и терпения. Цап как будто знал, что из них двоих спасать нужно человека, — обросшего, спавшего с лица, пропитанного резким, щекочущим ноздри запахом. Человека, у которого одна жизнь, не девять. И сейчас единственный способ позаботиться о нём — это заставить его позаботиться о ком-то ещё. У кота был только сам кот, так что выбор очевиден.

Кот и его человек

Скандал с Асмундом повлёк за собой изменения в комсоставе. Подполковника Ходжеса, недосмотревшего у себя под носом такое безобразие, переназначили в другой полк, и солдаты 286-го затаили дыхание в ожидании, кого же теперь над ними поставят. Поговаривали, что место Ходжеса может занять подполковник Тен, о чьих подвигах и граничащей с безумием отваге уже слагали легенды. Но подполковник Тен командовал воздушной пехотой, закреплённой за дредноутами, чьим коньком были воздушные бои, а не наземные, как у 286-го полка. Конечно, попасть на цеппелин класса дредноут мечтал каждый воздушный пехотинец, поэтому весь полк в нервном нетерпении покусывал сигаретки и ждал, когда же станет известно имя нового командира. Весь полк, за исключением Винтерсблада. Этому были до звезды и томящая всех неизвестность, и нарастающее вокруг волнение, и даже собственное повышение. А его тем временем назначили ротным на место Асмунда и дали капитана.

Винтерсблад продолжал гонять солдат, как коней перед сезоном скачек, а себя — и того хлеще. Он отказался от квартиры, которую снимал, и оставался ночевать в казармах. Но уснуть это ему не помогало, и часто он просто бродил по ночному городу с початой бутылкой виски, задирая не желавших с ним связываться патрульных.

После повышения его на сутки отправили в увольнение, и тогда у него, наконец, получилось напиться допьяна, но желаемого облегчения, хотя бы мимолётного, это не принесло. Наоборот, стало только хуже. Непослушные ноги сами принесли его на крышу длинного дома, где, несмотря на октябрь, до сих пор стояла одна из тех летних ночей с её запахами и звуками, с небесной звёздной чернотой и уже новым, но столь же бездонным чувством пустоты.

Невидимый фокусник тянул и тянул из груди Блада через его горло воспоминания, словно бесконечные ленты с нанизанными на них разноцветными флажками. Их пёстрый ком разматывался и скрёб его изнутри, грозя вывернуть наизнанку. Флажки-воспоминания забили желудок, глотку, лёгкие и не давали дышать, не давали кричать; их невозможно было ни переварить, ни выблевать, ни залить ядрёным, как спирт, алкоголем. Они накрепко переплелись с нервами, вросли в жилы, и каждый рывок невидимого фокусника извлекал наружу флажок, выдранный с куском кровоточащей плоти.

В болезненном полузабытьи, заменившим ему сон, Блад лихорадочно метался по нескончаемым коридорам заброшенной больницы в поисках скальпеля, чтобы вырезать из себя этот чёртов ком, избавиться от терзавшей его муки, но не находил. А если находил, впадал в исступление, пытаясь удержать его в руках: инструмент выскальзывал, словно только что пойманная рыбёшка, и скакал по покрытому плесенью полу, а Винтерсблад становился медленным, неповоротливым, словно надутая воздухом фигура, и никак не мог поймать его. На очередной попытке он стряхивал с себя сонное оцепенение, и видения исчезали вместе с непослушным скальпелем.

Вот и сейчас, распахнув глаза, Блад обнаружил себя не в заброшенной больнице, а лежащим на знакомой крыше. Сверху неприютно моросил мелкий дождь, под рукой каталась почти пустая бутылка из зелёного стекла, в горле горчило, в груди саднило. Макушка упиралась во что-то тёплое. Капитан запрокинул голову, и его взгляд встретился с двумя терпеливыми, затуманенными полудрёмой жёлтыми солнцами. Заметив внимание человека, солнца мигом прояснились, вокруг головы Блада включилось удовлетворённое тарахтение, и прохладный кошачий нос легонько коснулся его лба.

— На кой тебя черти принесли? — спросил капитан Кукуцаполя, но кот не ответил, лишь как будто усмехнулся, весьма довольный собой. — Или я невнятно сказал в прошлый раз? — мужчина с трудом поднялся на ноги, одёрнул китель. — Пшёл вон! — пнул бутылку, которая откатилась к коту и затормозила о его пушистый бок.

Поль проследил взглядом за посудиной, брезгливо подобрал заднюю лапу, которой коснулось пахшее виски бутылочное горлышко, и поглядел на человека с сочувствием и укором: совсем, мол, плох, болезный! — но с места не сдвинулся.

— А-а-а, — досадливо махнул рукой на кота Винтерсблад, — кардан с тобой! — и неровной походкой поплёлся прочь.

Капитан влез на кирпичное ограждение, балансируя на самом краю крыши, уселся, спустив ноги вниз. Дом был невысоким, но и этого Винтерсбладу обычно хватало для того, чтобы по коже пробежал неприятный холодок, если под ногами не было твёрдой опоры. Сейчас он не почувствовал ровным счётом ничего, будто и не существовало этой высоты под его сапогами.

Под ним была ночь. Над ним была ночь. Внутри него тоже была ночь. Сорвись он с крыши — так и не долетит до мостовой, застрянет в этой ночи, как насекомое в смоле.

Блад достал из кармана сигареты, закурил. Не увидел, а скорее — почувствовал, что настырный кот уселся рядом. Не глядя капитан протянул ему свою сигарету: кури, раз пришёл. Цап потёрся мордой о его запястье: сперва одной щекой, потом другой, потом лбом. Мгновение подумав, легонько куснул Винтерсблада за палец.

— Ну и чего? Что тебе от меня надо?

Кот вновь настойчиво замурлыкал, в упор глядя на человека.

— Иди к своему Мак-Коверну, — устало произнёс мужчина, — мне ты не нужен! Мне уже никто не нужен.

Он просидел на краю крыши почти до света, одну за другой выкурив все сигареты, а потом поднялся и, пошатываясь, направился в часть.

Его солдаты на утреннем построении сегодня отчего-то были особенно веселы и с явной натугой удерживали ползущие в улыбке уголки губ. Обругав нескольких без причины, Винтерсблад отпустил солдат завтракать и принялся раздавать задания своим взводным офицерам.

— Всё ясно? — строго уточнил ротный.

— Так точно, сэр! — гаркнули взводные.

— Вольно, разрешаю идти на завтрак.

— Господин капитан, вы не пойдёте? — помедлил один из них.

Последнее время Блад не завтракал и не ужинал, иногда даже не обедал, и к его отсутствию в столовой привыкли.

— Тебе-то что? — огрызнулся ротный.

— Позвольте тогда ординарцу вашему хоть колбаски принести, если сами не пойдёте, — робко улыбнулся взводный, — вон глаза какие голодные!

Винтерсблад сперва не понял, о чём речь. Проследил за взглядом собеседника, оглянулся: на полшага позади него, чтобы не попадать в поле зрения мужчины, стоял кот.

— Какого кардана?!

— Так ведь с вами пришёл, — удивился взводный, — хвостом весь смотр ходил, шаг в шаг! Ему б ещё планшет с карандашом, чтоб фиксировал…

Блад наклонился, подхватил Кукуцаполя под брюхо и сунул в руки офицеру.

— Иди завтракай! И этого с собой забирай!

— Есть, сэр! — просиял ротный; видно было, что такая компания ему по душе.

Вместо завтрака Винтерсблад пошёл курить на крыльцо опустевших казарм. Он сел на ступеньки, расстегнул пару верхних пуговиц рубашки. Прохладный и влажный октябрьский воздух казался ротному слишком душным. Не успел он затянуться, как со стороны пищеблока галопом прискакал пушистый «ординарец» с подрагивающим в такт бега кругляшком колбасы в пасти. Бесцеремонно влез мужчине на колени, упёрся передними лапами ему в грудь и приветственно боднул в подбородок. К голой коже под рубашкой холодным жирным кружком прилипла оброненная в расстёгнутый ворот колбаса.

— Да едрён кардан, Цап! — возмутился капитан, пытаясь спихнуть кота со своих колен.

Но тот, повернувшись к нему задом, лишь отходил мужчину по лицу хвостом, словно метёлкой для пыли, смахнув у него изо рта сигарету. Колбаса под рубашкой провалилась ниже, оставляя за собой жирный след.

— Чёрт тебя дери! — вскипевший Блад вскочил на ноги, рассчитывая, что кот отвалится сам.

И кот отвалился. Но секундой позже и с клочком капитанских брюк в когтях.

— Едрён кардан! — заорал ротный, замахнулся, чтобы пнуть Поля, но тот вовремя пригнулся.

Нога офицера пролетела над головой животного, вторая поехала следом на размытой ночным дождём земле, и Винтерсблад, сделав нелепое па, рухнул на спину. Кот, одобрительно тарахтя, влез сверху, придавив своим весом к животу ротного кружок колбасы под его рубашкой. Капитан ощутил, как восемь когтей с явным наслаждением попеременно прокололи ему кожу, отпустили, а потом прокололи вновь. Цап, басовито мурлыча, утаптывался, довольный исполненной миссией. Безошибочное кошачье чутьё подсказывало ему, что, как бы этот человек ни продолжал ругаться и упрямиться, отныне это его человек.

— Вам помочь, господин капитан? — осведомился пробегавший мимо Вальдес.

— Иди к чёрту! — рявкнул ротный. — Не видишь, я занят?!

— Есть, сэр! — булькнул едва сдерживаемым смехом Вальдес и припустил прочь почти бегом.

— Выставил меня на посмешище, копаный ты бруствер, — проворчал Блад, спихивая с себя кота, — ординарец хренов! Что с Мак-Коверном-то тебе не жилось, скотина ты полосатая?!

***

Избавиться от кота не вышло. Винтерсблад демонстративно не замечал Кукуцаполя, а тот, в свою очередь, так же демонстративно повсюду ходил за ним след в след, победоносно задрав пушистый хвост.

Тем временем весь полк обсуждал назначение нового командира. Им, как и полагали, оказался подполковник Тен, и теперь солдат и офицеров ждал перевод на дредноут. Не менее горячей темой для обсуждений была и личность нового командира: как выяснилось, никто даже не представлял, как он выглядит и что за человек вообще.

Газеты трубили о его военных успехах, но ни разу не опубликовали ни одного фотопортрета, ни единого слова о его вневоенной жизни. То ли подполковник был настолько скрытен, то ли его островная вера не позволяла ему отвечать на личные вопросы и делать снимки. Эта таинственность ещё сильнее подогревала и без того закипающее любопытство солдат, и кто-то даже начал делать ставки, споря с товарищами, каким всё-таки окажется новый командир.

Островитяне редко бывают слишком высокими или полными, значит, офицер Тен почти наверняка средних роста и комплекции, смугл, черноволос и узкоглаз. Все его нашумевшие подвиги больше соответствуют портрету человека лет тридцати пяти, так что и возраста он тоже среднего.

— Посредственность какая-то получается, — разочарованно протянул Вальдес, доедая свою порцию похлёбки.

Его собеседники обед уже закончили и сидели над пустыми мисками, строя очередные предположения о подполковнике, который приезжал уже завтра.

— Да и ладно, — отозвался Макги, — а то как принесёт нелёгкая ещё более отрихтованного, чем Ходжес!

— Ещё более отрихтованный у нас вон, — Бойд кивнул на выходившего из столовой Винтерсблада, за которым, как привязанный, семенил кот, — куда ещё-то! Думали, что в ротные поднимется — от нас отцепится. Ага! Не успели губу раскатать, — он нас за неё поддел под конский хвост и поволок галопом! Наслаждайтесь, голубчики! Куда уж хуже-то, чем этот?

— Зато самые лучшие показатели на весь полк, — пожал плечами Вальдес.

— О, заступник выискался! — хлопнул себя по колену Бойд. — А кто весной слёзы свои крокодильи по в десятый раз переделанной стенгазете размазывал, а? Кто по булочке домашней, мамкой испечённой, тосковал?

Вальдес опустил обиженный взгляд в полупустую миску, поскрёб её дно ложкой, собирая гущу.

— Зато я похудел на тридцать фунтов, — пробормотал он, — даже форму новую пришлось выписать.

— О-о-о, — расхохотался Макги, — как девушки начали на нашего гусика в яблочках оборачиваться, так и ротный изувером больше не кажется! — солдат потянулся через стол, чтобы ущипнуть Вальдеса за румяную щёку (которая, впрочем, за эти месяцы весьма похудела и до «яблочка» уже не дотягивала), но тот увернулся и ударил его по руке, чем вызвал ещё большее веселье.

— Ах, простите, господин Вальдес! Теперь вас только той, синеглазой, можно пальчиком тронуть, куда уж нам, с грязными-то лапами!

***

На завтра планировалась торжественная встреча подполковника Тен, но с утра всех подняли на час раньше новостью о том, что новый командир просит заменить встречу построением, на котором он сам осмотрит полк.

— «Давайте без лишних спектаклей», говорит, — донеслось до Винтерсблада от группы офицеров, что курили неподалёку, — представляете, так и сказал: «спектаклей»!

— Да он, говорят, к самому Ортизу вхож, — ответил другой голос в компании, — вроде бы и переворот не без его участия был. Так что может себе позволить двери с ноги открывать!

Их разговор прервала команда строиться: из низких осенних облаков выплыл стального цвета дредноут.

— «ЗВ-12-90», — шёпотом прочитал номер стоявший рядом с Винтерсбладом Вальдес, — какая-нибудь «Звёздная вьюга»? — предположил он.

— Или «Заводной велосипед», — хмыкнул Бойд.

— «Зловонный ветер», — мрачно проронил Блад, и солдаты с удивлением уставились на ротного, впервые поддержавшего их междусобойчик.

Все дирижабли, кроме транспортных, имели имя, которое давал им капитан по первым буквам номера. Предыдущий полк подполковника Тен был приписан к «Небесной косатке», но это была явно не она, — для побывавшей во многих боях «Косатки» этот цеппелин был слишком новенький.

Дредноут против ветра зашёл на швартовку, сбросил анкерные канаты.

— «Заклинатель воронья», чёрт возьми! — Вальдес прочёл открывшуюся взглядам солдат свежую надпись. — Ну логично, конечно, что про птиц — они ж на островах священны, но как-то…

— Непоэтично? — ухмыльнулся Бойд.

— Ну да, можно было и покрасивше назвать.

— Зато сразу понятно, в чьих руках яйца, — хмыкнул Макги, — название-то явно не капитан дредноута придумал!

— Чьи яйца? — не понял Вальдес.

— Что-то мне подсказывает, что теперь и наши, — мрачно ответил за солдата Винтерсблад.

Трое человек в форме вышли из цеппелина и теперь спускались по бесконечным железным лестницам пристани. Внизу, на плацу, изнывал заинтригованный 286-й полк.

Наконец делегация оказалась на земле: высокий смуглый пилот с красивым благородным лицом и большими бархатными глазами — капитан «Заклинателя воронья»; лысый как коленка молодой (и сразу видно — старательный) адъютант подполковника Тен и сам подполковник, узнать которого по миндалевидному разрезу узких чёрных глаз не составляло труда.

Одного взгляда в эти пронзительные, как парные островные кинжалы, глаза, было достаточно, чтобы понять: такому человеку нет надобности повышать голос. При таком командире нормальный солдат даже дышать без разрешения не осмелится. И его вытянувшийся по струнке адъютант был убедительным тому доказательством. По плацу электрическим разрядом прошла волна энергетики Тен: резкой, как свободное падение, стальной и блестящей, с привкусом холодного моря и запахом высокого неба.

Выглядел подполковник весьма экзотично. Невысокий, лет тридцати пяти, прекрасного сложения. Виски гладко выбриты, по ним ото лба к шее спускаются чёрные татуированные птицы, вплетённые в сложный орнамент, и прячутся под воротником кителя. Смоляные, с контрастными белоснежными прядями ранней седины волосы по центру головы заплетены в косу, что змеится по спине почти до самого поясного ремня.

На плече, привалившись боком к щеке командира, восседала одноглазая сорока.

— Хренасе! — едва слышно прошелестел Вальдес, и очень точно выразил охватившие всех, включая Винтерсблада, чувства.

Новый командир, прямой и острый, чёрно-белый, как и его птица, производил сильное впечатление. И он был женщиной.

— Меня зовут подполковник Юна Тен, — раздался звучный голос, — обращайтесь ко мне «сэр» или «господин подполковник». Между собой можете называть меня Тенью, — ничего против не имею.

Она прошлась вдоль первого ряда военных, заложив за спину руки в чёрных перчатках и пристально вглядываясь в глаза солдат и офицеров. Перед Винтерсбладом задержалась на секунду дольше, прошила его острым, как стилет, взглядом.

Капитана ледяной волной окатило осознание того, что сегодня он забыл побриться (точнее, забывал об этом уже дня три, если не больше), и Тень уловила это осознание. Она едва заметно искривила тонкую чёрную бровь — это было замечание. Строгое. Такое, какое сам Винтерсблад делал своим солдатам громко и в грубой форме. Блад это понял, и подполковник не сочла нужным повторять выговор вслух. Бровь разгладилась.

Командир опустила взгляд, и желудок капитана тоскливо сжался: у его ног стоял Кукуцаполь. Уходя на построение, он запер Цапа, но что этому коту какой-то шпингалет! Сорока на подполковничьем погоне наклонилась и навела на Поля свой единственный глаз, словно прицел. «Ну всё, сейчас вышвырнут полосатого!» — подумал офицер и удивился тому, как огорчила его эта мысль. А Тен вновь ничего не сказала. Она лишь одобрительно кивнула, как будто кот был очень уместным дополнением к полку воздушной пехоты, и пошла дальше. Сорока, завалившись на бок, неуклюже отставила одну ногу и балансировала полураскрытым крылом, покачиваясь в такт хозяйских шагов.

«Птица была контужена, — откуда-то возникло в голове Винтерсблада, словно Тень сама передала ему эту мысль, — оттого ей сложно летать и держать равновесие. Чтобы выжить, ей пришлось забыть о том, что она — птица, притвориться кем-то другим. Вы с ней похожи, капитан».

Стальные крылья подполковника Тен

Под командованием Тен в 286-м полку всё стало иначе: не так, как при Ходжесе. Первую неделю «Заклинатель воронья» был поставлен в патруль, чтобы военные попритёрлись и к новому командиру, и к команде цеппелина, и к самому дредноуту, на котором им предстояло проводить большую часть времени.

— Я опять заблудился в этих чёртовых переходах сегодня утром, — пожаловался за завтраком Вальдес, и тут же получил от Бойда подначку про карту дирижабля, которую Вальдес должен себе нарисовать (ведь не зря же он так долго практиковался в рисовании стенгазет).

Юна остроту услышала.

— А ты, солдат, ни разу не свернул не в тот переход? — спросила она.

— Никак нет, сэр! — расплылся в довольной улыбке Бойд.

— Ты молодец, рядовой, — похвалила подполковник, — редко кому удаётся запомнить всю сеть коридоров и помещений дредноута сразу, обычно на это уходит дня три-четыре.

Бойд просиял.

— Тогда моё специальное задание как раз для тебя: к вечеру нарисуй своему другу схему «Заклинателя» с указанием всех отсеков и переходов. И если за сутки он её не выучит настолько, чтобы во время абордажа с первого раза попасть в нужное место даже с закрытыми глазами, отвечать будешь ты. Понял?

Сияние Бойдовой физиономии померкло, улыбка подтаяла с одного уголка и потекла вниз, превратившись в гримасу досады.

— Есть, сэр! — выдавил рядовой.

Тен удовлетворённо кивнула и вернулась к своему кофе. Ещё одной особенностью нового командира было то, что она много времени проводила среди солдат, в том числе в столовой, где все сидели за тремя длинными столами, составленными буквой «П», а она — в его главе.

Казалось, за эти пару дней Юна успела всё про всех узнать, ни разу никого ни о чём не спросив напрямую. Она читала людей, как мадам Иштар — свои гадальные карты, и знала, как использовать достоинства и слабости каждого на благо общего дела. Подполковник словно бы присутствовала всюду одновременно, была тенью каждого своего солдата, и, если что-то происходило на её дредноуте, она узнавала об этом едва ли не раньше непосредственных участников происшествия. Поначалу это немного пугало. Но солдаты быстро привыкли, распознав в Тен пусть строгого, но мудрого, проницательного и справедливого командира. Особенно их привлекали её простота в общении и готовность поддержать хорошую шутку.

Сорока по имени Точка быстро подружилась с военными 286-го полка и была уверена, что командир тут не Юна, а она. Птица вприскочку проходила по центру стола во время обеда и ужина и с инспекторским видом заглядывала в чужие тарелки, конфискуя приглянувшиеся ей кусочки еды. Развязывала солдатские ботинки, потянув клювом за шнурок, чем быстро приучила весь личный состав затягивать шнуровку на два узла. По вечерам навещала военных в их каютах, карабкалась по их брючинам на колени и выразительно наклоняла голову, подставив заднюю часть шеи, чтобы почесали. Разумеется, Точка не оставляла надежды унести с собой какой-нибудь сувенир для своей коллекции блестящих мелочей, и, стоило потерять бдительность, как из-под носа пропадали зажигалки, ключи, пуговицы, монетки и другие нужные вещи. А на утреннем построении Тен, разорив птичьи тайники в своём кабинете, раздавала краденое законным владельцам.

— Ещё был леденец в золотом фантике, — иногда сообщала она после раздачи ворованного Точкой, — но я его съела. Да простит меня его хозяин, — и улыбалась глазами.

Губы подполковника не улыбались никогда, но солдаты быстро научились распознавать улыбку её глаз. В такие моменты Вальдес смущённо опускал ресницы и тоже улыбался, чем с потрохами выдавал в себе хозяина утраченного леденца.

Разве что Винтерсблад ни разу не был ограблен птицей, так как Кукуцаполь зорко следил за порядком и не пускал её на порог, с подозрением глядя жёлтыми лунами глаз и на сороку, и на её хозяйку. С настороженным отношением кота к Юне Блад был согласен. Тень вызывала в нём смутное чувство опасности, и, пусть пока у него не было на это никаких причин, он не доверял ей. Чуял, что подполковник Тен настолько фанатично предана своему делу, что, оступись кто-то из солдат или офицеров, не простит и не даст второго шанса. Цель для неё всегда оправдает средства, даже если для её достижения придётся принести в жертву весь полк и себя в том числе. И остановить Юну сможет разве что пуля в лоб. Если, конечно, железной пуле под силу остановить Тень.

Она была ребёнком, когда империя захватила родные острова Тен, навязав там свои порядки. Маленькая девочка выросла в несгибаемую женщину, готовую на всё ради мести имперцам, и враг её врага становился её другом.

Однажды Тень сама подошла к Винтерсбладу.

— В бою ты будешь за правым моим плечом, — сказала она ему, — ты и твои солдаты.

Блад удивился.

— Так я смогу позволить себе не оглядываться, — пояснила подполковник, — а ты направишь свою саморазрушающую энергию в полезное русло: всё равно она не помогает тебе справиться с твоими демонами. Хотя я бы на твоём месте узнала этих демонов поближе и приручила их, а не махала кулаками во все стороны с закрытыми глазами, попусту тратя силы.

***

Спустя неделю патрулирования, 286-й полк был переброшен в Блайрид, находившийся в непосредственной близости от линии фронта. Шли жаркие бои за соседний Оттаридж. Имперцы остановили наступление ОНАР, нанесли серьёзный урон силам противника и теперь пытались выбить остатки распадской пехоты из города, но те упорно сопротивлялись, закрепившись в нескольких зданиях на территории бывшей фабрики.

— Наша разведка перехватила запрос бресийцев на подкрепление, — Тень присела на краешек своего письменного стола.

Сорока неуклюже спрыгнула с её плеча и заинтересованно похромала по разложенным бумагам к ручке с золотым пером. Юна предостерегающе хлопнула ладонью по столешнице перед клювом одноглазой птицы, уже навострившейся стащить блестящее, и та от неожиданности подпрыгнула. Одновременно с ней вздрогнули и офицеры, присутствовавшие на брифинге в тесном кабинете подполковника на дредноуте.

— Им в поддержку направлены три транспортника с пехотой, и этого хватит, чтобы разнести остатки наших к хренам собачьим, — металлически продолжала Тень. — Мы должны с этим разобраться.

Пауза. Острый взгляд узких чёрных глаз прощупывает каждого из присутствующих, словно ищет слабое звено. Сорока делает ещё одну попытку утащить ручку и получает несильный щелбан, — пальцы Юны в это время живут собственной жизнью, будто отдельно от остального тела, не отвлекая её глаза от участников брифинга, а мысли — от поставленной задачи.

— Десантируемся за фабрикой, узнаем, что там у наших, и пойдём в наступление, — чеканит подполковник, — тем временем господин Медина с артиллерией разберётся с имперскими транспортниками.

Андрес Медина, капитан «Заклинателя воронья», кивнул.

— Идеально — успеть туда раньше и избавиться от их дирижаблей до того, как они десантируют пехоту. Двух зайцев одним выстрелом. Справимся, господин капитан? — обратилась Тень к Медине.

— Сделаем всё возможное, сэр! — отозвался он.

Глаза Юны чуть сощурились в лёгкой улыбке.

— Может быть, кто-то не знает, — обратилась она к офицерам, — что господин Медина — виртуозный пилот. Если думаете, будто он и в бою будет летать так же, как в патруле — маслицем по булочке, — ошибаетесь! То, что он вытворяет на дредноуте, не может повторить никто во всей Досмане, и чтобы летать с ним, нужна привычка. Поначалу вы набьёте шишек и, возможно, помучаетесь от морской болезни, но за месяц привыкнете. Если нет — спишу на землю. А чтоб быстрее привыкалось, запомните: когда капитан Медина по громкой связи велит вам держаться крепче или пристегнуться страховочным ремнём, — вы выполняете. Без вариантов. Как бы ни хотелось показать собственную удаль, господин Винтерсблад, — многозначительная пауза, — это понятно?

— Так точно, господин подполковник! — хором ответили офицеры.

Выпроводив офицеров, Юна заперлась в кабинете и вышла, лишь когда полк уже построился и приготовился к десантированию, а Медина объявил о семиминутной готовности. При ней не было ни карабина, ни даже револьвера. За ремень были заткнуты два необычного вида кинжала: длинные, похожие на маховые птичьи перья, и довольно толстые — словно несколько одинаковых лезвий были сложены вместе.

— Ну что, бойцы, на ваше счастье, наш первый совместный бой не абордажный, а наземный, в привычных для вас условиях, — начала она, застёгивая на запястьях ремешки чёрных перчаток. — За эти дни я сложила некоторые представления о каждом из вас. Сейчас я сделаю окончательные выводы. Мне нужны только лучшие солдаты. Остальные обычно не выживают. Сегодня может погибнуть много наших. Но только сегодня. Так бывает каждый раз, когда новая команда впервые идёт со мной в бой. Дальше будет меньше, поверьте мне. И напутствие! Если у вас будет выбор: струсить и выжить или быть верными присяге, но умереть, — выбирайте второе.

***

Всё складывалось успешно: невероятно быстрый «Заклинатель воронья», ведомый опытной рукой капитана Медины, опередил транспортники неприятеля и, десантировав пехоту, пошёл на перехват трёх точек, обозначившихся в небе со стороны Бресии.

С территории бывшей фабрики навстречу 286-му полку выбежал младший лейтенант, взял под козырёк и открыл рот, чтобы что-то доложить, но Тен его перебила.

— Сколько вас осталось? — резко спросила она, быстрым шагом направляясь к зданиям.

— Двадцать три, господин подполковник, и семнадцать раненых, — на бегу ответил младший лейтенант, указывая дорогу, — четыре пулемёта, но патроны на исходе.

— Кто за старшего?

— Остался майор Стрикленд, сэр.

Тень резко остановилась, обернулась на своих.

— Взводные, занимайте позиции, ротные — за мной! — скомандовала она. — Веди к майору, лейтенант.

Стрикленд, высокий блондин с квадратной челюстью, ввёл в курс дела за три минуты. Ещё две понадобилось для продумывания тактики. Точнее, подполковник Тен просто раздала приказы, кому где быть и что делать. Был ли у неё план действий определён заранее, или это оказалось стремительной импровизацией — оставалось лишь догадываться.

— Господа ротные, — в заключение обратилась она к своим офицерам, — практика подгонять солдат в спину в моём полку не пройдёт. В атаку вы ведёте их своим примером, а не подбадриванием из окопов, ясно?

— Так точно, господин подполковник!

За массивными воротами фабрики, перед которыми выстроился 286-й полк во главе со своим командиром, постреливали. Имперцы чуть угомонились, ожидая, что с прибывшим подкреплением возобновят штурм укреплений ОНАР и сомнут противника в два счёта. Но сейчас не успевших десантироваться бресийских солдат настигал «Заклинатель воронья». В небе раздался первый залп пушек дредноута, и Юна дала команду открывать ворота.

Заскрипели шестерни, две огромные тяжёлые створки разъехались в стороны, и полк с боевым криком хлынул на неприятеля. Тень бежала первой, Винтерсблад был сразу за ней и всё видел.

Видел, как имперцы, ошарашенные таким натиском, открыли беспорядочную пальбу из своих укреплений. Как Юна выхватила из-за пояса свои кинжалы, и они раскрылись чёрными веерами, словно птичьи крылья, каждое перо в которых было обоюдоострым. Как смоляная коса Тени била её по спине во время бега, а веера-крылья словно жили собственной жизнью, танцуя вокруг женщины ритуальный танец. Как от них с искрами отлетали прошедшие по касательной пули, не причиняя никакого вреда ни подполковнику, ни бежавшим за ней солдатам. Как Тень взлетела на кусок полуразрушенной стены, из-за которого стреляли особенно бойко, и смертоносные крылья взорвали воздух кровавыми брызгами.

Весь полк на мгновение замер, позабыв, что находится под вражеским огнём и надо бы стрелять в ответ. Хотя имперцев открывшееся зрелище поразило не меньше: они на миг перестали стрелять, а некоторые даже привстали из своих укрытий.

Между солдатами двух армий, на крошащихся обломках здания, между небом и землёй танцевала Тень. Её лицо было сосредоточенно и спокойно, движения — молниеносны. За спиной развевалась мантия, сотканная из ветра и рубиновых капель бресийской крови. Кинжалы-перья в безжалостных руках пронзали, отсекали, распарывали. Оставляли противника без лица. Не оставляли ему шансов. В этот момент Тень была похожа на кого угодно: на древнего мстительного духа, на мифическую кровожадную птицу, — но меньше всего — на человека. В этот момент Тень была Тенью. Это пугало и завораживало.

Первым в себя пришёл Винтерсблад, когда ему в лицо плеснула чужая кровь, а следом прилетела отрубленная ладонь с зажатым в ней револьвером.

— Рота, за мной! — гаркнул он, выводя солдат из оцепенения, и ринулся на противника.

В небе над ними грохотали взрывы, один из имперских транспортников падал, сбитый «Заклинателем», второй пылал закатным заревом…

К вечеру противник был уничтожен, а Оттаридж перешёл к Распаду. «Заклинатель» уже часа два как принял обратно на борт свою пехоту, но некоторых солдат всё ещё трясло мелкой дрожью после увиденного в бою.

— Что она такое? — шёпотом спросил Вальдес за ужином, косясь на Тен.

— Прикуси язык, услышит! — шикнул на него Макги.

— Да она на другом конце стола, — вмешался Бойд, — на таком расстоянии расслышать невозможно. Во всяком случае, обычный человек не смог бы.

— В том-то и дело! — не унимался Вальдес, — человек ли она вообще? У меня до сих пор поджилки трясутся, как вспомню, как она этими своими крыльями всех уделывала…

— Сам чуть не уделался, да? — усмехнулся Бойд.

После боя он был в восхищении от Тени. Вальдес — в смятении. Макги с выводами не спешил и, глядя на товарищей, лишь задумчиво пощипывал острый, гладко выбритый подбородок. Винтерсблад сидел рядом и не вмешивался.

— Красивая женщина мастерски владеет красивым оружием — век бы смотрел! — губы Бойда изогнулись в сальной улыбочке.

— А ты видел, как пули от неё отлетали?

— Не от неё, а от клинков этих! По касательной шли. Так что не выдумывайте сказок! Но какова! Нет, вы видели?! Какова!

— Техники болтают, — вмешался Макги, — что она какие-то свои языческие ритуалы перед боем проводит, и оружие её заговорено островным шаманом. Потому, наверное, и пули не берут…

— И ты в это веришь? — хмыкнул Бойд.

— Да хрен знает, — с сомнением отозвался Макги, — но стали бы так просто болтать?

— Конечно! — Бойд хлопнул себя ладонью по колену. — Она — единственная в воздушной пехоте женщина, подполковник, не проиграла ни одного сражения, да ещё сама вон какая, ты посмотри на неё! Как тут сплетен не навертеть? А у них там, на островах, женщины наравне с мужчинами, девочки с трёх лет с оружием на «ты». Если б тебя так муштровать, тоже бы не хуже был, хоть и не такой фигуристый. Причём здесь какое-то шаманство, язычество, что там ещё? Бред это, выдуманный теми, кто сам в бою не ахти, и думает, что другим тоже не под силу!

— А я верю, — подал голос Вальдес.

— Да ты и в зубную фею веришь! — оскалился Бойд. — А вы, господин капитан, — неожиданно обратился он к Винтерсбладу, — вы-то хоть во всё это не верите?

— Нет, — равнодушно отозвался Блад, — но на её пути вставать бы не советовал.

***

Шли дни. «Заклинатель воронья» стал для 286-го полка домом. Бывало, они не сходили с цеппелина неделями (если не считать момент боя, когда им приходилось покидать свой дирижабль). Подполковника Тен направляли в самое пекло: туда, куда никто больше соваться не смел; туда, где без неё было не справиться; туда, где для победы требовалось её вмешательство.

Она оказалась права: в их первом бою погибло почти пятьдесят солдат, но в последующих потери были минимальны и не дотягивали даже до десятка. Тень придирчиво отбирала себе бойцов, особенно офицерский состав. Когда на смену погибшим присылали новых, она лично беседовала с каждым и кого-то могла отправить обратно.

— Он будет хорошим воином, — говорила Юна, — но сейчас, со мной, погибнет в первом же бою ни за что. Пусть дозреет.

Вообще, её чутьё относительно смерти вызывало любопытство, а у солдат, склонных к мистицизму — почтительный трепет. Кто-то рассказывал, что подполковник перед боем тет-а-тет беседует за закрытыми дверями своего кабинета с теми, кто завтра погибнет. Винтерсблад не верил: вызывала она к себе кого-то редко, далеко не перед каждой схваткой (покойный адъютант не в счёт: быть при командире — его работа), а потери всё-таки были всегда, пусть и небольшие. То, что она однажды вызвала к себе одного из ротных накануне его смерти — всего лишь совпадение. Хотя вид погибшего особо мнительных заставил поёжиться: молодой (не старше тридцати лет) мужчина в одно мгновение стал седым. Штык насквозь прошёл через его тело, пронзив грудь под ключицами и перебив позвоночник. Офицер умирал не дольше двух минут, но за это время его тёмно-каштановая шевелюра стала абсолютно белой.

— Мне кажется, он что-то видел, — задумчиво произнёс за ужином Вальдес, — там, на границе смерти. Что-то, недоступное глазам обычного человека. Оттого и поседел.

— Что он мог увидеть, не неси бредовщины! — поморщился Бойд. — Тебя на штык надень — думаешь, краше окажешься?

— А ещё — он будто всё заранее знал, — не унимался Вальдес, — как будто предчувствовал. Я слышал, как он перед боем сказал: «Жаль, не смогу похвастаться своими приключениями! Да и всё равно никто бы не поверил». О чём это, как думаешь?

— Ну не о посмертной же седине!

— А о чём тогда?

— Всё! — вмешалась в разговор со своего места Тень. — Имейте уважение к павшему, господа! Хватит теребить его душу нелепыми байками, дайте ей спокойно найти свою птицу! — Юна ссадила с плеча на стол сороку, сосредоточенно отковыривавшую клювом звёздочку с подполковничьего погона.

— Что это значит, сэр, — оживился Вальдес, — «найти свою птицу»?

Остальные солдаты прекратили тихие беседы и с любопытством повернули головы на командира. Сорока Точка похромала по центру стола, удерживая равновесие при помощи оттопыренного крыла и заглядывая единственным глазом в чужие тарелки: где что осталось повкуснее?

— Мой народ верит, что души людей создают боги, — начала Юна, — прячут их меж маховых птичьих перьев, и птицы — посланники между мирами — приносят их из мира богов в наш. А после смерти — уносят души обратно. Но не каждую, а только те, которые достаточно легки, чтобы подняться в облака, где их подхватит одна из птиц. Если душа тяжела, она не сможет воспарить на высоту птичьего полёта и на рассвете следующего дня упадёт обратно на землю — росой или инеем. И земля поглотит её.

— И что тогда станет с такой душой? — поинтересовался Вальдес.

— Ничего. Она перестанет существовать. А поднявшиеся в небо познают истинное счастье. А может быть, вернутся в этот мир вновь, если того захотят боги.

— Каково ж им, бедным, познав истинное счастье там, — Бойд возвёл взгляд на потолок, — брякнуться обратно, сюда, — он опустил глаза в кружку со своим чаем.

— Никто не помнит своих прошлых жизней, — спокойно ответила Тень, — и не знает, были ли они вообще. Но, как верит мой народ, — лучшие, мудрейшие из людей живут не первый свой круг. И каждый вернулся для определённой цели.

Точка остановилась у руки одного из солдат, требовательно клюнула его за палец и выжидательно склонила голову на бок. Но рядовой был так увлечён рассказом Тени, что не обратил на птицу внимания. Сорока потопталась рядом, воровато оглянулась и выдернула из пальцев солдата корочку хлеба, которой он собрал со дна миски подливку, но заслушался и не успел сунуть кусочек в рот. Издавая странное тихое кудахтанье, похожее на ехидное хихиканье, птица ускакала подальше от потерпевшего и нахохлилась над своей добычей, спрятавшись за чьей-то кружкой.

— А остальные? — поднял глаза от своей тарелки Винтерсблад. — У них тоже какая-то цель? Каждый должен сделать что-то великое — или как повезёт?

— Цинизм здесь лишний, господин капитан, — глаза подполковника улыбнулись. — Разумеется, по-настоящему великие дела даются не каждому. Но каждый может сделать такое дело для себя. Получить то, что необходимо для смерти.

— Например, штык в грудь?

— Нет, господин капитан, — мягко возразила Юна. — У каждого это что-то своё — то, что необходимо для смерти. То, что сделает его душу легче пёрышка и позволит ей подняться в небеса. То, благодаря чему жизнь человека будет прожита не зря.

— То есть, по-вашему, мы живём лишь для того, чтобы получить билет обратно? Туда, откуда мы появились?

— Слишком плоско, Винтерсблад. Мы живём, чтобы обрести то, что необходимо для смерти. То, что оставит свой след, не позволит нашей душе исчезнуть, впитавшись в землю после смерти. Если этого не будет, то не будет больше ничего. Поэтому оно необходимо именно для смерти — чтобы смерть не стала концом, точкой.

Расправившись с краденой корочкой, из-за кружки появилась сорока и направилась прямиком к Бладу.

— Чтобы смерть не стала концом, нужно оставаться в чьих-то сердцах, — подал голос кто-то из взводных, — мама всегда говорила, что мы живы, пока нас любят.

— Или пока о нас помнят, — вставил солдат за противоположным концом стола.

Точка тяжело запрыгнула на край капитанской кружки и нырнула в чай. Вынырнув, пошатнулась, с упоением запрокинула голову, прикрыв глаз. Перья на горле распушились и задрожали.

— Одним словом, жить надо так, чтобы тебя запомнили! — засмеялся кто-то из военных.

— Ну уж нет, — не согласился Макги, — главное, чтобы не пришлось ни о чём пожалеть. Как думаете, капитан? — повернулся он к Винтерсбладу.

— Чтобы не остаться никому должным, — обронил тот, мрачно наблюдая за сорокой, — иначе никакая птица не утянет с таким-то грузом. Надорвётся.

Помедлив секунду, Точка совершила второй нырок в Бладов чай.

— Точно! — поддакнул Бойд.

— Интересно, — протянула Тень, — одним кажется, что стоит покрепче привязать себя к земному, другим — наоборот, оборвать все нити, ни от кого и ни от чего не зависеть.

— И кто же прав, сэр? — поинтересовался Вальдес.

Глаза Юны усмехнулись.

— Никто. Не там ищут. Дело в человеке, в том, что он несёт в себе. И в том, что человек за собой оставляет — это тоже его часть. А уж что там думает его окружение — не так важно. Все мы ошибаемся, особенно когда дело касается понимания чужой души.

Сорока, чуть покачиваясь, надулась чёрно-белым помпоном на краешке Винтерсбладовой кружки. Птица блаженно щурилась и, кажется, икала (хотя птицы не умеют икать, и Точка, скорее всего, просто вздрагивала от удовольствия). Капитан хотел забрать из-под неё свой чай, но получил клювом по пальцам.

— Кыш! Чего тебе вечно из моей посуды пить требуется? — он легонько толкнул кружку, и птица отвалилась, упав спиной на стол, распластала крылья и картинно воздела к потолку лапки-палочки со скрюченными когтистыми пальцами.

«У вас слишком крепкий чай, капитан, — услышал Винтерсблад в своей голове голос Тени, — сами не пьянеете, так пощадили бы мою птицу: завтра она опять будет страдать похмельем!»

Шрамы

Мы во главе с подполковником Тен стоим в стыковочном коридоре дредноута. Пытаемся стоять: заходя на абордаж, Медина выводит такие лихие петли, что на ногах удержаться сложно. Лишь Тень, спустившаяся к нам, как всегда, перед самым абордажем в своих чёрных, застёгнутых пряжками на запястьях перчатках, неколебимо возвышается в центре коридора не держась за поручни: манёвры Медины ей нипочём. По громкой связи разносится его команда, за тонкой перегородкой скрипят шестерни, открывая боковой люк, нас обдаёт ворвавшимся в отверстие колючим зимним ветром. В открывшийся проём видно, как, послушные команде пилота, выстреливают «когти» «Заклинателя», впиваясь в серый бок бресийского цеппелина. Первый залп. Второй. Третий. И вот наш дредноут уже вибрирует от напряжённой работы абордажных механизмов, тащит к себе накрепко зацепленную добычу, подтягивая их задраенный боковой люк к нашему — хищно распахнутому.

— Примкнуть штыки! — командует Тен. — Готовьсь к вскрытию!

Четверо солдат подтаскивают к краю люка гигантский абордажный нож, похожий на консервный, и, едва борта цеппелинов соприкасаются, со скрежетом вонзают его в бок дирижабля противника и начинают вращать массивный ключ, который приводит в движение зубчатые заточенные колёса. Весь полк морщится от лязга и визга абордажного ножа, лишь Бойд за моим плечом улыбается, как идиот, блуждая взглядом по потолку. Я замечаю, что его штык всё ещё в ножнах на поясе.

— Рядовой Бойд! — рявкаю, чтобы перекричать шум. — Была команда примкнуть штыки!

Смотрит на меня с таким удивлением, будто я пригласил его на танец, часто моргает.

— Штыки! — ору я ему в самое ухо, свободной рукой дёргая его за ножны.

И тут он спохватывается, выполняет команду — и вновь плывёт дурацкой улыбкой, словно сытая лягушка.

— Что с тобой? — возмущаюсь: до атаки — секунды. — Соберись! Убьют!

Судя по движению бровей, Бойд в ответ скептически хмыкает. Не слышно из-за скрежета механизмов и свиста ветра.

— После моих-то приключений и помереть не стыдно! — кричит в ответ мне на ухо. — Жаль, похвастать не могу!

Фраза кажется мне смутно знакомой, но задумываться некогда: люк почти вскрыт, остался висеть на тонкой перемычке. Наш выход.

— К бою! — командует Тен, и пехота выбивает своими телами крышку люка внутрь вражеского дредноута.

В первые секунды абордажа всегда месиво и давка. Бой преимущественно штыковой, иной раз даже рукопашный: коридор узкий, солдат много, пули рикошетят не пойми куда — и вашим, и нашим…

Тен всегда впереди. Здесь она со своими стальными крыльями не так эффектна, как на земле — ей здесь как следует не развернуться. Но она быстро идёт вперёд, размашистыми движениями выкашивая сунувшихся на неё солдат, заливая всё вокруг: стены, пол, потолок, нас — бресийской кровью.

Имперцы в панике отступают. Мы прорываемся в главный коридор, и тут уже можно пострелять. По команде подполковника роты рассредоточиваются по боковым коридорам, я со своими солдатами следую за Юной, сминая противника. Вижу, как Тень одним из вееров отбивает брошенный в неё нож, и успеваю увернуться, так как теперь он летит в меня. Позади — Бойд, и он не успевает. Падает на спину, хрипя и булькая, хватая руками рукоять торчащего из его шеи ножа.

Всё происходит очень быстро: секунда у меня уходит на то, чтобы оценить ситуацию, у него — чтобы выдернуть из себя лезвие. Я вижу, какую рану оставил нож, и понимаю: в моих силах спасти Бойда. Или бросить — тогда он умрёт за пару минут. Жестом даю своим солдатам команду следовать за Юной, падаю на колени рядом с раненым, двумя пальцами пережимаю его артерию и наклоняю голову Бойда на сторону рассечения, как можно ниже к плечу.

— Оставьте! — звучит надо мной стальной голос подполковника Тен.

Не обращаю внимания, задираю руку Бойда кверху, ищу что-нибудь, чем прижать рану.

— Оставьте его, капитан, это приказ! — повторяет Тень, рванув меня за локоть.

— Я могу помочь!

— Не можешь! Он всё равно умрёт! — повышает голос до крика. — Выполнять приказ!

Я надеюсь, Бойд не понимает происходящего. Но он открывает глаза и рушит эту мою надежду. Взгляд его ясен, полон мольбы и страха. Юна дёргает меня за шиворот, практически поднимая на ноги, — сильна как чёрт.

— К бою! — кричит она яростно, и я выполняю приказ, бегу следом за командиром.

Через несколько шагов, на повороте, оглядываюсь, и от увиденного всё нутро словно подёргивается изморозью. Бойд уже мёртв. Лежит посреди коридора, раскинув окровавленные руки. Совершенно седой.

И тут я вспоминаю, где раньше слышал фразу, сказанную рядовым перед боем.

***

Никто, кроме Винтерсблада, не видел тела Бойда после смерти, иначе бы без разговоров не обошлось. Суеверный Вальдес и без того слишком горячо обсуждал подозрительную ночную отлучку товарища: проснувшись посреди ночи накануне боя, он обнаружил, что койка Бойда пустовала.

— Он вернулся часа в три ночи, а когда ушёл — не знаю, — шёпотом рассказывал он за ужином Макги, — ты не слышал?

Собеседник отрицательно помотал головой.

— В полночь был на месте, спал. А потом куда-то делся. Это очень странно…

— Может, по нужде выходил? — предположил Винтерсблад.

— По всей форме? — удивился Вальдес. — Когда пришёл, разделся и лёг. Я ещё подумал, что потом надо спросить, куда это он среди ночи нарядный шастал. Куда тут вообще можно шастать? Не на мышей же он с вашим, господин капитан, котом ходил, верно?

— Верно, — согласился Блад. — Тем более что мой кот всю ночь спал в моей каюте. Я бы заметил, если б его пушистый зад соизволил уступить мне мою же подушку.

Тем не менее, Винтерсблада тоже озадачила эта ночная отлучка Бойда. Он помнил, что предыдущего поседевшего — пронзённого штыком ротного — поздно вечером вызывала к себе Юна. Так где мог быть Бойд? Почему так странно вёл себя утром? И что за хрень произошла с его волосами? Ответов на эти вопросы не было.

Прошло три недели, впереди уже во всю маячила весна, а с ней — и обещанная неделя отпуска. Офицеров отпустят в увольнение на весь срок; солдат расположат в казармах, где они должны будут ночевать, но в течение дня тоже смогут самостоятельно распоряжаться своим временем. Личный состав, измотанный полугодовой вереницей боёв, предвкушал долгожданный отдых в надежде, что ни на какое сложное задание в последний момент не выдернут. Ошибались. «Заклинатель воронья» отправили на перехват вражеского дредноута, обнаруженного вблизи стратегически важного для Распада объекта.

— Ну что, господа, — обратилась Юна к офицерам в конце ужина, когда получила приказ к наступлению, — на рассвете бой, так что на ночь глядя у нас брифинг. Жду всех в своём кабинете.

С брифинга расходились уже в одиннадцатом часу вечера. Выходя из кабинета подполковника последним, Винтерсблад услышал, как она окликнула его, но, обернувшись, понял, что голос Тени звучал не вслух, а только в его голове. Женщина стояла, оперевшись бедром о письменный стол, скрестив на груди руки, и внимательно смотрела на Блада. Глаза её улыбались.

«Через два часа зайдите ко мне в кабинет, господин капитан, — услышал он, — и не болтайте».

«Ещё не легче!» — подумал ротный. Хоть он и не верил во всю эту чушь о предсмертных разговорах, но всё равно стало как-то не по себе. Кто знает, на что ещё способны эти островитяне-язычники, кроме как передавать на расстоянии свои мысли?! С другой стороны, это была отличная возможность убедиться самому, что ничего странного на самом деле в кабинете подполковника не происходит.

В первом часу ночи он занёс руку, чтобы постучать в дверь, но не успел. «Входи», — раздалось в его голове. В комнате горела лишь настольная лампа, отбрасывая по стенам причудливые тени. В большой клетке, закинутой со стороны света покрывалом, дремала Точка. Перед столом, развёрнутый к нему спинкой, приглашающе стоял стул.

— Присаживайся, — голос Юны прозвучал уже не в голове офицера, а из дальнего угла кабинета.

Женщина неспеша вышла из тени, застёгивая на запястьях ремешки чёрных перчаток. Это показалось Винтерсбладу странным: зачем они ей сейчас? Тем более что на подполковнике не было кителя, а две верхние пуговицы рубашки были неформально расстёгнуты. В таком виде перед личным составом она не появлялась.

Блад сел на стул. Юна остановилась перед ним, уперев одну руку в бедро и склонив голову на бок, словно птица. С минуту она молча его разглядывала.

— Давай на «ты», Винтерсблад, — наконец предложила она, улыбнувшись чёрными с фиолетовым отливом глазами, в которых плясали жёлтые блики от настольной лампы. — Ответь мне на один вопрос: согласишься ли ты отдать жизнь за своего командира?

Блад усмехнулся, пряча за улыбкой ощущение неловкости, но взгляда от её хищных глаз не отвёл.

— Нет.

Чёрные брови удивлённо взлетели, но женщина мгновенно взяла эмоции под контроль и продолжила:

— Но в бою закрыл бы командира собой, — не вопрос — утверждение, — почему?

— Потому что там никто бы не догадался задавать дурацкие вопросы.

— Смело, — одобрительно кивнула она, но взгляд требовал объяснений.

Винтерсблад объяснять не любил.

— Если бы я закрывал командира собой, я бы думал не о своей жизни, а о его. Твой вопрос заставил подумать только о моей, — нехотя ответил он.

Ответ подполковнику понравился.

— Это даже слишком честно, — мягко произнесла она. — Все остальные говорят то, что, по их мнению, хотят от них услышать, — она сделала шаг к офицеру, и их колени соприкоснулись.

— Если хочешь, чтобы я отвечал на твои вопросы, как все, — предупреждай заранее. Прежде, чем задать вопрос. Или не спрашивай вовсе.

— Хорошо, — согласилась Тень, и капитан готов был поклясться, что видел, как в её узких глазах сверкнул лиловый электрический разряд, опутав сетью тонких молний вертикальную щель зрачка. — Я не буду «спрашивать вовсе», — женщина опустилась верхом на колени Винтерсблада, — я буду командовать.

Ротный опешил. Юна медленно скользнула к нему, придвигаясь ближе, и Блад почувствовал, как затрещала деревянная спинка стула, не позволявшая ему отстраниться. Острый, как стилет, холодный взгляд подполковника пронзал мужчину, ломал его волю, туманил мысли, оставляя лишь вожделение с солоноватым привкусом животного страха.

— Что ты делаешь, чёрт возьми? — просипел Винтерсблад, чувствуя, как длинные пальцы в чёрных перчатках расстёгивают ремень на его брюках.

Узкие тёмные глаза снисходительно усмехнулись. В них не было ни нежности, ни страсти, ни даже похоти. Сейчас на Блада бездонной чернотой смотрела не Тень, а кто-то древний, властный и голодный. Кто-то, кому бесполезно прекословить, от кого невозможно спрятаться. Кто-то, зашивающий в тебя страх так глубоко и умело, что ты перестаёшь чувствовать его и сам идёшь на манящий фиолетовый свет вертикальных зрачков, готовый отдать всего себя, умереть ради мига обладания…

— Чёрт! — Винтерсблад отвернулся и почувствовал, как её взгляд абордажными крючьями вспарывает ему кожу, не позволяя мужчине оторваться от него.

Ощущение было настолько реальным, что капитан провёл рукой по щеке, ожидая увидеть на ладони кровь. Но её не было.

— Не бойся, — расстегнув его брюки, Юна переключилась на свою рубашку, — прикоснись ко мне, — она обнажила красивую смуглую грудь.

— Я не боюсь, я не хочу, — Блад заставил себя со всей твёрдостью посмотреть на Тень, но уже не в глаза — это казалось слишком опасным, а на тонкую, едва заметную складочку меж бровей подполковника

Что-то подсказывало ему, что перед ней, как перед диким хищником, нельзя обнаружить ни слабость, ни нервозность.

— Твоё тело говорит мне обратное… — с томной усмешкой ответила женщина.

— Я предпочту послушать своё чутьё и разум, а не… — Блад многозначительно дёрнул бровью и посмотрел вниз.

— И что же говорит тебе твоё чутьё?

— Что это…

«Чёрт знает что такое: шаманство, галлюцинации, перевозбуждение, некачественный виски…» — пронеслось в его голове.

— Какая-то проверка, — закончил Винтерсблад, стараясь дышать ровнее.

— А может, всего лишь естественные потребности? — чёрная бровь изящно выгибается, руки в перчатках начинают расстёгивать брюки Тен. — Я полгода не была в увольнении, а ты весьма привлекателен, — голос ласкает и усыпляет бдительность, тепло полуобнажённого смуглого тела распаляет, лишая контроля, — я живой человек, у меня тоже могут быть желания…

«В кардан чутьё, если мы оба хотим этого!» — Винтерсблад сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, вернуть самообладание.

— Вероятно, могут. Но сейчас их нет, — ответил он, — это выдают твои глаза. То, как ты на меня сейчас смотришь. Я не идиот.

— И как же?

— Как на свою дрессированную сороку!

И тут с тонким, едва различимым звоном лопнула невидимая струна, натянувшаяся между ними. Юна слегка отстранилась от мужчины и взглянула на него удивлённо и с уважением, уже как на равного себе. Взглянула своими глазами, с обычными человеческими зрачками. В этот момент свет от лампы упал на её обнажённую кожу, и ротный, как ни старался не смотреть ниже её лица, на миг потерял контроль, скользнув взглядом по её телу. Этого было достаточно, чтобы заметить два старых шрама: треугольный, как от штыка, — под ключицами, и длинный — на шее, словно от армейского ножа.

Проследив за взглядом капитана, Тень изменилась в лице, запахнула рубашку, спрятав под ней увечья, встала на ноги.

— Ты угадал, капитан, — сказала она привычным жёстким тоном, — это была проверка. Ты её прошёл. Свободен. И не болтай.

«Откуда эти шрамы? Такие же…» — подумал Блад, словно обратившись мыслями к Юне, и она его услышала. Посмотрела предостерегающе и мрачно.

«Они слишком стары, сам видел. Ты же разбираешься в этом».

«Я уже ни в чём не разбираюсь!»

«Вот ни во что и не лезь».

— Свободен, капитан! — сказала Тень уже вслух, и Винтерсблад, поднявшись со стула, покинул её кабинет.

О том, что его брюки так и остались расстёгнутыми, он вспомнил лишь в коридоре, когда они едва с него не свалились.

***

Следующим утром Тен появилась в абордажном коридоре в последний момент, — тогда, когда Медина объявил трёхминутную готовность. Прямая и напряжённая, в неизменных чёрных перчатках, со стальными веерами за поясом. Заняв привычное место во главе полка, она оглянулась, встретилась взглядом с Винтерсбладом.

«Держись рядом, капитан», — не приказ — просьба.

«Я всегда рядом, за правым плечом, как вы приказали перед самым первым боем, сэр».

«Мы на „ты“, забыл?»

«Я думал…»

«Не думай. Ни о чём».

— Примкнуть штыки!

Этот бой был не легче остальных. Но и не тяжелее. Однако, как мне показалось, в тот раз Тень была осторожнее, а я ощущал смутное, непонятное мне беспокойство, которое пришло откуда-то извне, а не зародилось внутри, да и вообще будто бы мне не принадлежало. Оно неприятно покалывало, как завалившаяся в ботинок песчинка, сковывало, словно китель с чужого плеча.

В самом конце боя, когда имперский дредноут был почти уже наш, кое-что произошло, и я увидел это так чётко, будто время в этот момент замедлилось.

На нас выскочил бресийский офицер, пытаясь задержать Юну на пути к гондоле управления. Я видел, как он не целясь спустил курок: Тень была слишком близко, чтобы промахнуться. Видел, как вылетела пуля из его револьвера и… Сперва мне показалось, что она вошла Тен в глаз и пробила затылок, пройдя насквозь. Но тогда бы Юна не успела разорвать своими кинжалами вражеского офицера от горла до паха. А он упал, дёргаясь в конвульсиях и истекая кровью. Тень повернулась ко мне. Судя по тому, как высоко взлетел кончик её косы — поворот был резким, а не изматывающе-долгим, каким показался мне. Она повернулась, и кулак, стиснувший изнутри моё горло, разжался: её глаз был цел. Лицо Тени всё в крови, в основном — в чужой; из рассечённого пулей виска широкая струйка течёт по скуле Юны ей на плечо, пачкает погон. Собираясь каплями на подбородке, капает на грудь. Но это всего лишь царапина! Всего лишь царапина…

И тут я осознаю, что вижу всё это только одним глазом. Следом накатывает нестерпимая боль, пронзающая мою голову от лица до затылка.

То, что необходимо для смерти

Приступ был чудовищный. От боли я, кажется, даже не сдержал крика. Но сам себя не слышал. Не почувствовал, как выронил карабин и упал, сжимая ладонями разрывающуюся голову. К тому моменту зрение отказало полностью, осталась лишь боль и оглушающий шум в ушах, сквозь который ко мне каким-то чудесным образом прорвался голос Тени. Наверное потому, что звучал он прямо у меня в голове.

«Всё хорошо, — твёрдо сказала она, — дыши. Это химера, ты не ранен».

Это не так-то просто! Тело меня не слушается, и вдохнуть выходит не с первого раза. Но когда получается, боль исчезает так же внезапно, как и появилась. Возвращается зрение.

— Всё? — будничным тоном спрашивает склонившаяся надо мной Тень, будто я всего лишь блеванул за баром после попойки. — Догоняй! — кивает, не дожидаясь ответа.

— Что это такое? — хриплю я.

Почему-то уверен, что она знает.

— Приступ паники, — бросает через плечо командир, — забудь.

— Какой, к чёрту, паники?! — возмущаюсь, но Юна больше не обращает на меня внимания.

Наш полк справляется с поставленной задачей и захватывает имперский цеппелин. После боя смываю с себя корку запёкшейся вражеской крови: обычное дело для тех, кто идёт в атаку сразу за Тенью. Умываюсь и, глянув в зеркало, задерживаю ошалевший взгляд на отражении. Мои виски — седые.

***

За два оставшихся до увольнения дня Винтерсбладу так и не удалось поговорить с Юной, словно она специально избегала его, и это окончательно убедило капитана в её причастности ко всему произошедшему. Подполковник всё знала, но не собиралась раскрывать своих тайн. А Блад был готов заплатить высокую цену за ответы на свои вопросы. Осталось придумать, где эти ответы искать. За последним перед увольнением ужином он задумчиво ковырял вилкой в миске, пока один из ротных не толкнул его локтем:

— Эй, оглох, капитан? У тебя спрашивают!

— Что? — отвлёкся от своих дум Винтерсблад.

— Тоже в Детхар поедешь?

— Да, да… — рассеянно кивнул он.

— К райским птичкам? — понимающе расхохотался ротный. — Все туда навострились! Говорят, лучший бордель во всей Траолии! А, капитан, и ты туда?

— Туда, туда, — ответил за него взводный, когда пауза затянулась, — не ради же главной библиотеки он в Детхар собрался!

— Что? — насторожился Винтерсблад, резко повернувшись к взводному.

Тот, зная вспыльчивый нрав капитана, слегка растерялся.

— Простите, сэр, виноват, сэр! Лишнего болтаю!

Блад отмахнулся от извинений, как от назойливой мошки.

— Что ты про библиотеку сказал?

— Ну… так это… если в такую даль ехать, так уж не книжки читать, а чем поинтереснее заниматься…

— Что за библиотека в Детхаре? — с расстановкой переспросил Винтерсблад.

— А, так научная! В которую бомба в начале войны попала. Сейчас отреставрировали, и она заново открылась. В прошлом месяце в газетах писали.

— Отлично, спасибо! — капитан хлопнул по плечу обалдевшего взводного и вышел из-за стола.

— По ходу дела, он и впрямь в библиотеку собрался! — захохотал начавший разговор ротный.

— И чего смешного? — вмешался сидящий напротив него Вальдес. — У образованного человека и потребности шире!

— Это ты из своего, что ли, опыта, рядовой? Молчал бы, пока не спросили!

***

В главной научной библиотеке Детхара Винтерсблад провёл два дня: найти что-то о ритуалах жителей островов Хоффос оказалось непросто. Точнее — книги об этом были, но в них не оказалось ничего, что могло бы заинтересовать капитана. Он уже начал приходить к выводу, что все эти странные события — лишь совпадения, раздутые его собственным воображением.

Но тут ему попалась потрёпанная брошюрка о древних, ныне забытых или запрещённых шаманских ритуалах островитян. Блад, ни на что уже особо не надеясь, раскрыл книжечку в первом попавшемся месте. На пожелтевших, пропахших пылью страницах были нарисованы женские ладони с начерченными на них непонятными символами. Сразу вспомнились чёрные перчатки Тен с ремешками на запястьях.

«…Прежде, чем забрать чужую жизнь взамен своей, шаман должен подготовиться…» — прочитал мужчина под картинкой, и спешно отлистал на несколько страниц назад.

«Если шаман-воин, испросив волю богов, узнает о великой вероятности своей гибели в предстоящем бою, он может прибегнуть к ритуалу замены жизни. Этот ритуал может провести лишь очень сильный шаман-воин женского пола детородного возраста, благословлённый старейшиной или верховным шаманом…» — гласило начало главы. Дальше следовали подробные описания подготовительных действий с приведением магических текстов и расшифровкой символов, которые шаман должен начертать на своих ладонях и сохранять до конца боя.

После всех этих малопонятных Винтерсбладу манипуляций, «шаман-воин может забрать жизнь другого воина: мужского пола, детородного возраста, не являющегося шаманом, — вместе с его семенем». При этом второй воин, который не шаман, не должен быть намного слабее шамана и не должен знать о ритуале, а соитие должно быть по доброй воле, без использования всяких шаманских штучек для принуждения. А дальше этот воин погибал вместо шамана. Или не погибал, если смерть в этом бою обходила шамана стороной.

«Опознать отдавшего жизнь посредством ритуала можно по его посмертной седине, а забравшего жизнь — по шрамам, повторяющим смертельные раны павшего. Следует учитывать, что шрамы эти выглядят застаревшими рубцами уже к следующему восходу и полностью исчезают за несколько дней. Однако во время смертельного ранения воина, уступившего жизнь, шаман чувствует его боль, иногда даже усиленную, что часто приводит к смерти самого шамана от остановки или разрыва сердца. Поэтому данный ритуал входит в число опаснейших и давно забытых…»

— Едрён кардан… — пробормотал Винтерсблад, дочитав главу.

Оглянувшись по сторонам, — нет ли поблизости библиотекаря, — он вырвал из брошюрки страницы с ритуалом и спрятал их во внутренний карман кителя.

Последний раз Блад поверил во что-то, не поддающееся логическому объяснению, в цирке Мардуарру. И это оказалось обманом. С тех пор в его жизни не было места никаким необъяснимым вещам. До этого момента. В глубине души он надеялся, что в библиотеке просто зря потратит время, так ничего и не найдёт, а потом спишет все странности на расшалившиеся нервы. Но вот — у него в руках книга, подтверждающая самые дикие догадки. Конечно, он не поверил бы ей, если бы сам не был участником недавних событий. Теперь отмахнуться от всего, что он узнал, просто так не получится.

Поразмыслив, он решил повнимательней приглядеться к Юне и этим её фокусам, если они, конечно, имеют место. И уж если всё-таки имеют, он подумает, что с этим делать. Возможно, лучше не вмешиваться? За полгода она забрала жизни троих — в условиях постоянных тяжёлых сражений это не так уж и много. Такой командир и солдат, как она, безусловно, важнее любого рядового или офицера: от неё одной толку больше, чем от десятка обычных военных. «Понесло ж меня в эту библиотеку, — подосадовал Блад, — правду говорят: меньше знаний — крепче сон!»

***

После недельного отпуска 286-й полк вновь ждало полгода на «Заклинателе воронья» — самом востребованном военном цеппелине, на который попадали лишь лучшие. Хочешь быть среди них — придётся терпеть жёсткий график.

Первые два месяца всё шло хорошо и никаких загадочных событий не происходило. У Винтерсблада даже исчезла внезапно появившаяся перед увольнением седина, и это словно давало ему право забыть обо всём, будто ничего и не было. Но после очередного боя он наткнулся на одного из мёртвых солдат своего полка, и тот был полностью сед. Блад не видел, как этот солдат погиб, не увидел бы его и после смерти, если бы сражение было не на «Заклинателе», на который напали два бресийских цеппелина.

Капитан склонился над павшим: рядового убило ранением в живот. Увы, проверить, не появился ли на Юне новый шрам, не получится.

«Нет чтоб пулю меж глаз, чтобы сразу всё видно!» — подумал Винтерсблад.

Он выяснил, за каким номером числился погибший, и вечером зашёл спросить его соседей по каюте, не отлучался ли куда их товарищ ночью накануне боя.

— Да ночью-то, вроде, спал. Но часов в одиннадцать вечера уходил. Вернулся минут через тридцать, — ответил за всех один из солдат. — А что, господин капитан, он что-то нарушил?

— Нет, — мотнул головой Блад, — всё в порядке, — и вышел из каюты.

«Что ж, Тень, видимо, без тебя тут не обошлось. А я всё прохлопал», — подумал он и с этих пор начал приглядывать за командиром ещё пристальней.

Неделю спустя, выходя из кабинета подполковника после брифинга, Винтерсблад услышал в голове её голос. Но звучал он не так ясно, как раньше, когда Юна обращалась к Бладу. Теперь он слышал её, словно через толщу воды, но разобрать сказанное сумел.

«Зайдите ко мне сегодня в десять, капитан!»

Блад уже успел мысленно чертыхнуться, но, обернувшись, увидел, что Тень смотрит не на него, а на Медину, который шёл последним и, кажется, только что оглянулся на командира пехоты.

«Едрён кардан! Капитан дредноута! Эта гарпия наметилась на нашего виртуозного пилота!»

Винтерсблад нервно расхаживал по своей каюте: два шага туда, два — обратно, — больше шагов в длину комнаты не помещалось. Под ногами, выписывая восьмёрки, путался Кукуцаполь, потрясая воздетым к потолку пушистым хвостом, словно гремучая змея, и всем своим грозным видом поддерживал хозяина в его негодовании. Капитан глянул на часы: половина десятого.

— Чёрт знает что такое! — рявкнул Блад и решительно направился к выходу.

Кот бросился следом, но не успел: дверь каюты захлопнулась перед самым его носом, оставив Поля внутри.

У Винтерсблада не было никакого плана, за это время он так и не смог ничего придумать. Он направлялся в кабинет Тени с единственной целью: во что бы то ни стало помешать её ритуалу. Поэтому стучать он не стал, просто толкнул дверь от себя, но перестарался: она распахнулась так сильно, что ударилась о стоявший за ней шкаф. Из шкафа посыпались какие-то папки, с деревянного потолка — пыль и мелкий мусор.

— Прекра-асно! — невозмутимо протянула Тен, сидевшая за рабочим столом. — А теперь выйди и зайди нормально, — чёрные глаза улыбнулись.

— Какого кардана ты творишь? — шёпотом, чтобы никто из команды не услышал, заорал Винтерсблад, захлопнув за собой дверь.

Широким шагом он пересёк кабинет, упёрся ладонями в стол, склонившись над Тенью.

— Пилот! Пилот, чёрт возьми! Ты стоишь десятка солдат, тут я не спорю! Но и второго такого пилота, как Медина — нет!

— Вы перевозбудились, господин капитан, — мягко ответила Юна, — дышите ровно. И соблюдайте субординацию.

Но тот лишь треснул ладонью по столу.

— Я не позволю тебе угробить его! — капитан выхватил из нагрудного кармана помятые листки брошюры, которые ещё раз перечитал после брифинга, и швырнул их перед подполковником. — Я знаю о твоих шаманских фокусах!

— Ну не позволишь, так не позволишь, — Тен меланхолично закатила глаза, — благо, есть варианты. Снимай штаны!

— Что?! — захлебнулся возмущением Винтерсблад.

Спокойствие командира и её смеющиеся глаза доводили его до бешенства.

— Всё, уймись, пока лишнего не наговорил, — Юна поднялась со стула, вытянула перед носом капитана ладони — без перчаток и символов. — Медина не придёт. Да даже если бы и пришёл, — дома у него жена и маленький сын, которых он безумно любит. Тут я бессильна. То, что ты услышал, тебе и предназначалось.

— Но… зачем? — уже спокойней спросил Блад.

— Затем, что не один ты тут догадливый. Я давно заметила, что ты знаешь больше чем следует. Решила проверить, будешь ли для меня помехой, — Тень обошла стол и остановилась рядом с капитаном, присев на столешницу. — Ты непредсказуем, Винтерсблад! Для меня это — редкость. Ты отказал мне в ритуале, но разделил со мной то, что должно было убить меня. Взял на себя часть, и этим спас меня.

— Почему так вышло?

— Я не знаю. Такого я раньше не встречала. Но уверена: причина в тебе. И, возможно, в твоём ответе на мой вопрос. Ты не готов был отдать за меня жизнь, но готов был закрыть меня собой. В нашей вере очень многое зависит от доброй воли и согласия человека.

Винтерсблад помолчал, глядя мимо Тен и о чём-то размышляя.

— Если это работает, я и дальше готов закрывать тебя собой, — наконец сказал он.

Глаза Юны одобрительно улыбнулись.

— Для этого тебе придётся кое-чему подучиться.

— Этим твоим ритуалам? — с брезгливостью переспросил капитан.

— Искусству боя.

Мужчина непонимающе поднял брови.

— Ты один из лучших в полку. Но уж извини, твоему умению драться до искусства далеко. Я могу помочь тебе в этом.

— Хм… Штаны снимать не придётся? — усмехнулся Блад.

— Нет. Только рубашку. Иначе придётся заказывать новую. После каждого урока, — Тень многозначительно дёрнула бровью. — Буду ждать тебя по вечерам, если днём не было боя, в десять, в малом грузовом отсеке. Захвати с собой саблю. И помалкивай.

— Но он же запечатан?

— Как думаешь, почему? — глаза Тен вновь улыбнулись.

***

На следующий день, минута в минуту, Блад был на месте. Дверь малого грузового отсека легко и бесшумно отъехала в сторону, что говорило о частом её использовании. Значит, запечатан этот отсек для всех остальных, но не для командира воздушной пехоты. А теперь — и не для ротного капитана Винтерсблада.

Мужчина вошёл внутрь. Центр просторного зала был освещён жёлтыми лампами, но стены, вдоль которых высились завешенные тканью непонятные механизмы, терялись в полумраке. В середине стояла Тен в майке и форменных брюках. На руках — кожаные перчатки до локтей.

— Снимай рубаху, надевай краги, — она кивнула на вторую пару перчаток, лежащих прямо на полу, — доставай саблю.

Основным оружием воздушной пехоты были карабины со штыками, а саблями пользовались редко, если не сказать — никогда. Поэтому выбор Тен удивил Блада.

— Почему сабля? Против огнестрела она бесполезна.

— Просто ты не умеешь ею пользоваться, — спокойно ответила Юна, — но в бою на цеппелине она — лучший вариант. Никаких осечек, рикошетов, закончившихся патронов и прочих недоразумений. Научишься с нею управляться — цены тебе не будет!

— Я умею.

— Не обольщайся, — перебила Тень, расправляя один из своих вееров, — давай посмотрим. У нас полтора часа.

К концу первого часа Блад убедился, что с саблей и правда не дружит. И даже начал сомневаться в своих умениях ходить, видеть и слышать. Тень была неуловима. Она двигалась молниеносно и бесшумно, делала непредсказуемые выпады, и острые перья её крыла каждый раз оставляли на теле капитана тонкие царапины. Юна умела рассчитать силу и скорость так, что ни разу не рассекла его кожу глубже, чем могло зажить за день-два. Он сумел отразить её удар всего дважды, и то второй раз вышло случайно.

К концу тренировки грудь, спина и плечи Винтерсблада были похожи на карту с тонкими красными линиями меридианов и параллелей, а сам капитан чувствовал себя престарелой сухопутной черепахой, решившей тягаться в боевом искусстве с пантерой.

Он запнулся о ловко подставленную подножку Тени и хлопнулся на спину, а стальные перья Юны упёрлись ему в горло.

— Устал? — насмешливо спросила она.

— Ты жульничаешь! — тяжело выдохнул он. — Покажи ладони! Что у тебя под перчатками? Наверняка какая-нибудь закорючка, охраняющая в бою!

Подполковник скинула одну крагу, продемонстрировала чистую ладонь.

— Теперь вторую, — потребовал Блад, приподнявшись на локте, — не может обычный человек так драться!

— Ты же не веришь в эти мои «фокусы».

— Я уже не понимаю, в чём тут фокусы. Но если дело лишь в мастерстве, то я готов полжизни отдать за такие умения!

— Для того мы здесь. Чтобы ты научился. Без фокусов. Из тебя выйдет идеальный солдат. Если не сдохнешь от моей муштры, конечно, — в глазах мелькает улыбка и тут же исчезает. — Таких называют бесстрашными и хитрыми. Отчаянно рисковыми, чрезмерно везучими. Безжалостными. Таких ненавидят, их боятся, им завидуют, их боготворят.

— Мне это подходит, — улыбнулся Винтерсблад, поднимаясь на ноги.

— Но это не сделает тебя счастливым, — возразила Юна. — Скорее, наоборот: ты будешь глубоко одинок и несчастен.

— Как ты? — капитан приподнял бровь.

— Я этого не говорила.

— Ты не несчастна?

— Нет.

— Тогда почему я должен?

— Потому что я знаю, ради чего иду на это, за что борюсь. Месть имперцам за мой народ и обещанные Ортизом для островов блага воодушевляют. А ты сам не понимаешь, чего хочешь.

— Ни под кем не прогибаться, — жёстко ответил капитан. — И оставить след. Например, в виде посвящённой мне главы учебника по военной истории Досманы. Это подойдёт.

— Какой сложный путь, чтобы завоевать любовь…

— Мне не нужна ничья любовь!

— Тогда глава в учебнике — зачем?

— Чтобы было подтверждение…

— Что ты достоин любви?

Винтерсблад, повысивший было голос, сделал глубокий вдох, чтобы взять себя в руки. Юна оставалась равнодушно-спокойна и своими вопросами как будто хотела вывести его из себя.

— Подтверждение того, что я сделал хоть что-то, что необходимо для смерти, — процедил он, вспомнив её фразу.

— Ты ничего не понял, Винтерсблад, — помолчав, сказала Тень. — Не столь важно, что ты делаешь, сколь то, что тобой движет. Даже если удастся обмануть всех, включая себя. Но настоящий след может оставить лишь настоящий поступок. Настоящий поступок возможно совершить лишь из настоящих чувств. Надуманное желание быть самим по себе к ним не относится. Как и порождающий его страх разочарования и предательства.

— Да что ты знаешь о моих чувствах и желаниях! — выплюнул мужчина.

— Ничего, как и ты сам, — Юна подняла рубаху капитана и протянула ему, давая понять, что занятие окончено.

— Считаешь меня слепцом? Или глупцом? — не унимался тот.

— Упрямцем. Я буду ждать тебя завтра и хочу, чтобы ты подумал, прежде чем соглашаться. Но если придёшь, я больше никогда не коснусь этой темы.

— Я приду, — бросил Винтерсблад и вышел из грузового отсека.

Механические птицы

73-й год эпохи тридия

Он пришёл. И на следующий вечер, и через день, и через два. Началась череда изнурительных тренировок, на которых у Винтерсблада ничего не получалось. Через пару недель он догадался взять в левую руку кортик — в помощь сабле, и тогда дело пошло веселее. Но Юна всё равно справлялась с капитаном играючи, а он уставал так, что едва мог доползти до своей койки. Погоняв его таким образом месяц, она наконец-то начала объяснять технику боя.

— Смотри, показываю, — говорила подполковник, забирая у Блада саблю с кортиком и вручая ему свой стальной веер, — ты делаешь так и оставляешь мне лазейку здесь. Видишь? Если чуть изменишь наклон лезвия, а кортик уведёшь сюда, — демонстрирует медленно, чтобы было понятно, — закроешься полностью, а потом развернёшься, — опять медленно; до конца выпада ещё далеко, но Блад уже понимает, что кортик полетит ему в ухо, — и вуаля! — остриё легонько клюёт его туда, куда он и предположил. — Понял?

Капитан кивает.

— Научишься работать против крыльев — никакой штык или сабля тебе будут не страшны, — Тень улыбается глазами.

— Нельзя было сразу всё объяснить, а не мучить меня предыдущие недели?

— Нельзя. Я даю тебе то и тогда, что и когда ты готов принять. Слушал бы ты меня так внимательно, как сейчас, с прежней своей самоуверенностью? С верой в то, что ты сам найдёшь решение и учитель тебе для этого не нужен?

Блад не ответил, лишь мрачно взглянул на Юну исподлобья, возвращая ей её оружие.

— Давай попробуем! — командует Тень, и капитан делает всё так, как она ему показала, но его кортик, вместо того, чтобы затормозить у виска подполковника, проваливается в пустоту, а сам Винтерсблад чувствует остриё пера у основания своего черепа. — Но можно и так, — Тен чуть надавила на веер, оставив на коже офицера маленький прокол.

— Это нечестно, — возмутился Блад, — ты показала совсем другое!

— А ты разве спросил, есть ли у меня варианты ухода от такого выпада? Попросил меня показать их?

Капитан упрямо молчал, уже догадываясь, к чему ведёт Тень.

— Так может быть, ты сам виноват в том, что у тебя сейчас ничего не вышло? Но обвинить другого в нечестности, конечно, проще, чем спросить совета или, помилуй боги, обратиться за помощью! Верно?

— У меня не было времени подумать, — огрызнулся Блад.

— Всё равно ничего бы не придумал, — пожала плечами Юна, — ты всё никак не усвоишь главный урок: не стоит записывать во враги весь мир, включая своих союзников: одному против всех не выстоять. Ну что, хочешь о чём-нибудь меня попросить, или продолжим?

Не ответив, Винтерсблад повторил выпад и полетел вверх тормашками, опрокинутый очередным незнакомым приёмом Юны. Её до блеска начищенный сапог упёрся капитану между ключиц и не позволил ему встать.

— Подумай пару секунд, — сказала Тень и не глядя отбила стальным веером занесённую Винтерсбладом саблю, выбив её из руки мужчины.

— Да ты издеваешься! — воскликнул он, распластавшись на залитом жёлтым светом полу грузового отсека.

74-й год эпохи тридия

— Да ты издеваешься! — выкрикнул отброшенный к стене Блад.

Лезвия одного из стальных крыльев Юны вошли в стенку по обе стороны его шеи, оставив на коже неглубокие порезы.

— Ты хоть раз так делала? Метала их хоть когда-нибудь — в бою или на тренировке?! — он дёрнул веер, пытаясь освободиться из ловушки, но тот слишком глубоко засел в деревянную обшивку. — Я не был к этому готов! Даже не знал, что так можно!

— Теперь знаешь, — спокойно ответила Юна, вытаскивая из стены своё оружие, — ты не оставил мне выбора, пришлось действовать вне правил, — она сложила крылья и надела китель, давая понять, что занятие окончено.

— Что-о? — не понял Винтерсблад. — Что значит — «не оставил выбора»? — он преградил ей выход из малого грузового отсека.

— То и значит. Поражение для меня не выбор, — Тень отстранила мужчину с дороги и пошла прочь.

— То есть ты с двумя веерами едва не проиграла мне с саблей и кортиком? Серьёзно?! — не поверил Блад, провожая опешившим взглядом спину Юны.

Подполковник не ответила и даже не оглянулась, лишь шутливо помахала ему пальцами над своим плечом, прощаясь.

75-й год эпохи тридия

— Да ты издеваешься! — выдохнул Винтерсблад, глядя на три окружившие его механические фигуры, с которых Тень только что сдёрнула чехлы.

Это были железные птицы, похожие на цапель, ростом выше капитана, с длинными заточенными клювами и крыльями, как веера Юны. У каждой был ключ, приводивший в движение механизм.

— Я должен противостоять этим чудищам один, с саблей и кортиком?

— Не один, — подполковник вошла в круг между птицами и расправила свои веера, — теперь мы будем работать вместе, а не друг против друга. В одиночку против них не выстою даже я.

76-й год эпохи тридия

— Да ты издеваешься! — Винтерсблад без стука ворвался в кабинет Юны, и дремавшая на плафоне настольной лампы одноглазая сорока испуганно подскочила. — Макги? Ты серьёзно?! После боя, выигранного благодаря мне, ты подаёшь бумаги на повышение Макги?!

Сидевшая за письменным столом Тень оторвалась от своих бумаг.

— Я подала прошение о твоём награждении, капитан, — отвечает с неизменным спокойствием, — и не переживай, твой подвиг не останется незамеченным: он уже во всех газетах.

— К чёрту награждение! Что толку с очередной медали? Я хочу повышение!

— А я хочу пирог с патокой, сходи принеси! Это приказ.

Блад удивлённо моргнул и сбавил тон.

— Откуда я его возьму, мы же в небе! Послезавтра пришвартуемся, и…

— То есть всему своё время? — перебила его Юна. — И пирогу с патокой, и твоему повышению?

— Но я заслужил это повышение, — вновь разгорячился офицер, — и задолго до прошлого боя! Я думал, что уж после него — точно… Мне уже двадцать семь! Я что, так и буду до конца дней в капитанах?!

— А я, по-твоему, пирог не заслужила? — Тень поднялась со своего места, почесала шею вспугнутой шумом Точке. — Я давно о нём мечтаю, а ты говоришь, что не будет мне никакого пирога.

— Да при чём здесь это?! Будет тебе пирог, но не сейчас!

— Ш-ш-ш! — Юна прижала палец к губам, заставляя Блада замолчать. — Ты сам себе уже ответил. Поверь, я знаю, что делаю. Вопрос считаю исчерпанным. Свободен!

77-й год эпохи тридия

— Да ты издеваешься! — раздосадованно вздохнул Винтерсблад, откинув краешек ткани, которой были закрыты тела убитых, сложенные в малом грузовом отсеке. — Ты же знаешь, я в состоянии защитить тебя! Зачем?!

Под тканью лежал мёртвый Макги с волосами цвета снега. Юна, лично составлявшая списки убитых, строго посмотрела на Блада поверх покрытых тканью тел:

— В этот раз ты бы не смог. Боги открыли мне, что по-другому мне не спастись.

— Боги!.. — взмахнул рукой мужчина. — Почему? Сколько я уже спасал твою жизнь? С чего вдруг ты решила, что именно в этот раз я не смогу этого сделать, не смогу даже закрыть тебя собой? — с горечью спросил он.

— С того, что в этот раз я закрывала собой тебя, — бесстрастно ответила подполковник.

Винтерсблад не нашёлся, что сказать. С усилием потёр глаза, сжал переносицу пальцами, задумался. Спустя несколько глубоких вдохов провёл ладонью, ероша волосы, ото лба к шее, поднял взгляд на Тен.

— Если ты можешь вот так спасти другого… Почему не спасла Медину?

Подполковник вздохнула: она, как и весь 286-й полк, тоже скорбела по погибшему пилоту «Заклинателя воронья».

— Могу, но не всех. Пожалуй даже — только тебя.

— Но почему?

— Не знаю. Думаю, дело в том первом разе, когда ты отвёл от меня смерть, забрав часть на себя. Что-то связывает нас с тобой с тех пор. Но что — не смог сказать даже верховный шаман на Хоффосе, а ему много что открыто.

78-й год эпохи тридия

— Да ты издеваешься! — потрясённо ахнула Тень, войдя в малый грузовой отсек.

На памяти Винтерсблада, она впервые потеряла самообладание.

— Я починю, — запыхавшись, произнёс Блад.

Он стоял посреди зала с саблей и кортиком в руках, по пояс голый, весь в крови, сочившейся из многочисленных порезов на теле. Вокруг него предсмертно скрежетали уцелевшими шестерёнками разбитые механические птицы.

— Это ты всё… — проговорила Юна, окидывая взглядом место побоища, — …один?

Блад кивнул, всё ещё пытаясь отдышаться.

— Ты идиот, майор, — сделала вывод Тень, — самоубийца! В одиночку с ними не справиться даже мне!

Мужчина улыбнулся, стирая с подбородка кровь тыльной стороной ладони.

— Но я — справился.

Юна красноречиво скривилась.

— Попортил мне оборудование! — проворчала она, стараясь скрыть своё изумление и гордость за ученика.

— Я почи…

— Да ну тебя, — махнула она рукой, склоняясь над ближайшей птицей, — ты и штепсель от дросселя не отличишь! Попрошу капитана, пусть пришлёт кого-нибудь из механиков.

***

— Спишь? — шёпотом интересуется священник, сам только что продравший слипающиеся веки.

— Нет, — отвечаю, — просто задумался.

— Эта девочка… Она была единственной, кого ты любил?

Я уже так далеко ушёл в своих молчаливых воспоминаниях, пока старик дремал, что не сразу соображаю: речь об Инеш. Молчу. Не знаю, что сказать. У меня никогда не получалось так легко говорить о любви, как это делал Асмунд. А сейчас не получается даже думать о ней. Но, вопреки этому, чувствую, как к горлу подкатывает история с Анной. Девочкой, поцеловавшей меня в душной, заваленной тряпьём кладовке позади приютской прачечной. Девочкой, которую я не забывал со своих шестнадцати и вновь встретил в двадцать девять. Значит, пришло время рассказать и эту историю. Повыдергать из себя оставшиеся нервы и уже спокойным, безучастным пойти на расстрел.

Анна

79-й год эпохи тридия

Стоял тёплый и ласковый июнь — самое приятное время для двухнедельного увольнения после полугода тяжёлых боёв и длительных полётов. Первые три дня своего отпуска Винтерсблад провёл в одном из лучших публичных домов Детхара, на четвёртый день заскучал и от нечего делать купил местную газету. Не читая, он пролистнул первую полосу, с которой на майора смотрел его же фотографический портрет, быстро пробежал глазами вторую и третью полосы. Не найдя ничего для себя интересного, уже хотел бросить газету в урну, как заметил среди объявлений четвёртой полосы нечто любопытное.

В Хадвилле — маленьком городке неподалёку от Детхара, где жила элита Траолии, а на лето снимали дачи богатейшие люди Бресии и (реже) Распада, — открывался конный клуб. Разумеется, устраивалось пышное празднество, но заинтересовало Винтерсблада не это. В честь открытия организовывались дружеские скачки среди любителей верховой езды в возрасте от двадцати до тридцати пяти лет. Требовалось записаться и уплатить пошлину участника; победителю обещался крупный денежный приз и бесплатное годовое членство в клубе.

Майор, хоть и давненько не сидел в седле, верховую езду очень любил и решил не упускать возможность приятно провести время и — чем чёрт не шутит, — может быть, даже выиграть главный приз.

До Хадвилля было около двух часов езды по побережью; до открытия конного клуба оставалось чуть больше суток, и Блад, не задерживаясь, отправился на вокзал и взял билет на ближайший поезд.

Публика на перроне собралась представительная. Обеспеченные мужчины средних лет — банкиры или чиновники — путешествовали всем домом: с ухоженными жёнами, которые, несмотря на июньское тепло, кутались в дорогие меха; с детьми, одетыми со взрослым лоском, искоса поглядывающими на окружающих с детским любопытством пополам со взрослым презрением; с гувернантками, что крепко держали этих маленьких «взрослых» детей за руки; с горничными, выше головы нагруженными круглыми шляпными коробками; с флегматичными дородными кухарками, недовольно плетущимися в арьергарде процессий. Мужчины постарше, затянутые в дорогие модные костюмы и увенчанные благородной сединой, держали под локотки совсем юных, небесно красивых девушек: любовниц или, что чаще, — лучших и самых дорогих куртизанок столицы. Богатые юноши ехали отдыхать компаниями человек по пять и более, а незамужних девушек сопровождали престарелые компаньонки или нянюшки.

Блад в своей военной форме среди этого сборища выглядел, как чеснок в вазочке с клубничным десертом, но оглядывались на него не поэтому. Его узнавали. То и дело до майора долетали женские шепотки: «Смотрите, а ведь это тот самый офицер — из газет! А в жизни-то он куда как симпатичнее! А какой у него кот, только посмотрите! Это ведь его кот?». Кукуцаполь, с достоинством воздев хвост к небесам, стоял у ноги офицера: передние белые носочки рядышком, как по линеечке, задние лапки весьма изящно «зайчиком» (коленки вместе, мысочки врозь).

В белоснежных клубах пара, с оглушительными гудками подкатил состав, такой же нарядный, как и толпа на перроне. Винтерсблад занял очередь на посадку и почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Не такой, как остальные, ощупывавшие его уже минут пятнадцать. Этот взгляд был особенным: он не вызывал желания смыть его с себя струёй холодной воды.

Майор повернул голову в сторону смотрящей. Он узнал её сразу, несмотря на то, что с их последней встречи прошло четырнадцать лет. Анна Рид, стоявшая у вторых дверей в тот же вагон, что и Винтерсблад, повзрослела и похорошела, но в целом изменилась мало. На ней было невычурное, но явно дорогое платье, подчёркивающее тонкость и изящность линий её стана, а к причёске была приколота маленькая шляпка. Мягким каштановым локонам ни причёска, ни шляпка явно не нравились, и пряди так и норовили выскользнуть из-под удерживающих их шпилек и рассыпаться по плечам.

Молодую женщину сопровождала невысокая строгая старушка с узким мышиным личиком и седыми волосами, до зеркальной гладкости зачёсанными в пучок. Скромное серое платье и чёрная шаль выдавали в ней не родственницу или приятельницу, а компаньонку, нанятую для путешествия.

Анна была прекрасна! Настолько, что Винтерсблад забыл о своей очереди и не сразу услышал, как его поторапливает стоящий позади мужчина. Она узнала майора: это было видно по её глазам. Узнала, но, незаметно для компаньонки, сделала знак «ш-ш-ш», угадав его желание подойти к ним, а потом кивнула на вагон. Блад всё понял: они ехали в одном вагоне, и ему следовало подсесть к ним как будто случайно, словно они с Анной незнакомы.

Пассажиры расселись по свободным купе, устроившись на мягких диванчиках вишнёвого цвета, поезд дал гудок и тронулся. Переждав у окна в проходе, Блад отправился искать Анну.

К счастью, женщины были в купе одни. Они сидели на одном диванчике: Анна, сняв шляпку, со скучающим видом прислонилась виском к деревянной оконной раме; её спутница обеими руками держала на коленях ридикюль и суровым видом напоминала престарелую служебную собаку, выполняющую команду «охраняй!».

Офицер потянул на себя золочёную дверную ручку и, заглянув внутрь купе, улыбнулся самой очаровательной из всех своих улыбок — старухе.

— Позволите, мадам? — любезно поинтересовался он. — Кажется, свободных мест в вагоне больше не осталось…

Старуха, зыркнув на Винтерсблада и ещё крепче вцепившись в потёртую ручку своей сумки, недовольно поджала губы.

— Сочтём за честь, сэр! — прервала затянувшееся молчание Анна.

— Господину Уэлчу это не понравится, — приглушённо проскрипела нянька, косясь на молодую женщину, — а он платит мне за то, чтобы я доставила вас, мисс, в целости, сохранности и в срок!

— Господина Уэлча можно и не расстраивать такими мелочами, — мягко заметила Анна, — ведь господин офицер просто хочет доехать до своей станции и вряд ли задержит поезд или съест меня по дороге. Тем более — это сам господин Винтерсблад, герой Распада! Присаживайтесь, прошу вас! — это уже Винтерсбладу.

Старуха потемнела лицом, но подобрала из прохода ноги в чёрных заношенных башмаках, чтобы мужчине было удобнее пройти.

Рядом с майором на диванчик запрыгнул кот, с наслаждением потянулся и свернулся клубком, закрыв пушистым хвостом нос. Анна равнодушно отвернулась обратно к окну; её компаньонка с мрачным подозрением сверлила Винтерсблада пристальным взглядом; купе погрузилось в долгое муторное молчание. Блад глянул в окно и встретился глазами с Анной: она смотрела не на улицу, а на него в отражении стекла. Женщина едва заметно улыбнулась с неподдельной, плохо скрываемой радостью.

— Как зовут вашего зверя, сэр? — нарушила гнетущую тишину старуха.

— Его зовут Поль, мэм.

— Он очень крупный для обычного кота. Сколько в нём фунтов?

— Полагаю, около тридцати, мэм.

— Слишком крупный, — старуха неодобрительно покосилась на Кукуцаполя, — должно быть, на его прокорм уходит жуть как много мяса?

— Он отличный крысолов, — любезно отозвался Блад, и во взгляде компаньонки мелькнуло уважение.

— Вы едете в Хадвилль? — спросила она, и Анна едва заметно мотнула головой.

— Н-нет, — заметив этот знак, соврал Винтерсблад, — я еду навестить друга. Выйду станцией раньше.

Старуха удовлетворённо кивнула. Остаток пути они ехали в молчании, пока она любезно не подсказала офицеру, что поезд подходит к нужной ему станции. Винтерсбладу с Кукуцаполем пришлось выйти в коридор.

Поезд остановился, постоял минут семь и тронулся дальше, в Хадвилль. В коридор вышла Анна, огляделась по сторонам, заметила в конце вагона Винтерсблада и пошла к нему.

— Задремала, старая кошёлка, — улыбнулась она облегчённо и вместе с тем немного нервно, — если проснётся, скажу, что выходила подышать воздухом, — женщина подняла глаза на майора и замолчала.

А потом вдруг обняла его, быстро и резко.

— Господи, Шентэл! — прошептала она в расстёгнутый ворот его кителя и отстранилась — так же быстро, как и до этого прильнула к нему. — Я читала о тебе… И до статей — я помнила… не забывала…

— Я тоже, — тихо ответил Блад, и Анна улыбнулась, сверкнув влажными глазами.

— Ты же в Хадвилль? — спросила она.

— Да, на открытие конного клуба. А ты?

Женщина поморщилась.

— Домой… Старик Уэлч совсем болен, доктор рекомендовал ему перебраться в местечко потише Детхара, так что теперь мы живём в Хадвилле, — Анна невесело усмехнулась, — вещи перевезли ещё на прошлой неделе, его — позавчера, теперь и до меня очередь дошла. Вон, приставил ко мне сторожевую собаку… — кивнула в сторону своего купе. — Этот старый хрыч так боится, что я сбегу от него, что даже документы мои хранит в банковской ячейке!

— А ты пыталась? Сбежать?

В глазах Анны мелькнула злая искорка.

— Семь раз. И не пыталась, а сбегала! Но у него везде ищейки, каждый раз меня ловили и возвращали «папеньке». Опекун чёртов! Бумаги оформил, словно кобылу себе купил: никуда без его ведома нельзя, пока незамужняя. А уж брал он меня из приюта никак не для того, чтобы кому-то в жёны отдать! Ну ничего, как подохнет — некому будет за мной смотреть, а все его деньги мне отойдут, как единственной наследнице! Недолго осталось, я подожду, — её щёки окрасились гневным румянцем. — Большой белый дом на углу Кингвуд и Биверстрит, — ещё тише прошептала она, — позади — сад, после десяти вечера Уэлч спит, прислуга отпущена. Я не буду запирать заднюю калитку, если ты вдруг захочешь прийти… — она с надеждой глянула офицеру в глаза и, легонько сжав его руку, отправилась обратно в своё купе.

— И ты пришёл? — интересуется священник.

Не понимаю — почему, ведь ответ он уже знает. Догадался.

Конечно, я пришёл. В дальнем углу сада была старая беседка, заросшая вьюнком так сильно, что даже вход в неё нельзя было найти, если не знаешь точно, где искать.

На побережье летние ночи темны и долги, и мы с Анной разговаривали обо всём на свете, пока небо на востоке не начинало розоветь. Тогда я уходил, прячась в исчезающей ночной тьме. Когда добирался до гостевого домика, в котором снимал комнату, уже было светло. Светло и свежо. Под ногами скользили влажные от опустившегося утреннего тумана камни мостовой, над головой пронзительно кричали чайки. Пахло морем, и свежей рыбой, и чем-то лёгким, искристым, похожим на розовое игристое. Бессонная ночь щипала веки, но сердце билось быстрее, чем ему положено, и казалось чуть захмелевшим, поэтому я брал полотенце и отправлялся освежиться на пока ещё пустынный пляж.

Мы с Анной были совсем чужие друг другу люди, которых связывал всего лишь маленький эпизод из детства, но почему-то казалось, что мы знали друг друга всю жизнь, только очень долго не виделись, — и сами не замечали, сколько же тоски накопилось в каждом из нас из-за этой разлуки.

Теперь она — разлука — была невыносима, даже если длилась всего несколько часов. И в десять вечера я вновь открывал маленькую калитку, затерявшуюся среди розовых кустов, и шёл узкой тропочкой к беседке, в которой ждала меня Анна. Вкус её поцелуев, как и четырнадцать лет назад, напоминал спелую, нагретую на солнце ягоду черешни…

Из увольнения я вернулся словно на крыльях. Любовь Анны, осознание того, что она ждёт меня, сделали меня неуязвимым. Я шёл в бой, как обычно ходят на кутёж: с азартом и вдохновением. Тен усмехалась, что к тридцати я потерял всякий страх. Бресийские газеты писали о моих удачливости и нахальстве, оборачивающихся для имперцев большими потерями, а так же о крайней жестокости и беспринципности. Это уж они приврали! Но за мою голову назначили высокую цену.

Распадские репортёры тоже привирали (куда без этого!), но уже в мою пользу, воспевая мою отчаянную рисковость и незаурядные боевые качества. А я тем временем думал лишь о следующем увольнении, когда вновь смогу увидеть Анну Рид.

Наступил декабрь, а с ним — и долгожданные две недели отпуска. Первым же рейсом я метнулся в Хадвилль. На зиму город затих, словно впал в спячку: траольская молодёжь разъехалась в места, насыщенные балами и приключениями; иностранцы предпочитали зимний отдых в Детхаре, и в Хадвилле в холодное время оставались лишь почтенные богачи, которые в силу возраста шумному веселью предпочитали тихое уединение.

Старик Уэлч стал совсем плох и уже не поднимался с постели; домом заправляла Анна. Темнело рано, народу на улицах не было, и мисс Рид, чтобы выкроить для нас чуть больше времени, перенесла ужин на час раньше, и в восемь уже отпускала прислугу на ночь. В полдевятого она встречала меня у задней калитки и провожала через заснеженный сад к чёрному ходу. Её комната находилась на втором этаже, рядом с комнатами опекуна, но в мансарде была ещё одна спальня, для гостей, которой не пользовались уже много лет. Она-то и стала местом наших тайных свиданий, тем более что в мансарду можно было попасть по чёрной лестнице не заходя в дом.

— Знаешь, а я ведь и правда все эти годы думала о тебе, Шентэл Винтерсблад! — однажды призналась мне Анна.

Утопая в пуховой перине на широченной старинной кровати с балдахином, мы наблюдали, как за мансардным окошком молчаливыми чайками кружатся большие пушистые снежинки.

— Не знаю, чем ты меня взял, долговязый мальчишка в обсиканной приютской форме, — хихикает она, прижимаясь к моему плечу.

Я чувствую, как её мягкие локоны щекочат мне щёку, слышу их шоколадно-можжевеловый аромат, густой и тёплый.

— Вонючая приютская форма — ещё не самый скандальный мой вид на тот период, — ухмыляюсь.

Угадываю её ответную улыбку. Мои пальцы нежно касаются тёмных волос и утопают в них полностью.

— Когда мерзкий Уэлч слюнявил меня своими поцелуями, я старалась представить тебя, чтобы не было так противно. Выходило скверно: никак не получалось вообразить, каким ты стал… Пока я не увидела твой фотопортрет в газете.

— Разочаровалась? — шучу.

— Дурак! — шепчет.

Улыбается, приподнявшись надо мной на локте. Шоколадные волосы мягкой волной падают мне на грудь и лицо. Анна тихо смеётся, откидывает их за плечи и склоняется к моим губам…

Светает поздно. Прислуга из своей пристройки появляется тоже поздно — к восьми (новые порядки Анны). Я должен уйти в семь.

Этим утром Анна не провожает меня — она спит, и я не бужу её. Одеваюсь, спускаюсь по чёрной лестнице. Перед дверью на хозяйскую половину останавливаюсь. Думаю. Отворяю её и прохожу на второй этаж.

Спальня Уэлча не заперта. Внутри темно, душно и пахнет аптекой. Гардины опущены, в центре комнаты — гигантское ложе. На нём, среди перинно-подушечных айсбергов, кривым и сморщенным засохшим сучком лежит гнусный старикашка. Серо-жёлтый, в старомодном ночном колпаке с кисточкой, покрывающем плешивую голову. Ладони — поверх одеяла, сложены на груди, как у покойника. На столике подле кровати — выставка всевозможных лекарственных снадобий.

В комнате, как и во всём доме — тишина. Я слышу, как бьётся моё сердце: слишком озверело бьётся, чтобы дать мне просто так уйти от одра того, кто столько лет…

Беру одну из подушек и нависаю с ней над сухим морщинистым грызлом.

Как же я ненавижу тебя, проклятый старый извращенец! И с каким удовольствием убил бы тебя! Но… не так. Не спящего, неходячего, полудохлого от болезней и старости. Не в темноте собственной твоей спальни, приложив подушку к пожелтевшему, как старая бумага, клюву!

С яростью отшвыриваю подушку прочь.

Почему я не додумался найти тебя раньше, пока ты ещё не был так хрупок и немощен, как засохший лист? Когда ты мог бы сопротивляться, и твоё убийство не казалось бы таким мерзким, таким низким, как сейчас!

— Чтоб ты сдох в адских муках, гниль ты паскудная, — шепчу ему сквозь зубы, — да поскорее! — и покидаю комнату.

И он сдох. Не знаю уж, в муках или нет, но практически сразу после моего возвращения на «Заклинатель воронья». Через пару недель, после тяжёлого боя, в котором я, кажется, прыгнул выше собственной головы, я вытребовал у Юны вместо очередной медали два дня увольнения и рванул в Хадвилль.

***

Скорбеть у Анны выходило плохо. Похоронив человека, «заменившего ей родителей», она наконец избавилась от его давления и сожгла так ему нравившиеся узкие кружевные наряды и маленькие старомодные шляпки; переоделась в простые платья с просторными длинными юбками и пышными рукавами; позволила себе носить вошедшие в моду расшитые корсеты, которые теперь надевали поверх платья, а не те древние, служившие дамам бельём во времена юности Уэлча.

Она выбросила все шпильки и украшения для волос: теперь никто не заставит её делать ненавистные пучки! Но самое главное — Анна получила наследство, а вместе с ним — маленький ключик от банковской ячейки, в которой хранились её документы. Теперь госпожа Рид была богатой, независимой, свободной. И чтобы увидеть её, совсем не обязательно было прибегать к помощи задней калитки и чёрной лестницы.

Винтерсблад вошёл через парадное крыльцо. О нём госпоже Рид доложили по всей форме, а потом проводили офицера в малую гостиную. Анна чопорно поздоровалась и отпустила экономку. Но едва затворилась за ней дверь, как хозяйка бросилась мужчине на шею.

— Чёрт, — усмехнулся Блад, лёжа на мягком светлом ковре в гостиной среди разбросанной одежды, — а я ведь хотел сделать всё как положено! Красиво и по правилам.

— Что? — лежащая на его плече Анна запрокинула голову, чтобы увидеть лицо мужчины.

Тот пошуршал рукой в валяющемся рядом кителе и поднёс к глазам женщины что-то, сверкнувшее яркой рубиновой искрой.

— Мисс Рид! Окажете ли вы мне честь, став моей женой? — с шутливой официальностью спросил Винтерсблад.

Новый директор

Обвенчаться они договорились через пять месяцев, в следующее увольнение Винтерсблада. Он порывался выпросить у Тен пару выходных дней на свадьбу уже в следующем месяце, но Анна сказала, что хочет провести со своим законным супругом хотя бы несколько суток, а не остаться в одиночестве сразу после венчания, поэтому решено было повременить до отпуска. На следующий день офицер уехал, оставив стареющего Кукуцаполя на приспособленной специально для него подушечке с золотыми кисточками у камина в большом доме Анны. Кот не возражал. Блад вернулся на «Заклинателя воронья» окрылённым, и Юна подшучивала, что ещё чуть-чуть, и майору для полёта цеппелин уже не понадобится.

Январь пролетел быстро, а в феврале бои поутихли, и «Заклинатель» был отправлен в недельный патруль. Наступило самое скучное и тягомотное время: и на землю не сойдёшь, и на борту заняться особо нечем. Во всяком случае — воздушной пехоте.

Экипаж цеппелина работал в обычном режиме; канониры несли вахту согласно расписанию, а пехотинцы, обязанные присутствовать на дредноуте во время патрулирования лишь для непредвиденного боя, — отсыпались, резались в карты и рассказывали друг другу всевозможные байки. Все были в принципе довольны. Не так, как если бы их отпустили в увольнение, но всё-таки в карты играть — не в бой идти!

Тяготились патрулём только Тен и Винтерсблад, которым пришлось засесть за ненавистную бумажную работу, накопившуюся за месяц.

— В двух экземплярах, — не отрываясь от своей бумаги, буркнула Тен, когда Блад, сидевший напротив неё за письменным столом, с лицом довольным и просветлевшим отложил последний дописанный документ в стопку готовых.

— Чёрт! — скривился он, забирая листок обратно. — Терпеть не могу эти бумажки!

— Значит, будешь из тех сумасшедших полковников, которые первыми лезут в пекло, а не сидят в кабинете, с личным адъютантом при дверях, — усмехнулась Тен. — Оставь, завтра доделаешь, ночь уже. Иди спать.

— А я стану полковником? — оживился Блад.

— А ты сомневаешься? — хмыкнула Юна.

И тут ночную тишину, нарушаемую лишь тихим гудением моторов цеппелина, разорвала сирена боевой готовности. Винтерсблад взвился на ноги, на пол полетели исписанные листы бумаги, Тень неуловимым глазу движением оказалась в центре кабинета рядом с майором. В чернильном кусочке ночного неба, видимом в иллюминатор над рабочим местом Юны, что-то взорвалось оранжевой вспышкой.

Тело Винтерсблада среагировало раньше, чем он успел осознать, что притаившийся в темноте на их территории враг, о котором предупреждал капитан «Заклинателя» сиреной, открыл по ним огонь. Майор сгрёб Юну в охапку, разворачиваясь спиной к иллюминатору, чтобы закрыть подполковника собой.

За спиной оглушительно грохнуло; дредноут, закладывавший резкий крюк в попытке уйти от снарядов, взбрыкнул.

От взрыва и сильного толчка оторвался прикрученный к половицам тяжёлый письменный стол. Он с разгона врезался в Винтерсблада, опрокинул их с Юной на пол и, проехав над ними, треснулся в стену, оставив глубокие щербины на обшивке. Дредноут качнуло в другую сторону, словно маятник. Стол, чуть помедлив, поехал обратно, но уже углом вперёд, нацелившись на поднимающихся на ноги людей. Блад успел оттолкнуть Юну, но не успел откатиться сам: его снесло тяжёлой тумбой письменного стола, протащило до противоположной, искорёженной взрывом стены и впечатало в обломки обшивки. Винтерсблад крикнул от резкой боли, прострелившей его спину, и эхом ему ответила Тень. Сверху вывалился выдвижной ящик, треснув майора по лбу и осыпав бумагами.

«Заклинатель воронья» продолжал маневрировать, отстреливаясь от противника. Стоило отдать должное новому капитану: в них больше ни разу не попали. Судя по отблескам пламени, плясавшим на стене напротив разбитого иллюминатора, напавший цеппелин горел, но всё равно продолжал стрелять по распадскому дредноуту.

— Что с твоей спиной, чёрт возьми? — сдавленно простонала Юна, поднимаясь на ноги. — Я тоже чувствую. Твою боль, — она доковыляла до придавленного к раскуроченной стене майора, попыталась сдвинуть тяжёлый письменный стол.

Не вышло.

— Погоди! — Тень выглянула в коридор и позвала первого попавшегося солдата.

Им оказался Вальдес.

— Помоги отодвинуть стол, только осторожно! — приказала она. — Берись за тот край! Раз-два! — вдвоём они отволокли стол, освободив Винтерсблада.

Тот, бледный, как сметана, растянулся на полу, перевернувшись на спину. Было заметно, что движение причинило ему сильную боль.

— Что, майор? — требовательным, раскалённым от беспокойства тоном спросила Юна. — Что?! Не молчи!

Блад лежал, закрыв глаза, и то ли напряжённо прислушивался к своему телу, то ли пережидал приступ боли. Возможно, и то и другое сразу.

— Винтерсблад! — гаркнула потерявшая терпение Тен.

Вальдес вытаращил на неё глаза, оторвавшись от распростёртого на полу ротного: такой нервной он её ещё не видел.

— Сломан позвоночник, — подытожил свои молчаливые наблюдения Блад, — но ноги я чувствую, значит, нервы должны быть более-менее целы…

— Чёрт тебя дери, майор! Говори, что нужно делать!

— Пока ничего. Сейчас ты полезнее внизу. Иди, я отсюда не убегу.

Однако внизу от Юны, как и от остальной пехоты, толку не было: до абордажа дело так и не дошло. «Заклинателю» не удалось сбить вражеский цеппелин, но тот, пусть каким-то чудом и потушил пожар на борту, всё-таки получил серьёзные повреждения и спешно вышел из боя. Распадский дредноут догонять агрессора не стал: у него самого были пробиты несколько баллонов с тридием, и оставаться в воздухе было опасно.

Капитан принял решение покинуть патруль и для необходимого ремонта идти на распадские верфи, запросив «Заклинателю» замену. Юна настояла на том, чтобы вызвать санитарный дирижабль-перевозчик для тяжелораненого майора. Ближе всех оказалась медицинская служба Траолии.

— Вот и отлично, — кивнула подполковник, — их больницы гораздо лучше наших!

На рассвете привязанного к снятой с петель двери Винтерсблада переправили на пристыковавшийся к «Заклинателю» небольшой дирижаблик с двумя белыми полосами и красным крестом на борту. К Юне, опознав в ней командира, подошёл один из медбратьев.

— Простите, мэм…

— Сэр!

— Сэр… Траолия всегда рада прийти на помощь в мирных целях, но внешняя политика нашей страны…

— Короче! — рявкнула Юна, сложив на груди руки.

— Лечение будет платным, — высказал основную мысль медбрат, — мы можем принять раненых любой из сторон, но только как частных лиц: за их счёт. Наша политика не допускает никакого вмешательства в военный конфликт между Бресией и Распадом, в том числе и оказание помощи кому-то из них.

— Развёл тут танцы с фланцами! — закатила глаза Тень, вытаскивая из внутреннего кармана кителя деньги. — Этого хватит?

— Да, мэм… то есть — сэр! Этого вполне хватит.

— То есть помощь, оказанная за деньги, помощью не считается? — хмыкнула она.

— Это коммерческие отношения. Человек (не армия и не другая страна) покупает у нас услугу, мы её продаём, — пробормотал медбрат, заискивающе улыбаясь, и поспешил убраться на свой дирижабль.

— Эй, стой! — окликнула его Тень. — Куда вы его отвезёте?

— В главную больницу Треймонда, мэм… сэр!

***

В этом проклятом заведении я и провалялся целых три месяца. Распятый на наклонённой твёрдой столешнице, пристёгнутый ремнями, словно буйнопомешанный (отстёгивали меня только для того, чтобы поесть и выполнить лечебные упражнения).

В таком вот виде получил долгожданное повышение. Но звание подполковника не порадовало меня: врачи сходились во мнении, что допуска к боевым заданиям мне не видать как минимум год. Я протестовал и спорил с ними. Выглядел, наверное, весьма комично: связанный по рукам и ногам, в трусах и нелепых медицинских приспособлениях.

Меня, конечно, никто не слушал. Говорили, что я родился в рубашке, что перелом несложный и срастись должен хорошо, что никаких серьёзных последствий быть не должно, — а ведь мог быть паралич ног! — И я неблагодарная скотина, раз чем-то ещё недоволен. Последнее, конечно, они говорили в более мягких выражениях, но суть была такая.

Единственной радостью была Анна, временно переселившаяся в Треймонд вместе с Кукуцаполем и ежедневно меня навещавшая.

— Ничего страшного, — старалась утешить меня она, — обвенчаемся в августе, когда ты полностью восстановишься, я подожду. Зато потом ты будешь ещё полгода со мной, а не где-то в небе со своей Тен!

Я не имел ничего против, чтобы насладиться медовым месяцем после свадьбы. Но год сидеть без дела! Год!!! Отлежав три месяца едва ли не овощем, я готов был сдохнуть, но поскорее вернуться в строй.

К маю мне разрешили вставать и ходить, но не сидеть, а через пару недель выписали. Несколько дней я провёл у Анны в Хадвилле, но потом пришлось вернуться в Клеук: меня за какой-то надобностью вызывали в Главное Управление Военно-Учебных Заведений Распада.

Явиться мне велено было к определённому времени в указанный кабинет, но он оказался закрыт. Я с полчаса плутал по этим, на кардан их намотай, лестницам (подъём по которым всё ещё был для меня болезненным приключением) в поисках кого-нибудь, кто бы подсказал, куда мне податься с идиотской серой бумажкой, на которой были проставлены дата, время и кабинет, но не была указана фамилия ожидающего меня полковника.

В конце концов я нашёл какого-то подпола, который, с любезным видом выслушав все мои неудовольствия, проводил в свой кабинет и извинился: полковник срочно уехал по другому важному делу, а моим вопросом поручил заняться ему, подполковнику Маккормику.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — Маккормик указал мне на стул.

Как специально поиздевался, сукин сын!

— Постою, — бурчу, как молодящийся дед, и переминаюсь с ноги на ногу: устал, но сидеть врачи мне пока не дозволили.

— Ах, простите! Вам, наверное, нельзя… по медицинским причинам? — любезно осведомляется подпол, и я душу в себе желание запихать ему его любезность… кхм… за шиворот.

Меряю его мрачным взглядом: весь с иголочки, тонкий-звонкий, усики по линеечке, блестят, уложенные воском, как и модненькая причёска: волосок к волоску. Любимец девушек, не иначе. Подполковник, мать его!.. Как же отличаются эти рафинированные кабинетные крысы от настоящих, регулярно бывающих в бою офицеров!

Маккормик чувствует неловкость, начинает суетиться, роняет какие-то папки… Молча наблюдаю за всем этим: нехрен было намекать на мою увечность! Временную увечность. Наконец он разбирается со своими многочисленными бумажками и озвучивает причину, по которой я здесь: мне, как «уважаемому и особо отличившемуся боевому офицеру, временно отстранённому от боёв, предлагается возглавить кадетское училище». Прежний директор «не оправдал высоких ожиданий», и они вынуждены искать ему замену. Договор на год, его продление зависит от качества моей работы и «нашего обоюдного желания сотрудничать».

Условия заманчивые: главное кадетское училище Распада — можно сказать, элитное. Воспитанники из лучших семей, находящиеся в училище на круглосуточном пансионе всю неделю, кроме выходных. Для меня — квартира в центре Клеука, два выходных в неделю, секретарь в помощь с бумажными делами, неплохое жалованье (даже по нынешним, стремительно взлетевшим распадским ценам) и возможность «научить чему-то полезному подрастающее поколение, а не просто перекладывать бумажки в одном из кабинетов какого-нибудь управления».

Хм-м… Вот сукин сын этот Маккормик: и ценность мою как боевого офицера отметил, и исподволь унизил нынешней моей бесполезностью! Теперь мой отказ от предложения поставит под этой бесполезностью жирную подпись. Хотя предложение-то и правда дельное! Особенно в сложившихся обстоятельствах. И я соглашаюсь.

Если б я тогда знал фамилию этого сраного полковника, курировавшего училище и назначившего мне встречу! Если бы только знал…

***

В новую должность Винтерсблад вступил с первого июня. Офицерский преподавательский состав напрягся: накануне в учительской взвинченным полушёпотом обсуждалось, что «уж этот влезет, куда его не просят! Скинет все бумаги на секретаря, а сам будет нам в затылок дышать на занятиях, мешать работать, а потом распекать у себя в кабинете, как мальчишек! Видели мы таких, медалями обвешанных! Эти всегда всё больше всех знают!» Штатские учителя, преподававшие общие дисциплины, злорадно косились на своих вечно заносящихся коллег в форме: «Ну должен же и вас кто-то к ногтю прижать! А то сами уж забыли, как порох пахнет, а всё подбородок перед нами задираете!»

Здание кадетского училища казалось только что отстроенным: чистенькое, оборудованное всем необходимым по высшему разряду, с отличной мебелью, прекрасной библиотекой и столовой с отменными обедами.

— Это наш благотворитель облагодетельствовал, — пояснял тощий сутулый мужичок с красной от волнения лысиной, в клетчатом костюме и больших очках, семенивший за новым директором — его личный секретарь.

— Кто у нас такой щедрый? — поинтересовался Винтерсблад, быстрым шагом обходя вверенную ему территорию, заглядывая в классы, кабинеты, туалеты и даже кладовки.

— Не могу знать, сэр! Благодетель желает оставаться инкогнито! Но ежемесячно, с зимы, посылает нам крупные суммы на развитие училища и для комфортного проживания в этих стенах кадетов. Дети — это же наше будущее! Верно, сэр? — невзрачный секретарь, не достающий Бладу лысой макушкой до плеча, старался не отставать от директора, забегал то справа, то слева, словно в подтверждение своих слов потрясая какими-то бумажками, подшитыми в жёлтые папки. — Вот мы тут и ремонт, и мебеля, и даже морскую рыбу из Траолии — еженедельно! Представляете? Е-же-не-дель-но! — сухой указательный палец с неровно обрезанным ногтем взметнулся вверх, словно восклицательный знак. — Врачи говорят, что детям рыба очень полезна, тем более если у них такие нагрузки, как в нашем заведении! Так что мы, силами нашего дорогого благотворителя (и, конечно, заботами нашего бесценного правительства, финансирующего училище), создаём наилучшие условия для воспитания достойных членов общества! — секретарь даже немного подпрыгнул от распиравшей его гордости и торжественности.

— Я понял вас, Монгайт, — сухо обронил Винтерсблад, — с вашего позволения, от аплодисментов воздержусь.

— Да… конечно… Как вам будет угодно, сэр, — не уловил сарказма секретарь.

Блад ознакомился с первым этажом и остановился у широкой нарядной лестницы, ведущей на второй, где располагались ученические спальни.

— Обопритесь на меня, сэр! — Монгайт тут же подскочил под его руку, угоднически подставляя своё плечо. — Вам ещё, должно быть, тяжело после вашей тра…

— Мне нормально, — мрачно отрезал офицер.

— И всё-таки, если вдруг оступитесь, я буду на подстраховке, подхвачу вас! — заискивающе улыбнулся секретарь, обнажив ряд мелких желтоватых зубов.

— Если ты меня «подхватишь», — мужчина с усилием подавил накатившее раздражение, — мне придётся заводить нового секретаря.

— Я секретарь-бухгалтер, сэр, — поправил Монгайт, и нас не заводят, а назначают, ваше благоро… ой, простите, господин подполковник, сэр!

Блад ошпарил бухгалтера недобрым взглядом, и тот совсем растерялся.

— Господин директор, сэр… — пролепетал он, стараясь как-то сгладить свою оплошность с имперским словечком: в Распаде такое обращение было не принято.

— Учту, — ответил директор и начал самостоятельное восхождение на второй этаж, оставив вспотевшего от волнения Монгайта у подножия лестницы.

***

В кадетском училище — лучшем в Распаде — директором которого стал подполковник Шентэл Винтерсблад, обучались мальчики с четырнадцати до шестнадцати лет. Программа делилась на три годовых ступени, на каждой ступени было по три класса численностью до двадцати человек. Их родителям такое образование стоило немалых средств; но в классах было и по два-три ученика на стипендии, сумевших набрать высший балл на вступительных испытаниях (а не «средний», которого было достаточно для «платников»).

Опасения преподавателей подтвердились: новому директору и впрямь было неинтересно сидеть за закрытыми дверями своего кабинета, зарывшись в бумаги — их он свалил на секретаря-бухгалтера.

Винтерсблад присутствовал на уроках, выборочно просматривал письменные работы учеников и особенно интересовался практическими занятиями по военным дисциплинам. Очень скоро он обратил внимание на самый малочисленный класс первой ступени, а точнее, на несоответствие наивысших во всём заведении отметок этих учеников в учётных журналах их реальному уровню знаний, подготовки и успеваемости.

Единственным «хорошистом» среди румянощёких отличников был стипендиат — молчаливый худенький парнишка с не по возрасту серьёзным взглядом. К урокам он был готов всегда, отвечал с пониманием, а не как зазубренную считалочку, но его учителя «топили» дополнительными вопросами, не входившими в программу. Остальных, невнятно что-то бормочущих, наоборот, вытягивали, как могли, едва ли не отвечая урок за них. Дело пахло взятками. Типичный имперский подход: если ты из богатой семьи, у тебя будет всё, что захочешь, и собственные твои заслуги и качества не важны.

Подведя итоги первого месяца и сделав для себя некоторые выводы, Винтерсблад собрал преподавателей в своём кабинете. Обсудив прочие моменты, он перешёл к самому, на его взгляд, важному. И неприятному:

— Скажите мне, пожалуйста, — начал он, — почему у нас во втором классе первой ступени неправдоподобно гениальные дети?

— О чём это вы, господин директор? — заёрзали на своих местах учителя.

— О том, господа, что, например, Стоукс, наш круглый отличник, не может связать и двух слов, отвечая урок! Ламберт не отличит револьвер от карабина, шинель от кителя, транспортник от дредноута, а заглянув в его тетради, я засомневался, умеет ли он писать. Но и у него тоже, если верить вашим журналам, сплошные «отлично»! А на Харрингтоне скоро форма треснет — такое отъел себе брюхо — у нас он лучший по физподготовке: и бегает быстрее всех, и нормативы у него такие, что… Чёрт возьми, даже я столько не отожмусь без передыху, сколько этот пузырь! Если верить вашим бумажкам, конечно. Хотя на занятиях я наблюдал иное…

— Ну, это талантливые дети, господин директор, очень незаурядные, — пробормотал кто-то из учителей с противоположного конца стола, — но отнюдь не все такие! Например, Уивер из того же класса. Мальчишка совсем…

— «Уивер из того же класса», — резко перебил Винтерсблад, — единственный там, кто заслуживает «отлично» по большинству дисциплин! По остальным же — никак не меньше «очень хорошо». Но в ваших журналах у него не бывает выше «удовлетворительно»!

— Незаурядные дети… — слабо раздалось с того же места, что и раньше.

— Незаурядные родители, я полагаю! — гаркнул Блад. — С незаурядными деньгами. Так?

Все молчали, сосредоточенно изучая край длинной столешницы, свои ногти или, откинувшись на спинку стула, — мыски собственных сапог под столом.

— Что притихли, господа? — вкрадчиво осведомился директор.

— Это, господин директор, — начал один из преподавателей, — не в нашей компетенции. Нам сверху спустили задачу, мы добросовестно её выполняем…

— Тьфу! — Винтерсблад брезгливо поморщился. — «Добросовестно»! Кто вам это «спустил», позвольте узнать? Прежний директор? Так его здесь уже нет! А я — директор нынешний (позвольте напомнить!) — запрещаю вам как завышать, так и занижать ученикам баллы! Всё понятно? Я проверю, не сомневайтесь.

— Господин директор, сэр, — всё тот же голос, — вашему предшественнику это приказали так же, как и нам, и мы думали… С вами разве не… беседовали?

— Нет, — отрезал Блад, — и я больше не хочу «беседовать» на подобные темы ни с вами, ни с кем другим. Я надеюсь, вы меня услышали и перестанете выделывать эти имперские фокусы!

***

Успеваемость учеников второго класса первой ступени стала правдоподобной уже на второй неделе июля. К концу месяца Винтерсблада вызвали к подполковнику Маккормику. О теме «беседы» директор догадывался. И не ошибся.

— Поймите, господин директор, — взывал Маккормик, — это — серьёзные люди! Гораздо серьёзнее нас с вами!

«Нас с вами», — мысленно передразнил офицера Блад, — уж серьёзнее тебя быть несложно!»

— Они могут повлиять на многое, если не сказать — на всё! И они предлагают вам очень, очень солидную благодарность, если вы уступите им в их просьбе, — подполковник нацарапал на бумажке внушительную сумму, почти вдвое превышающую жалованье Винтерсблада. — Согласитесь, по нынешним ценам это, — он указал многозначительным взглядом на бумажку, — очень приятное дополнение! От вас ведь ничего и не требуется!

— То есть это сейчас так называется? — процедил Винтерсблад. — «Уступить в просьбе»? — он упёрся костяшками пальцев в покрытую зелёным сукном столешницу, перегнулся через стол к сидевшему за ним подполу, — прямо как в Империи. Но мы находимся в Распаде, и я уверен, что подобные «уступки» здесь недопустимы! Почитайте на досуге свои же листовки, обещающие, что здесь — каждому — по способностям! И речь не о платёжеспособности! — и директор не прощаясь пошёл прочь из кабинета.

— У вас месяц, чтобы передумать! — пискнул ему в спину Маккормик.

— Я не передумаю! — зло ответил Винтерсблад.

Долг

Преподаватели кадетского училища, отлучённые от щедрой кормушки, невзлюбили своего директора ещё сильнее, но директору было безразлично.

— Если бы я хотел, чтобы меня все любили, стал бы директором борделя, а не школы, — усмехался он на намёки от «доброжелателей» о том, что неплохо бы в целях соблюдения своих (и общественных) интересов пересмотреть свою позицию.

Тем не менее учителя не теряли надежду и до каких-то откровенных пакостей в адрес директора ещё не дозрели. А Винтерсблад продолжал своё дело. Он вникал во всё, раздражал и преподавателей, и учеников неослабевающим вниманием к занятиям.

На выходные он улетал в Хадвилль к Анне. До свадьбы оставалось уже недолго, и женщина задумалась о продаже наследованного ею дома, чтобы купить жильё в Клеуке, переехав в страну будущего мужа.

В одно жаркое субботнее утро она встретила приехавшего к ней Винтерсблада измождённая, расстроенная, с заплаканными глазами. Сердце у подполковника оборвалось: что-то случилось — по пустякам Анна не стала бы так переживать.

— Я уже нашла покупателей на дом, — всхлипнула она, обнимая ладонями кружку с горячим травяным чаем, который заварила сама (и Блад отметил, что в доме почему-то нет никого из прислуги), — и тут выяснилось, что дом перезаложен… уже не знаю, сколько раз, — женщина закусила губу, не давая слезам волю. — У этого проклятого Уэлча долгов — как лент у модницы! А я не знала! Жила всё это время на оставшуюся после него наличку и не знала, что счета — пустые! У меня ничего не осталось! Ничего, кроме его чудовищных долгов! А теперь ещё и кредитор вернулся из Тобриулы, где жил последний год; узнал о смерти Уэлча… По документам я — его дочь, и наследую все его «хвосты»!

Сумма, озвученная Анне кредитором покойного «опекуна», была непомерной, и выплатить её всю целиком нужно было до середины зимы. В должности директора училища столько не заработать и за несколько лет. И в карты не выиграть, прикрываясь везением. А первый взнос уже в октябре, и если Анна его не оплатит, её ждёт тюрьма. И это в лучшем случае, если кредитор решит всё официально.

Блад долго молчал, сидя напротив Анны за чайным столиком и держа её дрожащую руку в своих ладонях.

— Я найду деньги, — твёрдо пообещал он, — не думай об этом. Собирай вещи, поехали со мной в Клеук сегодня же!

— Я не могу, — вздохнула Анна, — я должна быть здесь до погашения долга, иначе наша договорённость с шестимесячной рассрочкой потеряет силу. Кредитор позволил мне остаться на это время здесь, в моём доме. Бывшем доме… И покинуть Траолию, пока не верну деньги, я не могу, прости. Свадьбу придётся отложить. Опять…

— Об этом не переживай, оставайся здесь, а я буду по-прежнему приезжать к тебе на выходные. И поверь мне, деньги я достану. Если повезёт — ещё до зимы ты будешь со мной в Распаде!

— Где ты возьмёшь такую сумму, Шентэл? — недоверчиво воскликнула Анна.

— Теперь это моя забота, — улыбнулся он. — Всё, не плачь, забудь об этом!

***

Вернувшись в Клеук, Винтерсблад несколько дней ворочался без сна, напряжённо о чём-то размышляя. И что-то для себя решил. Решение это ему не нравилось, но другого он не нашёл.

В последних числах июля директор кадетского училища вновь появился в кабинете подполковника Маккормика, но уже по своей воле.

— Ваше предложение ещё в силе? — грубо спросил Винтерсблад.

По тонким губам Маккормика скользнула и тут же пропала улыбка, сделав его на миг похожим на хищное насекомое.

— Всё верно. В силе до завтрашнего дня.

— Я согласен, — кивнул Блад, — но я хочу в два раза больше.

Брови подпола удивлённо поползли вверх.

— Откуда же столько взять?

— Не мои заботы. Урежьте долю учителей. У вас есть ко мне «просьба», у меня есть своя для неё цена. Решение за вами. Я зайду завтра утром, — и директор вышел, раздражённо хлопнув дверью.

Маккормик принял этот хлопок за ультиматум и послушно потянулся к трубке висевшего над столом телефонного аппарата. Наутро вопрос был решён, и сумма «благодарности» удвоилась. Этих выплат вместе с жалованьем Винтерсблада за три месяца как раз хватит на октябрьский взнос Анны.

***

Жизнь в кадетском училище вернулась в прежнее русло. Учителя немного оттаяли; отметки Стоукса, Ламберта и Харрингтона взлетели до высшего балла по всем предметам, а стипендиату Уиверу вновь требовалось прыгнуть выше головы, чтобы получить хотя бы «хорошо». Винтерсблад напряжённо искал выход из этой неприятной ситуации, но толком ничего придумать не мог.

Он бывал на занятиях во втором классе много чаще, чем в других, и по возможности усложнял жизнь отличникам и облегчал её Уиверу. Доводил преподавателей до тихого бешенства, влезая среди урока с дополнительными вопросами к ученикам. Он сам объяснял им теорию, если они не могли ответить на его дополнительные вопросы или путались, отвечая основной урок. Разжёвывал материал, оставляя непонятливых после занятий, когда у остальных кадетов было свободное время. Засиживался в своём кабинете до ночи, штудируя книги по дисциплинам, восполняя пробелы в собственных знаниях и соображая, как бы сподручней вбить нужную информацию в деревянные головы «отличников». Он во что бы то ни стало решил вытянуть этих «папенькиных сынков» хотя бы на твёрдое «хорошо», чтобы не так резало глаз за деньги проставленное в журнале «отлично».

Мальчишки, сперва глядевшие на директора, как на предмет мебели, быстро сообразили, что этот офицер под их дудку плясать не намерен. Сначала он их раздражал. Спустя месяц появились первые результаты: сами «отличники» заметили, что в их головах что-то осело, и теперь они не только могут ответить урок без подсказок лебезящих перед ними учителей, но и кое-что сказать в ответ на дополнительные вопросы надоедливого директора. А ещё, что приятней всего, могут поддержать разговор с ребятами со старших ступеней, которые до сих пор не воспринимали их всерьёз и звали «мелюзгой с пустой башкой».

Благодаря директорскому напору, младшие богатенькие кадеты не только начали нормально усваивать программу, но и обрели кое-какую статусность среди остальных учеников. Но кто-то всё-таки пожаловался родителям на большие нагрузки, и однажды в кабинет директора без стука вошёл представительный мужчина — чей-то отец.

— Вы платите мне за успехи вашего сына, — ответил на его претензии Винтерсблад, — и я делаю всё от меня зависящее, чтобы эти успехи были. Вы как предпочтёте: краснеть за неуча всю оставшуюся жизнь или гордиться его настоящими достижениями? Разве ваш ребёнок не заслуживает большего, чем приписка в аттестате? Разве честный высокий результат не стоит тех денег, которые вы на него тратите? Или вы считаете вашего сына неспособным на это? Он неглуп и небездарен, а единственное, что ему мешает в достижении цели — лень и привычка получать всё по первому требованию. Позвольте мне исправить это.

Вопрос был снят, и возмущённые родители директора больше не тревожили.

Понемногу ученики зауважали Винтерсблада. Они по-прежнему недовольно бурчали за его спиной, когда он оставлял их после уроков или был слишком требователен к их работам, но они видели результат и были не прочь, чтобы директор и дальше тащил их в горку.

Продолжал ненавидеть его только пузатый Харрингтон, с которого Блад драл три шкуры на физической подготовке, но результат никак не улучшался, а брюшко дородного кадета не уменьшалось. Харрингтон был единственным, кто плевать хотел на свои успехи. Ему нужен был лишь красивый аттестат, а после — спокойное, тёпленькое местечко, где можно будет вкусно есть и сладко дремать, и никто не станет лишний раз беспокоить. А директор был серьёзной помехой его привычному, размеренному укладу.

***

В сентябре в училище опять что-то ремонтировали и красили на средства «благотворителя, пожелавшего остаться инкогнито».

— Ему что, деньги карманы жмут? — удивлялся Винтерсблад. — Каждые два месяца стены перекрашивать! И так всё блестит кругом, как в музее.

— Так ведь мальчишки… — мямлил в ответ секретарь-бухгалтер и шуршал своими бумагами в поисках нужной на подпись.

— И что?

— Так ведь опять уборную изрисовали, негодники!

— Ну так и покрасили бы только стены в уборной, зачем всё по новой переделывать?

— Так ведь цвет краски не совпадает, а нужно, чтобы всё… Вот, пожалуйста, — Монгайт наконец нашёл нужный листок и ткнул морщинистым пальцем, где расписаться, — а так — за выходные всё и обновят, пока детей-то в училище нет, чтобы им краской-то не дышать. А то…

Что там «а то», Винтерсблад дослушивать не стал, со вздохом закатил глаза и, расписавшись в бумаге, удалился в свой кабинет.

— Цвет краски им не совпадает, — пробурчал он, — не проще ли сразу банкнотами стены оклеить?

Под директорским окном что-то грохнуло. Он выглянул наружу: на дворе двое крепких ребят грузили на повозку деревянные ящики из-под траольской рыбы. Ещё одна придурь богатого благотворителя: после разгрузки траольских поставок тару требовалось отправить обратно для вторичного использования. Будто бы это удешевляло стоимость рыбы. А сколько стоит перевоз этих ящиков туда-сюда, интересно? Неужели выгоднее выходит, чем каждый раз в новых присылать? Но эти поставки организовывал благотворитель, у него с траольской рыболовной компанией договорённости были именно такие, и вмешиваться в процесс не позволялось даже директору. «Пусть делают что хотят, — махнул рукой Блад, — их деньги — их воля. Мне дела нет, в каких ящиках принимать продукты для кадетской столовой».

Сейчас его больше беспокоил стипендиат Уивер — тихий и нелюдимый мальчик, умный и очень старательный в учёбе. Не в первый раз Винтерсблад замечал на нём синяки. Сначала он думал, что парня бьют его богатенькие одноклассники, но вскоре выяснил, что им до него дела нет — они просто не замечают его, как человека не своего круга.

Понаблюдав за мальчишкой, директор отследил, что новые синяки появляются у кадета после выходных, когда учеников распускают по домам. Дерётся? Ввязался в какую-то историю? Или его бьют дома? Блад попытался осторожно наладить с Уивером контакт и даже как-то раз специально оставил его после уроков, но парень был замкнут и сосредоточен на учёбе: выяснить Винтерсблад так ничего и не смог.

Пришлось навести справки о его родителях. Отец — простой рабочий, а мать мальчика умерла ещё в прошлом году. В личном деле из предыдущей школы нареканий нет. Что ж, на драчуна парень похож не был. Блад склонялся к тому, что Уивера избивает отец. Знакомая история!

По пятницам кадетов отпускали домой сразу после занятий. Винтерсблад обычно тоже уходил пораньше, чтобы успеть на дирижабль до Хадвилля, но сегодня задержался: в эти выходные они с Анной не увидятся. Увы, любовь не могла заменить абсолютно всё, и для нормального существования требовались деньги. Всё его жалование и то, что Блад получал за липовых отличников, уйдёт на первый взнос по долгу Анны. Небольшую сумму на свои нужды офицер решил выиграть в карты, записавшись на нелегальный турнир в подвале какого-то кабака в эту субботу. Анна ни о чём не знала и думала, что Винтерсблад остался в Клеуке по служебной необходимости.

Домой он пошёл поздно, самым последним, когда в здании училища остался лишь сторож — Харсей Лихопой — крепкий седой дед со смешным акцентом и громовым басом, который было слышно по всей школе, когда он беззлобно распекал учеников за шалости. Вот и сейчас, запирая свой кабинет, Блад услышал, что сторож кому-то выговаривает. «Кому бы это — так поздно?» — удивился директор.

У главной лестницы, перед рослой фигурой старика, подпиравшего опоясанные фартуком бока кулаками, стоял, понурив голову, Уивер.

— А! — обрадовался сторож, завидев офицера. — Вот и господин директор! Сейчас у него всё и выспросим, что вы мне тут тень на плетень наводите, колобродник!

— Что у вас случилось? — поинтересовался Блад, подходя ближе. — Почему ты до сих пор не дома, Уивер?

— Да вот, господин директор, полюбуйтесь! — растопырил пятерню сторож, указывая на кадета, — поймал их в спальне, домой нейдут, никак не могу выгнать! А ведь не положено им на выходные здесь оставаться! А они мне толкают, понимаете, речу, что по вашему, господин директор, указанию после занятий оставлены и с места не сдвинутся, пока личного разрешения от вас не получат! А я говорю: так нешто вас на ночь-то домой не пустят? Ступайте, говорю, господин директор уж и думать об вас забыл — забот ему, окромя ваших, недостаёт, что ли?! А дома мамка, поди, заждалась — темень уж вон какая на дворе!

Блад окинул взглядом громогласного сторожа и покрасневшего в цвет околыша на своей фуражке кадета, низко опустившего голову. Уивер не решался посмотреть на директора: ни после каких занятий тот его, конечно, не оставлял. Парень просто не хотел идти домой, рассчитывая тайком пересидеть в училище, и Винтерсблад догадывался почему.

— Да, Лихопой, я и правда забыл, что просил кадета Уивера остаться после урока! Моя вина, — согласился офицер, — я провожу его домой. Идёмте, Уивер!

Парнишка, понурившись, последовал за директором.

С территории училища они вышли молча.

— Ну что, — начал подполковник, оказавшись за воротами, — как мы поступим: ты расскажешь мне, что у тебя случилось, или я просто отведу тебя домой?

Молчал Уивер долго. Шумно сопел, сосредоточенно глядя себе под ноги.

— Значит, домой? — сделал вывод Винтерсблад.

— Он сегодня должен получить жалованье, — выдавил из себя кадет, — напьётся…

— Твой отец? — уточнил офицер.

Парень кивнул.

— Он тебя бьёт?

Опять кивок.

— Часто?

— Только спьяну…. Каждую неделю пить — денег не хватит.

Блад вздохнул, подумал. Кадет пытался остаться в школе, а значит — ему больше идти некуда.

— Ладно, — наконец сказал он, — пойдём. Погостишь у меня эти выходные.

— Вы только в совет опеки не пишите ничего, господин директор! — мальчишка вскинул на офицера благодарно-умоляющий взгляд. — Пожалуйста! Так-то он хороший! Мать умерла, тоскует…

— Не буду, — помедлив, согласился Винтерсблад, — но только вот на каком условии: в дни его жалованья будешь ночевать у меня, идёт?

Уивер быстро кивнул, улыбаясь робкой и счастливой улыбкой.

— А отцу напишем, что у тебя дополнительные занятия раз в месяц.

***

К концу ноября нужная для уплаты части долга сумма была у Винтерсблада на руках, и он с лёгким сердцем отвёз её Анне. Офицер всё рассчитал: если на это время потуже затянуть пояс и где-то наступить на собственную совесть, — денег хватит, чтобы рассчитаться с кредитором Уэлча в полной мере и в срок. Настроение улучшилось, спина болела гораздо меньше, жизнь налаживалась. Так он думал ровно неделю, пока не получил тревожную телеграмму из Хадвилля.

Анна встретила Винтерсблада на крыльце, кутаясь в шерстяную шаль. Исступлённый вид женщины не на шутку его перепугал.

— Где ты взял те деньги, Шентэл? — прошептала она вместо приветствия, схватив мужчину за лацканы кителя.

— Заработал, — уклончиво ответил офицер.

— Где?! — надрывным полушёпотом выкрикнула женщина. — Где?! Ты! Их! Взял! — она истерично трясла Винтерсблада в такт своим словам, будто надеялась вытрясти из него правдивый ответ. — Они все фальшивые!!!

— Что-о-о?! — опешил Блад.

— Все купюры до единой! — Анна уронила руки.

— Быть такого не может! Ты уверена? Этот твой кредитор тебе лжёт! — вспыхнул офицер.

— Нет, — покачала головой Анна, чуть успокоившись, — он и в руки их не брал. Мы встретились в банке, банкир взял у меня деньги и при нас проверил их. Они фальшивые, Шентэл!!! Отменного качества, но — подделка! Кредитор не стал сдавать меня в полицию. Пока не стал. Заплатил банкиру, чтобы тот забыл об этом… «недоразумении». И за молчание удвоил сумму моего долга…

— Господи! — Блад закрыл глаза ладонью, с силой сдавив пальцами виски. — Значит, своё директорское государственное жалованье я тоже получаю фальшивками, — пробормотал он, немного подумав.

— Это не может быть только твоё жалованье, сумма огромна! — воскликнула Анна. — Откуда остальные деньги?

— За дополнительные занятия с учениками… Да какая разница — откуда?! Откуда бы ни были! Здесь всё серьёзней. Но я разберусь, — он резко поднял голову, в серых глазах блеснуло злое упрямство, — даю тебе слово!

— Не разберёшься, Шентэл, — едва слышно прошептала Анна, — не успеешь… Он сократил срок до начала зимы…

— Чёрт!!! — не сдержавшись, офицер пнул стоящее на крыльце плетёное кресло, и то перевернулось кверху ножками. — Чёрт! — прошёлся, скрипя деревянными досками под ногами туда-сюда, что-то обдумывая. — Я успею, — немного остыв, заключил он.

— Нет, Шентэл! — взмолилась Анна, — не знаю, где ты взял эти деньги, но они уже сильно навредили нам, а те люди, которые тебе их дали, наверняка очень опасны! Ты сделаешь только хуже! Есть другой вариант.

— Какой?

— Кредитор — друг Уэлча. Бывал у нас в доме. Смотрел на меня, как нищий на жареного гуся в яблоках…

Нехорошее предчувствие защекотало Винтерсблада: он начал догадываться, к чему ведёт Анна. Но ошибся. Нет, она не задумала расплатиться своим телом. Всё было ещё хуже: кредитор готов был простить ей долг, если она станет его женой.

— Ты с ума сошла! — севшим голосом выкрикнул Блад.

— Он стар, Шентэл… А пока он жив, мы будем видеться, как и сейчас — по выходным… у него за спиной, как было при Уэлче.

— Ты серьёзно?! — задохнулся офицер. — Серьёзно?! Анна! Неужели, просидев в клетке Уэлча столько лет, ты готова так просто отказаться от неба из-за… из-за надуманных страхов?! Доверься мне, я всё исправлю, чего бы мне это ни стоило!

— Вот это меня и пугает, — тихо произнесла Анна, — я не прощу себе, если из-за меня с тобой что-то случится… И я не хочу вслед за тобой утонуть в глубине неба.

— А я не хочу делить тебя с каким-то стариком!

— Шентэл! — умоляюще воскликнула Анна, положив ладони ему на плечи. — Мы справимся! Это лучше, чем рисковать жизнью, связываясь с бандитами!

— И думать забудь! — рявкнул Блад, резким движением стряхнув её руки. — К зиме я соберу необходимую сумму. Настоящими деньгами, не фальшивыми!

— И сделаешь для этого что-то незаконное, да? — вскипела она. — Что-то, за что потом придётся расплачиваться ещё больше!

— Я сделаю всё, что нужно! Что должен сделать, чтобы защитить свою женщину!

— Я сама могу защитить себя, — запальчиво крикнула Анна, — не нарушая при этом закон! Не рискуя ничьей жизнью! Не заставляя дорогих мне людей жить в страхе за собственную шкуру! Почему ты, защищая меня, не желаешь знать, что для меня лучше? Почему ты такой упрямый дурак и не хочешь уступить, выбрав план проще и безопаснее?!

— Ах, да, — сбавил тон Винтерсблад, разочарованно уронив руки, — я совсем забыл, что проституция в Траолии — простое и легальное ремесло. Даже уважаемое!

Анна хлестнула его по щеке, и её пощёчина была не по-женски тяжёлой.

— Я соберу нужную сумму в срок. Сиди дома и не делай глупостей, — твёрдо повторил он, и, не желая продолжать разговор, пошёл прочь, по пути ещё раз пнув плетёное кресло.

Железо и мокрые камни

Весь ночной перелёт обратно в Клеук Винтерсблад не спал, пытаясь расплести спутанный клубок собственных мыслей. Перед его внутренним взором мелькали вечные школьные ремонты по надуманным поводам, благотворительные закупки как нужного для училища, так и совсем бесполезного; ящики из-под траольской рыбы, еженедельно отправляющиеся в обратный путь, и фальшивые деньги, полученные им из разных рук: в бухгалтерии — жалованьем и через Маккормика — от родителей кадетов. Чутьё подсказывало Бладу, что между всем этим есть какая-то связь, но найти её он пока не мог.

Под утро офицера осенило: эта поразительно щедрая благотворительность была похожа на вливание фальшивых денег в экономику Распада. Все закупки для училища производились только в Распаде. Все, кроме рыбы с её загадочными ящиками.

А что, если… Если рыбу из Траолии везут для того, чтобы переправить фальшивые купюры, спрятанные в её таре? Потом эти «средства» проводятся как пожертвование школе от неизвестного благотворителя, и так они попадают в финансовый поток страны, когда этот «благотворитель» расплачивается ими за всё, чем обеспечивает школу. Может быть, даже родительский комитет со своими взятками тут не при делах! Может быть, отцы липовых отличников даже не подозревают, что они платят школе ещё что-то, кроме ежегодных взносов за учёбу, и все эти взятки — лишь ещё один способ распространения фальшивок? Никому из учителей и в голову не придёт нести их в банк, чтобы проверить подлинность купюр.

Что же касается жалованья — здесь есть одно общее звено: Маккормик. Он, от лица таинственного безымянного полковника, приглашал Винтерсблада на работу. Он же предлагал ему взятки, но уже от лица родителей. Нет, подпол — просто пешка, слишком уж он смешон, чтобы быть в таких делах «у руля». А вот этот самый полковник, который курировал училище, — но Блад его так ни разу не видел и даже не знал его фамилии, — вот он может быть верхушкой этой пирамиды! И тем самым «тайным благотворителем».

Схема с фальшивыми деньгами объясняла и резкий рост цен в Распаде за последние месяцы, и кризис экономики. Те, кто стояли за производством подделок, разоряли Распад изнутри. Выгоднее всего это было Бресии… И тут Винтерсблад вспомнил имперские оговорки своего бухгалтера, изредка называвшего директора «ваше благородие». Картинка в голове подполковника сложилась.

Прямо с вокзала он бросился в училище, в котором в воскресный день был лишь сторож. Директору нужен был Монгайт, но Блад не знал, где секретарь живёт. Перерыв все личные дела работников училища в поисках его адреса, он ничего не нашёл: папка с личным делом бухгалтера отсутствовала! Пришлось ждать до понедельника. Но и на следующий день Монгайта на работе не было: кто-то передал, что он сказался больным и взял выходной. Где он живёт, никто из педсостава не знал.

Винтерсблад не находил себе места, он готов был пешком обойти весь Клеук, заглядывая за каждую дверь в поисках паршивого секретаря, но пришлось ждать, из последних сил изображая спокойствие. Он плохо представлял, что будет делать, если получит от Монгайта подтверждение своим догадкам. По-хорошему, конечно, следовало донести куда надо. Но, во-первых, у него нет никаких доказательств, и если дельцы успеют свернуть свою деятельность раньше, чем госбезопасность возьмёт их за жабры вместе с их морской траольской рыбой, то под трибунал пойдёт сам Блад за ложный донос. Во-вторых, если их всё-таки поймают, — директора училища, через которое происходил вброс фальшивок, они, разумеется, потащат за собой, а то ещё и главным организатором выставят: ведь его подпись стоит на всех финансовых документах! И в-третьих, где-то на границе сознания не давала покоя назойливо жужжащая мысль: «Вот она — возможность оплатить долг Анны!». Использовать ситуацию в своих целях, убедиться в собственной безопасности, а уж потом всех сдать. Анонимным доносом. И лучше — напрямую председателю Ортизу (кто знает — вдруг госбезопасность в этом тоже замешана?).

Во вторник Монгайт всё-таки вышел на работу, хоть Винтерсблад уже подозревал, что бухгалтер, почуяв недоброе, нарезал винт через границу. Но плешивый мужичок ни о чём не догадывался и очень удивился, когда директор стальной ладонью сжал его морщинистую шею и прижал его к стене, сунув под нос дуло револьвера.

— Рассказывай, паскуда, кто стоит за ввозом фальшивых денег? — прошипел Блад.

Монгайт в панике хватал ртом воздух, цеплялся руками за директорское запястье и дрыгал ботинками, пытаясь нащупать хоть какую-то опору.

— Рассказывай! — шёпотом рявкнул офицер, оторвав бухгалтера от стены и с силой припечатав обратно.

Лысина Монгайта приобрела вишнёвый оттенок и покрылась испариной, большие очки съехали на бок, тонкокожие брыли мелко дрожали.

— Рассказывай! — после третьего удара бухгалтером о стену директорского кабинета с неё отвалился портрет Троя Ортиза, треснув Монгайта по блестящей лысине.

Блад бросил секретаря на пол, присел рядом, наступив коленом ему на грудь; дуло револьвера ткнулось в висок взмокшего от страха мужичонки.

— Я всё знаю: про своё жалованье, про деньги от родителей, про этого вашего «тайного благотворителя» и про ящики из-под траольской рыбы! — по вылезшим из орбит глазам секретаря Винтерсблад видел, что тот прекрасно понял, о чём речь, — и это подтвердило догадки директора. — Мне нужна фамилия полковника! Кто за этим стоит, паскуда?

— Гос-п-п-подин дирек-к-ктор, — в панике проикал Монгайт, — ес-с-сли я с-к-к-ажу хоть слово, завтра буду мёртв!

— А если не скажешь, мёртв будешь уже сегодня! И уж поверь, способов причинить боль я знаю великое множество и не успокоюсь, пока не испробую на тебе их все. Ну что, сам скажешь, или…

— Скажу! Скажу… — Монгайт замолчал, часто дыша ртом.

Блад ждал.

— Ну? — спросил он, надавливая дулом револьвера на болевую точку за ухом секретаря.

— Мэннинг! — выдохнул тот. — Полковник Мэннинг!

— Продолжай, — ещё один тычок дулом.

— Он курирует училище. Он завербован Бресией. Они поставляют фальшивки через рыбную траольскую фирму, чтобы развалить экономику Распада и выиграть войну!

Винтерсблад ослабил хватку. Мэннинг… Мэннинг! Вот и всплыло то, что не тонет! Как жаль, что он когда-то не дал этому сгореть!

— Ты бресиец? — спросил он у Монгайта, и тот судорожно закивал.

— Но я бухгалтер, простой бухгалтер! Я… я хорош в своём деле, я должен был лишь подбивать все бумаги так, чтобы никто ничего не нашёл, и уничтожать улики!

— То есть по документам…

— Всё чисто, сэр! Никто никогда ничего не докажет, если только с поличным не возьмут.

— Ясно, — Блад поднялся на ноги, — благодарю за откровенность, — недобро усмехнулся, — пшёл вон!

Секретарь, перевернувшись на живот, встал на четвереньки и пополз к выходу из кабинета.

— Монгайт! — прикрикнул директор, и тот замер, как гусеница под накатившей на неё птичьей тенью. — Поднимитесь на ноги, Монгайт.

***

На следующее утро Винтерсблад ворвался в кабинет полковника Мэннинга (зная фамилию, найти его в Главном Управлении Военно-Учебных Заведений было несложно). Мэннинг, обрюзгший и постаревший, сидел за своим столом и, кажется, визиту Блада не удивился.

— День добрый! — безрадостно, но спокойно сказал полковник.

Винтерсблад не ответил. Дождался, пока за дверь уберётся, повинуясь лёгкому движению коротких полковничьих пальцев, адъютант Мэннинга, который так и не смог воспрепятствовать директору проникнуть в кабинет без доклада.

— Я всё знаю, имперская ты шлюха! — процедил Блад.

Мэннинг вяло усмехнулся.

— Быстро ты! — полковник, скрипнув скрытым под брючиной протезом, встал со своего места, прохромал к шкафчику со стеклянными дверцами, плеснул в стакан виски. — Я знал, что рано или поздно ты догадаешься, — крякнул он, усаживаясь со стаканом на место, с трудом уместив жирный зад между жёстких подлокотников стула. — Один пришёл, без госбезопасности… Сколько ты хочешь? — голос вмиг переключился на сталь, похабная улыбочка с лица исчезла, оставив после себя жёсткие складки вокруг влажного рта.

Винтерсблад опешил: такого подхода он не ожидал. Замешательство директора не укрылось от взгляда полковника; бесцветные глазки, казавшиеся непропорционально маленькими на сытой ряшке, ехидно блеснули.

— А ты думал — кто тебе эту должность предложил? Я-я-я, — Мэннинг самодовольно кивнул, — и не прогадал! Ты умный мужик, Блад, и не станешь резать трос, на котором висишь, — крякает, оценив собственную шутку, — я проверял. Ты срать хотел на всю эту политику и шкурой за идею жертвовать не будешь. Шкура твоя для тебя важнее всего остального, что, в принципе, правильно, — одобряю! Поэтому с тобой можно вести дела, — Мэннинг неспешно глотнул из стакана, аппетитно причмокнул. — Повторяю вопрос: сколько?

Винтерсблад взял со стола полковника ручку и написал на уголке чистого листа нужную сумму.

— Подлинными, не вашими, — уточнил он.

Мэннинг достал из лежащего на столе футляра очки; не надевая, посмотрел через их стёкла на мелкий косой почерк, кивнул.

— К концу года, — сказал полковник.

— К концу недели, — твёрдо ответил директор.

Мэннинг сложил руки на пузе, поглядел на Блада оценивающе, с прищуром, подумал.

— Через месяц.

— Две недели.

— Три. И баста!

Срок уплаты долга истекал через месяц, и три недели Винтерсблада вполне устраивали. Он кивнул и, не говоря больше ни слова, пошёл прочь.

— А помнишь, — остановил его голос полковника, — ты со мной про корсет шутил?

Блад притормозил, но не обернулся: так и стоял, глядя на закрытые двери.

— Ну, что я, мол, в кожаном корсете буду… И в перьях, кажется, да? — Мэннинг вновь довольно крякнул. — А в результате сам-то сколько в корсете проходил со своей спиной, а? Осталось только в перьях обвалять, — в голосе хозяина кабинета послышалась явная угроза, — и над городскими воротами повесить. Так что ты там поаккуратнее при манёврах, господин подполковник! Человек — существо хрупкое, по себе знаю, — и он постучал под столом протезом.

***

В этот же день Винтерсблад телеграфировал Анне, что нужная сумма будет через три недели, а на следующий день получил ответ. Анна писала, что деньги не нужны, всё уже решено и свадьба — завтра. А его, Винтерсблада, она будет ждать, как обычно, — по выходным, после наступления темноты, оставив заднюю калитку незапертой.

В исступлённом бешенстве Блад рванул первым же дирижаблем в Хадвилль, забыв хоть кого-нибудь предупредить о своём отсутствии на рабочем месте.

В Хадвилле лил дождь. Ранним пятничным утром на улице было темно и сыро, пахло железом и мокрым камнем.

Поймав кеб, Винтерсблад поехал к бывшему дому Уэлча, но Анну там не застал. В часовне — единственной на весь городок — тоже было пусто, а старенький священник, сверившись с записями в толстой тетради, сообщил, что на сегодня венчаний нет. Значит, свадьба Анны должна быть в Детхаре.

Офицер вернулся на вокзал, купил билет на поезд и спустя два часа был в столице Траолии. Здесь церквей было не в пример больше, чем в Хадвилле. Не оставалось ничего иного, как объезжать все по очереди.

Здесь тоже был дождь, и металлический запах высоких мостов, под которыми пришлось проехать не раз, курсируя по городу в поисках нужной церкви.

Вечерело. Блад нервничал, орал на извозчика и то и дело высовывался в окно, ища глазами очередную церквушку, будто зрительный контакт с ней мог ускорить передвижение кеба по улицам Детхара.

— Вас так ударит насмерть, сэр, — крикнул ему извозчик, — если кто-то обгонять вздумает!

— Тогда езжай так, чтобы не обгоняли! — огрызнулся офицер и вновь вынырнул в окно.

Из-за поворота у них перед носом выехал нарядный экипаж, запряжённый четвёркой белоснежных лошадей, и в его окне, полускрытую приспущенной шторкой, Винтерсблад увидел Анну.

— Обгоняй! — заорал он своему извозчику. — Останови их!

Кэб обогнал экипаж и преградил ему дорогу в самом узком месте — перед очередным мостом. Блад выскочил на мостовую, бросился к затормозившему экипажу. Дождь лил как из ведра, отросшие волосы прилипали ко лбу и лезли в глаза. Офицер распахнул дверь коляски.

— Не делай этого, Анна! — крикнул он, пытаясь перекрыть шум ливня и гул в собственных ушах. — Не делай этого!

— Кто вы, молодой человек? — из-за плеча облачённой в подвенечное платье женщины выглянул сухой осанистый старик в цилиндре.

Анна молчала, умоляюще глядя на Винтерсблада полными слёз глазами, и едва заметно качала головой.

— Не делай этого! — чуть тише повторил он. — Останься со мной! — дождевые струи лились по его лицу, стекали за шиворот; одежда насквозь промокла и прилипла к телу, но он этого не чувствовал. — Останься со мной, Анна! Ты нужна мне! Я люблю тебя…

Слёзы катились по щекам женщины, но её бледное лицо оставалось бесстрастным, застывшим, словно у фарфоровой куклы.

— Я не изменю своего решения, — едва слышно промолвила она, — я всё сказала вам, сэр… И надеюсь, вы сделаете верный выбор.

Блад стоял под ноябрьским дождём, вцепившись в дверную ручку экипажа, и не верил в происходящее. Он даже не сразу почувствовал, что старик в цилиндре осторожно пихает его в грудь своей тростью с золотым набалдашником, пытаясь отодвинуть от повозки.

— Позвольте, молодой человек, мы спешим!

Офицер, словно во сне, выпустил из пальцев дверную ручку, и жених Анны, перегнувшись через её колени, закрыл дверь. Экипаж тронулся. Блад стоял и смотрел ему вслед, пока тот не скрылся из виду. Рядом маячил извозчик, но ему было заплачено вперёд, и он, так и не добившись ответа от оцепеневшего офицера, тоже уехал.

— Ты не оставила его мне, — едва слышно произнёс офицер, — не оставила мне выбора. Ты сделала его за нас обоих, предпочла стать женой богатого старика…

Винтерсблад рухнул на мостовую, раскинув руки. Перед глазами антрацитовыми тучами клубилось небо. Словно пули, летели в лицо холодные капли. С губ облачками белого пара срывалось дыхание. Вода перебирала его светлые волосы, размывая их по круглым бокам булыжников и вновь собирая в пряди. Лил дождь. Пахло металлом и мокрым камнем. Стемнело.

Кто-то легонько пнул офицера под рёбра мыском сапога.

— Жив?

Блад еле-еле разлепил веки.

— Жи-ив! — над ним склонились двое в штатском. Судя по физиономиям — из госбезопасности.

— Господин Винтерсблад? — уточнил один из них. — Вы арестованы. Прошу, пройдёмте с нами.

Блад безучастно закрыл глаза.

— Господин Винтерсблад! — настойчиво позвали из внешнего мира. — Прошу вас встать! Ваша попытка сбежать из страны провалилась! Вы арестованы по обвинению в растлении малолетних и в неоднократных насильственных действиях интимного характера в отношении учеников кадетского училища!

***

— А дальше ты знаешь, — пожимаю плечами, глядя на священника, — в газетах писали. Заявил на меня пузатый Харрингтон — он оказался пасынком Мэннинга. А потом сторож вспомнил тот случай с Уивером. Отец Уивера рассказал, что домой я его сына в тот вечер так и не привёл. И у него сохранилась эта моя проклятая записка о дополнительных занятиях по выходным раз в месяц… В общем, всё против меня. Харрингтон твёрд в своём вранье, допросы вели люди, связанные с Мэннингом, ничего не доказать…

— А про поддельные деньги ты рассказывал? — интересуется священник.

— Какой смысл? — горько усмехаюсь.

Дед вздыхает.

— Одного не понимаю, — говорит он, — почему Уивер не рассказал о своём отце? Почему врал, что ты помогал ему с учёбой? Почему ты сам говорил то же самое, ведь это выглядит смешно и неправдоподобно!

— Он как мог старался доказать мою невиновность. Он клялся, что я его и пальцем не трогал. Но ему не поверили: решили, что мальчишка просто запуган. Если бы он рассказал про жестокость отца, он мог бы оказаться в приюте, а это — хуже всего. Не закончил бы образование и потерял бы возможность стать военным. Или хоть кем-то, у кого есть шанс на нормальную жизнь. Я молчал по этим же причинам. Я знаю, что такое приют. И я знаю, что он делает с детьми…

Молчим долго. Светает. До расстрела остаётся не более получаса.

— Отпустить тебе грехи, сын мой? — спрашивает священник.

— Греха, за который меня сейчас расстреляют, на мне нет, — отвечаю.

— А остальной груз? — не отстаёт священник.

Весь груз, что есть — весь мой. Я сам должен ответить за него, не перекладывая на седую голову сидящего рядом деда. И я понесу это до самого конца. Недолго и осталось…

Старик снова вздыхает, и мне опять кажется, что он читает мои мысли.

— Ты не прав, — говорит он, — нельзя всегда быть одному. Позволь тебе помочь. Замолвить словечко…

Печально усмехаюсь.

— Я не могу тебе ни запретить, ни помешать… — отвечаю, а сам думаю: «Твоя, отец, молитва будет за мою душу единственной».

После тех-то газетных статей не думаю, что кто-то ещё вспомнит добрым словом! Хочу сказать, что мне уже всё равно, — но чувствую какое-то приятное спокойствие, почти умиротворение от мысли, что теперь кто-то ещё знает правду и верит мне.

Дед с кряхтением поднимается с пола, отряхивает сутану. Из маленького окошечка над головой льётся серый январский рассвет. Прохладная ладонь священника легонько касается моей головы, и он выходит в отворённую охранником дверь. Через двадцать минут в неё выхожу и я, но иду совсем другими коридорами и со связанными руками. Не сам иду — ведут, — почти тащат, вцепившись в предплечья, хоть я и не сопротивляюсь.

Меня выводят на закрытый задний двор, где уже стоят с карабинами наизготовку пятеро солдат. Стараюсь не смотреть на них, но всё равно краем глаза цепляю и замечаю, что они тоже стараются не смотреть мне в лицо. За расстрельной командой — ещё какие-то люди.

Подводят к стене. Кирпичи перед глазами забрызганы бурым. Под ногами желтеет едва припорошенный снегом мелкий песок, совсем такой же, как на побережье Траолии. Кажется, ещё чуть-чуть, и я услышу пронзительную песню чаек: до зубной боли скрипучую, как механизмы старого дирижабля; свободную, как свист морского ветра; такую прекрасную…

Но пахнет ружейной смазкой, железом и отсыревшей побелкой.

Расправляю плечи, насколько мне позволяют это связанные руки, поднимаю голову. Вот и всё.

Позади меня хлопает одинокий выстрел…

Часть четвёртая

После расстрела

Первой моей мыслью было: «Какого кардана они не завязали мне глаза? И не огласили приговор?!» Второй: «Почему выстрел только один? И тот — мимо!» И только потом я сообразил, что у меня за спиной воцарилась неестественная тишина. В моей голове прозвучал знакомый голос: «Штепсель тебе в дроссель, Винтерсблад! Стоило на минуту отвернуться, и ты сразу во что-то вляпался!»

Оборачиваюсь, вижу спины расстрельной команды и затылки тех, кто стоит позади них. Лицом ко мне остались лишь двое. Те, на кого смотрят остальные. Трой Ортиз — высокий, невозмутимый, весь в чёрном, застёгнут на бронзовые пуговицы под самое горло. Стоит с ещё дымящимся револьвером в руке — это он стрелял в воздух. И Юна Тен.

— Освободите господина подполковника, — негромко произносит председатель совета, — все обвинения с него сняты.

— Но как же… — засуетился ответственный за казнь капрал.

Председатель повторил свою фразу слово в слово, только голос был уже громче и звучал так властно и бесстрастно, что капрал со всех ног бросился развязывать мне руки. Когда верёвка упала на песок, Ортиз кивнул мне, приглашая следовать за ним, и пошёл внутрь.

Пройдя по длинному коридору, он занял один из кабинетов, выставив за дверь его хозяина. Мы с Юной вошли следом. Я не видел её почти год, и Тень изменилась: в её косе стало больше белого, чем чёрного; правую часть лица ото лба до подбородка рассекал шрам, проходя через глаз, полностью закрытый бельмом. На её плечах — полковничьи погоны; две верхние пуговицы кителя расстёгнуты, и я вижу, что за пазухой Юны дремлет старая, растрёпанная Точка. Вспоминаю, что мой кот так и остался у Анны. Почему-то это меня сейчас занимает больше, чем собственное моё чудесное спасение, которое я, наверное, до конца ещё не осознаю.

Ортиз приглашает сесть. Какое-то время изучает меня своим проницательным, но непроницаемым взглядом. Кивает собственным мыслям.

— Тень поручилась за тебя головой, Винтерсблад, — с места в карьер начинает он, — отец Себастиан подтвердил твою невиновность.

— Так это был ваш шпион?

Голос мой звучит пресно, и я понимаю, что устал настолько сильно, что не в состоянии даже удивляться. Или радоваться. И уж тем более — бояться.

— Не шпион. Он мой исповедник. Человек, которому я полностью доверяю. Ты вляпался в густое дерьмо, Винтерсблад. Почему ты лгал под присягой?

Видимо, имеет в виду, почему я не рассказал правду о мальчишке.

— Потому что так было правильно, — отвечаю.

Язык едва ворочается, словно я пьян. Нечёткая комната медленно плывёт вокруг моего стула.

— Солгать под присягой — правильно? — удивление Ортиза выдают лишь поднятые брови; голос остаётся бесстрастным.

— В этом случае — да.

— А шантажировать фальшивомонетчиков вместо того, чтобы сдать их госбезопасности? Это правильно?

— Нет.

— Тогда почему ты так поступил?

— Потому что у меня не было выбора.

— Выбор есть всегда.

— Если между «плохо» и «очень плохо» — это выбор, то да, он у меня был. И я выбрал «плохо».

— Применительно к себе.

— Разумеется.

— В рамках страны у тебя был выбор поступить правильно или неправильно.

— Со всем уважением, — сил не хватает даже на усмешку, — рамки страны для меня слишком просторны.

Ортиз чуть склоняет голову набок и приподнимает бровь, словно делает какие-то выводы.

— Но для тебя всё едва не закончилось «очень плохо». Даже «слишком плохо». У тебя какая-то своя мораль, — задумчиво протягивает он, — и своя правда… Я хочу, чтобы ты работал на меня.

— В рамках страны? — сарказм не удаётся: язык меня слушается скверно.

— На меня лично. Видишь ли, не ты один столкнулся с выбором между благом для страны и жизнью. Своей или своих любимых. Мне нужны такие люди, как ты. Такие, у которых есть правила, и которые умеют этот выбор делать, их не нарушая. Я предлагаю тебе продолжить военную карьеру на ещё более высоком уровне: командиром воздушной пехоты на дредноуте. И иногда —участником политических миссий. Не в качестве политика, Бог с тобой! В качестве человека, который замечает чуть больше остальных. И, помимо выбора, умеет делать ещё и правильные выводы.

— Что вы хотите, председатель? — не выдерживаю, чувствуя, что начинаю терять нить его рассуждений.

— Я должен знать, что происходит. В, так скажем, высших кругах. За моей спиной. Чтобы быть готовым, если кто-то что-то задумает.

— А если «задумаю» я? — хмыкаю.

— Сколько бы тебе ни предложили за мою голову, Винтерсблад, учти: я дам больше.

Собираюсь сказать, что подумаю. Не больно-то мне хочется лезть в эти «высшие круги», но председатель меня опережает:

— Вот сейчас у тебя действительно нет вариантов. Если, конечно, не предпочтёшь вернуться на задний двор, лицом к той кирпичной стене.

«Соглашайся, дурак! — звучит в голове голос Юны. — Нашёл время хранить невинность!»

***

На следующее утро имя Винтерсблада вновь было на первых полосах всех газет Распада. Писали, что с подполковника сняты все обвинения, которые оказались тщательно спланированным наговором полковника Мэннинга — куратора училища, директором которого был Винтерсблад. Директор едва не поплатился честным именем и жизнью за то, что узнал о махинациях куратора с деньгами, выделяемыми на нужды школы. Теперь же справедливость восторжествовала, Винтерсблад освобождён из-под стражи, а на полковника Мэннинга заведено дело о растратах. Так писали газеты.

На самом же деле Мэннинг был не под домашним арестом, как упоминалось в нескольких статьях, а в застенках госбезопасности, откуда он уже не выйдет. А через пару недель напишут, что «полковник, не выдержав позора и угрызений совести, покончил с собой в кабинете своего дома».

Блад это знал, и Ортизу не обязательно было посвящать офицера в свои планы — и так всё понятно. Тем более что Бладу было плевать, что там с Мэннингом. И если на одного такого Мэннинга станет меньше — что ж, тем лучше.

Винтерсблад вымотался. Допросы, трибунал, ожидание расстрела и сама несостоявшаяся казнь выдергали из него все силы и все чувства. Внутри ничего не осталось: ни скорби, ни гнева, ни любви, ни радости, ни благодарности, ни даже облегчения. Он чувствовал себя пустым, словно выскобленная тыква, пустым и измученным.

Офицер отказался от восстановления в должности директора кадетского училища. Он требовал немедленного допуска к боям, но врачи в один голос говорили, что как минимум до весны он его не получит. Стоял январь.

— До весны я пущу себе пулю в висок, — жёстко сказал Винтерсблад, войдя в кабинет председателя Совета, — я согласился работать на вас при условии моего возвращения на передовую!

— Я помню, Блад, — спокойно ответил Ортиз, — я сдержу своё слово. И, если хотите пренебречь советами врачей…

Блад бросил на собеседника хмурый взгляд, в ответ на который председатель, уступая, пожал плечами.

— Ваше право. На допуске будет подпись моего личного врача, раз уж ваши её поставить не хотят, а через неделю — назначение на дредноут в качестве командира пехоты, как я и обещал. На это нужно время. А пока отдохните. Скатайтесь в Детхар, например.

Ни в какой Детхар офицер, конечно же, не поехал. Он остался в Клеуке, на неделю сняв маленькую квартирку на отшибе. Там-то, спустя несколько дней его и нашла Юна.

— О, какие роскошества, — протянула она, окинув взглядом поднимающуюся к потолку по углам плесень, мокрые пятна на отсыревшей штукатурке и перекосившиеся половицы, — конечно, не сравнить с тем «сараем», который оплатил для тебя Ортиз в самом центре города! Я бы тоже на твоём месте пренебрегла им и жила здесь. Поближе к… к-хм… природе, — скептически выгнув бровь, заключила она.

— Зато здесь мне никто не мешал, — буркнул Блад.

— Пить? — Тень хотела пройти из прихожей в единственную комнату, но офицер стоял в дверном проёме, уперевшись ладонью в косяк, и не собирался её пропускать.

— Ты же знаешь, я не пьянею.

— Но, вижу, очень стараешься, — она окинула его неодобрительным взглядом: лохматого, небритого, босого, по пояс раздетого, с волочащимися по полу отстёгнутыми подтяжками.

На его теле, словно выцветающие чернильные кляксы, темнели последствия допросов в госбезопасности. Пара свежих швов, стягивающих особо глубокие рассечения… С подполковником не церемонились.

— Ты шил себя сам?

Блад невесело хмыкнул, сделав очередной глоток виски прямо из бутылки:

— Таким ублюдкам, как я, врач не положен. Хорошо хоть ниток с иглой не пожалели, — ещё глоток.

Юна помолчала. В дверном проёме позади офицера виднелась часть комнаты: разбросанные по полу пустые бутылки; смятые пачки из-под сигарет; с десяток переполненных пепельниц, стоявших на тумбочке, на стуле и на полу; брошенная там же скомканная рубаха; китель, висящий одним плечом на спинке стула, как крыло подбитой птицы; край застеленной, но помятой кровати. Если Блад спал, то прямо поверх покрывала. И наверняка — не раздеваясь.

Тень перевела взгляд на офицера, хотела полушутя упрекнуть его в неподобающем для военного бардаке, но встретилась с ним глазами и осеклась. Она увидела то, что осталось от него после всего пережитого, и это больше всего походило на остов обглоданного морем и выброшенного на берег корабля, какой ей однажды довелось видеть ещё в детстве, на островах. И сам Блад стоял сейчас перед ней, как истерзанный штормом фрегат на отмели: измождённо кренясь на бок, подпирая плечом косяк своего проплесневелого жилища.

— Это всё уже закончилось, Винтерсблад, — голос Тен звучал не так уверенно, как обычно: сейчас, глядя в эти серые потухшие глаза, она чувствовала себя неуютно и беспомощно, — твоё имя очистили, допуск к боям дали, даже повысили в должности. Вернёшься на дредноут, и всё наладится.

— Угу, — Блад кивнул и снова отпил глоток из бутылки.

Юна не знала, что ещё сказать. Молчание затягивалось.

— Пойду, пожалуй, — Тень прикоснулась к его плечу и собралась уже открыть дверь, как вдруг Винтерсблад нарушил своё угрюмое молчание.

— Я теперь у Ортиза, — негромко произнёс офицер, — что-то вроде твоей дрессированной сороки. Но мне, в общем-то, плевать. Я ничего не чувствую, Юна. Совсем. Вообще. То, что болело так сильно, — он вскользь касается рукой своей голой груди, — и так долго — прошло. Не болит даже то, что не болеть не может, не умеет… во всяком случае — при жизни. Как будто на том дворе меня всё-таки расстреляли…

Юна долго молчала, о чём-то думая. Блад успел выкурить две сигареты, пока она, наконец, не ответила.

— Знаешь, когда за меня умирали… после ритуала… иногда я ловила себя на том, что не чувствую собственного тела. Или какой-то его части. Сначала мне казалось, что эта часть отнялась, её парализовало. Но потом я поняла: всё дело в боли. Той, которую я делю с умирающими за меня. Но для меня она в разы сильнее, чем для них. Иногда она настолько сильная, что я перестаю чувствовать и её, и собственное тело. Возможно, именно благодаря этому моё сердце выдержало столько ритуалов, ведь большинство шаманов не доживают и до четвёртого…

— Мне кажется, своё я размотал, как лебёдку, и теперь вместо него осталась пустая железная бобина.

Юна хотела что-то сказать, но всё, что приходило ей сейчас в голову, выглядело смешным и куцым. Поэтому она, желая хоть как-то поддержать, просто прикоснулась к Винтерсбладу, положила свою ладонь туда, где должно быть сердце и… ничего не почувствовала. Сердце у подполковника действительно не билось! Женщина подняла потрясённый взгляд и наткнулась на полуулыбку, спрятавшуюся в уголках губ офицера. Он накрыл её ладонь своей, перевёл на правую сторону груди, и Юна ощутила под пальцами его сердцебиение.

— Как же так? — удивилась она.

Винтерсблад пожал плечами. Несколько секунд они так и стояли: её рука на его груди под его ладонью. А потом Блад наклонился к Юне и порывисто её поцеловал. Она ответила ему с тем же пылом. Он шагнул вперёд, прижал Юну к стене; его пальцы принялись с нервным нетерпением расстёгивать медные пуговицы: китель Тен, как всегда, был застёгнут на все. Последняя пуговица, не выдержав торопливого рывка, отлетела в сторону и звякнула где-то неподалёку. Следом полетел на пол и сам китель.

Подполковник намотал косу Тени на своё запястье и настойчиво потянул вниз. Юна, запрокинув голову, впилась пальцами в его плечи; прерывистое дыхание Блада обожгло её кожу, и по телу женщины прокатилась волна блаженной дрожи.

— Остановись! — выдохнула Юна, но вышло слишком фальшиво, и Винтерсблад пропустил просьбу мимо ушей.

Он дёрнул вверх её рубашку, освобождая из-под брючного ремня. Руки подполковника скользнули под тонкую белую ткань, и Юна ощутила дразнящие прикосновения чутких сильных пальцев к обнажённой коже.

— Перестань! — задыхаясь, прошептала Тень, но Блад лишь до боли стиснул женщину в своих объятиях, целуя её шею.

После таких ласк у неё наверняка останутся синяки, а у него — царапины…

Закинув её колено на своё бедро, Винтерсблад сильнее прижал Юну своим телом к стене.

— Чёрт возьми, Тен, не лги себе!.. — хрипло произнёс он ей на ухо, пытаясь на ощупь справиться с брючной застёжкой, чему Юна старалась помешать.

— Прекрати! — Тень попыталась оттолкнуть мужчину, упёрлась ладонью ему в грудь, не понимая, чьему желанию сопротивляется больше: его или своему. — Лжёшь сейчас ты!

Блад перехватил её руку и закинул ей за голову, удерживая за запястье. Их взгляды встретились.

— Ты этого не хочешь, — сказала Юна.

— Моё тело говорит обратное, могла бы и заметить. А твоё отвечает ему взаимностью, — усмехнулся Винтерсблад и тут же получил пощёчину: звонкую, но не слишком увесистую для тяжёлой руки Тен.

Однако нужный отрезвляющий эффект она произвела: он отпустил запястье Юны и чуть отстранился.

— Успокойся! — с неожиданной твёрдостью скомандовала Тень и оттолкнула офицера от себя. — Успокойся… — женщина тяжело дышала, её била мелкая дрожь. — Ты выдаёшь грубость за страсть, а отчаяние — за возбуждение, — сказала она, переведя дыхание, — мне уже за сорок, отличить одно от другого я могу. Даже если ты сам не хочешь этого замечать.

Винтерсблад отошёл на шаг назад, устало привалился спиной к косяку, скрестив на груди руки. Взгляд его был туманен, губы покривила циничная ухмылка.

— Все эти годы мне казалось, что ты была бы не против…

— Тебе не казалось, — честно ответила Юна, — но сейчас дело не во мне. Все эти годы ты игнорировал мои намёки и правильно делал. Ты стал мне другом, Винтерсблад, таким, какого у меня никогда не было… О каком я и мечтать не могла. Не порть всё сейчас только потому, что тебе на какой-то миг стало всё равно. Да и я, надеюсь, заслуживаю всё-таки большего, чем просто механические действия с моим телом.

Блад словно пришёл в себя, вздохнул с сожалением и досадой: туман рассеялся.

— Прости, Тень. Прости, — он притянул её к себе и по-дружески обнял, положив небритый подбородок на макушку Юны, — мне жаль.

— Правда? — Тень отстранилась, прищурила и без того узкие глаза, и Винтерсблад понял: она поймала его на слове.

«Что это, если не чувства? Откуда, если не от сердца?» — услышал он голос Тен в своей голове.

— Знаешь что, — она наклонилась и достала из-за голенища сапога сложенное стальное крыло, — одевайся! Бери саблю и пойдём. Есть другой способ облегчить душевные тяготы, и нам с тобой он подходит куда больше постельных утех!

«Ржавый призрак»

— Вы назначены командиром 417-го полка воздушной пехоты, приписанного к дредноуту РП-22-95, — сообщил Ортиз, протягивая Винтерсбладу через стол бумагу.

— На «Ржавый призрак»? — напрягся Блад — К полковнику Фриппу?

— Вы знакомы?

— Нет, но я о нём наслышан.

— Что ж, — пожал плечами Ортиз, — полковник Фрипп — очень уважаемый в Распаде человек. Единственный, помимо Тен, «не кабинетный» полковник, — председатель, едва заметно усмехнувшись кислому выражению лица собеседника, поднялся из-за стола и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. — Да, Фрипп упрям, резок и даже груб. Но вам ли жаловаться, Винтерсблад? О вас тоже рассказывают… всякое. Он опытный офицер, первоклассный пилот. Постарайтесь сработаться!

— Почему к нему? — хмуро спросил подполковник.

— Потому что Фрипп — сильная личность. И он сам по себе. К тому же, не на все вопросы мы с ним имеем одинаковые взгляды. И у полковника есть свой круг поддержки.

— Ясно, — кивнул Блад.

Он понял, что Ортиз опасается конкуренции в лице капитана «Ржавого призрака» и, возможно, не напрасно: пару раз прямолинейный полковник допускал публичную критику действий председателя, а однажды даже намекнул на некомпетентность Ортиза как руководителя, словно забыв, что Распад стал отдельной страной именно благодаря председателю Совета, который начал революцию. Но Фриппа слушали, как одного из самых уважаемых и известных офицеров, поэтому с ним приходилось считаться. И, по возможности, приглядывать за ним. Последнее, видимо, и предстояло Винтерсбладу.

— А ещё он он начал пренебрегать абордажными атаками. Говорит, что бережёт человеческий ресурс, и его мастерства как пилота хватает, чтобы не лезть в ближний бой, но толку от его полка стало значительно меньше, и неплохо бы это исправить.

— Может быть, причина в предыдущем командире пехоты? — предположил Винтерсблад.

— За этот год вы будете четвёртым, — невесело усмехнулся Ортиз, — и у предыдущих троих дела обстояли одинаково: пехота сидела по каютам, вылезая только на физподготовку. Увольнение заканчивается послезавтра, — продолжил председатель, — в полку — старые бойцы, всецело преданные капитану цеппелина, а не своему непосредственному командиру. Будьте к этому готовы. Вторым пилотом назначен молодой офицер, на которого лично я возлагаю большие надежды. Он увлечён борьбой за светлое будущее и, в силу своего возраста, несколько наивен. Я опасаюсь, как бы некоторые взгляды Фриппа не свернули юношу с нужного курса.

— Не проще было назначить его на другой цеппелин?

— Не проще. Как пилот Фрипп всё-таки очень хорош. У него есть чему поучиться. Особенно такому талантливому молодому человеку, как наш лейтенант. Так что вам придётся стать для Медины старшим товарищем, к которому он сможет обратиться в затруднительной ситуации, а вы подскажете ему, в каком направлении двигаться.

— Медина? — вскинул взгляд Винтерсблад.

— Верно. Кирк Медина. Вы летали с его отцом — Андресом. Так что общие темы у вас уже есть. Осталось лишь найти общий язык, — Ортиз доброжелательно улыбнулся.

— Ну, отлично, — пробурчал Блад, выйдя из кабинета, — назначили нянькой для ребёнка и сиделкой для старика! Чтобы вовремя предупредил, если полоумие второго начнёт выходить за пределы его башки и влиять на нежную душу первого. И оба — в гондоле управления: бегай к ним теперь со своего места, хоть разорвись между ними и пехотой!

— Ты начал ворчать, — шутливо прищурилась ожидавшая его в коридоре Юна, — значит, возвращаешься к обычной жизни. Это не может не радовать!

— Почему бы нам не поменяться пилотами, а, Тен? — поинтересовался офицер.

— Даже если Фрипп и пустит меня на борт своего дредноута, к вечеру того же дня из нас двоих выживет только один, — усмехнулась она, — и, смею предположить, это буду я.

— Думаешь, мне он понравится больше?

— Думаю, ты не такой упёртый в своих политических взглядах, как я. Фрипп знает, что в имперские времена я была революционным террористом. И он категорически не согласен с некоторыми из наших с Троем методов.

***

Винтерсблад курил на технической галерее воздушной пристани. Здесь его сложно было заметить, зато офицеру открывался прекрасный вид на находящийся ниже уровня галереи причал с пришвартованным «Ржавым призраком». Команда цеппелина и его капитан были на борту ещё со вчерашнего дня, а вот пехота подтягивалась только сейчас. Блад наблюдал за возвращающимися из увольнения солдатами — своей командой. Построение будет прямо на дредноуте, тогда Винтерсблад с ними и познакомится, но некоторые выводы он сделал уже сейчас.

В глаза сразу бросилось, насколько 417-й полк отличался от 286-го. Большинство бойцов Тен были не старше тридцати; она подбирала не столько физически сильных солдат, сколько быстрых, ловких и сообразительных. Ребята из 417-го на вид были старше Винтерсблада, а шириной плеч едва вписывались во входной проём дредноута (некоторые всё-таки не помещались и проходили боком). Они с искренней радостью хлопали друг друга при встрече квадратными мозолистыми ладонями по плечам и громко гоготали, отпуская грубые шуточки.

Чувство юмора выдаёт в человеке ум и образование. Судя по шуткам, эти ребята закончили лишь среднюю школу и в лучшем случае — ускоренные военные курсы. Их сильной стороной была тяжёлая физическая работа по заданному плану, а не ум, стратегическое мышление и искусство боя, требующее импровизации и смекалки.

— Какой-то конкурс на лучшего лесоруба, а не элитные войска воздушной пехоты! — между затяжками пробубнил себе под нос Винтерсблад. — Что ж, посмотрим, можно ли договориться с вашим капитаном… И кто из нас кого пережмёт, и кто кого будет слушаться.

Вообще-то самый главный в воздухе — это капитан дредноута. Пусть воздушная пехота лично ему и не подчиняется, но её командир — должен, и, если ситуация спорная, последнее слово — за капитаном. Но за несколько лет службы с Тен Блад привык к иному положению вещей: Тень отдавала приказы и редко спрашивала чьё-то мнение.

— Кого выслеживаешь, командир? — раздался за спиной властный хрипловатый голос.

Офицер обернулся. Перед ним высился полковник Фрипп. Ему было за пятьдесят, он курил трубку и был похож на старого морского волка из детских книжек: суровое обветренное лицо; седеющая короткая борода — старомодная, но аккуратная; по загорелой коже от внешних уголков глаз разбегаются белые лучи: так бывает, если человек постоянно улыбается или щурится. Улыбаться Фрипп не умел.

— Иди вниз, командир, нечего тут принюхиваться, — с подозрением глядя на Блада, сказал капитан, — у нас парни простые: смотрят прямо, говорят честно…

— Шутят похабно, — вполголоса вставил подполковник, и на жёстком лице Фриппа вмиг проступили, словно трещины на стекле, тонкие линии морщин, хотя его выражение не изменилось. — Докурю и спущусь, — кивнул Винтерсблад.

То, как полковник молчал, ему не понравилось: это молчание имело предостерегающий оттенок.

— Ты, командир, — неспешно начал капитан, чуть понизив голос, — если хочешь на борту дело делать, а не у себя в каюте для красоты сидеть, оставь все председательские наказы здесь, на земле. Не таскай их на мой цеппелин. Всё равно придётся сбросить, как лишний балласт. И уж твоя беда, если слишком крепко в них вцепишься…

— С чего вы взяли, что есть какие-то наказы?

— Да брось, командир, я не вчера родился! Я знаю, кто ты. Все знают. И после такого ни один офицер не выскочил бы в дамки так скоро, как это сделал ты. Запихали бы куда-нибудь к чёрту на рога, подальше с глаз и от газетных статей. И хорошо, если вообще на дредноут, а не на землю. Так что тут без владычной руки не обошлось. И всё это, конечно, не в благотворительных целях.

Блад помолчал, раздавил окурок о железные перила галереи.

— Слышал, что «Ржавый призрак» не использует пехоту, пренебрегает абордажными атаками, предпочитая стрелять с дальней дистанции. Я здесь, чтобы научить ваших парней драться. Чтобы ваша пехота соответствовала своему капитану. Вот и весь наказ.

Винтерсблад бросил окурок и собрался уйти с галереи, но перед ним, загораживая весь проход, стоял Фрипп, даже не подумав подвинуться, чтобы дать подполковнику пройти. Офицеру оставалось либо протискиваться в узкий зазор между капитаном и перилами, либо идти напролом, толкнув полковника плечом. Чутьё подсказывало Бладу, что от этого его выбора зависят не только их с Фриппом отношения, но и его судьба на «Ржавом призраке». Но он всё-таки выбрал второе.

***

Летаем с Фриппом третий месяц, и это худшее время в моей жизни, если не считать допросов в госбезопасности! Вылеты у нас короткие — не дольше трёх дней. Потом дня два на земле в части, и снова вылет. Я догадываюсь, что без Ортиза здесь не обошлось: наверняка боится надолго оставлять Фриппа наедине с командой и пехотой в замкнутом пространстве, но после длительных полётов с Тен такая дерготня — с борта на землю и обратно — для меня непривычна. Это раздражает. Но, кажется, — только меня. А вот всех остальных раздражаю я.

Солдаты смотрят на меня, как на мебель. Точнее, как на табуретку, на ножки которой они регулярно налетают мизинцами, но переставить её в другое место не представляется возможным. Но на открытый конфликт никто не идёт. Наоборот, — во время построений пехотинцы с фальшивой показной улыбкой от уха до уха на каждый мой приказ орут: «есть, сэр!» и выполняют его с особым тщанием, как верные псы, выслуживающие сахарную косточку.

Но всё это — чистой воды фарс. За идиотскими рожами старательных дворняжек нет-нет да и проступает презрительный оскал бойцовских собак, которые лишь терпят меня, ожидая команды настоящего своего хозяина.

Чисто физически, по силе и выносливости, каждый из них превосходит меня. Но что касается их мастерства в бою — вот тут у меня сомнения, и очень большие. Проверить пока не удаётся: всё это время Фрипп успешно избегает абордажей.

Каждый раз, когда он атакует неприятеля, открывая по нему огонь, я вламываюсь в капитанскую обитель — гондолу управления — и настаиваю на абордаже. И каждый раз он меня игнорирует.

— Ты бы вернулся к своим солдатам, командир, — мягко замечает Фрипп, — а мы уж здесь как-нибудь сами…

— Это неэффективно, — доказываю я, — вы повредите имперский цеппелин достаточно, чтобы он вышел из боя, но не настолько, чтобы этот бой стал для него последним! А они, в свою очередь, повредят «Ржавый призрак». Позвольте пехоте делать своё дело: берите имперцев на абордаж, пока они не взяли нас, и мы сломаем их!

— Пробоина по левому борту, сэр! — сообщает капитану второй пилот — лейтенант Медина. — Баллоны не задеты, но совсем рядом! — он нервно оглядывается на меня, и я отмечаю, что он не вполне согласен с решениями Фриппа.

— Продолжать огонь! — хрипит капитан артиллеристам по внутренней связи и выкручивает штурвал, делая хитрый манёвр, чтобы уйти от вражеских снарядов.

Как пилот он, безусловно, хорош. Но не так, как был хорош Андрес Медина, и нас всё-таки цепляет по касательной, порвав обшивку. Медина-младший вновь бросает на меня быстрый, тревожный взгляд.

— Вы угробите цеппелин, капитан! — кричу я Фриппу сквозь грохот взрывов. — Здесь нужна пехота!

— Прикусите язык, — отвечает он, перейдя на «вы» — это сигнал, что состояние Фриппа близко к ярости, — вы не понимаете, что несёте! Я здесь капитан, и это мой цеппелин! Я лучше всех вас, вместе взятых, знаю, что делать! Обшивку залатают. А за мёртвых пехотинцев кто отвечать будет? Неужели вы, командир? — оглядывается на меня, и взгляд его серо-голубых глаз — как пощёчина.

— Если мы по вашей милости упадём — некому будет отвечать! — ору.

Это я зря. Не стоит доводить пилота до истерики во время боя. Но я тоже зол, меня несёт, и я спохватываюсь, когда уже слишком поздно.

Фрипп делает шаг от штурвала, продолжая держать его правой рукой. Левой хватает меня за рубашку под самым горлом, сжимает мощный морщинистый кулак, до треска скручивая ткань. Он настолько силён, что, мне кажется, сможет выкинуть меня за борт одной левой, швырнув через всю гондолу управления и разбив мною стекло.

— Ни разу в жизни я не терял своего цеппелина! — шипит он мне в лицо и отталкивает, возвращаясь к штурвалу. — Займите своё место, командир! — переключив голос на ледяное спокойствие, говорит он.

Я вынужден покинуть гондолу. Ухожу и чувствую спиной испуганный взгляд младшего Медины. Спускаюсь к солдатам. Они, судя по всему, и не сомневались в очередной моей неудаче.

Ничего, однажды Фриппу придётся пойти на абордаж! Невозможно избегать его всю жизнь! В конце концов, «Ржавый призрак» может сам попасться на имперские «когти»! Я не сомневаюсь, что когда-нибудь это всё-таки случится. Одно плохо — и это не даёт мне покоя: я не представляю, чего ждать от солдат. Будут ли они выполнять мои приказы? Смогут ли они сделать то, что я от них потребую? Или будут работать по-старинке, как привыкли? А может, на такой случай вообще имеется особое, негласное распоряжение Фриппа? Например, пустить мне пулю в затылок.

Несмотря на то, что капитан обычно держится со мной подчёркнуто вежливо, по его многозначительному полуприщуру и переглядкам с командой и пехотинцами я понимаю, что моя невиновность по тому мерзкому делу не раз обсуждалась у меня за спиной и поставлена под большой вопрос. Мой несостоявшийся расстрел очень удобен для Фриппа: по его версии, я просто выкупил свою паскудную жизнь у Ортиза. И доверять таким, как я, разумеется, нельзя.

Тот, кто должен быть моей правой рукой — капитан Хайнд — на деле правая рука Фриппа. И не только рука, но ещё и ухо, и глаз, и что там может понадобиться капитану цеппелина для связи с пехотой.

***

Хайнд — простой, крупный мужик лет сорока с небольшим, бывший кузнец, с трудом прятал брезгливость, когда приходилось общаться с новым командиром. У Хайнда дома четверо детей, и все — мальчишки. «Такому дерьму, как ты, я бы живьём кишки размотал да свиньям скормил!» — читалось в его взгляде, но полковник Фрипп сказал чётко: никаких конфликтов. Этот урод был заслан председателем, и нельзя давать ему повод думать, что солдаты своевольны и неуправляемы. Что они могут не подчиниться высшей власти. Иначе это воспримется как доказательство того, что Фрипп не только не согласен с некоторыми председательскими решениями, но и ведёт за спиной Ортиза какую-то свою игру. А ведёт ли, нет ли — на самом деле неизвестно, потому что пока не пришло то время, когда стоит открывать карты.

Нового командира придётся терпеть. В любом случае, долго он на «Ржавом призраке» не задержится. Вот бы сплавить его отсюда за пьянство да не морочиться! От него ж несёт постоянно, как от винзавода! Но выглядит, сука, трезвым — не подроешься!

— Вы меня слышите, Хайнд?

Ротный вздрогнул. Задумался, пока этот что-то вещал ему, пригласив в свой кабинет.

— Так точно, сэр! Есть, сэр! — гаркнул Хайнд, вытаращив глаза, изображая старательность.

— Можете идти, — отпустил его Винтерсблад.

— Есть, сэр!

Ротный не сдержался, полоснул подполковника взглядом, словно ножом по горлу, аж зубы скрипнули от тихой, загнанной куда-то под селезёнку ненависти. Этот заметил. И остановил офицера, когда тот уже схватился за дверную ручку кабинета, как за спасательный трос, торопясь поскорее покинуть неприятное место.

— У вас ко мне какие-то претензии, Хайнд? — спокойно спросил Винтерсблад.

— Никак нет, сэр, — хрипло отозвался мужчина.

Командир помолчал, внимательно глядя на собеседника через стол. Он почему-то никогда за ним не сидел: всегда разговаривал с офицером стоя. Кивнул.

— Хорошо, Хайнд. Но если они всё-таки появятся, я бы предпочёл, чтобы вы обсудили их со мной, а не с пехотинцами или капитаном.

Ротный молчал, исподлобья глядя на Винтерсблада.

— Мы договорились, Хайнд?

— Так точно, сэр! Я могу идти, сэр?

— Идите.

Мужчина вышел из кабинета и глубоко вздохнул, успокаивая расшалившиеся нервы.

— Ещё я с тобой, паскудой шершавой, обсуждать что-то буду! — зло прошептал он. — Думаешь, купил свою шкуру у председателя — и всё, безвинный да праведный сразу? Знаем мы таких пихальцев-запойников, встречали! И резали…

Винтерсблад это услышал. Не всё, но достаточно, чтобы понять смысл. Хотел выйти и что-то сказать Хайнду, но передумал, а потом передумал опять. Когда он распахнул дверь, ротного в коридоре уже не было, а Блад едва не налетел на второго пилота, спускавшегося в свою каюту.

— Простите, сэр, — улыбнулся Кирк Медина, поднимая оброненный журнал в кожаном переплёте.

— Моя вина, — кивнул Винтерсблад.

Пилот был поразительно похож на своего отца: те же благородные скулы, решительные брови, красивые тёмные глаза с длинными ресницами и тонкая линия носа с мягкой аристократической горбинкой. Вылитый Андрес, только моложе. Возможно, именно поэтому Блад оговорился, назвав лейтенанта именем отца. Извинился, исправился.

Медина растерялся. Пошёл было дальше, но потом остановился, обернулся на офицера.

— Вы же летали с ним, да, сэр? — спросил пилот.

— Да, несколько лет. Я был ротным в полку под командованием подполковника Тен. Теперь уже полковника. Но не могу сказать, что хорошо знал твоего отца. Мы мало общались.

Медина кивнул, о чём-то размышляя. Он выглядел чуть разочарованным, и Винтерсблад понял, что пилот надеялся узнать что-то о той части жизни своего отца, которая прошла вдали от семьи. Блад слышал, что мать юноши умерла незадолго до гибели мужа, и воспитанием мальчика занималась бабушка. Что-то подсказывало офицеру, что пожилая женщина справилась с задачей более чем достойно.

— Он был лучшим из пилотов, — сказал подполковник, — Тен очень его ценила… Тен и мы все.

— Он рассказывал мне о ней, — Кирк улыбнулся своим воспоминаниям, — он тоже ценил её. А господин Фрипп отчего-то… — лейтенант замялся.

— Терпеть её не может, — усмехнулся Блад.

— Да, — юноша смущённо опустил взгляд, — но я очень уважаю капитана Фриппа, — тут же уточнил он со всей серьёзностью.

— И не знаешь, чьему мнению доверять… Ты очень похож на своего отца, и не только внешне. У тебя есть все шансы стать легендарным пилотом, лейтенант. Но для этого ты должен научиться доверять своему чутью и собственному мнению, которое, я знаю, у тебя есть, а не слепо полагаться на чужое.

Медина озадаченно посмотрел на командира пехоты.

— Не всегда полезно держать своё мнение при себе, лейтенант, — пояснил тот, — особенно когда видишь, что кто-то творит хрень и этим вредит общему делу.

— Вы об абордаже? Но я и на борту-то — без году неделю; господин Фрипп сказал, что первые полгода моя задача — смотреть и учиться.

— Смотри и учись, — пожал плечами Винтерсблад, — как надо делать, а как — нет. Но не забывай, что ты уже умеешь немало. На «Ржавый призрак» тебя назначил сам Ортиз, ты знал?

Судя по удивлению, отразившемуся на лице Медины, он об этом даже не подозревал.

— Назначил как очень перспективного пилота, а не того, чей максимум — смотреть капитану в рот. Ты Фриппа, конечно, слушай… Но имей в виду: однажды тебе придётся выбрать, кому ты предан больше — ему или председателю Совета.

***

Винтерсблад ликовал: пришёл запрос о поддержке с воздуха от пехоты, наступавшей вблизи Норгросских холмов и встретившей неожиданно мощное сопротивление имперцев. Бресия подтянула на место событий дредноут и несколько транспортников, и теперь солдат ОНАР теснили на земле и бомбили сверху. Без помощи с воздуха их уничтожат всех до единого. И уж теперь-то Фриппу придётся пойти на абордаж — другого выхода не будет (если он, конечно, не хочет, чтобы «Ржавый призрак» расстреляли со всех сторон).

Но Фрипп думал иначе.

— Иди на своё место, командир, — посоветовал он ворвавшемуся в гондолу управления Бладу, — не отвлекай меня.

— Там дредноут и три транспортника, сэр! И мы для них — отличная мишень, если будем держать дистанцию. Они собьют нас минут за десять! Нужно идти на сближение и атаковать абордажем, по-другому в таких ситуациях не делается!

— Это у полковника Тен не делается, — холодно заметил капитан. — Я работаю иначе.

— Но это самоубийство!

— Как видите, пока жив, — перешёл на «вы» Фрипп, — и лет мне побольше, чем Тен. И в команде у меня не такая текучка ногами вперёд, как у неё.

— Вы не хотите услышать мнение второго пилота, сэр? — понизив тон, спросил Винтерсблад, перехватив взгляд обернувшегося на него Медины.

— Я и ваше-то слышать не хочу, — отрезал капитан, — а мальчишку спрошу, когда он с моё налетает! Займите своё место, командир, дышать нечем от вашего перегара!

— Я останусь здесь! — огрызнулся офицер.

— Вы должны быть со своими солдатами, подполковник!

— Я имею право находиться в гондоле управления, если не предвидится абордажной атаки! Так что, — цинично усмехнулся Блад, — придётся вам ещё немного подышать «моим перегаром».

— Это мой цеппелин! — взревел выведенный из себя Фрипп. — И я здесь решаю, кто где вправе находиться! Медина!!! Выкиньте этого наглеца за дверь!

Медина пошёл красными пятнами, которые были заметны даже на его смуглой коже. Винтерсблад перевёл прямой выжидающий взгляд на второго пилота и сложил на груди руки.

— Простите, сэр, — робко возразил Фриппу лейтенант, — я не имею права, сэр…

— Что?! — теперь капитан орал уже на второго пилота. — Я отдал тебе приказ! Кто мешает тебе его немедленно исполнить?!

— Устав, сэр…

— Сукин ты сын! — выплюнул Фрипп в лобовое стекло, в котором виднелось отражение его перекошенного гневом лица. — Штурман! Выполняй приказ!

Штурман — тоже молодой, назначенный на борт незадолго до Винтерсблада, вскочил на ноги, всем своим видом изображая готовность, но, налетев на металлический взгляд командира пехоты, остановился.

— Простите, сэр, — обратился он к офицеру, — по приказу капитана прошу вас покинуть гондолу управления! — сипло проблеял он.

Винтерсблад не обратил на это никакого внимания, продолжая сверлить глазами отражение капитанской физиономии в стекле.

— Попробуйте вышвырнуть меня отсюда, господин капитан, — процедил он, — сэр.

Фрипп, побагровев от ярости, развернулся к нему, бросив штурвал, за который немедленно встал Медина.

— Я тебе сейчас попробую, сучий ты выродок, — он решительным шагом двинулся на подполковника, схватил его за воротник и с такой силой толкнул в двери, что Винтерсблад пролетел спиной вперёд площадку перед входом в гондолу и врезался в лестницу, ведущую в главный коридор. Дверь захлопнулась.

— Что ж, я всё равно спровоцирую тебя, скотина! — тихо произнёс Блад в закрытую дверь.

***

Подойдя к месту сражения, Фрипп спустил планеры. Видимо, рассчитывал, что они смогут как-то отвлечь противника. Не тут-то было! Для имперских цеппелинов они были не страшнее, чем комар для слона, и дирижабли даже не стали на них отвлекаться, предоставив их бресийским планерам, а сами начали обходить «Ржавый призрак», чтобы открыть по нему огонь безопасно для своих.

Наблюдавший за всем этим в иллюминатор Блад обернулся на собранных в главном отсеке пехотинцев.

— Или капитан сейчас пойдёт на абордаж, или имперцы расстреляют нас к хренам собачьим! — сказал он. — У полковника осталось не больше трёх минут: потом манёвры будут бесполезны и бессмысленны. А ещё через десять — мы рухнем. На своих же, что внизу. Отличная поддержка с воздуха! Кто из вас готов пойти со мной к капитану и настаивать на абордаже?

Пехотинцы молчали, хмуро глядя на командира.

— Без абордажа мы все покойники, идиоты! — крикнул он.

— Мы доверяем капитану, — пробасил Хайнд, — и согласны с его решениями.

— Ну и к чёрту! — Блад развернулся и быстрым шагом пошёл обратно в гондолу управления.

На полпути его сбил с ног сильный толчок: в «Ржавый призрак» попали и, судя по всему, повредили баллоны.

Винтерсблад был так зол, что снёс дверь с петель одним ударом ноги.

— Вы угробите нас, Фрипп, штепсель в ваш дроссель! — заорал командир, ворвавшись в гондолу управления, и в этот момент дирижабль содрогнулся ещё раз, а потом начал крениться на бок.

— Ещё три баллона пробиты, сэр, — отрапортовал Медина.

Фрипп молча пытался маневрировать. Пол под ногами дрожал от вибрации винтов. Кругом грохотали выстрелы.

— Мы сбили один из транспортников, — словно оправдывая капитана, сказал Бладу Медина, но в глазах второго пилота плескалось отчаяние пополам с досадой.

— Это, конечно, меняет дело! — зло съязвил Винтерсблад.

Он видел, что абордаж уже невозможен. Как невозможна и их победа: они упадут, теперь это лишь вопрос времени. Спасибо Фриппу! Довыделывался, старый козёл!

Вдруг Медина метнулся в хвост гондолы, выглянул в окна по правому борту.

— «Заклинатель воронья», сэр! — не сдержав восторга, крикнул он.

— Этих ещё черти принесли, — проворчал Фрипп, — будто без них не разобрались бы!

Цеппелин Юны шёл наперехват бресийскому дредноуту, отрезая его от «Ржавого призрака».

— Красиво идёт! — восхитился второй пилот.

И правда: «Заклинатель», сделав высококлассный изящный манёвр, зашёл на абордаж с первой же попытки и впился «когтями» в бок противника. И тут что-то будто оборвалось в груди Винтерсблада.

— Мы должны атаковать! — выпалил он.

— Мы уходим, — уже спокойно ответил Фрипп, — у нас серьёзные повреждения.

— По вашей вине! — повысил голос командир пехоты.

— Это сейчас неважно.

— Мы должны атаковать! — не унимался Блад.

— Успокойтесь, командир! Имперский цеппелин повреждён, «Заклинатель» полон сил и отлично справляется. Им не нужна наша помощь, и мы не будем рисковать почём зря.

Успокоиться Винтерсблад не мог: душу рвала необъяснимая необходимость быть сейчас рядом с Юной, на имперском дредноуте, взятом на абордаж «Заклинателем».

— Медина! — в отчаянии взмолился он, но второй пилот с извиняющимся видом пожал плечами.

— Простите, сэр, я не вижу ни единой причины вмешиваться и вижу с десяток причин, чтобы уйти.

Винтерсблад лихорадочно соображал.

— Фрипп, ноги моей больше не будет на вашем цеппелине, клянусь вам, если мы атакуем…

— Мы не атакуем! — жёстко прервал капитан. — А ноги вашей и так скоро не будет, не волнуйтесь!

— Чёрт! — Блад выхватил из кобуры револьвер.

Он должен быть сейчас рядом с Тенью, даже если для этого придётся приставить дуло к капитанскому виску! Он шагнул к Фриппу, но револьвер наставить на него не успел: подполковника пронзила такая страшная боль, что командир не сдержал крика и не удержался на ногах, упав на колени. Как будто широкое лезвие проткнуло его со спины, выйдя спереди под рёбрами, и пропороло вниз, разорвав пополам до самых ног.

Револьвер выпал из его рук, крик захлебнулся в пошедшей горлом и носом крови. К нему бросился Медина, но Фрипп удержал второго пилота чуть не за шиворот.

— Оставьте, лейтенант! Командир допился до умоисступления и кровавой блевоты, вы ему ничем не поможете.

Боль была настолько сильной, что отказали ноги, и Винтерсблад рухнул с колен на пол, лицом в собственную кровь. Судорогой свело пальцы, помутилось зрение, и в голове осталась лишь одна-единственная внятная мысль, разросшаяся до неистовой, исступлённой мольбы: «Господи, позволь мне умереть вместо неё!» Эта мольба заняла всё его сознание, поглотила офицера целиком, пропитав собою каждую его клеточку. Весь остальной мир вдруг затих, потемнел и погас, словно его выключили.

Карт-бланш

Мелкий дождик был невесом и душист, словно и не дождь вовсе, а облачко духов, которыми брызнулся поздний май. Высокие деревья, растущие вокруг кладбища, отгораживали его от остального мира, не позволяя суете живых тревожить покой мёртвых.

Ей было бы скучно здесь, ведь она никогда не любила покой. Та, которая лежала сейчас в гробу, покрытом распадским флагом.

Вокруг, скорбно опустив головы, толпились военные. В стороне стоял Ортиз со своей свитой. На углу отполированной крышки гроба притулилась нахохлившаяся одноглазая сорока. Капитан «Заклинателя воронья», стоявший ближе всех, забрал птицу, когда пришло время опускать гроб. Сорока очень хотела вернуться назад, даже попыталась выпорхнуть из рук капитана, но лишь шлёпнулась на кучу только что выкопанной земли, беспомощно распластав крылья. Капитан бережно поднял её и положил себе за пазуху. Точка покорно затихла, наблюдая за происходящим единственным своим глазом в зазор меж двух застёгнутых пуговиц капитанского кителя.

Когда все цепочкой потянулись бросить горсть земли на опущенный в могилу гроб, Винтерсблад незаметно ушёл с церемонии. Он не готов был участвовать в закапывании Юны в землю. Не мог.

Подполковник курил, привалившись плечом к старому дубу, когда к нему подошёл Ортиз, оставив свою охрану дожидаться поодаль. Председатель жестом попросил у Блада огонька, закурил и несколько затяжек молчал, отрешённо глядя в пустоту перед собой.

— Я знаю: ты взял её боль на себя, — наконец произнёс он надтреснутым голосом. — Вся команда написала рапорт, что ты допился до зелёных чертей. Только Медина посмел пойти против капитана и предположить, что случившееся с тобой не похоже на пьяный угар. Изложил всё в подробностях, и я понял… — Ортиз помолчал. — Она умерла легко. Легко, потому что ты забрал её боль.

Винтерсблад вздохнул:

— Но я не смог забрать её смерть.

— Это не в твоей власти.

— В моей! — зло крикнул офицер, и ладонь Ортиза тут же взметнулась вверх, останавливая ринувшихся к нему телохранителей. — В моей, потому что я должен был умереть вместо неё! Потому что я должен был стоять за правым её плечом! Потому что… — голос сорвался, и подполковник в отчаянии саданул кулаком по морщинистой коре старого дуба.

Ортиз незаметно кивнул своим охранникам, и один из них трусцой побежал к Бладу, доставая из кармана чистый платок, чтобы вытереть кровь с разбитой руки офицера.

— Да пошёл ты! — шикнул на него Блад, отворачиваясь.

Он упёрся согнутым локтем в дерево, закурил очередную сигарету. Кровь капала на запылённые мыски его сапог.

— Она бы этого не позволила, — после долгой паузы, дождавшись, пока офицер поостынет, мягко возразил председатель. — Ты не знаешь, как она просила за тебя! Мы с ней знакомы с юности, и никогда ни за кого она не ручалась собственной головой. Она впервые в жизни послушала сердце, а не разум, когда поставила мне условие, что летать с тобой больше не будет. Теперь я знаю почему… А ты стоишь тут, с ног до головы проспиртованный, и говоришь, что всё это напрасно. Режешь меня по живому.

Винтерсблад обернулся на Ортиза и только сейчас заметил, что руки председателя мелко дрожат, а уставшее, осунувшееся лицо его щедро припудрено, словно тот хотел скрыть от посторонних глаз слишком заметные следы слишком большого горя. Подполковник всё понял.

— Простите… Я не знал…

Ортиз слабо улыбнулся. Улыбка вышла пугающе опустошённой.

— Брось, подполковник, я и сам не знал… Не знал, было ли это для неё чем-то большим, чем утехи на время увольнений… Но надеюсь, что с остальными, кто был помимо меня, она спала лишь для ритуала… Догадываюсь, что уж тебе-то есть что возразить! Но прошу: не надо. Это заблуждение меня утешает.

— Мне нечего вам возразить, — помолчав, ответил Блад.

Ортиз взглянул на собеседника, и тот заметил в глазах председателя на миг вспыхнувшее удивление, облегчение и… благодарность?

— Я сниму тебя с «Ржавого призрака». Назначу вместо неё, к прежней команде.

— Почему?

— Потому что иначе тебя там убьют. Она бы этого не допустила. Не допущу и я.

Вновь воцарилось молчание: председатель потерянно смотрел вдаль, Винтерсблад о чём-то крепко задумался.

— Оставьте меня на «Призраке», сэр! — подполковник выбросил окурок и развернулся к Ортизу лицом. — Я знаю, что делать.

— Ты убьёшь Фриппа, и у меня будут серьёзные проблемы, — кисло усмехнулся председатель.

— Дайте мне карт-бланш, — твёрдо сказал офицер, — и я сделаю из этих идиотов нормальную воздушную пехоту!

— Каким образом? Переманишь их на свою сторону? — Ортиз скептически покачал головой.

— Переманить их вряд ли получится. Но слушаться меня я их заставлю.

— С помощью грубой силы? Один против всей команды?

— С помощью их самого большого страха. Если доверяете мне, дайте свободу действий, и через несколько месяцев 417-й станет идеальным тараном в армии Распада.

— Пока 417-й, благодаря Фриппу, идеальный тормоз в ОНАР. Хотя сам полк неплохой: бойцы там мощные, выносливые и исполнительные, Фрипп любит таких: у которых сила есть, а ума и не надо. Они, как верные псы, следуют хозяйским приказам и лишних вопросов не задают. Вот только хозяин у них не я. И не ты. Хочешь изменить это, не зацепив капитана? Что ж, попробуй! Но имей в виду: подомнёшь под себя Фриппа — он тебе этого никогда не забудет, а выждет момент и обязательно отыграется. Ещё и в яд тебе плюнет.

— Фриппа бояться — в атаку не ходить, — усмехнулся Блад, — мне терять нечего.

***

«Ржавый призрак» был отправлен на перехват бресийского цеппелина, нарушившего воздушные границы Распада. За штурвалом был Медина, так как Фриппу пришлось спуститься в главный тренировочный зал дредноута, где собралась вся пехота. На угрюмых лицах солдат читалось плохо скрываемое разочарование: после колоссального количества исписанной рапортами бумаги они никак не рассчитывали вновь увидеть на борту Винтерсблада. Но тот стоял, заложив руки за спину, прямо напротив них.

Что-то в командире изменилось за эти несколько дней увольнения. Что-то неуловимое, незаметное глазу, но пробуждающее в глубине души тревожное предчувствие. Словно давно затупившийся клинок, который висел на стене как сувенир, вдруг наточили до бритвенной остроты, и теперь сидеть под ним было как-то неспокойно.

Командир окинул построившийся полк ледяным взглядом.

— Все вы прекрасно знаете, — начал он, — спасибо капитану, — подчёркнуто-учтивый кивок в сторону Фриппа, — что меня сюда назначил сам председатель Ортиз. Назначил, чтобы сделать из вас качественную боевую единицу. Поэтому мне не нужны ни ваша дружба, ни ваше уважение. Мне плевать, что вы обо мне думаете. Мне плевать, что говорите за моей спиной. Любите детхарских шлюх, а меня можете ненавидеть. Мне от вас нужно лишь подчинение моим приказам, служба Распаду и отличные боевые показатели. Тот, кто не справится, будет списан на землю. Понятно?

Полк молча глядел на командира, смутно предчувствуя во всём этом какой-то подвох. Фрипп тоже хранил молчание. Голос подал лишь один из солдат: тот, кого Блад считал самым неуправляемым и опасным из всех.

— Иди в жопу, командир, — угрюмо прохрипел он, — главный на цеппелине — капитан, а ты тут не задержишься! И на бумагах по списанию нужна подпись капитана, а он её, знамо дело, не поставит. Так что иди в жопу со своими приказами! Я такой мрази, как ты, подчиняться не буду!

Винтерсблад выслушал его речь на удивление спокойно.

— Всё сказал? — холодно спросил он. — А теперь послушайте меня. Вы все. Во-первых, думайте, прежде чем раскрыть свой рот. Во-вторых, спрашивайте моего разрешения. А в-третьих, для списания по состоянию здоровья подпись капитана не нужна, — офицер достал из кобуры револьвер и не моргнув глазом выстрелил в зарвавшегося солдата.

Тот охнул и упал на колено — пуля попала ему в ногу. Несколько человек бросились к нему из строя, остальные остолбенели, ошалело вытаращив глаза: такого они не ожидали.

— Стоять! — гаркнул командир, и спешившие на помощь раненому замерли где были, как в детской игре. — Вернитесь в строй, господа, — спокойно попросил Блад, и они послушно заняли свои места.

— Вы рехнулись? — отмер позади него Фрипп. — Вы военный преступник, Винтерсблад! Стреляете по своим! Это мой дредноут, и по закону военного времени я могу судить и приводить приговор в исполнение прямо в небе! А по вам давно уже расстрел плачет!

Винтерсблад почувствовал, как ему в затылок ткнулось дуло револьвера.

— Так стреляйте, — всё так же холодно и невозмутимо сказал Блад. — Но если со мной что-то случится, председатель совета расформирует полк. Даже если я просто свалюсь с лестницы, вы, господин капитан, получите новую пехоту, — офицер развернулся лицом к Фриппу, и теперь дуло капитанского пистолета упиралось командиру промеж глаз, — и ладно, если это будут не такие ребята, как воспитанники полковника Тен! — Блад саркастически усмехнулся. — А ваши солдаты будут раскиданы по сотне других полков.

Винтерсблад блефовал: речи об этом с Ортизом не было. Председатель опасался реакции Фриппа и того, какую тот может поднять волну среди своих почитателей, иначе бы давно расформировал раздражающий его полк. Но ни солдаты, ни сам Фрипп об этом не знали, а у Винтерсблада была полная свобода действий, и он был уверен: при необходимости Ортиз поддержит его версию.

— Ну так что, долго мне ждать? — Блад сложил на груди руки. — Либо стреляйте уже, либо заканчивайте тыкать в меня вашим никчёмным причиндалом, капитан! Не тяните время: через час мы догоним имперцев, вам нужно готовиться к абордажу.

Фрипп глядел на офицера остекленевшими злобными глазами, до зубовного скрипа сжав челюсти и покрываясь бордовыми пятнами. В его горле что-то невнятно булькнуло.

— Вы же не будете больше пренебрегать ближним боем, верно, сэр? — вкрадчиво уточнил Винтерсблад.

— Да пошёл ты, щенок! — прошелестел сквозь сжатые зубы Фрипп и быстро вышел из зала, продолжая конвульсивно стискивать рукоять револьвера.

— Пока капитан готовится к абордажному бою, — обратился командир к притихшим солдатам, — мы с вами обсудим тактику. Сегодня у меня будет возможность посмотреть, чего стоит каждый из вас, а с завтрашнего дня начнём усиленные тренировки. Всё ясно?

— Разрешите обратиться, сэр! — сипло спросил один из солдат.

— Разрешаю, Гастман.

— А вы, что ли, тоже с нами в бой пойдёте?

— А как вы себе представляете обязанности командира пехоты? Я не просто пойду с вами. Я поведу вас.

— Так а это… — солдат соображал, выбирая слова помягче: ему не хотелось получить пулю от свихнувшегося командира, — а вдруг с вами чего… И что тогда с нами?

— Что вам непонятно, Гастман? Я же всё объяснил.

— Ну так ведь это… вина-то не наша! А накажут, если с вами чего случится, нас! Ну и капитана…

— Ну тогда в ваших интересах, — усмехнулся Блад, — чтобы со мной ничего не случилось.

***

Фрипп и не думал идти на абордаж. Завидев бресийский цеппелин, он дал команду артиллерии готовиться к дальнему бою и ждал, что вот-вот в гондолу управления с воплями влетит полоумный командир пехоты. Командир вошёл шагом и молча, встал посреди гондолы, скрестив на груди руки.

— Пехота построена и к абордажу готова, капитан, — сообщил он.

— Не будет тебе никакого абордажа, паскуда ты лохматая, я здесь капитан!

— Вы видели, кого мы нагоняем, «вы-здесь-капитан»? — осведомился Винтерсблад. — Это «Дождливый гость», он никогда не упустит возможность напасть, а стрелять не особенно любит.

— Пусть нападает! Я ещё в состоянии уйти от его атаки и подбить его, не сближаясь! — рявкнул Фрипп.

Винтерсблад перевёл взгляд за окна: имперский дредноут их заметил и разворачивался для боя. Офицер кивнул, неспеша подошёл к пожарному щитку, снял с него топор… И со всей силы рубанул рулевую тягу.

— Теперь не в состоянии, — с едким спокойствием констатировал он. — Не хотите брать их на абордаж, тогда пусть они возьмут нас. Но абордаж будет, я дожму вас, капитан.

Фрипп обезумевшими глазами впился в подполковника, налился малиновостью от бороды до корней волос, хотел что-то заорать, набрал в лёгкие побольше воздуха и осел, хватаясь за сердце, на руки подоспевшему Медине.

— Что вы наделали, сэр! — поражённо прошептал второй пилот, укладывая задыхающегося полковника на пол. — Мы же не сможем теперь ни с места сдвинуться, ни даже развернуться!

— Оставьте, Медина! — хмыкнул Блад. — Техники починят тягу часа за три. Но сначала — абордажный бой! И вы, Кирк, я полагаю, теперь за старшего, — офицер опустил взгляд на полуобморочного Фриппа. — Штурман, дайте капитану водички! — бросил Винтерсблад, выходя из гондолы управления.

***

Блад стоял перед задраенным люком, отсчитывая секунды, оставшиеся до того, как бресийцы его вскроют. Позади офицера сгущалась боевая ярость пехоты: до этого момента они и сами не понимали, насколько соскучились по работе, живя по указке своего заплесневелого капитана. В руках Винтерсблада вместо карабина были сабля и кортик, что немало удивляло солдат. Это был его первый бой после очень долгого перерыва. Первый после многих лет — без Тени.

Когда бресийские абордажные ножи с лязгом вскрыли люк, а первые имперские солдаты выбили его внутрь «Ржавого призрака», Винтерсблад оказался в густой, плотной тишине, нарушаемой лишь размеренными ударами его сердца. Офицеру почудилось, что люди вокруг замерли. Но всё же они двигались, только очень медленно. Так медленно, что он успел напасть на атакующих раньше, чем сами атакующие напали на них.

Блад бросился под ноги первым имперским солдатам, раскинув руки так, что кончик его сабли касался одной стены коридора, а остриё кортика — другой. Бресийцы не сразу сообразили, что сбило их с ног. Они даже не сразу поняли, что встать больше не смогут. Винтерсблад подсёк и опрокинул их, рубанув по ногам саблей и кортиком; не останавливаясь, припал на колено и, перекувырнувшись через голову, оказался перед вторым рядом вражеских солдат. Выпрямляясь во весь рост, синхронным движением обеих рук вверх-вниз вспорол нескольких человек, а следом, уже выпрямившись, широким замахом полоснул ближайших к нему противников по горлу.

И тут вернулись звуки: заорали ринувшиеся в атаку вслед за командиром солдаты 417-го…

Для прославившегося на абордажах имперского цеппелина это был самый короткий бой за всю историю. Вскрыв люк «Ржавого призрака», пехота не успела даже занять абордажный коридор противника, как была сметена чудовищным по своей мощи и ярости сопротивлением. Тех бресийцев, которых не затоптали в самом начале, быстро запихали обратно на их дредноут и дорезали уже там. Пилотов взяли в плен. Команда цеппелина между смертью и добровольной капитуляцией выбрала последнее. Так был захвачен «Дождливый гость» — один из самых известных имперских воздушных кораблей.

Газеты Распада взорвались восторженными рассказами о «триумфальном возвращении в строй едва не расстрелянного по ложному доносу героя Распада Винтерсблада и легендарного пилота Фриппа, о непобедимости которых общественность начала уже забывать, но тут — о, чудо! — волей верховного главнокомандующего они оказываются на одном цеппелине и, объединив свои таланты, наносят сокрушительный удар имперским войскам!»

В газетах Бресии статьи были далеко не восторженные, но замолчать такую бесславную потерю одного из лучших дредноутов, да ещё и со всем личным составом, у императора не вышло.

***

— О, капитан! — Винтерсблад поприветствовал вернувшегося после сердечного приступа из госпиталя на цеппелин Фриппа, — с возвращением! На первые полосы газет.

Полковник смерил командира пехоты недружелюбным взглядом и, кряхтя, занял своё место у штурвала.

— Если думаешь, что я благодарен тебе за это или начну уважать, то сильно ошибаешься! — пробухтел он.

— Ну что вы, капитан, — Блад улыбнулся обаятельно и ядовито, — я уже смирился до конца своих дней страдать от вашей ко мне нелюбви! Но абордажей вам не избежать, ведь в вашу геройскую спину теперь смотрю не только я с пехотой, но и весь Распад!

— С солдатами своими остри, мерзавец! А с капитаном изволь соблюдать субординацию! И покинь гондолу управления! Расселся тут, как у себя на кухне!

— Не смею больше беспокоить, господин капитан, сэр! — офицер демонстративно раскланялся и удалился в свой кабинет.

Едва «Ржавый призрак» отчалил от воздушной пристани, в каюту Хайнда пришли двое: Брэбиш и Гастман — главные силачи 417-го полка. Слово взял неуклюжий в жизни, но незаменимый в бою Брэбиш.

— Ты уж это… прости, ротный, — начал он, — но мы с Гастманом тут пораскинули умишком-то, и решили, что командира-то нового надо бы слушать. Дело-то он знает. Вот только под штыки да пули лезет, как будто бессмертный. Так что мы с Гастманом приглянём за ним в бою-то. Если ты, ротный, не слишком против…

— Что, испугались, что и вам от него по пуле достанется? — поморщился Хайнд. — Не думал я, ребята, что вы такое ссыкло, вот уж не думал! Слушаться-то — ладно, капитан велел до поры. Но чтобы от пуль его загораживать! По мне, так пусть бы и пристрелили!

— Так ведь полк же расформируют…

— Да и к чертям! — психанул Хайнд. — Я лучше в другой полк пойду, чем насильника рядом с собой терпеть буду!

— Вот тут мы с тобой не согласимся, — подал голос Гастман, — командир хоть и свистанутый на всю башку, но того, в чём его обвиняли, не делал.

— Ты-то откуда знаешь? Сам видел? — съязвил ротный.

— Я видел, как он дрался, — пробасил Гастман, — а по тому, каков человек в бою, понятно, что он за хрен такой. У этого — всё нутро больное. Больное, но не гнилое. Не верю я теперь, что он детей обидеть мог!

— Видно ему, — пробурчал Хайнд, со зла пихнув ногой табуретку, — хиромант хренов!

— Не ругайся, ротный, — виновато прогудел Брэбиш, — но мы уж решили.

— Делайте что хотите, — с обидой махнул рукой ротный, — умные все стали. Видят они! А я до последнего буду за капитана! И если он скажет выкинуть этого вашего гуся за борт — так и сделаю! С превеликим удовольствием! И лети всё к чертям!

— Но ведь пока-то не сказал, — возразил Гастман и тут же прикусил язык, поймав на себе разъярённый взгляд Хайнда.

— Да вам просто кулаками махать охота, да похвалу от начальства получать понравилось, статейки эти все в газетках — и рады стараться, кто бы вами ни помыкал! Нет, что ли? Стоят тут, лыбу давят! Герои, мать вашу!

82-й год эпохи тридия

Ортиз вываливает на стол передо мной стопку исписанных листов.

— Полюбуйся, — со сдержанным недовольством говорит он.

— Вы пишете роман, господин председатель? — любезно интересуюсь я.

Брови Ортиза сурово сдвигаются.

— Этих рапортов хватит на несколько романов, Блад. И их более чем достаточно, чтобы тебя, друг мой, посадить, — многозначительная пауза. — Я делаю скидку на то, что треть из всех этих приключений — плод распалённого страхом и ненавистью воображения твоей команды, но остальное…

— Вот ведь графоманы! — ухмыляюсь, — больше года прошло, а всё никак не испишутся! Интересно, чего рассчитывают добиться этими своими писульками.

— Сам-то ты как думаешь? — нервно вскидывается Ортиз. — Полагаешь, у меня дел больше нет, кроме как от тебя то одно дерьмо отскребать, то другое? Вот тут, например, — председатель выхватывает из стопки первый попавшийся рапорт, — речь о том, что ты опять порезал солдата. Написано, что едва не убил! Причём провинностей за ним не числилось!

— Это случайность, — вяло возражаю я, — увлёкся на тренировке. Но ведь я ж его сразу и зашил. С ним всё будет нормально, через пару месяцев вернётся в строй. И готов поспорить, рапорт по этому случаю написали все, кроме пострадавшего. Хотя только мы с ним и знаем, как дело было на самом деле.

— Хочешь рапорт от пострадавшего? — не унимается Ортиз. — Вот, — шуршит листами, — вот, пожалуйста: Фрипп опять в госпитале!

— Но не из-за меня! — возмущаюсь. Тут-то я и правда не при делах.

— А из-за чего он там оказался, скажи на милость?

— Не знаю! Из-за разрыва мудрости?

Ортиз замолкает, сверлит меня безнадёжным взглядом. Он не любит со мной спорить.

— Ты опять довёл его до сердечного приступа, Блад, — упаднически сообщает председатель, — и я бы не беспокоился так о душевном состоянии солдат и сердечных делах капитана, если бы не догадывался, что рано или поздно тебе всё это отольётся. А ты нужен мне живым и дееспособным! Ты, сукин сын, умудрился стать незаменимым солдатом, как Тен. Но проблем с тобой не в пример больше.

— А удовольствия — меньше, — ухмыляюсь я.

На лице Ортиза отражается страстное желание прибить меня вот этой вот стопкой рапортов, что у него сейчас в руках. Но он сдерживается.

— Со следующего вылета у тебя будет адъютант, — роняет он сухо.

— Не надо мне ника…

— Это не обсуждается! — повышает голос председатель. — Я должен знать, что там происходит на самом деле! И должен быть уверен, что на цеппелине есть хотя бы один человек, которому ты можешь доверять.

— Я доверяю Медине.

— Медина — мальчишка! Он честен и справедлив, но слишком неопытен, чтобы сделать правильные выводы и принять решение в сложной ситуации! И я не уверен, что в итоге он окажется на твоей стороне.

— Он понимает, что для Распада мы делаем общее и необходимое дело.

— Он не приемлет твоих методов! — вновь переходит почти на крик Ортиз. — Всё, закончили торг! Хоть в чём-то меня послушай! А то мне начинает казаться, что из нас двоих главный — ты.

— Но я же выполняю ваши приказы, господин председатель, — мягко возражаю я.

— Тогда закрой рот и не спорь! Это тоже приказ! Свободен.

83-й год эпохи тридия

— О себе читаешь, милый?

Майя — шлюха одного их лучших борделей Траолии, подныривает под газету и пристраивается на моём плече так, чтобы не помешать мне досмотреть утренний номер, но и не дать уйти из постели сразу, как я переверну последнюю страницу. Её рука скользит по моей груди и животу, и её ласки тем настойчивей, чем меньше мне остаётся до конца газеты.

Майя очень красива. И очень… к-хм… профессиональна. Она наверняка думает, что чаевые я оставляю ей именно за эти качества. Но я просто благодарен ей за то, что ничего с ней не чувствую. Ничего, кроме физического удовольствия. Ни её красота, ни явная симпатия ко мне не цепляют меня, не сбивают моё сердце с ритма, не занимают мои мысли. Не причиняют боли. Моему телу с ней хорошо, а душе — спокойно.

В последние пару лет бой и время, проведённое с Майей — единственное, что приносит мне радость.

— Кто это? — куртизанка смотрит на портрет в статье, которую я читаю.

На портрете молодая женщина в военной форме. Короткие волосы, изящные брови, благородные скулы…

— Красивая, — улыбается Майя, — но я лучше.

— Безусловно, — соглашаюсь.

— Кто она?

— Скади Грин, пилот, лучший разведчик Империи.

— Оу… Значит, она — твой враг?

— Скорее — проблема. Она слишком хороший разведчик. И она на стороне противника, — откладываю газету, не дочитав: Майя своего добилась, а мне придётся доплатить ей ещё и за день.

Но Грин всё равно не идёт у меня из головы. Впервые я прочёл о ней несколько месяцев назад и долго не мог сообразить, откуда я её знаю. Был в Империи герой по фамилии Грин. Вероятно, её отец, но это не то…

И вдруг я вспомнил! Вспомнил шантаж Коронеля, скандал с Джосси и предчувствие близкой войны — весну, когда ушёл из медакадемии. Вспомнил ежедневную дорогу из академии в общежитие мимо старого здания женской гимназии. Вспомнил толстый библиотечный том «Истории развития военной авиации в Досмане», однажды упавший мне под ноги. И маленькую, дрожащую от волнения ладонь на моей груди — ладонь смущённой девчонки с золотыми косичками.

«…Я запомню тебя, Скади Грин, как девочку, которая любит цеппелины. Надеюсь, в следующий раз мы встретимся не потому, что тебя заставили играть в чьи-то глупые игры…»

Вот мы и встретились, Скади Грин! И ты, сама о том не ведая, затронула что-то в глубине моего неправильного сердца. Что-то, что я все эти годы так старательно охранял. И теперь оно тревожит меня, покалывает где-то глубоко внутри, когда я разворачиваю свежий газетный номер. Я не думаю о тебе, Скади Грин, мне нет до тебя дела! Но очередная заметка в газете, случайно попавшаяся на глаза фотокарточка, имя, выскочившее с передовицы — продёргивают электрическим разрядом, и он отзывается во мне странной смесью боли и наслаждения.

Я не думаю о тебе, Скади Грин, мне нет до тебя дела. Но всё чаще, в такие моменты, как сейчас, я вижу перед собой не Майю, а тебя…

«Лисий танец»

84-й год эпохи тридия

Он выскакивает на нас неожиданно, когда мы патрулируем свои границы недалеко от Свуер. Маленький дирижабль класса А, имперский лазутчик, который носит имя «Лисий танец», сокращённое до звучного «Лита». Та самая неуловимая «Лита» под командованием прославленной Скади Грин.

Осоловело глядевший из-за штурвала Фрипп сразу приосанился, даже пуговицы на кителе заблестели ярче. Я напрягся.

— О, голубушка! — со сладким предвкушением тянет он. — А что это мы тут делаем, в чужом-то воздушном пространстве, а? Сейчас я тебя из пушечки-то и трахну, лисичка бресийская! — тянется к переключателю, чтобы отдать команду артиллерии.

Поднимаюсь с кресла слишком резко, Медина с недоумением на меня оглядывается.

— Оставьте, капитан, — стараюсь говорить как можно равнодушней, — вы уже не в том возрасте, чтоб молоденьких-то разведчиц…

Фрипп поворачивает ко мне перекошенное гневом лицо, его правая щека нервно дёргается.

— Это «Лита», сэр, — говорю я, — и вы знаете, кто за штурвалом.

— Ещё бы! — скрипит он. — И знаю, сколько назначено за её голову!

— Меньше, чем за неё живую, — парирую.

Капитан призадумывается.

— Думаешь, поймаем?

— А вы сомневаетесь в своих силах? — играю на больном. — Или в своём лётном мастерстве?

Лицо Фриппа вновь перекашивается, щека начинает дёргаться активнее.

— Думайте быстрее, капитан, — поторапливаю, бросив взгляд на припустившую от нас в сторону Бресии «Литу», — она уйдёт.

— Не уйдёт, — вмешивается в разговор Медина, указывая взглядом наверх.

Из тучи, следом за имперским разведчиком, опускается «Красный лёд» — ещё один наш дредноут. Он не патрульный и не собирается открывать огонь: он намерен взять экипаж «Лисьего танца» в плен — наверняка за ним и послан.

— Отрезайте ей путь, капитан!

— Без тебя знаю! — Фрипп гневно машет на меня рукой, но сам уже полон азарта, как старый охотничий пёс, почуявший утку.

Что ж, поймать маленький дирижабль класса А — это вам не на дредноут с абордажем идти! «Лита» закладывает немыслимые петли, пытаясь уйти от преследования, Медина в восхищении прилип к стеклу.

— С ума сойти, как красиво идёт! — шепчет.

Дурень, не знает, что он не хуже (а может, даже лучше) поднятой на щит Грин.

— Она заложит «крюк Диксона» и уйдёт в Траолию, капитан! — выкрикнул он, угадав следующий манёвр разведчика. — Успеем перехватить!

Фрипп крутанул штурвал и пошёл наперехват. Деться «Лите» было некуда — с двух сторон её брали в клещи вражеские цеппелины, позади остался Распад, а впереди клубился сизый туман над грядой Свуер, куда она вряд ли сунется. Свуер — известная магнитная аномалия, из-за неё отказывают приборы. Большинство судов, рискнувших пересечь гряду, так и не вернулись. Обломки их даже не искали — слишком опасно.

— Едрён кардан! — не сдерживаюсь: эта сумасшедшая, пометавшись у нас перед носом, ломанулась в аномалию.

Ловлю себя на мысли, что не столько расстроен сорвавшейся охотой, сколько боюсь, что Грин разобьётся.

— Ишь ты, сучка! — Фрипп в таком азарте, что я не верю своим глазам. — Иди ко мне, крошка! — и капитан, дав «полный вперёд», врывается в облако над Свуер следом за «Литой».

— Нельзя! — орёт Медина. — Опасно! — но полковник его не слушает: его охотничий пыл поддерживает «Красный лёд», который тоже решает идти до конца.

Сначала отказали все приборы: стрелки упали на нулевые отметки, часы остановились. Следом заглохла турбина, и «Ржавый призрак» завис в плотном сером тумане. Стояла невыносимая духота, воздух раскалился, словно где-то рядом была гигантская печь. Кто-то из солдат увидел в иллюминатор каюты, как рухнул «Красный лёд»: бесшумно и молниеносно, так дредноуты не падают. Вот он мелькнул в сгустившемся тумане — и нырнул вниз, как будто его тут и не было.

— Господи, мы все здесь умрём! — простонал за плечом Блада молоденький сержант — его адъютант.

Винтерсблад, стоя перед построившимся в главном тренировочном зале полком, испепеляюще оглянулся на солдатика.

— Ещё хоть намёк на панику, и я своими руками вышвырну тебя за борт, — прошипел он, практически не разжимая губ.

Пехота и так не очень-то верит своему командиру, не хватало ему ещё беспорядков из-за сдавших от страха неизвестности нервов! Сержант мелко закивал.

— Что происходит, сэр? — спросил из гущи строя бас Брэбиша. — Мы тоже можем… как «Красный»?

— Только если у нас закончится тридий, — ответил Винтерсблад, — но его у нас недели на три, не меньше. А вот питьевой воды — меньше. Так что не хлещите почём зря. Техники работают, ищут поломку и способ запустить турбину. Полетим сразу, как починимся. Нужно подождать.

Он и сам не знал, что происходит, но нервным от духоты и неизвестности солдатам нужно было сказать что-то более-менее определённое.

— Сколько ждать? — подал голос вечно недовольный Хайнд. — И так тут уже не меньше трёх часов!

— Я тебе ярмарочная гадалка, Хайнд? Механики работают. Нам ждать, пока они не устранят поломку. Чтобы тебе было не так грустно всё это время, можешь пойти в каюту и лечь спать, ты это любишь, — офицер окинул взглядом хмурых, раздражённых солдат.

Не стоит держать их вместе, а то придёт в дурные головы какая-нибудь глупость.

— К остальным тоже относится! — добавил он. — Свободны! И ты тоже, — обратился он к своему адъютанту.

— Но сэр, господин председатель велел неотступно… — затараторил солдатик.

— Иди отсюда! — прикрикнул на него Блад. — Надоел!

Внеплановыми тренировками их сейчас раззадоривать рискованно, а без дела эти лбы лучше всего умеют спать или есть. Продовольственных запасов на «Ржавом призраке» не так много, а сколько им тут висеть — непонятно, так что пусть лучше спят. Зубами к стенке. Ну или в карты играют. Блад распустил полк по каютам, а сам отправился в гондолу управления.

Фрипп был так зол, что, казалось, даже в бороде искрило электричество.

— Это ваша вина, командир! — заорал капитан, едва завидев офицера.

Один из механиков вздрогнул от неожиданности и стукнулся затылком о приборную панель.

— Не ломайте мне тут ещё больше, Эткинсон! — рявкнул на него Фрипп и вновь переключился на Винтерсблада. — Надо было сбить её, как я и хотел, а не устраивать тут догонялки рядом с этой чёртовой аномалией!

— Когда мы влетели в «эту чёртову аномалию», — спокойно возразил Блад, — за штурвалом были вы, а не я.

— Молчать! — капитан треснул кулаком о приборную панель, но рука соскользнула и попала по спине Эткинсону. — Пшёл вон! — это уже механику. — Все пошли отсюда вон!!! Не мешайтесь!

— Но сэр, — хотел что-то возразить Медина.

— Во-о-он!!! — заверещал Фрипп в каком-то сумасшедшем исступлении.

Второй пилот переглянулся со штурманом и техниками, и все вышли. Кроме Блада: его эта команда, разумеется, не касалась.

— Вы спесицально это всё пердумали, камдир! — прошамкал капитан, ослабляя верхние пуговицы рубашки.

Его тяжёлое дыхание отдавалось грудными сипами, а ноги, кажется, подкашивались: полковник грузно опёрся обеими руками о штурманский стол.

— Спесиц… спесца… сеспец… ально! — так и не смог он справиться с заплетающимся языком. — Чтобы мне отмести… отмосте… отоместь…

— Вам плохо? — напрягся Винтерсблад: только третьего капитанского сердечного приступа ему сейчас не хватало! — Воды?

— Не, — тяжко махнул рукой Фрипп и чуть не упал из-за этого движения, — я пойду. Мне пора, — и, развернувшись спиной к офицеру, он пошёл… прямо в окно гондолы управления.

Врезавшись в стекло, упал на спину, раскинув руки.

— Капитан? — Винтерсблад подбежал к нему, подхватил под руки, чтобы помочь подняться.

Глаза полковника лихорадочно блестели, а зрачок расширился до такой степени, что почти закрыл светлую радужку.

— Пойдёмте, я провожу вас в вашу каюту, капитан.

— Не надо мне твоей каюты! — взревел Фрипп, отпихнув офицера с не пойми откуда взявшейся силой. — Ты мне всё врёшь! — он схватил тяжеленное кресло второго пилота, с корнем выдрав винты, которыми оно было прикручено к полу, и швырнул его в окно.

Стекло разлетелось вдребезги, кресло ухнуло в клубящийся снаружи туман. Следом в образовавшуюся дыру полез капитан.

— Сэр! — Блад рванул за ним, схватил сопротивляющегося старика за китель и потащил от окна.

Фрипп уцепился за первое, что подвернулось под руку (этим «чем-то» оказалась подзорная труба), с размаху ударил ею офицера по голове и пнул его коленом в живот, отфутболив от себя на несколько шагов. Потом он одёрнул треснувший по шву китель и, торжественно задрав подбородок, рыбкой прыгнул за борт.

На шум в гондолу прибежал Медина. Слишком поздно, чтобы увидеть, что здесь произошло. Но как раз вовремя, чтобы застать последствия драки и командира пехоты с рассечённой бровью.

— Что случилось? — едва слышно прошептал второй пилот.

Судя по выражению его лица, он представил самое плохое.

— Я не знаю, — честно признался Винтерсблад. — Капитан вдруг стал вести себя, как пьяный. Язык заплетается, зрачки во все глаза. А потом выдрал твоё кресло, майор, высадил им стекло и полез за борт. Я пытался его остановить, но этот чёрт оказался силён, как пятеро солдат, — офицер вытер тыльной стороной ладони кровь со скулы.

Медина молча стоял посреди гондолы, глядя на него полными ужаса глазами.

— Ты мне не веришь, майор? — возмутился офицер. — Думаешь, я его туда выкинул?

— Я… я не знаю, что думать, — честно признался пилот, — никто не видел… Всё это слишком странно и не похоже на полковника…

— А на меня, то есть, похоже? Ну спасибо тебе, майор!

«Едрён кардан, и адъютанта этого отослал, как назло!» — подумал командир, направляясь к выходу.

— Куда вы, сэр?

— Заштопаю бровь и вернусь, — бросил Винтерсблад, — зови техников, и продолжайте искать поломку!

***

Долго скрывать от пехоты гибель капитана не удалось: эти псы каким-то образом пронюхали почти сразу. И, в отличие от Медины, эти-то знали, что думать… И выводы их были совсем не в мою пользу. Атмосфера в главном тренировочном зале, где вновь собрался весь полк, накалялась. Вдруг что-то ударило снаружи по обшивке «Ржавого призрака». Потом ещё раз и ещё. Команда столпилась у иллюминаторов.

— Это бресийский разведчик! Как раз под люком нашего грузового отсека дрейфует!

— Майор Медина, — обращаюсь к пилоту, — готовьте «когти», втащим его в гости!

— Э, командир, погодь! — вскинулся Хайнд. — Мы ещё не знаем, что с тобой делать, так что не тебе решать! Это имперская разведка, кто знает — вдруг это ловушка?

— Или ты с ними заодно, — чей-то голос из толпы, — и мы тут все из-за тебя погибнем, как капитан!

— Да и кто тебя вместо него главным-то сделал? — ещё один голос. — Давайте проголосуем!

— Вот именно! — поддакнул ротный.

— Не пори дурь, Хайнд! — огрызаюсь. — Тебе известно, что по уставу командир пехоты — второй человек после капитана! Медина, помогите мне с «Литой».

Медина уходит в гондолу управления, я — в грузовой отсек, чтобы принять имперский дирижабль на борт. За мной трусит адъютант. В грузовом духота и жара ещё невыносимей, чем наверху. На ходу скидываю китель и флягу с виски на адъютанта, расстёгиваю несколько верхних пуговиц рубашки. Внешний люк заклинило, приходится открывать вручную. Хорошо, что «когти» сработали и, подцепив «Литу», втянули её внутрь «Ржавого призрака».

Первое, что я вижу — разбитое стекло над пультом управления. На полу, под креслом пилота, лежит Скади Грин. Чёрт! Сердце запинается, но я почти сразу понимаю: она жива, просто без сознания. Вытаскиваем её из дирижабля, кладём на пол. Больше на борту «Литы» никого нет, и я догадываюсь, что там могло произойти.

Приседаю подле Грин, достаю из её кобуры револьвер, из него — патроны, убираю оружие на место.

— Жива? — интересуется адъютант.

— Жива, — отвечаю, — дай сюда флягу, сержант.

— Господин подполковник, воды почти не осталось…

— Тогда дай мою флягу!

Наливаю в ладонь виски и выплёскиваю в лицо женщине. Помогает: она приходит в себя, пару секунд смотрит на меня, пытаясь понять, где она и кто я такой, а потом хватается за револьвер. Дуло втыкается мне под челюсть. В аквамариновых глазах Грин — враждебность. Усмехаюсь. Обычно женщины смотрят на меня иначе. Грин — первая, чей взгляд обжигает такой страстной ненавистью и в то же время делает мне честь скрываемым, но всё-таки заметным уважением ко мне как к достойному противнику. Наслаждаюсь моментом. Когда в таких красивых глазах отражаются столь сильные чувства к тебе — это… будоражит. Приятные и уже забытые ощущения…

— Конечно, давай перестреляем друг друга, Скади Грин, это определённо поможет нам в сложившейся ситуации!

Свуер

Кирк Медина закончил с «когтями» и хотел спуститься в грузовой отсек, куда приняли имперского разведчика, но выход из гондолы управления ему преградил Хайнд, за которым толпилось ещё человек двадцать.

— Надо бы поговорить, сэр, — обратился к пилоту ротный.

Майор пропустил солдат в гондолу.

— Мы не верим, сэр, — начал Хайнд, — что капитан сам прыгнул. Не мог он ни свихнуться, ни напиться. Думаем, без командира тут не обошлось. Чёрт их знает, — может, он и не нарочно его выкинул, но уж как вышло… Да ещё и бресийского разведчика к нам тащит, будто без него беды мало! Поэтому больше терпеть его над нами не будем. И просим вас, сэр, принять управление цеппелином.

— Меня? — смешался Медина.

— Вы теперь первый и единственный пилот «Ржавого призрака». Логично, если вы возьмёте на себя обязанности капитана, пока не выберемся из этой срани.

— А что с подполковником?

— Арестуем, покуда домой не вернёмся. А там сдадим его, куда следует. Пусть госбезопасность разбирается, кто напился, а кто кого за борт выкинул!

Медина медлил, размышлял.

— Если вы откажетесь, — поднажал Хайнд, — мы всё равно командиру не подчинимся. Тогда я за главного буду.

Арестовывать Винтерсблада хотели идти всем полком. Но все в коридор перед грузовым отсеком не поместились бы, поэтому Хайнд отобрал в качестве поддержки пару десятков солдат, а остальные остались ждать в главном тренировочном зале.

Солдаты держали дверь в грузовой отсек на прицеле, ожидая появления Винтерсблада. В гуще вооружённых пехотинцев, взмокший от волнения, стоял Кирк Медина. Он не был уверен, что поступает правильно. Но он не был уверен и в невиновности Винтерсблада. Он бы с удовольствием принял нейтралитет, но тогда командовать будет Хайнд, и в этом случае пилот не мог поручиться, что подполковник доживёт до земли и под арестом с ним ничего не случится.

Медина, как и все здесь, опасался непредсказуемой реакции командира пехоты, но револьвер из кобуры не достал: даже в такой ситуации он не мог переломить себя и взять на прицел человека, чья вина не была для него очевидной.

Когда дверь отворилась, Кирк заметил за спиной подполковника золотоволосую женщину. Он узнал в ней имперского пилота — знаменитую Скади Грин. Рядом топтался адъютант Винтерсблада и больше никого видно не было. Но не может же быть, чтобы на разведчике никого, кроме пилота, не было! Где же остальные? Погибли?

— Видимо, после обеда у нас по расписанию бунт, — флегматично заметил Винтерсблад, окидывая взглядом вооружённых солдат. — Медина, и ты с ними? Вот уж не ожидал, что в твоём тихом омуте найдутся столь решительные черти!

От одного только взгляда командира пехоты — спокойного, оценивающего — Медину бросило в жар. Что он, Кирк, тут делает? Он лишь второй пилот, какое он имеет право?!.. Но что если Винтерсблад и правда виновен? Тогда его, Медины, обязанность — принять на себя управление цеппелином и ответственность за жизни команды, в том числе и преступника. И, разумеется, не позволить Хайнду учинить самосуд — этот может! Вот и сейчас, пока остолбеневший пилот изо всех сил старался смотреть уверенно и прямо, не опуская взгляд, ротный уже влез со своими обвинениями, тычет в командира карабином. Он же только разозлит подполковника, хотя прекрасно знает, на что тот способен, если его довести!

Но Винтерсблад кажется спокойным. Он вплотную подходит к Медине и что-то ему говорит. Пилот не сразу понимает, что он от него хочет. Из последних душевных сил сохраняя уверенный вид, выдавливает из себя обвинения по всей форме и просьбу сдать оружие. Протягивает ладонь в белой перчатке за револьвером подполковника и мысленно ужасается тому, как дрожат руки.

Все замерли и ждут развязки. Кажется, даже не дышат, готовые в любой момент спустить курки, стоит только Винтерсбладу сделать резкое, пугающее их движение. Но он лишь кладёт свой револьвер на ладонь Медины, а потом, когда Хайнд подталкивает пленника, чтобы отвести в клетку, едва слышно обращается к пилоту: «Посмотри на их зрачки, Кирк! Не реагируют на свет, как и у Фриппа». И почему-то именно эта фраза, произнесённая почти шёпотом, не только достигает сознания Медины, но и накрепко в нём застревает.

Следующие несколько часов (сколько их прошло на самом деле — неизвестно, но Кирку показалось, что не меньше семи) были самыми сложными в его жизни. Он распустил солдат по каютам, а сам вернулся в гондолу управления, где с приборной панелью безуспешно возились двое техников.

Но прежде он осмотрел бресийский дирижабль: приборы так же не работают, в гондоле следы потасовки, стекло разбито… Стекло — разбито! И никаких следов остальной команды, хотя на разведчике класса А должно быть минимум три человека: пилот, второй пилот и штурман. Допустим, один из членов экипажа (скорее всего — второй пилот) мог покинуть «Литу» на планере. Куда делся штурман? Уж не вышел ли в окно, как Фрипп? И если командир сказал правду, а с имперским штурманом случилось то же, что и с их капитаном, значит, дело тут не в сумасшествии или перепое. И что там он говорил про зрачки?

Медина обернулся на ходившего за ним хвостом Хайнда и вгляделся в его глаза. Зрачки и правда огромные. Что же это тогда?

— Господин Хайнд, — обратился пилот к ротному, — я спущусь к клеткам, посмотрю, как там арестованные.

— Пустое, господин майор, сэр, — с нажимом произнёс солдат, — пусть сидят, ничего с ними не случится!

Но Кирку было необходимо увидеть подполковника, и требовался повод, чтобы не вызывать подозрений у Хайнда, самого себя назначившего командиром пехоты.

— Вы такой простой, Хайнд, — собрав в кулак всю свою дерзость, возразил Медина, — одна из арестованных — женщина. Столько времени прошло! Возможно, нужно проводить её до… удобств.

— Перебьётся! — крякнул ротный.

— Имейте уважение! — изобразил негодование пилот. — Не при командире же ей нужду справлять!

Хайнд подумал.

— Пойду с вами, сэр! — решил он.

— Нет уж, Хайнд! Вы тут старший, останьтесь с механиками.

— Тогда возьмите с собой Брэбиша! Но одного я вас туда не отпущу.

— Хорошо, я возьму с собой Брэбиша.

Спустившись к клеткам, Медина отправил Брэбиша проводить Грин, чтобы остаться с Винтерсбладом один на один.

— Куда делся их штурман? — перешёл сразу к делу пилот.

Блад, сидевший прямо на полу, привалившись спиной к разделяющей клетки решётке, даже не обернулся.

— Прошу вас ответить мне, сэр!

— А то ты сам не знаешь! — подполковник глотнул из фляги виски. — Видел же разбитое стекло?

— Тогда с капитаном — это не опьянение…

— И не я, — желчно уточнил Блад.

— И это может произойти с кем угодно? Я заметил: зрачки Хайнда тоже расширены. Что это? Отравление?

— Мне почём знать, Медина? Ты теперь за старшего, ты и разбирайся. Под нами — магнитная аномалия и действующие вулканы. Могут быть выбросы ядовитых газов, а в горах — инфра- или ультразвук. Что с этим делать — твоя забота. Но чем дольше мы тут висим, тем больше шансов нам тут и сдохнуть.

— Но вы же врач, — растерянно произнёс пилот, — может быть, могли бы что-то посоветовать…

Блад с обречённым вздохом закатил глаза.

— Если это газ, то не дышать. Такой совет подойдёт?

Вернулась Грин под конвоем Брэбиша. Блад оглянулся на солдата и, поймав его взгляд, поглядел на Медину, многозначительно подняв бровь.

«Зрачки, — понял пилот, — и у этого тоже!»

— Помнишь, майор, когда-то я сказал, что тебе однажды придётся сделать выбор? Так вот, этот момент настал. Кому ты верен: капитану или председателю?

Когда они вернулись в гондолу управления, там не было ни механиков, ни Хайнда. Нехорошее предчувствие защекотало майора изнутри. Он попросил Брэбиша найти и привести сюда адъютанта Винтерсблада (Медина знал, что это был человек председателя), прождал больше часа, но ни тот, ни другой не появились. Тогда пилот пошёл искать их сам и наткнулся на разбитый иллюминатор в главном зале. Предчувствия подтверждались. Нужно было вернуть командование Винтерсбладу: без подполковника он не справится.

***

Мы с Грин сидим в клетках уже кардан знает сколько. Успели даже поругаться. Чёрт возьми, я только сейчас понял, как сильно эти пару лет хотел встретиться с ней лицом к лицу! И вот, пожалуйста — да при таких обстоятельствах. Скади чем-то напоминает Медину: с той же самозабвенной верой в светлое будущее служит своей стране. Империя велит ей ненавидеть меня, и она добросовестно выполняет поставленные задачи. Только это всё чужое, наносное. Какая ты на самом деле, Скади Грин? Какая ты настоящая?

Грин не по себе — я это вижу. Ситуация, бесспорно, не из приятных. Но она, вся такая уверенная, правильная, благородная, теряется, когда я смотрю ей в глаза. Отвечает с вызовом, но первая отводит взгляд. Я не пугаю её, нет. Я ей интересен. И это раззадоривает меня ещё сильней.

В разговоре пытаюсь выяснить, знает ли она о той мерзкой истории, из-за которой меня чуть не расстреляли. Не знает. Какого-то чёрта это для меня важно. Так важно, что даже настроение улучшается, когда она, обвинив меня во всех смертных грехах и назвав говнюком, умалчивает о самом грязном. Значит, до Бресии это не докатилось, — спасибо Ортизу!

Возвращается Медина. В том, что он вернёт мне командование, я и не сомневался. Надеялся только, что не окажется уже слишком поздно. С цеппелина исчезли несколько солдат, в том числе и оба механика. Остальные постепенно теряют разум: это очень заметно на попытке построения в главном зале. Один из них прыгает в окно прямо там, и несколько человек, включая меня, не могут его удержать. Даю команду запереть всех по каютам и надеюсь, что навыков Медины и Грин хватит, чтобы починить хотя бы один из дирижаблей. Да, на «Лите» сможет спастись человек пять-шесть, не больше. Остальных придётся бросить здесь. Но я не очень верю в счастливый финал, и пять человек — это уже хорошо. А если быть предельно честным, то я согласен и на двоих: Медину и Скади.

Спустя сутки дредноут становится похож на живодёрню: из каждой каюты доносится нечеловеческий вой и треск ломаемой мебели. Несколько дверей не выдержали натиска озверевших солдат и, слетев с петель, выпустили их на волю. Те, разумеется, сиганули за борт. Брэбиш и Гастман по моему приказу заперты в клетках и для надёжности прикованы цепями к прутьям. Этих никакие двери не удержат! Клетки и цепи — удержали. Но, пытаясь освободиться от оков, солдаты перемололи свои тела, раздавив о цепи грудные клетки, переломав кости и оторвав себе конечности. Это страшнее, чем самый жестокий бой. Здесь нет врагов. Здесь каждый — сам себе враг. И спасти хоть кого-то от самого себя не представляется возможным…

Прохожу по каютам и нахожу ещё несколько таких же изувеченных до смерти. Отдаю приказ не сдерживать беснующихся. Пусть уж лучше прыгают, чем разбиваются насмерть о стены. А сам иду искать Грин: она только что была здесь и видела всё это. Она пилот, не привыкший к подобным зрелищам.

***

Винтерсблад нашёл Грин в грузовом отсеке, рядом с «Литой». Она стояла, обхватив себя руками за плечи. Дрожала. Он подошёл, протянул ей флягу с виски. Скади неодобрительно на неё покосилась.

— Знаю, твоя честь не позволяет тебе пить на работе, — натянуто усмехнулся Блад, — но моё бесчестье подсказывает, что в некоторых ситуациях без этого не обойтись.

Грин слабо улыбнулась, а потом взяла фляжку и сделала большой глоток. Закашлялась. Отпила ещё.

— Ого! — удивился подполковник. — Ты быстро учишься!

— Дело не в бесчестье, — чуть хрипло откликнулась она, возвращая флягу.

Офицер забрал виски, невзначай прикоснувшись к руке в белой перчатке, и почувствовал, как под его ладонью нервно дрогнули её пальцы.

— Просто что-то заставляет тебя пить. И я, кажется, догадываюсь — что, — продолжила мысль Скади, пытаясь отвлечься от только что увиденной картины, которая всё ещё стояла перед её внутренним взором.

— Я доброволец, — улыбнулся Блад.

— Ты достиг всего, чего хотел, но на душе у тебя всё равно паршиво. Ты хочешь изменить это, но не знаешь — как. Вот и начинаешь себя разрушать.

— Я цел и невредим, в отличие от некоторых.

Скади на секунду застыла, и Винтерсблад успел горько пожалеть о конце своей фразы — это оказалось последней каплей для Грин. Она позеленела лицом и едва успела отбежать на пару шагов, как её вывернуло. Она давно ничего не ела, поэтому в желудке были лишь три глотка виски.

— Чёрт! — Блад провёл рукой по векам и уже готов был извиниться перед Скади, но та, обессиленно уперевшись ладонями в серый бок «Литы», вдруг согнулась пополам в исступлённых рыданиях.

Это были не просто слёзы, это была истерика.

— Всё, всё, — подполковник обхватил её за плечи, развернул к себе, — всё будет хорошо, — он хотел обнять её, прижать к себе, успокоить, но Скади с неожиданной злостью вырвалась из его рук, ударив его кулаком в грудь.

— Что будет хорошо, Винтерсблад, что?! — крикнула она. — Даже если мы каким-то чудом выберемся отсюда, один из нас окажется в плену у другого! Что здесь может быть хорошего? Мы враги, наше перемирие — временное, не смей утешать меня, как будто мы заодно! И убери от меня свои руки! — она хлестнула его по предплечью, а он перехватил её запястья, порывисто привлёк к себе и грубо поцеловал.

Первые пару секунд Грин яростно вырывалась. Потом затихла. А потом ответила на настойчивый и темпераментный поцелуй. Винтерсблад отпустил её руки, и ладони женщины скользнули по его плечам. И вдруг она, словно очнувшись, резко остановилась, оттолкнула от себя офицера.

— Что ты делаешь? — возмутилась она. — Что ты себе позволяешь?!

Винтерсблад улыбнулся.

— Всего лишь прекращаю твою истерику. Обычная практика. Терять самообладание в небе недопустимо. Тем более пилоту.

— То есть своих солдат, если кто-то из них вдруг запаникует, ты вот так же успокаиваешь?

— Им я просто даю в морду, — спокойно ответил мужчина, — для тебя какой вариант предпочтительнее?

Скади гневно сверкнула аквамариновыми глазами.

— Не смей! Больше! Так! Делать! — отчеканила она, яростно тыкая в офицера пальцем.

— Как скажете, капитан, — покладисто улыбнулся он, — можете поберечь силы и не ненавидеть меня настолько страстно?

— Тебя это обижает? — огрызнулась Скади.

— Возбуждает, — ответил Блад, нахально прищурившись.

— Мерзавец! — воскликнула мгновенно зардевшаяся Грин и быстрым шагом пошла прочь из грузового отсека.

— Зато теперь ты в норме! — крикнул ей вслед Винтерсблад. — А то расклеилась тут, — добавил он себе под нос.

Она выскочила за дверь и привалилась спиной к стене, переводя дух. Сердце колотилось под самым горлом, которое душил туго застёгнутый на все пуговицы воротник. На губах горчил пряный привкус крепкого алкоголя и дорогих сигарет — неожиданного, пьянящего поцелуя.

— Чёрт возьми, — прошептала она и, стащив с руки перчатку, прижала ладонь к горячему лбу, — да что б тебя, Винтерсблад!

***

Самыми страшными были первые пять дней. Во всяком случае, мне показалось, что их было именно пять, — ведь все часы остановились, и узнать точно — невозможно, а снаружи — ничего, кроме плотных серых клубов тумана. За это время погибла большая часть команды, а чувство ужаса и безысходности словно притупилось. На самом деле, оно притупилось день на третий, после гибели Гастмана и Брэбиша.

Я ищу выход из этого дерьма и не нахожу. Медина и Грин пытаются запустить вышедшие из строя приборы, но даже не могут определить причину поломки. Мы все как будто бы просто ждём конца, но не говорим и даже не думаем об этом: нечто анестетическое мысленное блокирует это. «Всё будет хорошо». Если вообще что-то ещё будет. Если что-то от нас останется… Предугадать я не в силах. Да и не хочу. Не хочу загадывать и заглядывать, что там дальше. Потому что если там — ничего, то я лучше как можно дольше останусь здесь. Потому что здесь — Грин.

Возможно, из-за недосыпа я уже просто не в состоянии что-то чувствовать. Что-то, кроме неудержимого влечения к Скади. Я вижу — это взаимно, но она не была бы Скади Грин, если бы позволила признаться в этом даже самой себе. Поэтому она предпочитает прятать свои чувства (в том числе и от себя) за стеной благородного гнева.

Мне нравится, как остро она реагирует на малейшее нарушение любых условностей, границ и правил, как «держит лицо» офицера его императорского величества и как смотрит мне в глаза, неосознанно пытаясь оправдать свою ко мне симпатию, найти во мне хоть что-то хорошее вопреки уже сложившемуся нелестному мнению. Я не вписываюсь в её картину идеального мира, но я там есть. И я даже благодарен Свуер за нашу встречу. Несмотря ни на что…

Серьёзно и честно

В очередной раз захожу в грузовой отсек проверить, как там Грин и её очередная попытка починить «Литу». Скади сидит на полу, устало привалившись спиной к боку своего дирижабля. Ясно: эта попытка тоже не удалась. Воздух густой и душный, влажный, как в бане. Двигаюсь, словно под водой: в этой жаре все звуки приглушённы, жесты замедленны, и немного кружит голову. Хотя последнее, возможно, из-за общего измождения.

Подхожу к Грин, протягиваю ей флягу с водой: наверняка она, увлечённая своей работой, опять забывает пить, а ещё один обморок от обезвоживания нам ни к чему. Она меня не замечает. Касаюсь флягой её плеча.

Грин открывает глаза.

— Виски только усилит жажду, — говорит.

— Это вода. Пей.

Сажусь рядом с ней так, что наши плечи едва не соприкасаются.

— Как успехи? — киваю на «Литу».

— Их нет. Сколько мы уже здесь, как думаешь?

— Дней шесть, не меньше. Куда-то опаздываешь? — закуриваю.

На самом деле мы здесь уже седьмой или восьмой день. Но это неточно. Сбавляю до разумного минимума, чтобы не слишком её расстраивать.

— Я знаю, что ты приставил ко мне одного из солдат, — говорит, — он плохо прячется.

— Он и не должен, — отвечаю и мысленно досадую на бестолкового рядового, который приглядывает за ней на тот случай, если она окажется в опасности.

Если вдруг станет вести себя, словно пьяная, или очутится поблизости от окон.

— Боишься, что я справлюсь с «Литой» и улечу? — она поворачивается ко мне, и мы встречаемся взглядом.

— Не скрою, было бы обидно.

— У нас договор. И я держу своё слово. Даже если дала его врагу.

Ухмыляюсь: «врагу»! Чёрт возьми, Скади Грин! Ведь ты же так не думаешь? Или думаешь? Вглядываюсь в её глаза. Думает. Ещё как думает! Потому что так велел император. Потому что она — хороший солдат, послушная дочь героя империи, и ей нельзя думать иначе. По уставу не положено.

— То есть ты бы не воспользовалась шансом удрать? — давай, соври себе, что ты не бросила бы меня лишь из-за «слова офицера»!

— А ты? — возвращает она мне мой же вопрос.

Склоняюсь к её уху и, вдохнув тонкий и тёплый мускусный аромат её волос, едва не забываю, что собирался ответить.

— Не-раз-ду-мы-ва-я!

— Я тебе не верю, — прищуривается и едва сдерживает улыбку, — вижу, как ты переживаешь за команду. Ты бы их не бросил. Ты не такой, каким хочешь казаться, Винтерсблад.

Штепсель в твой дроссель, Скади Грин! На этом цеппелине есть только два человека, за которых я правда переживаю и которых не бросил бы, даже если пришлось бы самому остаться здесь вместе с ними. Или вместо них. И только один из них — из этой команды!

— Раскусила тебя? — улыбается.

— У-у, какие фантазии! Но если действительно захочешь укусить меня — я не против, только намекни, — легонько толкаю её плечом: не могу удержаться от желания прикоснуться к ней.

— Ты отвратителен!

— А ты нелогична.

— А если серьёзно? — не унимается. — И честно!

— Что — серьёзно и честно?

— Чего бы ты сейчас хотел больше всего? После, разумеется, желания выбраться отсюда, — смотрит с хитринкой: она уже придумала мой ответ за меня, и он отлично доказывает её правоту.

Конечно, ждёт, что я захочу спасти команду. Или вернуть к жизни уже погибших. Не дождётся. Просила честно — честно и отвечу. И она мне, конечно, не поверит, как и бывает всегда, когда кто-то предельно честен.

— Заняться любовью.

Брови Грин взлетают вверх; она хочет что-то сказать, но не может сразу найти — что; бледнеет, краснеет и в результате выдаёт то, что первое подворачивается на язык:

— С кем?

Понимает, что сказала, когда вопрос уже прозвучал, и ещё больше краснеет. Я с удовольствием наблюдаю за её реакцией. Молчу, многозначительно выгнув бровь. Смотрю ей в глаза. В конце концов она не выдерживает и отводит взгляд, но не возмущается, не обзывает меня наглецом. И даже не уходит, раздражённо чеканя шаг. Удивительно! Сидит, смущённо уткнувшись взглядом в свои колени, и безуспешно борется с улыбкой. Чёрт возьми, ей смешно! Правильные девочки в такой ситуации не смеются. У правильных девочек из такой ситуации два выхода: отвесить мне пощёчину или умереть со стыда. Скади Грин, ты бесподобна!

Пару минут молчим. Потом она спрашивает, кем я был до войны. Надеется найти там какое-то доказательство своим словам, но не найдёт. Думает списать мой дерьмовый характер на тяготы военного времени… Сперва меня задевало её невысокое мнение обо мне, а теперь огорчает то, что на самом-то деле я хуже, гораздо хуже, чем она думает.

— Нет, Скади Грин, война не меняет нас, а просто открывает другие стороны. Мы те, кто мы есть. Хоть до, хоть после. Ты — дочь героя, которая верит в свои идеалы, а я — тот, у кого их нет, — поднимаюсь на ноги, — потому что из всех наших зависимостей эта — самая страшная. Рано или поздно ты в них разочаруешься. А до этого наделаешь из-за них уйму глупостей.

— Мой отец служил императору. И его отец. И отец его отца. Мы верны своей стране. В этом невозможно разочароваться!

Киваю, усмехаюсь.

— Тебе виднее, Скади Грин. Я в своём отце разочаровался ещё в младенчестве. А когда мне было тринадцать, убил его. Что теперь скажешь? По-прежнему думаешь, что я не такой, каким кажусь?

Молчит, смотрит на меня озадаченно.

— Либо ты врёшь, либо… всё было не так. Должны быть какие-то причины! — делает вывод.

Приседаю рядом на корточки, чтобы не смотреть на неё сверху вниз, а ей, оставшейся сидеть на полу, не задирать на меня голову.

— Иногда люди просто совершают то, что совершают, Скади. Не суди по себе. Если ты ни разу в своей жизни не делала гадостей, то это вовсе не значит…

— Делала, — перебивает она упавшим голосом, — ещё как делала.

— У-у-у! — с ироничным уважением протягиваю я, чувствуя, что разговор уходит в слишком интимное русло. — Неужели обозвала дурным словом одноклассницу? — пытаюсь перевести всё в шутку.

— У меня были отношения с моим инструктором в лётной академии, — роняет она и опускает глаза, — ему было сорок, мне не было и двадцати…

— Возмутительно! — натянуто улыбаюсь.

— И он был женат… — добивает она.

Не меня добивает. Себя. А у меня возникает мерзкое чувство, что она рассказывает мне это сейчас, как на исповеди. Снимает с себя лишнюю тяжесть, потому что чувствует близость смерти. Нет, Скади Грин, я не дам тебе погибнуть здесь, даже если ты решишь вывалить на меня всю свою жизнь со всеми её грехами и тайнами! Не рассчитывай!

***

Медина отрывается от разобранной приборной панели «Литы» так резко, что боль простреливает затёкшую поясницу. Он понял! Он нашёл способ запустить дирижабль класса А! Восторг, облегчение, надежда — всё это захлёстывает, переполняет пилота и иссякает столь же быстро, как и возникает: на «Ржавом призраке» осталось двадцать человек. На «Литу» поместится не больше шести. Для того, чтобы её починить, нужно будет забрать одну из деталей «Призрака», и тогда остальные оставшиеся на нём солдаты — покойники. Винтерсблад бросит лишних, а вернуться за теми, кого оставят, они, конечно, не смогут. Это не выход. «Лита» — пока не выход. Нужно попытаться запустить дредноут, чтобы спасти всех, кто ещё жив.

Медина никому не рассказал о своём открытии и с ещё большим упорством взялся за починку «Ржавого призрака». Но ничего не получалось… Время шло, оставшиеся в живых сходили с ума и прыгали за борт. Все до смерти измучились. Сам Медина, кажется, до сих пор держался только благодаря тому, что уже знал: спасение есть! А вот капитану Грин на глазах становилось хуже. Сейчас она сидела в кресле напротив ковыряющегося в приборной панели Медины, словно в полусне: плечи опущены, глаза полуприкрыты. Она измотана настолько, что даже нет сил разговаривать.

В гондолу управления в облаке сигаретного дыма вошёл Винтерсблад. Нет, не вошёл — ввалился. Выглядел он скверно. Упёрся в косяк ладонью, другой с нажимом потёр глаза.

— На цеппелине остались только мы.

Медина резко поднялся со своего места. Опоздал. Он опоздал! Можно было спасти шестерых, оставив на дредноуте одного. Но теперь их только трое. В два раза меньше, чем может увезти «Лита»…

— Я нашёл причину неисправности в «Лите», — как во сне, сообщил он Винтерсбладу, — и могу устранить её.

— Тогда чего ты сидишь? — взвился подполковник.

Кирк попытался объяснить. Голос его был едва слышен, но твёрд. Он ошибся, слишком затянул… Но он не смог бы бросить здесь полтора десятка человек. И десяток бы не смог. И даже пятерых… Повторись это вновь, он сделал бы тот же выбор.

Кажется, подполковник готов свернуть ему шею. Что ж, его право! Медина от своего решения не отступится. Но Винтерсблад неожиданно изменился в лице, словно его переключили с гнева на… сострадание?

— Вытащите нас отсюда, майор… Вы молодец! — сказал он.

Медина бросился в грузовой отсек, к «Лите», чтобы заменить в её приборной панели нужную деталь. Двигался, как в густом киселе: ноги не слушались, в голове был шум и беспорядок. Ватными пальцами он открутил испортившуюся деталь, и тут снаружи услышал хриплый крик Винтерсблада: «Майор! Неси верёвки!»

Кирк, спотыкаясь, выскочил из кабины «Литы», увидел безвольно висящую на Винтерсбладе Грин и всё понял. Любое промедление — и ещё одной жизнью меньше. После состояния, похожего на опьянение, на Скади, как и на всех предыдущих, накатит буйство и желание прыгнуть за борт. Только вот чем помогут верёвки?

— Свяжи нас, майор! — командует подполковник. — Крепко! Нога к ноге, запястье к запястью. Я попытаюсь удержать её. Она женщина, и не такая сильная, как наши парни, должно получиться. Быстрее, Медина, быстрее!

Пилот принялся выполнять приказ. Пальцы словно распухли и еле шевелились. Винтерсблад, выхватив у него одну из верёвок, привязывал Грин крест-накрест спиной к своей груди. Он был лишь в тонкой рубашке — без кителя, без перчаток, и верёвки сильно порежут его, когда Скади начнёт…

— Быстрее, Медина! К чертям китель, времени нет! — крикнул подполковник на вопрос пилота, и тот спешно затянул на его запястьях крепкие узлы. — Чини дирижабль, майор, — Винтерсблад обхватил руками Грин, чтобы легче было сдерживать её сопротивление, — у неё нет времени! И у тебя его тоже почти не осталось, — закончил подполковник, глядя в неестественно расширенные зрачки Медины.

Content

Блад: глубина неба
Анастасия Орлова

Дорогой читатель!

Пролог

81-й год эпохи тридия

Часть первая

«Естественные науки»

62-й год эпохи тридия

Нарисованные звёзды

Ученик доктора

Тёмно-синие стены

Мальчики Коронеля

Incognimortum

Часть вторая

Двадцать два

71-й год эпохи тридия

Девушка и её кот

Чувство высоты

Мост

Графитовое небо

Воровка

«Беспалый Томми»

На границе ослепительного света

Виски

Часть третья

Осколки

Кот и его человек

Стальные крылья подполковника Тен

Шрамы

То, что необходимо для смерти

Механические птицы

73-й год эпохи тридия

74-й год эпохи тридия

75-й год эпохи тридия

76-й год эпохи тридия

77-й год эпохи тридия

78-й год эпохи тридия

Анна

79-й год эпохи тридия

Новый директор

Долг

Железо и мокрые камни

Часть четвёртая

После расстрела

«Ржавый призрак»

Карт-бланш

82-й год эпохи тридия

83-й год эпохи тридия

«Лисий танец»

84-й год эпохи тридия

Свуер

Серьёзно и честно