Себастьян Жапризо

Убийственное лето

“L’été meurtrier” by Sébastien Japrisot

© Editions DENOEL, 1977

Published by arrangement with SAS Lester

Literary Agency & Associates

Перевод с французского Марианны Таймановой

© Лимбус Пресс, 2020

© А. Веселов, оформление, 2021

* * *

И судью, и присяжных я сам заменю,

Хитрый пес объявил,

А тебя я казню.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес[1]

(Пер. В. Сирина /В. В. Набокова)

Палач

Я согласился.

Вообще-то я всегда легко соглашаюсь. Во всяком случае, с Эль. Однажды я влепил ей пощечину, в другой раз побил. Зато потом всегда соглашался. Я плохо понимаю, о чем сейчас рассказываю. Ведь разговаривать я могу только со своими братьями, особенно с младшим, с Мишелем. Его все называют Микки. Он возит лес на своем стареньком «рено». Гоняет на дикой скорости, он вообще безголовый, глупый, как бревно.

Как-то я наблюдал, как он спускается в долину по нашей дороге вдоль реки. Дорога дико крутая, поворот на повороте, и узкая – двум машинам не разминуться. Я глядел на него сверху, оттуда, где растут сосны, и дорога просматривается на много километров вперед: желтая машинка то исчезала, то появлялась на новом вираже, я даже слышал, как тарахтит мотор и перекатывается груз в кузове. Он попросил меня покрасить ее в желтый цвет, когда Эдди Меркс[2] в четвертый раз выиграл «Тур де Франс»[3]. Это было условием пари. У него Эдди Меркс – через каждое слово. Не знаю, в кого он уродился таким дурнем.

Наш отец считал самым великим Фаусто Коппи[4]. Когда Коппи умер, отец в знак траура даже отпустил усы. Целый день он молча просидел на заснеженном дворе, на пне срубленной старой акации, курил свои самокрутки из папиросной бумаги Job[5], которые набивал табаком американского производства. Он подбирал бычки, но только американские, и крутил себе невиданные сигареты. Да, наш отец был не такой, как все. Говорят, он пришел сюда пешком с юга Италии и всю дорогу тащил за собой на веревке механическое пианино. Делал остановки на городских площадях, чтобы народ мог потанцевать. Собирался податься в Америку, как все итальянцы. Но в конце концов остался здесь, на билет так и не накопил. Женился на нашей матери, ее девичья фамилия Дерамо, она из Диня[6]. Мать работала гладильщицей, он за гроши батрачил на фермах, ну а в Америку, известное дело, пешком не дойдешь.

А потом к нам переехала сестра моей матери. Глухая как пень – оглохла после бомбежки Марселя в мае 1944-го и спит теперь с открытыми глазами. Сидит по вечерам в своем кресле, и ни за что не угадаешь, дремлет она или бодрствует. Отец стал звать ее Коньята, то бишь «свояченица», так и пошло, только мать зовет ее Нина. Ей шестьдесят восемь, на двенадцать лет старше матери, но ничего не делает, только сидит в своем кресле, потому из них двоих мать выглядит старше. Встает она из него, только чтобы пойти на похороны. Похоронила мужа, брата, мать, своего отца и нашего в придачу, когда он умер в 1964-м. Мать говорит, что ее сестрица еще всех нас похоронит.

Механическое пианино никуда не делось, так и стоит у нас в сарае. Оно годами мокло во дворе, под дождем все покоробилось и почернело. А теперь в нем завелись мыши. Я его протравил крысиным ядом, но результат нулевой. Там всюду проедены дырки. А по ночам, когда в него заползают мыши, раздается целая серенада. Оно все еще работает. Но только один валик, «Розы Пикардии». Мать говорит, что ничего другого оно все равно играть не может, зациклилось на этом. Она говорит, что однажды отец поволок его в город, хотел отдать под залог в ломбард. Но на него даже не посмотрели. К тому же дорога в город идет под гору, а вот притащить его обратно отец с его больным сердцем не смог. Пришлось раскошелиться и нанять грузовик. Да, нашему отцу в деловой хватке не откажешь.

В тот день, когда он умер, мать сказала, что пусть только подрастет наш брат Бу-Бу, и мы им всем покажем. Мы втроем притащим с собой пианино, встанем под окнами банка «Креди мюнисипаль» и весь день напролет будем крутить им «Розы Пикардии». Они там точно рехнутся. Но мы так и не собрались. Бу-Бу теперь семнадцать, это он велел мне в прошлом году перетащить пианино в сарай. А мне в ноябре стукнет тридцать один.

Когда я родился, мать хотела назвать меня Батистен, так звали ее брата, Батистена Дерамо, он утонул в канале, спасая кого-то. Мать всегда говорит: если видишь, что кто-то тонет, отвернись. Когда я вступил в добровольную пожарную охрану, она так рассвирепела и так пинала мою каску, что даже ногу себе покалечила. Во всяком случае, отец убедил ее назвать меня Фиоримондо. Так звали его брата, а тот, по крайней мере, умер в своей постели.

Фиоримондо Монтеччари – так меня зарегистрировали в мэрии и так написано в моих документах. Но тут началась война, Италия выступила против Франции, ну и в деревне мое имя не одобрили. Тогда меня стали называть Флоримон. Как бы то ни было, я всегда переживал из-за своего имени. В школе, в армии, да везде. Но Батистен – еще хуже. Я бы хотел, чтобы меня назвали Робер, я так часто говорю, когда спрашивают. Я и Эль так в первый раз сказал. Ну а кончилось все тем, что, когда я пошел в добровольный отряд пожарных, меня начали дразнить Пинг-Понгом[7]. Даже мои братья. Однажды – единственный раз в жизни – я даже подрался из-за этого, говорят, дрался как сумасшедший. Вообще-то я не буйный, я самый обычный. Но, если честно, там дело было в другом.

Честное слово, я не понимаю, о чем сейчас рассказываю, разговаривать я могу только с Микки. Ну и с Бу-Бу тоже, но он совсем другой. Он блондин, в общем, у него светлые волосы, а мы оба – брюнеты. Нас в школе дразнили макаронниками. Микки прямо приходил в бешенство и лез в драку. Я намного сильнее его, но, как я уже говорил, дрался я всего один раз в жизни. Сперва Микки играл в футбол. Выкладывался, как мог. Играл он и вправду классно, правый нападающий, кажется, я в этом не смыслю, забивал мячи головой. Всегда был в самой гуще, прямо у ворот, будь то команда муниципалитета Барема или почтовиков Кастеллана, и вот, откуда ни возьмись, появляется его голова, удар по мячу, гол! Потом все кидаются обнимать Микки, точно, как по телику. Обхватят руками, целуют, бросают в воздух, меня и то мутило, хотя я сидел за ограждением, далеко от него. Но выкладывался он на все сто. С поля его удаляли три воскресенья подряд. Ударят по ноге, скажут что-то обидное, да мало ли что – он сразу же в драку и всегда пускает в ход голову. Ухватится за майку и со всего размаха бьет головой – те сразу же падают как подкошенные и изображают травму. Ну и кого тогда судья удаляет с поля? Конечно, Микки. Дурак, каких повидать мало. Сам он восхищался Мариусом Трезором[8]. Утверждает, что это самый великий футболист. Эдди Меркс и Мариус Трезор, если его завести, может говорить о них хоть до утра.

А потом бросил футбол ради велосипеда. Получил лицензию на право участвовать в гонках, и все дела. Этим летом даже выиграл соревнование в Дине. Мы ездили туда с Эль и Бу-Бу, но это уже другая история. Ему скоро двадцать пять. Говорят, он мог бы и здесь стать профессионалом и чего-то добиться. Сам я в этом плохо разбираюсь. Он ведь никогда не мог справиться с двойным сцеплением[9]. Не знаю, как его грузовичок «рено» еще ходит, пусть даже перекрашенный в желтый цвет. Я проверяю мотор каждые две недели, не хочу, чтобы он потерял работу, а когда ему говорю, чтобы он был поосторожнее и не гонял как сумасшедший, он так послушно кивает, что хоть плачь от умиления, но на самом деле ему на все наплевать. Он всегда был такой, с самого детства, – у нас с ним разница почти в пять лет, – сколько раз он глотал жвачку, и ничего, а все считали, что он от этого непременно загнется. Но все-таки с ним можно поговорить. Мне даже не нужно что-то придумывать, мы ведь знаем друг друга тысячу лет.

А Бу-Бу только пошел в школу, когда я уже служил в армии. У него была та же училка, что и у нас, мадам Дюбар, она теперь на пенсии. Он каждый день ходил по той же дороге, что и мы, – три километра в гору, подъем почти по прямой – только на пятнадцать лет позже. Из нас троих он самый умный. Уже сдал экзамены и перешел в выпускной класс. Хочет быть врачом. В этом году ходит в коллеж в городе. Микки отвозит его каждое утро, а вечером забирает. На следующий год он поедет учиться в Ниццу или в Марсель, или куда-нибудь еще. В общем-то, он уже не с нами. Все больше отмалчивается, стоит выпрямившись, расправив плечи, руки в карманах. Мать говорит, что так он похож на вешалку. У него длинные волосы и ресницы, как у девчонки, мы с Микки его дразним. Но он никогда на нас не злится. Может быть, всего один раз, из-за Эль.

Это было в воскресенье, мы все сидели за столом. Он произнес одну фразу, всего одну, и Эль встала, поднялась в нашу комнату и допоздна так и не вышла. А вечером сказала мне, что я должен поговорить с Бу-Бу, должен ее защитить, и все такое. Я и поговорил с Бу-Бу. На лестнице в погреб, я там складывал пустые бутылки. Он не произнес ни слова, не взглянул на меня и заплакал, тогда я понял, что он еще совсем ребенок. Я хотел положить ему руку на плечо, но он вырвался и ушел. Он собирался пойти со мной в мастерскую посмотреть на мою «делайе»[10], но вместо этого отправился в кино или куда-то на танцы.

У меня есть настоящая «делайе» с кожаными сиденьями, но она не на ходу. Я выменял ее на автомобильной свалке на ржавый фургон, за который отдал двести франков[11] одному продавцу рыбы на рынке, а потом мы с ним их же и пропили. Я поменял мотор, коробку передач, короче, почти всю начинку. Не знаю, в чем там загвоздка. Когда мне кажется, что все готово и я выкатываю ее из мастерской, где работаю, вся деревня сбегается поглазеть, как моя машина даст дуба. И она дает. Глохнет, и из нее начинает валить дым. Деревенские говорят, что впору создавать комитет по борьбе с загрязнением воздуха. Мой шеф просто звереет. Орет, будто я краду у него запчасти, торчу в мастерской по ночам и только зря расходую электричество. Правда, иногда он мне помогает. Но все без толку. Один раз я сумел проехаться по всей деревне, из конца в конец и обратно, и только тогда она заглохла. Это был мой личный рекорд. Когда из нее повалил дым, никто даже не засмеялся, я их всех уделал.

Туда-обратно от мастерской до дома – это тысяча сто метров, Микки проверил по спидометру на своем грузовичке. Но если «делайе» 1950 года выпуска, которая вообще не выносит новые прокладки блока цилиндра, сумела пройти больше километра, то она еще себя покажет. Я так сразу сказал и был прав. Три дня назад, в пятницу, она себя показала.

Три дня.

Не могу поверить, что в часах одинаковое количество минут. Я уехал, я вернулся. Но мне показалось, что я прожил целую жизнь, а пока меня здесь не было – время вообще остановилось. Вчера вечером, когда я приехал в город, больше всего меня потрясло, что у кинотеатра висела та же самая афиша. Я видел ее на этой неделе по пути из казармы, но даже не остановился посмотреть, какой идет фильм. А вчера вечером перед антрактом они не стали выключать освещение. Я ждал Микки в кафе напротив – на улочке за старым рынком. Ни разу в жизни я так долго не разглядывал ни одной афиши. Но описать ее все равно бы не смог. Знаю, конечно, что это Джерри Льюис[12], но даже названия фильма не помню. Кажется, я тогда думал о своем чемодане. Не мог взять в толк, куда он задевался. Кстати, Эль я тоже увидел в кино задолго до того, как с ней заговорил. Вообще-то я всегда торчу по субботам на вечернем сеансе, слежу, чтобы молодежь не курила. Мне это нравится, потому что можно смотреть фильмы. А не нравится, потому что меня дразнят Пинг-Понгом.

Эль на самом деле зовут Элиана, но ее всегда называют Эль[13] или Вот-та. Она переехала сюда прошлой зимой с отцом и матерью из Арама, деревни по ту сторону перевала, которую затопили, когда построили плотину. Отца привезли на «скорой помощи» следом за мебелью. Раньше он был дорожным рабочим. Никто вообще о нем никогда не слышал, пока его не прихватило четыре года назад прямо в котловане, он свалился туда, в грязную воду, и расшиб голову. Говорят, когда его принесли домой, он был весь покрыт глиной с налипшими на нее прелыми листьями. С тех пор у него парализованы ноги – наверное, что-то с позвоночником, я в этом не разбираюсь, но он все время на всех орет. Сам я его ни разу не видел, он всегда сидит в своей комнате, но слышал, как он орет. Он тоже не называет ее Элианой, а кричит: «Мерзавка!» И еще кое-что – почище.

Мать у нее немка. Отец с ней познакомился во время войны, когда его отправили в Германию отбывать трудовую повинность. Она там заряжала пушки. Я не шучу. В 1945-м при бомбардировках привлекали девушек. Я даже видел ее фотографию: в косынке и в сапогах. Немногословная. В деревне ее не любят и прозвали Ева Браун. Ну, я-то, само собой, знаю ее ближе – человек она добрый. Вообще-то она так и говорит в свое оправдание: «Я добрый человек». С акцентом, как у всех бошей. Она так и не поняла ни слова из того, что ей говорят, и в этом все дело. Ей было семнадцать, когда ее обрюхатил один француз, и она, с горя, поехала за ним. Ребенок родился мертвым, и все, что ее ждало в нашей прекрасной стране, – это зарплата дорожного рабочего, насмешки и издевки за спиной, а через несколько лет, точнее 10 июля 1956 года, девчушка, в той самой колыбельке, которая так долго простояла пустой. Я против нее ничего не имею. Даже наша мать против нее ничего не имеет. Как-то раз я решил узнать все как есть. Хотел выяснить, кто такая Ева Браун. Сперва спросил Бу-Бу. Он не знал. Тогда спросил Брошара, хозяина кафе. Он из тех, кто зовет ее Евой Браун. Он тоже не знал. Объяснил парень с автосвалки, тот самый, что сбагрил мне «делайе». Факты – упрямая вещь. Теперь, когда я о ней говорю, мне тоже иногда случается сказануть: «Ева Браун».

В кино я часто видел их вместе – мать и Эль. Они всегда садились во второй ряд, якобы чтобы лучше видеть, но денег-то у них не водилось, поэтому все понимали, что из экономии. В конце концов я узнал правду: Эль ни за что не хотела носить очки, а на местах за десять франков она бы просто ничего не увидела.

Я простоял весь сеанс в каске, прислонившись к стене. В антракте я на нее посмотрел. Как и все, я считал, что она красивая, но с тех пор, как она поселилась в нашей деревне, сна я из-за нее не терял. Во всяком случае, Эль не говорила мне ни здрасьте, ни до свидания, наверное, вообще не ведала о моем существовании. Как-то раз она купила свое эскимо и прошла совсем рядом, но посмотрела только на мою каску. На меня даже не взглянула. Только на каску. Я ее снял. А потом не знал, куда деть. Отдал на хранение кассирше.

Тут я должен кое-что объяснить. Я сейчас говорю о начале июня, о том, что было три месяца назад. Говорю, как все случилось на самом деле. Хочу сказать, что до июня Эль, конечно, меня как-то впечатляла, но глубоко не трогала. Она могла бы так же спокойно уехать из деревни, как приехала, я бы даже не заметил ее отсутствия. Увидел, что глаза у нее голубые или серо-голубые и большущие, и мне стало неловко за свою каску. Только и всего. Короче, хочу сказать, что не знаю почему, но до июня все было совсем иначе.

Эль всегда выходила в антракте на улицу, чтобы съесть эскимо. Вокруг собирались люди, в основном парни, о чем-то трепались. Я думал, что ей больше двадцати, потому что вела она себя, как взрослая женщина, но я ошибся. Вот, например, когда она возвращалась на свое место и шла по центральному проходу, то прекрасно знала, что все на нее глазеют: мужчины, кто смотрит на нее спереди, гадают, есть ли на ней лифчик, а кто сзади – надеты ли на ней трусы под юбкой в обтяжку. Эль всегда ходит в узких юбках – ноги открыты до полбедра, а все остальное так обтянуто, что линия трусов, если они имеются, точно должна проступать сквозь ткань. Я тогда ничем не отличался от остальных. Что бы она ни делала, даже если не думать ни о чем дурном, все равно их заводило.

А еще она без конца смеялась – очень громко и заливисто, причем явно нарочно, чтобы обратить на себя внимание. Или вдруг трясла копной темных – по самый пояс – волос, и они блестели в электрическом свете. Считала себя звездой. Прошлым летом, год назад, она выиграла конкурс красоты на празднике в Сент-Этьен-де-Тине – в купальнике и на высоких каблуках. Там соревновались четырнадцать девиц, в основном отдыхающие. Ее выбрали «Мисс Кемпинг», она хранит кубок и все фотографии. И после этого возомнила себя звездой.

Однажды Бу-Бу сказал ей, что она звезда деревни в сто сорок три жителя – столько человек у нас числится по последней переписи населения – и что она парит над землей на высоте нашего перевала – тысяча двести шесть метров, – но в Париже или даже в Ницце ей выше тротуара не взлететь. Это та самая знаменитая фраза, которую он произнес за столом в воскресенье. Он имел в виду, что в Париже ей не выиграть, там тысячи красивых девчонок, и слово «тротуар» произнес вовсе не для того, чтобы ее обидеть. Как бы то ни было, она ушла в нашу комнату, хлопнула дверью и просидела там до вечера. А вечером я ей объяснил, что она все неверно поняла. Но, увы, если ей что-то втемяшится в голову, права она или нет, ничего другого слушать уже не желает.

С Микки она ладила лучше. Он шутник, у него всегда глаза смеются, поэтому вокруг разбегается куча мелких морщинок. И к тому же женщина его жизни – это Мэрилин Монро. Если вскрыть ему черепушку, не знаю, кто там у него припрятан внутри – Мэрилин Монро, Мариус Трезор или Эдди Меркс. Он говорит, что Мэрилин – самая великая и второй такой не будет. По крайней мере, у них с Эль была хотя бы одна общая тема для разговора. Единственная фотография на стене, которую она могла вынести, кроме собственных, – это на плакате с Мэрилин Монро.

Вообще-то в какой-то мере даже странно, она ведь была совсем маленькой, когда Мэрилин Монро умерла, и смотрела всего два ее фильма, и то гораздо позже, когда их крутили по телику: «Река не течет вспять» и «Ниагара». Ей больше нравится «Ниагара». Из-за плаща с капюшоном, в который Мэрилин одета перед падением. У нас нет цветного телевизора, и плащ казался белым, но это не точно. Микки смотрел в кинотеатре и говорит, что желтый. Да, все не так-то просто.

Как бы то ни было, Микки мужчина, его можно понять. Сам я от Мэрилин Монро с ума не сходил, но его понимаю. К тому же он пересмотрел все ее фильмы. Знаете, что мне ответила Эль? Во-первых, что ее интересуют не фильмы с Монро, а сама Мэрилин, ее жизнь. Она прочитала одну книгу. Показала ее мне. Перечитывала десятки раз. Это единственная книга, которую она вообще читала. Во-вторых, сказала, что пусть она и не мужчина, что и без того очевидно, но будь Мэрилин жива, будь такое возможно, ей лично не потребовалось бы много усилий, чтобы ее трахнуть. Так прямо и говорила, слово в слово. Вообще-то важнее не что, а как она говорила. Однажды летом Бу-Бу объяснил мне, что нужно держаться подальше от людей с ограниченным запасом слов, чаще всего они-то как раз и любят все усложнять. Мы с ним работали на винограднике, который купили на пару с Микки на холме, выше нашего дома. Он мне сказал, что я не должен доверять тому, как Эль говорит. Иногда, но не каждый раз, стараясь скрыть свои добрые чувства, она все равно использует те же самые слова, которыми говорят о чувствах дурных. Я выключил опрыскиватель и ответил ему, что он-то может выучить наизусть весь словарь, но все будет без толку, все равно сморозит очередную глупость. Хоть Бу-Бу у нас и всезнайка, но тут он ошибался.

Однако до меня дошло то, что он хотел сказать: Эль взволновало, что Мэрилин Монро умерла одна в пустом доме, и ей бы хотелось быть с ней рядом, выразить свое восхищение или что-то еще, чтобы помешать покончить с собой. Нет, он был не прав. Эль обычно говорила что-то одно за раз – то, что ей в ту минуту приходило в голову, но могла сказать сильно, словно обухом по голове. Этим она вообще отличалась: ей незачем было вдумываться и подбирать слова, вкладывать в них какие-то намеки, она достигала цели сразу. Ну а что касается ее словарного запаса, она не только ничего не слушала вокруг, но и в школе дважды оставалась на второй год во втором классе, пока наконец они сами не выдержали – не захотели больше с ней возиться. Так вот, а сказать ей особо было нечего, разве что она голодна, ей холодно или посреди фильма хочется пойти пописать – об этом она оповещала сразу три ближайших ряда. Моя мать как-то сказала ей, что она ведет себя как животное. Эль удивилась и ответила:

– Не больше, чем все остальные.

А если бы ее назвали человеком, она бы резко дернула левым плечом и промолчала, потому что не поняла бы, и вообще она никогда не отвечала, когда на нее повышали голос.

Скажем, помешать Мэрилин Монро покончить собой, какой был для нее в этом смысл? Ведь Эль всегда твердила, что Мэрилин умерла потрясающе, наглоталась таблеток, а назавтра – куча ее фотографий, и она навсегда осталась Мэрилин Монро… Она сказала, что хотела бы поближе познакомиться с ее бывшими мужьями, хотя двое из трех не в ее вкусе. Она сказала, что обидно, что тот самый желтый дождевик валяется где-то в шкафу, если его вообще не сожгли, а она гоняла как угорелая по всей Ницце, но так и не смогла найти такой же. Вот слово в слово. Бу-Бу, садись, двойка.

Я кипячусь, но, по сути, мне на это наплевать. Все теперь стало, как раньше, до июня. Когда я видел ее в кино, еще до июня, я даже не думал о том, как Эль с матерью добираются обратно в деревню. Вы же знаете, как обычно в маленьких городках: через тридцать секунд после конца сеанса двери запирают, свет тушат, и вокруг ни души. Я возвращался вместе с Микки в его грузовике, но вел я, я психую, когда он за рулем. Обычно с нами еще ездил Бу-Бу, и по дороге мы подбирали кучу ребят, они забирались в кузов со своими мопедами и прочим скарбом.

Как-то мы посчитали: туда влезли почти все местные и ехали от самого города до перевала. Одиннадцать километров. Я их высаживал по очереди, одного за другим, при свете фар возле темных дорожек перед спящими домами. Если чья-то подружка должна была ехать дальше, приходилось их поторапливать – им все никак было не расстаться. А Микки говорил: «Да не трогай ты их». Когда приехали в деревню, в кузове уже было настоящее сонное царство. Я не стал будить ни Микки, ни Бу-Бу, сам вышел с фонариком. Ребята сидели в кузове друг за другом, прислонившись к борту грузовика, положив голову на плечо соседа. Сам не знаю почему, я подумал о войне, наверное, из-за фонаря в руках, должно быть, видел такое в кино, и в то же время почувствовал себя счастливым. Они выглядели именно так, какими и были на самом деле – крепко спящими детьми. Я потушил фонарь и не стал их будить.

Пошел и сел на ступени мэрии. Смотрел на небо над деревней. Я не курю, чтобы не было проблем с дыханием, но в тот момент мне очень хотелось затянуться. По средам я хожу на тренировки в казарму. Я у них старшина и заставляю выкладываться по полной. Раньше я курил «Житан»[14]. Отец говорил, что я жмот. Он бы предпочел, чтобы я курил американские, а ему отдавал бычки.

Как бы то ни было, мимо проехал сын покойного Массиня на своем фургончике и посигналил фарами, потому что не понял, с какой стати здесь стоит «рено» Микки, а я не понял, чего он приперся сюда среди ночи, если живет в Панье, в трех километрах ниже. Я махнул рукой, чтобы показать, что все нормально и он может не останавливаться. Тогда он доехал до конца деревни – я все время слышал шум его мотора – и вернулся. Поставил машину в нескольких метрах от меня и вышел. Я ему сказал, что пацаны там в кузове все заснули. Он сказал: «А, понятно» – и тоже присел на ступеньку.

Это было в конце апреля или в начале мая, погода стояла еще прохладная, но приятная. Его зовут Жорж. Он ровесник Микки, они вместе служили в армии, в части альпийских стрелков[15]. Я знаю его всю жизнь. Родители отдали ему свою ферму, он здорово там управляется, у него на нашем красноземе растет все, что ни посади. С ним-то я подрался этим летом. Вообще-то зря, он был совершенно ни при чем, этот Жорж Массинь. Я выбил ему два передних зуба, но он не пошел жаловаться на меня в полицию. Сказал, что я потихоньку схожу с ума, и точка.

Мы сидели с ним вдвоем на ступеньках мэрии, и он ответил на мой вопрос – он провожал дочку Евы Браун. Мне показалось, что эти проводы длились слишком долго. Я засмеялся. Не могу сейчас рассказать об этом так, как рассказал бы тогда, это невозможно, но нужно понять, что тогда я мог смеяться, что мы спокойно обсуждали то, что обсуждают между собой мужчины, я уже собирался идти будить ребят, и вообще, если бы он мне тогда сказал, что трахнул не дочь, а мать, мне было бы совершенно без разницы.

Я спросил, переспал ли он с Эль. Он сказал, что сегодня нет, но случалось у него в фургоне на брезенте два или три раза этой зимой, когда мать не ходила в кино. Я спросил, ну и как она, и он описал во всех подробностях. Он ее ни разу полностью не раздевал, было слишком холодно, только поднимал юбку и свитер, но кое-что рассказал. Ну и черт с ним.

Когда мы подошли к грузовику, они там еще все спали, ну точно – детки-паиньки, склонившись все как один на одну сторону, как колосья в поле. Я губами протрубил «Подъем!», и они спустились друг за дружкой, еще полусонные, забывали забрать свой мопед, возвращались, даже не поблагодарив и не попрощавшись, одна только дочка хозяина кафе Брошара прошептала: «Спокойной ночи, Пинг-Понг» – и побрела домой нетвердой походкой, так и не проснувшись. Мы с Жоржем посмеялись над ними: «Умаялись, бунтари…» Наши слова среди ночи звучали гулко, как в соборе. И в конце концов мы разбудили Микки. Он высунул из кабины свою всклокоченную голову и изругал нас на чем свет стоит.

А потом мы сидели с ним вдвоем на кухне, я, конечно, имею в виду Микки, выпили по стаканчику, прежде чем идти спать, и я рассказал ему то, что услышал от Жоржа. Он мне ответил, что на свете много таких брехунов: выставляют себя половыми гигантами, а у самих член, как у суслика. Я сказал, что Жорж вовсе не брехун. А он сказал, что как раз наоборот. Его эта история интересовала еще меньше, чем меня, он думал о чем-то своем, пока допивал вино. Когда Микки о чем-то размышляет, просто туши свет, кажется, что он сейчас додумается до того, как превратить соленую воду в пресную; он так напрягается и морщит лоб, что иначе, видно, мысли не приходят. В конце концов он несколько раз с серьезным видом покачал головой и знаете, что сказал? Сказал, что марсельская команда «Олимпик» выиграет кубок, в любом случае, даже если Мариус Трезор восстановит форму только наполовину.

На следующий день, а может, в следующее воскресенье, Тессари, тоже автомеханик, как и я, заговорил со мной про Эль. Мы с Микки спустились утром в город сделать ставки на бегах в бистро. Мы вдвоем ставим двадцать франков плюс пять франков за Коньяту. Она говорит, что хочет играть отдельно. Всегда ставит на те же номера: 1, 2 и 3. Говорит, если повезет, так повезет и так, без всяких выкрутасов. Мы в семье три раза выигрывали на скачках, и каждый раз – Коньята. Два раза по тысяче франков, а один раз семь тысяч. Она немного дала матери, ровно столько, чтобы вывести ее из себя, а остальное забрала себе – новенькими купюрами по пятьсот. Сказала: «На всякий пожарный…» – правда, не уточнила на какой. Мы даже не знаем, где она их прячет. Однажды мы с Микки перевернули к черту весь дом, включая сарай, куда Коньята обычно носа не кажет, – не для того, чтобы их свистнуть, а просто чтобы ее разыграть, – но так ничего и не нашли.

Во всяком случае, в воскресенье, когда у меня уже лежали в кармане билеты, Тессари или кто-то другой купил мне аперитив у стойки, потом я угостил его, сыграли три раза в 421[16], но и на этом дело не кончилось. В тот день мы с Тессари стали обсуждать мою «делайе». Я ему говорил, что выну из нее мотор и переберу по новой, а он ткнул меня локтем, чтобы я посмотрел, кто зашел в бистро. Это была Эль, пришла поставить пять франков за своего парализованного отца – черные волосы собраны в высокий шиньон, – положила велосипед на тротуар и встала в длинную очередь.

Ярко светило солнце, на ней было нейлоновое небесно-голубое платье, такое прозрачное, что, если смотреть на свет, Эль казалась почти голой. Ни на кого не глядя, ждала, переминаясь с ноги на ногу, под материей угадывались ее налитые груди, округлость бедер, а иногда, когда она шевелилась, даже проступала набухлость в ложбинке между ног. Я хотел что-то сказать Тессари, шутки ради, например, что в купальнике можно увидеть куда больше и что все мы здесь – скоты, потому что у стойки были и другие парни, и все как один повернули голову в ее сторону, но две или три минуты, пока она была в баре, все молчали. Она пробила свой билет и снова на секунду показалась голой в дверях, потом подняла велосипед с тротуара и уехала.

Я сказал Тессари, что с радостью бы с ней переспал, и заказал еще рюмку пастиса[17]. Тессари ответил, что в принципе это не трудно, он знает многих, кто с ней спал. Он сказал, что это, само собой, Жорж Массинь, который подвозил ее домой с вечернего сеанса в субботу, но еще аптекарь из города, у которого жена и трое детей, а прошлым летом – один отдыхающий и даже один португалец, который работал за перевалом. Он знает, что говорит, потому что этот отдыхающий как-то раз пригласил его племянника со всей компанией, и Эль там тоже была. Они все прилично набрались, и племянник видел, как она и этот турист этим занимались. Разве я не в курсе, как заканчиваются такие вечеринки – по парочке в каждой комнате. Его племянник еще сказал, что волноваться за нее не нужно, она отсасывает с заглотом.

Я сказал Тессари, что не понимаю, что значит «отсасывает с заглотом», а он сказал, что нарисует схему, чтобы было понятнее. Два парня, которые сидели рядом и слушали, о чем мы говорим, начали ржать. Я тоже засмеялся, чтобы как все. Расплатился, сказал «Чао!» и ушел. Всю дорогу, пока вел «рено», думал только об этом: Эль с туристом, а племянник Тессари подглядывает, чем они занимаются.

Трудно объяснить. С одной стороны, мне еще больше ее захотелось. С другой, когда я увидел ее на пороге бара, почти голую, открытую всем взглядам, мне стало ее жалко. Ей это было невдомек, и как только она ушла со света в тень, стала похожа на девочку-паиньку в голубеньком платье, с прической, из-за которой казалась выше, и, не знаю почему, так она мне нравилась гораздо больше, но вовсе не потому, что мне ее хотелось. Теперь я ее презирал, убеждал себя, что переспать с ней будет нетрудно, что нечего церемониться, но в то же время мне было не по себе и вообще все осточертело. И кстати, не только она, а вообще все. Не знаю, как объяснить.

На следующей неделе я видел, как она много раз проезжала мимо мастерской. Она жила на самом краю деревни, в старом каменном доме, который Ева Браун обустроила, как могла, насажав повсюду цветочки. Обычно Эль ездила на велосипеде в булочную или возвращалась обратно. До этого я ее почти никогда не видел. Вовсе не потому, что она раньше меньше выходила из дома. Это как слова, на которые впервые обращаешь внимание в газете, а потом они попадаются непрерывно, и ты всякий раз удивляешься. Я поднимал голову от машины, чтобы посмотреть на нее, но не набирался смелости махнуть рукой, ну а тем паче – завязать разговор. Думал о том, что рассказали мне Жорж и Тессари, ну а когда она проезжала на своем велике и ей не было дела ни до меня, ни до своих выставленных напоказ ляжек, то я, как придурок, смотрел ей вслед, пока было видно. Придурок, потому что мне от этого было больно. Однажды шеф заметил. Он сказал:

– Эй, очнись! Если бы ты мог прожигать взглядом, то давно спалил бы ей задницу.

Как-то вечером во дворе я говорил о ней с Микки. Я просто упомянул, так, между делом, что был бы не прочь попытать счастья. Он ответил, что, по его мнению, мне лучше держаться подальше от таких девиц – если ей направо, то мне налево, она мне не годится. Мы из родника наливали воду в ведра. Мать потребовала, чтобы я провел в дом водопровод, ей без разницы – механик я или водопроводчик. В результате он все время ломается. Хорошо, что папаша перед смертью успел заделать Бу-Бу, он и прочищает трубы. Сыплет в них какой-то химикат, который их разъедает, как кислота, Бу-Бу говорит, что они скоро развалятся на кусочки, но какое-то время все опять работает. И тогда мы забываем о проблемах с водой.

Я ответил Микки, что позвал его вовсе не для того, чтобы он давал мне советы, а чтобы помог. Мы так и стояли у родника с полными ведрами тысячу лет, пока он думал, а у меня чуть руки не отвалились. Наконец он сказал, что если я хочу увидеть Эль, то лучше всего пойти в воскресенье на танцы, она всегда там бывает.

Он имел в виду сборный шатер под названием «Динь-дон», который ставят на неделю то в одном городке, то в другом, а молодежь ездит вслед за ним по окрестностям. При входе покупаешь билет, который нужно приколоть к груди, как номер у заключенных, а вот сидеть там не на чем, разноцветные прожекторы крутятся с дикой скоростью и слепят, а что касается уровня шума, то за десять франков больше такого нигде не найдешь. Даже Коньята слышит на таком расстоянии, а вот что на кухне из крана льется вода, ни за что не услышит.

Я сказал Микки, что если попрусь в такое заведение в свои «тридцать с хвостиком», то и выглядеть буду соответственно. Он ответил:

– Точно.

Я-то хотел сказать: как дурак, а он тут же добавил:

– Как пожарный.

Если бы у меня были свободны руки, я бы помог ему донести ведра или все, что потребуется: Микки явно противопоказано перетруждаться, это отражается на его умственных способностях. Я терпеливо объяснил, что я как раз и не хотел, чтобы она снова увидела меня в форме пожарного. Он сказал, что в таком случае я могу пойти в своей обычной одежде. Я сменил тему. Сказал, что посмотрю, но тогда он заявил, что в любом случае там должен дежурить пожарный, а потом в команде только и будет разговоров о старшем сержанте-бабнике.

У нас в бригаде, к счастью, никто никогда не хочет торчать в «Динь-доне». Во-первых, это воскресенье, дражайшая супруга не потерпит, к тому же дома будет ростбиф на ужин и можно посмотреть телик. Мы живем в хорошем месте, ловим все – и Швейцарию, и Италию, и Монте-Карло, можно посмотреть какой хочешь фильм – от Средневековья до наших дней. Во-вторых, если начинаются какие-то разборки, а они бывают всякий раз, когда какой-нибудь безусый сопляк строит из себя мачо, то тогда все уверены, что пожарный – это полиция. Как-то в воскресенье мне пришлось всеми правдами и неправдами вызывать туда ребят из казармы – вызволять одного из наших. Он попросил двух танцоров, которые не могли поделить партнершу, не раздирать друг другу рубашки. Если бы тогда жандармы нас не опередили, от него осталось бы мокрое место. Но все равно он потом три дня провалялся в больнице. Когда он вышел, мы скинулись ему на подарок.

На тренировке в среду перед танцами нас в казарме собралось с грехом пополам полдюжины. Я просто спросил, кто пойдет со мной дежурить в Блюмэ. Это большая деревня в пятнадцати километрах от нас, в горах, и «Динь-дон» должен был перебраться туда в следующее воскресенье. Никто не ответил. Мы пошли на футбольное поле рядом с казармой тренироваться в полном снаряжении. Мы говорим «казарма», на самом деле это бывший медный рудник. Таких много между городом и перевалом, их закрыли в 1914 году, слишком дорого обходились. В нашей казарме одни сорняки да бездомные кошки, но мы обустроили гараж на две машины, которые нам выделили, и раздевалку с душем. В раздевалке, пока мы переодевались, я сказал, что со мной пойдет Вердье. Он служит на почте, не трепло, и единственный, кроме меня, неженатый. К тому же ему это дело по душе, хочет выглядеть профессионалом. Он как-то доставил в больницу из-за перевала трехлетнюю девочку – она единственная уцелела в жуткой аварии – и рыдал во весь голос, когда узнал, что она выживет. С тех пор полюбил работу. Он, кстати, держит связь с этой девочкой, даже иногда посылает ей деньги. Говорит, что, когда ему стукнет тридцать пять, он ее по закону сможет удочерить. Мы над ним иногда подшучиваем, ему двадцать пять, через десять лет он уже сможет на ней жениться. Он говорит, чтобы мы шли подальше.

Когда я думаю о том мае – и прежде всего о днях до «Динь-дона», – мне становится грустно. Зимы у нас жуткие, все дороги завалены снегом, но едва наступает хорошая погода, как сразу же лето. Темнеет позднее, и я оставался после работы и возился с «делайе». Или же чинил гоночные велосипеды Микки к началу сезона.

Обычно шеф тоже был в мастерской, всегда нужно что-то доделать, и тогда его жена Жюльетта обязательно приносила нам пастис. Они оба мои ровесники – с ней мы ходили в школу, но он уже совсем седой. Он родом из Баскских земель[18], и лучшего игрока в шары я в своей жизни не встречал. Мы летом выступаем с ним в одной команде против отдыхающих. Когда случается какой-то несчастный случай или пожар, то даже среди ночи звонят в мастерскую, потому что у нас в деревне сирены не слышно, и он срочно сам везет меня в казарму. Говорит, что проклинает тот день, когда взял меня на работу, лучше бы ногу себе сломал.

Я по-прежнему провожал Эль глазами, когда она проходила мимо днем, а она по-прежнему меня не замечала, но у меня возникло такое чувство, что со мной случится что-то потрясающее, и не только, что я с ней пересплю. Это было похоже на волнение, которое я почувствовал перед смертью отца, но только ровным счетом наоборот, и это было приятно.

Да, я сожалею о том времени. Как-то я ушел из мастерской поздно вечером, но не домой, а под предлогом, что хочу проверить велосипед Микки, направился к перевалу. На самом деле я хотел проехать мимо дома Эль. Окна были открыты, в нижней комнате горел свет, но я был довольно далеко, и ничего не было видно, дом стоял в глубине двора. Я оставил велосипед неподалеку и прошел вдоль стены кладбища. Сзади дом практически примыкает к пастбищу, которым владеет Брошар, хозяин кафе, и дом отделен только колючей изгородью. Когда я подобрался ближе к окнам, то сразу увидел Эль, и меня прямо как стукнуло. Она сидела за обеденным столом под большой висячей лампой, к которой слетались ночные мотыльки, и читала журнал, опершись локтями на стол и накручивая прядь волос на пальцы. Я помню: на ней было белое платье в синий цветочек с воротничком-стоечкой и асимметричной застежкой. И это платье, и это ее выражение лица я узнал у нее позже, она казалась намного моложе и как-то беззащитнее, чем обычно, просто потому, что была без косметики.

Я так и стоял довольно долго по ту сторону изгороди, в нескольких метрах от нее. Даже не представляю, как я мог дышать. А потом ее отец закричал с верхнего этажа, что голоден, а мать ответила по-немецки. Я понял, что она тоже сидит в этой комнате, но мне ее не было видно. Я воспользовался тем, что этот дебил заорал, и тихонько ушел. Ну а что касается Эль, ее папаша мог бы надрываться хоть всю ночь, она так и не отрывалась от своего журнала и разматывала и снова наматывала на пальцы одну и ту же прядь волос.

Когда я теперь это вспоминаю, мне самому смешно, до чего ж я был тогда глуп. Даже когда я был мальчишкой и втюрился, скажем, в Жюльетту – которая вышла замуж за моего шефа – и провожал ее из школы домой, мне никогда не приходило в голову спрятаться, не дыша, за забором и смотреть, как она читает журнал. Я, конечно, не буду хвастаться, что мог охмурить любую, но кое-какие приключения все же были. Не считая то время, когда я служил в морском пожарном батальоне[19] в Марселе, мы тогда голову себе не ломали – шли вдвоем-втроем в увольнение на улицу Кур-Бельзанс[20] и выбирали одну на всех, чтобы скинула цену. Но до армии, и главное после, мне кажется, у меня было не меньше девушек, чем у других. Иногда это продолжалось месяц, иногда неделю. Или так, на ходу, где-нибудь на танцах в другой деревне. Перепихнешься в винограднике, потом говоришь ей, что еще увидимся, и привет.

Было время, я больше года встречался с дочкой зеленщика, Мартой, мы чуть не поженились, но она получила место учительницы возле Гренобля; мы сперва писали друг другу часто, а потом все реже и реже. Она блондинка и, наверное, даже красивее, чем Эль, – другого типа – и очень славная. Во всяком случае, я совсем потерял ее из виду, скорее всего, она уже вышла замуж. Я иногда вижу ее отца, он на меня зол и со мной не разговаривает.

Уже в этом году, в марте и апреле, как раз до Эль, я встречался с Луизой Лубе, кассиршей из кинотеатра. Ее называют Лулу-Лу, она носит очки, но тело у нее потрясное. Только мужики могут это понять. Она высокая и на лицо симпатичная, но не больше – это когда одета, но стоит ей раздеться, и не знаешь, за что сперва хвататься. Но муж ей попался вредный – он владелец автомастерской, где работает Тессари, – стал нас подозревать, и пришлось разбежаться. Она ни за что не хочет уходить из кинотеатра, хотя мастерская у них очень даже прибыльная, просто чтобы три вечера в неделю он к ней не приставал со своими телячьими нежностями. Ей двадцать восемь, и есть голова на плечах. Она за него вышла ради денег и этого не скрывает, но говорит, что из-за его вывертов – сегодня-совсем-не-могу, а завтра – сегодня-делай-мне-все-все-все – кончится это тем, что его хватит кондрашка.

После сеанса Лулу-Лу закрывала решетки на окнах и дверях кинотеатра, киномеханик отказывался, ему это якобы запрещает профсоюз, а директор давно уже дрыхнет, забрав выручку за день. Так вот, она запирала решетки, выключала все лампы, кроме подсветки сцены, чтобы мы хотя бы нашли друг друга в темноте, а я тем временем, чтобы удостовериться, что наша интрижка не попадет в завтрашние газеты, осматривал здание снаружи, а она потом пускала меня внутрь. Обычно когда она открывала мне дверь, то была уже наполовину раздета – успевала скинуть одежду по дороге. Много времени на любовные охи да ахи у нас не оставалось. Мы трахались в зрительном зале, а что делать – кабинет директора и будка киномеханика были заперты на ключ. Мы устраивались в центральном проходе, где постелен ковер, и в первый раз, сам не знаю почему – то ли из-за ее потрясающего, куда ни коснись, тела, то ли из-за шеренг обступивших нас кресел и высоченного потолка, то ли из-за нас самих – таких нелепых в этой огромной пустоте, где эхом отдается каждый шорох, – но тогда у меня ничего не вышло.

Потом мы стали встречаться вечерами по средам – в среду у них один сеанс, я заходил к ней в кассу по дороге из казармы, поддержать компанию. Ну и, конечно, заглядывал по субботам. В субботу вечером Микки ждал меня в своем грузовике у выезда из города. У него тоже есть подружка – сослуживица Вердье, работает на почте, и, когда я приходил, они с Микки прощались. Несколько раз я возвращался один на велосипеде, последние километры так круто идут в гору, что приходилось тащиться пешком; губы горели, вокруг ни души, и холод собачий, а мне было хорошо.

В конце концов муж повадился встречать Лулу-Лу с работы, когда она запирала решетки, ну и пришлось нам расстаться. В тот вечер, когда я оставил у нее на хранение свою каску, она сунула в нее, за кожаный амортизатор, записку, которую я нашел на следующий день. Она написала: «Ничего хорошего у тебя не будет». Я не понял, что она имеет в виду, но спрашивать не стал. Она хотела сказать то же, что и Микки, когда мы набирали воду во дворе. Она догадалась, что я стесняюсь своей каски, и поняла почему. Я интересовал ее больше, чем мне казалось. Как-то днем в прошлом месяце – я потом все расскажу по порядку – мы с ней снова ненадолго оказались наедине, но получилось не лучше, чем в первый раз. Было уже слишком поздно.

В субботу, накануне танцев в Блюмэ, я позвонил из мастерской, чтобы кого-то послали вместо меня в кинотеатр. Там дежурить они все охочи. Думаю, я решил туда не ходить, чтобы не портить мою завтрашнюю встречу с Эль. Или же не хотелось видеть, как она уезжает после фильма в фургончике Жоржа Массиня. А возможно, и то и другое. Не знаю. В любом случае, я об этом пожалел, ведь готов же был пойти.

Я ждал в кухне, когда вернутся Микки и Бу-Бу, протирал бензином детали «делайе», которые притащил домой, завернув в тряпку. Выпил почти всю бутылку вина. Потом Коньята (я-то думал, что она кемарит в своем кресле) сказала, чтобы я перестал метаться как угорелый, у нее голова кружится. Мать уже давно спала. Я заодно почистил и смазал охотничьи ружья, они валялись в шкафу после окончания сезона. Той зимой я убил двух кабанов, а Микки одного. Бу-Бу стреляет только по воронам, да и то мажет.

Было уже за полночь, когда я услышал шум мотора, а фары грузовика осветили окна. Они смотрели ковбойский фильм с Полом Ньюманом и тут же начали дурачиться, схватив со стола ружья. Коньята смеялась, а потом испугалась, она ведь глухая, а Бу-Бу гениально изображает мертвых: пуля в животе, выпученные глаза, и готово. В конце концов я сказал, чтобы Бу-Бу отправлялся умирать к себе в кровать, но сперва помог Коньяте, ее нужно поддерживать, когда она поднимается по лестнице.

Когда я остался вдвоем с Микки, я спросил у него, была ли Вот-та в кино. Он сказал, что была. Я спросил, уехала ли она с Жоржем Массинем. Он сказал, что уехала, но с ними была еще Ева Браун. Он посмотрел на меня, ожидая новых вопросов, но у меня их не было или, наоборот, было слишком много. И он пошел отнести ружья в шкаф. Я налил ему стакан вина. Поговорили об Эдди Мерксе и о нашем отце, он был хорошим охотником. Еще говорили о Марселе Амоне[21], в понедельник вечером его показывали по телику. Он его обожает. Когда Марсель Амон выступает по телевизору, мы должны перестать жевать – нужно благоговеть, как на службе в церкви. Я сказал ему, что Марсель Амон – это класс. Он сказал, что точно, что полный блеск. А в устах Микки это значит немало. Все, что делают Мариус Трезор и Эдди Меркс, – это полный блеск. Ну и Мэрилин Монро вдобавок. Я сказал ему, что обязательно нужно будет вернуться с танцев к началу передачи, но он не ответил.

Странный все-таки этот Микки. Наверное, у меня голос звучал неуверенно – я налил ему и теперь наливал себе, – но дело было в другом. Пусть он выглядит не слишком башковитым, но не стоит его недооценивать, он точно знает, что вас гложет. Мы помолчали. Потом он сказал, чтобы я не беспокоился насчет завтра, он меня прикроет и сам все разрулит. Я ответил, что мне не нужно, чтобы он клеил для меня девчонку, я и сам прекрасно справлюсь. Но он сказал очень верно:

– Точно. Потому что Вот-та мне по барабану.

На следующее утро, в то самое знаменитое воскресенье, мы, три брата-босяка, помылись в душе во дворе. Солнце светило – лучше не придумать, и мы ржали над Бу-Бу, который дико стесняется показаться голым и с воплями прикрывает нижний этаж цветастой занавеской, которую я приладил к кабинке. Вода из родника все лето холодная – просто сердце останавливается, но ручной насос дико медленно качает ее в бак наверху, так что когда привыкнешь, то и такой душ воспринимаешь как продукт цивилизации.

Микки спустился в город на велосипеде сделать ставку – ему все равно нужно тренироваться, а когда вернулся, я уже оделся. Правда, таким они меня еще никогда не видели, и, когда я появился в галстуке, все за столом слегка прибалдели.

С Вердье я должен был встретиться прямо в Блюмэ, он собирался приехать на казенном «рено», приписанном нашей пожарной части. Мы вчетвером – с нами была Жоржетта, подружка Микки, – поехали на «Ситроене DS» моего шефа. Он всегда дает, если я прошу, но каждый раз, когда возвращаю, говорит, что теперь машина работает хуже. Больше всего, увидев меня не в форме, удивился Вердье. Я надел бежевый костюм, желто-оранжевую рубашку и красный вязаный галстук, который одолжил у Микки. Я ему объяснил, что приехал с братьями, не успел переодеться для дежурства, но если что – форма в машине.

Было три часа дня, но возле «Динь-дона», раскинутого на рыночной площади, уже стоял такой шум, хоть уши затыкай; а у входа в огромный павильон с полудня собралась плотная толпа, только чтобы заглянуть внутрь. Я велел Вердье оставаться на посту возле кассы и заставлять тех, кто заходит, тушить сигареты. Он ничего не спросил. Он никогда ничего не спрашивает.

Меня тут знают и не хотели брать деньги за билет, но я настоял, пусть будет приколот к груди, как у всех. Внутри творился сущий ад. Все заливал ярко-красный свет прожекторов, ревели электрогитары, гремели ударные, и вопили те, кто уже вошел в раж, – просто голова раскалывалась. Разглядеть и расслышать кого-то вообще невозможно, а поскольку солнце добела накалило жестяную крышу, все задыхались от жары, но не расходились. Бу-Бу ощупью отправился разыскивать приятелей, потом Микки подтолкнул меня к Жоржетте, чтобы я с ней потанцевал, а сам тоже смылся, пробираясь среди окружавших нас теней, которые общались с помощью жестов. Жоржетта принялась крутить бедрами, я тоже изображал нечто подобное. Единственным хорошо освещенным пятачком в зале оставалась круглая сцена, где отводил душу оркестр – пятеро парней в брюках с бахромой и раскрашенными во все цвета лицами и торсами. Бу-Бу потом сказал мне, что их называют «Апачи» и что они очень крутые.

Как бы то ни было, я целую вечность танцевал с Жоржеттой на одном и том же месте: кончалась одна мелодия, начиналась другая, я весь взмок, и мне вправду казалось, что это никогда не кончится, но вдруг прожекторы погасли, свет стал почти нормальным, выдохшиеся «Апачи» заиграли кончиками пальцев медленный фокстрот. Я видел, как парни и девушки с прилипшими ко лбу волосами садились перевести дух прямо на пол, прислонившись к стенке павильона, а потом увидел, что Микки ее нашел-таки и что Эль, как я и опасался, была с Жоржем Массинем, но мне уже было все равно: как вышло, так вышло.

На ней было очень легкое белое платье, у нее тоже волосы прилипли к вискам и ко лбу, и с того места, где я стоял, – в пятнадцати – двадцати шагах от нее – я видел, как у нее поднимается грудь и приоткрыт рот, она пытается отдышаться. Я знаю, что это идиотизм, но она до того мне нравилась, что мне стало неловко перед самим собой или я просто испугался и решил уйти. Микки разговаривал с Жоржем. Поскольку я хорошо знаю своего брата, то догадывался, что сейчас он плетет невесть что, чтобы увести его на улицу и расчистить мне поле боя. В какой-то момент он указал на меня и что-то сказал Эль, и она посмотрела в мою сторону. Она смотрела несколько секунд, не отворачиваясь и не отводя взгляда, и я даже не заметил, как Микки вышел вместе с Жоржем Массинем.

А она потом вернулась к группе девушек, две или три были наши, деревенские, и они смеялись, и мне казалось, что они смеются надо мной. Жоржетта спросила, хочу ли я еще потанцевать, и я ответил, что нет. Я снял пиджак и галстук и поискал глазами, куда мне их деть. Жоржетта сказала, что она позаботится, и, когда я повернулся – руки свободны, но мокрая рубашка прилипла к телу, – Эль была здесь, стояла прямо передо мной, не улыбалась, просто ждала, но почему-то иногда ты уже знаешь наперед, что будет потом.

Мы станцевали один танец, потом второй. Я не помню, что именно – вообще-то я хорошо танцую, мне неважно, что они там играют, но это точно было что-то медленное, потому что я прижимал ее к себе. Ладонь у нее была совсем мокрая, и время от времени она вытирала ее о подол, а ее тело сквозь платье обжигало. Я спросил, над чем они смеялись с подружками. Она откинула назад свои темные волосы, они задели мне щеку, но не стала крутить вокруг да около. Первая же ее фраза сразила меня наповал. Они смеялись с подружками, потому что ей не очень-то хотелось идти танцевать со мной, и она даже случайно что-то сострила насчет пожарных, и вышло ужасно смешно. Вот именно так, слово в слово.

Я знаю, что вы мне скажете, я это уже слышал миллион раз: что глупцов следует опасаться пуще, чем подлецов, что она глупа как пробка и мне тут же нужно было дать деру, что стоит ей открыть рот, и сразу ясно, что она за птица, – но это все неправда. И именно потому, что это неправда, я должен все подробно объяснить. На танцульках девицы всегда ржут как лошади, когда слышат всякую похабщину, которую дома говорить запрещено. Они наверняка знают куда меньше, чем хотят показать, но боятся выглядеть смешными, если не будут гоготать громче остальных. К тому же это я задал ей вопрос. Я спросил, над чем они смеялись, вот она и ответила. Могла бы соврать, но она никогда не врала, если это ее напрямую не касалось, и это слишком утомительно. А если мне неприятен ее ответ, тем хуже для меня, зачем тогда спрашивал?

А потом, когда я с ней танцевал, я заметил одну вещь. Это мелочь, я уже о ней говорил, но она главнее всего остального. У нее была влажная рука. Я ненавижу пожимать потные руки, даже когда здороваюсь на ходу, просто терпеть не могу. А с ней я такого не почувствовал. Я сказал, что она вытирала руку о подол. Если бы это сделала любая другая, мне стало бы противно. А тут нет. Ее мокрая ладошка была, как у сомлевшего младенца, и напоминала что-то, что мне всегда нравилось, даже не знаю, что именно, но что-то, что есть и у младенцев, и у маленьких детей и наводит тебя на мысли о самом себе, об отце и его сгнившем механическом пианино и напоминает среди танца, что ни ты, ни твои братья так и не пошли постоять под окнами банка «Креди мюнисипаль», чтобы дать им послушать «Розы Пикардии». Да, именно так, напоминает что-то, что не связано ни с добром, ни со злом, но может наверняка привести туда, где я сейчас оказался, и хоть раз заставить Вердье искренне заплакать и уже не быть таким ничтожеством. Когда мне говорили о ней, хотели убедить бежать от нее, пока не поздно, я тоже всегда отвечал: «Да пошли вы…»

Еще я заметил, с первых же ее слов, что у нее другой выговор, не местный. Конечно, не такой резкий акцент, как у Евы Браун, но он был слышен даже в этом грохоте. Я спросил, говорит ли она с матерью по-немецки. Она сказала: ни по-французски, ни по-немецки, ей не о чем с ней разговаривать. А с отцом и того меньше. Эль ниже меня, у меня рост метр восемьдесят четыре, но для девушки она высокая и вся какая-то вытянутая. Худенькая, только грудь выступает, я ощущал ее, когда прижимал к себе, а сверху она видна была в вырезе платья. Пока мы танцевали, ее длинные волосы закрывали ей лицо, и она часто откидывала их назад. Таких красивых волос я больше ни у кого не видел. Я спросил: они от природы такие черные? Она ответила:

– Ну ты, специалист, даешь, ей этот цвет обходится в семьдесят пять франков в месяц, к тому же голова чешется, того и гляди заработает себе колтун.

Красные и оранжевые прожекторы вдруг снова завертелись и стали слепить глаза, а «Апачи» опять вышли на тропу войны. Именно в эту минуту, когда уже было ничего не слышно, я спросил, не хочет ли она чего-нибудь выпить. Но она поняла, только повела левым плечом и пошла за мной. У выхода я сказал Вердье, что он может станцевать танец или два, а я побуду снаружи. Я произнес это не как обычно, а командирским голосом, и он сразу понял, что я выпендриваюсь перед Эль. Мне стало неловко. Он ничего не ответил и ушел.

Мы пробились сквозь стену людей, толпившихся на ступеньках шатра. На площади, когда мы молча шли к кафе, я взял ее за руку, и она позволила. Сначала вынула руку и вытерла о платье, но потом вложила назад. У стойки она заказала минеральную воду «Виттель» с мятой, а я пиво. Вокруг сидели люди и обсуждали скачки – я проиграл и Коньята тоже, – а она, щурясь, оглядывала зал. Я спросила, не Жоржа ли Массиня она ищет, и она сказала, что нет, что он ей не муж.

После пекла в танцзале в баре было прохладно, и я чувствовал, как рубашка прилипает к телу холодными островками. Она тоже была вся мокрая. Я мог проследить взглядом за капелькой пота, которая стекала у нее от виска по щеке, оттуда на шею, а там уже она вытирала ее пальцем. У нее короткий нос, и через полуоткрытые губы видны белоснежные зубы. Эль заметила, что я неотрывно смотрю на нее, и засмеялась. Я тоже засмеялся. Но она тут же снова мне врезала. Сказала, что когда я смотрю на нее вот так, то похож на придурка, что все-таки я мог бы сказать что-нибудь поумнее.

На дороге из Пюже в Тенье есть отель, там раньше был медный рудник. При отеле бассейн и ресторан, на столах красные скатерти в белую клетку, и ужинают там при свечах. Я не знаю, как объяснить, но для меня этот отель казался чем-то очень важным. Я раз попал туда – возвращал отремонтированную машину и сказал себе, что когда-нибудь поеду туда при деньгах, а со мной будет красивая, нарядно одетая девушка, как у тех мужчин, которых я видел в тот вечер. И, не раздумывая, снова подставляя себя под удар, я сказал Эль, что хотел бы как-нибудь пригласить ее в тот ресторан на ужин, и, наверное, выложил бы как на духу и все свои остальные мысли, если бы она снова не дала мне по мозгам, еще больнее, чем в первый раз. Она не дала договорить и заявила, что не собирается переспать со мной ради ужина в ресторане. Вообще-то меня предупреждали.

Кажется, я засмеялся, хотя это неважно. Вокруг было полно народу, в игральных автоматах звенели монеты, «Апачи» надрывались на сцене, но я ведь и так знал, что день сегодня идиотский, девица идиотка, что я в полном нокауте, как вдруг она меня добила окончательно, чтобы уже разом прикончить. Она выдохнула, глядя куда-то мимо меня – не вздохнула, а именно выдохнула, – что не намерена торчать здесь весь день, как пень, и что она, кстати сказать, танцевать может только по воскресеньям.

Мы вернулись в «Динь-дон». Я уже не держал ее за руку. Не мог с собой ничего поделать, она меня достала. Когда меня что-то задевает, я не умею притворяться. Я довел ее до деревянных ступенек, где уже тысячу лет топтались те же люди, и по-дурацки сообщил ей, что я туда больше не пойду, что мне пора. Не знаю, зачем я это сказал. Делать мне, в общем-то, было нечего, просто сжег мосты, хотя понимал, что тут же об этом пожалею. Я хотел было намекнуть, что у меня где-то назначена встреча с девушкой, но она не дала мне времени. Сказала:

– А, ладно.

И все, протянула руку. Она ушла танцевать, подавшись вперед всем телом, чтобы пробираться между сидевшими на ступеньках, и любой из них мог попытать с ней свое счастье, но я-то знал, что я ее потерял навсегда, навсегда. Когда она скрылась, я вспомнил, что мне всяко нужно попасть внутрь – забрать свой пиджак.

Я вернулся в кафе выпить еще пива. Я впервые почувствовал то, что другие так никогда и не смогли понять. Я имею в виду не только мать, Микки и Бу-Бу, а вообще всех на свете. Несколько минут назад, когда я сидел, облокотившись на ту же стойку, посетители не спускали с нас глаз только потому, что она была со мной, все было наполнено жизнью, включая меня самого. Я знаю, что это звучит глупо. Я никогда не испытывал такую гордость ни с одной другой девушкой – именно гордость, – хотя, как я уже говорил, была у меня подружка покрасивее, чем Эль. Сейчас я гордился ее густыми волосами, ее походкой, ее манерой широко распахивать глаза, ничего вокруг при этом не замечая, ее кукольным личиком. Она и вправду напоминала куклу, которую я видел, когда был маленьким, а теперь увидел снова: она выросла вместе со мной. А теперь я сидел, как полный кретин, перед кружкой пива.

Я пошел немного посидеть в машине шефа, которую поставил в тени. Я не знал, куда мне податься. А потом подошел Микки, он увидел, как я иду по площади. В руках он держал шары, играл с местными. Он сказал, что они в паре с Жоржем Массинем первую партию проиграли, а теперь впереди на три очка[22]. В шары он играет так же лихо, как водит свой грузовик. Всегда стремится быть очень метким, но попадает только в шары противника. Он сказал мне, что если я хочу вернуться домой, то могу ехать сейчас, они с Жоржеттой доберутся сами. Я сказал, что подожду. Он сказал, что в соседней деревне сейчас ярмарка, и когда он закончит играть, то, если я не против, можно съездить туда пострелять в тире. Я спросил его, кого он планирует убить. Стреляет он так же, как играет в шары. Однажды в тире он нажал на курок в тот момент, когда ему передавали ружье, и едва не убил бедную хозяйку.

В результате решили, что, когда он закончит партию, мы вернемся посмотреть Марселя Амона по телику, а на ярмарку, может, смотаемся после ужина. Мы с Микки и Жоржеттой так и сделали, а Бу-Бу остался с приятелями, они обычно ездят всей компанией на одном мотоцикле, но на ярмарку мы не поехали, стали играть в рами[23] с Коньятой. Она всегда со всеми собачится, и нужно ждать сто лет, прежде чем она решится сбросить карту, и так до бесконечности.

Около полуночи мы с Микки отвезли Жоржетту домой, потом подъехали в мастерскую оставить DS перед воротами. Шеф еще не спал, спустился объявить, что больше никогда в жизни не даст мне свою машину. Мы выпили грушевой наливки на ступеньках, выкурили сигару, рассказали кучу идиотских историй, и я пришел в себя. Я сказал себе, что на свете много других девушек, их вообще-то так много, что, будь у меня миллион жизней, все равно я всех бы не поимел. Я сказал себе, что правильно сделал, что ушел с танцев. По крайней мере, дал ей понять, что я за ней не бегаю.

На следующий вечер Эль явилась ко мне в мастерскую.

Когда она вошла со своим велосипедом, улица была залита ослепительно оранжевым солнечным светом, а я как раз лежал под машиной, поднятой на домкрате. Увидел только ноги, но сразу же понял, что это она. Ноги подошли так близко к машине, что можно было до них дотронуться, она громко спросила, есть ли тут кто. Я лежал на спине на подкатной тележке, и когда вылез наружу, то увидел, что, вопреки всем сплетням, она носит трусики. Белого цвета. Она спокойно посмотрела на меня сверху вниз, сказала, что у нее сдох велик, но не отошла назад ни на сантиметр. Я попросил ее подвинуться, чтобы я мог вылезти. До нее дошло через несколько секунд. Я изо всех сил старался строить из себя эдакого крепкого парня, как в кино, смотреть ей прямо в глаза и никуда больше. В конце концов она немного попятилась, но я так резко выкатился наружу, что она сообразила, что мне неловко.

Она сказала, что у меня классная тележка. Сказала, что хотела бы на ней покататься, и уселась на нее. Я вообще не успел отреагировать. Даже не подхватил ее велосипед, она просто-напросто бросила его на пол, там, где стояла. Так всегда, чем глупее у нее намерения, тем труднее ее остановить. Растянувшись плашмя на животе, как будто собираясь плавать, она стала кататься по мастерской туда-сюда, отталкиваясь от пола руками и вопя от радости, когда ей удавалось избежать столкновения. Шеф ушел в магазин, но Жюльетта была наверху, в кухне, и тут же выскочила посмотреть, что происходит.

Жюльетта ее недолюбливала, да и никто из женщин, кроме Евы Браун, не мог ее любить, и стала по-всякому ее обзывать и велела идти куда подальше и там демонстрировать свою задницу. Я догадался, что шеф, должно быть, ляпнул что-то не то на ее счет или проговорился как-то иначе. Жюльетта дико его ревнует, боится, что его уведут. Она ушла к себе на кухню, сказав мне:

– Разломай ее велосипед, пусть только выкатывается отсюда!

И хлопнула стеклянной дверью, которая отделяет мастерскую от квартиры. Обычно, если там вылетело стекло, значит, они ссорились.

На сей раз стекла выдержали. Ну а Эль никогда не отвечает, когда на нее кричат. Она встала, отряхнула испачканную юбку до жути грязными руками, взглянула на меня, как переглядываются дети в школе: «До чего противная эта училка!» Я снял переднее колесо с ее велосипеда, проверил покрышку. Не понадобилось даже погружать ее в воду, резина была не просто проколота, а порвана сантиметра на три. Я спросил у нее, как она умудрилась, но она только повела левым плечом и не ответила.

Я сказал, что у меня нет запаски. Дома есть покрышки, которыми пользовался Микки, еще вполне годные. Но когда я предложил, чтобы она сходила к нам домой и попросила у матери дать ей одну, она отказалась. «Чтобы меня обхамили? Благодарю!» Спросила, когда я заканчиваю работу. Я сказал, что еще долго придется лежать под машиной. Она сказала, что подождет на улице. Я был голый до пояса, перед грозой всегда ужасно парит, и она сказала, что я здорово накачан. Когда увидел, что у нее порвана покрышка, то почти не опасался, что она как-нибудь выскажется на мой счет, но это было первое доброе слово, которое я от нее услышал, и мне было приятно. Но оказывается, я зря радовался. Качков, как раз, она не любит. Наоборот, ей нравятся худые парни, чем стройнее, тем лучше.

Я закончил работу, помылся в глубине мастерской, надел рубашку и крикнул Жюльетте, что ухожу. Она видела из окна, что Эль меня ждет, поэтому крикнула, чтобы я проваливал на все четыре стороны.

Она ждала меня, сидя совершенно неподвижно на пригорке, опершись обеими руками о землю, велосипед валялся рядом. Я никогда не видел, чтобы люди могли сидеть так неподвижно, как Эль. Потрясающе. Такое впечатление, что у нее даже мозг замер, а в широко открытых глазищах вообще ничего не отражается. Однажды дома она не слышала, как я вошел и тоже замер на месте, наблюдая за ней. Она была просто как кукла. Забытая кукла, которую посадили в углу комнаты и бросили. Прошла вечность. В конце концов я не выдержал и пошевелился, иначе бы спятил.

Мы прошли с ней бок о бок по деревне, одной рукой я держал ее велосипед, другой – переднее колесо. Точнее, мы спустились по улице, она там всего одна, и пока шли, все высыпали на пороги домов и пялились на нас. Я говорю совершенно серьезно: все. Даже новорожденный в коляске. Не знаю, возможно, в них просто говорил животный инстинкт, который после грозы гонит людей наружу, или же они боялись пропустить такое зрелище: Пинг-Понг с дочкой Евы Браун. Во всяком случае, говорить мы не могли. Брошар вышел из своего кафе и помахал мне рукой, я еле-еле махнул в ответ. Остальные с напряженными лицами провожали нас глазами, но тоже молча. Даже когда я испытывал свою «делайе», меня еще ни разу не сопровождал такой почетный караул.

Наш дом стоит на отшибе, как и дом ее родителей, только на другом краю деревни. Это ферма с каменными и деревянными постройками – покосившиеся, но еще крепкие крыши и большой двор. Кроме виноградника, который мы купили на двоих с Микки, и участка в один гектар, который летом сдаем отдыхающим под парковку для караванов, другой земли у нас нет. Живность тоже не держим, разве что несколько куриц и кроликов. Мать очень следит за чистотой в доме и даже собаку завести не разрешила. Отец оставил нам только стены и механическое пианино. Мы живем на мой заработок и на крохи, остающиеся у Микки, который все свои деньги тратит на то, чтобы прийти к финишу часа через три после лидера. Но ни в чем себе не отказывает. Как говорится, гонщик-аутсайдер. А снаряжение у него, как у первоклассного чемпиона, и, если бы в городе можно было бы надувать покрышки гелием, как Эдди Меркс, он наверняка поступил бы так же. Если Микки сделать замечание на этот счет, он сразу же напускает на себя такой вид, будто проглотил жвачку, и стыдит нас за крохоборство.

Во всяком случае, едва мы вышли из деревни и смогли заговорить, Эль сказала, что я не имел права вчера бросить ее вот так. Она заметила, что меня что-то задело, но не поняла, что именно. Она жалеет, что я ушел, потому что я хорошо танцую. Я сказал ей – хотя это была только часть правды, – что мне было не по себе из-за Жоржа Массиня. Она ответила:

– Скажешь тоже, Жора-обжора, она ведь, между прочим, никому не принадлежит, а уж тем более Жоржу Массиню, и к тому же между ними все кончено.

Потом она шла по дороге, качая головой, словно повторяла про себя то, что только что произнесла вслух.

В тот день, казалось, что-то особое было разлито в воздухе – небо ярко-голубое, словно чисто вымытое – даже мать стояла у двери и смотрела, как мы идем по двору. Я крикнул ей издали, что должен починить велосипед, и пошел прямо в пристройку, где держу все, что требуется для Микки. А они друг другу ничего не сказали, даже не поздоровались. Вот-та, потому что ее просто этому не научили, а мать, потому что ни за что не покажет, что чувствует перед теми, кто в юбках, включая Жоржетту. Думаю, окажись на нашем дворе шотландец в килте, он тоже поверг бы ее в ступор.

Пока я накачивал шину, Эль пошла и села на деревянный настил возле крана с родниковой водой, в нескольких шагах от меня. Она подставила пальцы под струю, но не спускала с меня глаз. Я спросил, она что, нарочно порвала покрышку, чтобы повидать меня? Она сказала, что так и есть, «секатором для обрезки роз». Я спросил, она что, нарочно подошла вплотную к машине, она ведь знала, что я под ней лежу. Она сказала, что нарочно. Она уже несколько дней назад заметила, что я разглядываю ее ноги, когда она проходит мимо мастерской. Прежде чем войти, она хотела даже снять трусики, только чтобы увидеть выражение моего лица, но Жюльетта следила за ней из окна, потому она не решилась.

Она не засмеялась, не понизила голос, говорила как ни в чем не бывало, произнесла все это точно так же, как все остальное, со своим слегка заметным акцентом, как у бошей. А потом я по ошибке поставил на колесо проколотую шину, и пришлось начинать все сначала. У меня было дико тяжело на сердце. Я ей сказал, что девушка не должна так говорить. Она ответила, что все девушки одинаковые, просто некоторые ханжи, вот и вся разница. Я работал, повернувшись к ней спиной, чтобы она не заметила мою оплошность. Но вообще-то я боялся взглянуть на нее. Тогда она сказала:

– Пинг-Понг – это же не имя, как вас зовут?

Я не успел подумать и ответил:

– Робер.

Когда велосипед был готов, она не стала торопиться. Сначала посидела еще на настиле у источника, зацепившись одной ногой за край, а другую поставив на землю, чтобы я мог хорошенько разглядеть то, что она хотела продемонстрировать, но в глазах у нее промелькнуло, нет, не разочарование, что-то большее, скорее, грусть, может быть, оттого, что она поняла, что ее уловки на меня больше не действуют и что, возможно, мне скорее противны. Позже я узнал: когда она чувствовала, что проигрывает в какой-то игре – она прилично играла в карты, – у нее появлялся такой же взгляд. Потом она спустила ногу, оправила юбку и только тогда встала. Она спросила, сколько она должна. Я пожал плечами. Она мне сказала – и ее голос звучал совсем не так, как обычно, мне даже показалось, что исчез акцент: «Вы меня не проводите?» Я проводил. Она хотела сама тащить велосипед, но я не дал, сказал, что мне не трудно.

Мы почти не говорили по дороге. Она сказала, что очень любит Мэрилин Монро и что прошлым летом выиграла конкурс красоты в Сен-Этьен-де-Тинэ. Я сказал, что мы были там с братьями и что у нее явно было преимущество. Потом вся деревня снова высыпала на улицу посмотреть, как мы идем, все, кроме разве что младенца в коляске, который уже на нас насмотрелся. Брошар снова как-то нерешительно помахал мне рукой, а я махнул в ответ. Мне казалось, это первое апреля, и у нас на спинах болтаются рыбы[24].

Мы попрощались у ее дома. Она забрала велосипед и пожала мне руку. Ева Браун стояла в глубине двора, распрямляла цветы, поникшие от грозы. Она смотрела на нас издали и молчала. Я крикнул:

– Добрый вечер, мадам!

Но с таким же успехом мог поздороваться со статуей. Я стал, пятясь, отходить от Эль, но вдруг она спросила, в силе ли мое приглашение поужинать в ресторане. Я ответил, что, конечно, в силе, когда она захочет. И она сказала:

– Тогда не будем откладывать, давайте сегодня вечером?

Первое, что пришло мне в голову, что ей трудно будет отпроситься. Эль ответила: «Она справится». Я сперва подумал, что она говорит о матери, поэтому дошло до меня не сразу. Я тогда еще не знал, что иногда ни с того ни с сего она говорит о себе или о тех, к кому обращается, в третьем лице. С ней самое простое «передай мне соль» превращалось в головоломку.

Ева Браун наблюдала за нами, стоя неподвижно в глубине двора. Был восьмой час. На вершинах гор еще лежали солнечные блики, но до ресторана, куда я хотел ее повести, ехать не меньше полутора часов, и то если мчаться по серпантину. Я не мог идти в рабочей одежде, ну и ее при свечах я представлял одетой как-то иначе, а не в юбке и рубашке-поло. Я уже молчу про жирные пятна, которые она насажала, пока, как дурочка, резвилась в мастерской. Но она поняла это и без слов. Я просто должен был сказать ей, что надеть, а она будет готова через пять минут. Я должен обойти дом, ее комната выходила на луг Брошара, и она покажет мне свои наряды через окно. Именно поэтому в конце концов я не мог уже прожить без нее. Она придавала жизни такое ускорение, какое мне и не снилось.

Я кивнул. Он тронула меня за руку, внезапно улыбнулась и как-то расслабилась всем телом – словно слегка подпрыгнула, тут же бросила на землю велосипед и побежала в дом. Бежала она быстро, потому что ноги длинные, но как девчонка – по-особому: выбрасывая их в стороны и покачивая бедрами. Ненавижу, когда по телику показывают, как на соревнованиях девушки бегают, как паровозы. Не знаю почему, но меня это бесит.

Я обошел дом вдоль ограды кладбища, как тогда, вечером на прошлой неделе, но теперь мне не нужно было прятаться. На пастбище не было ни души, летом коров приводят позже. За изгородью из колючего кустарника сквозь жужжанье пчел я слышал, как Ева Браун что-то громко говорила по-немецки, а Эль ей отвечала. Слов я не понимал, но догадывался, что именно они обсуждают. Потом наступила тишина.

Минуту спустя Эль распахнула окно. У них на втором этаже три окна, ее – правое. Она показала мне красное платье, розовое и черное. На черное она прикрепила большой цветок, чтобы я посмотрел, потом брошку. Она прикладывала платья к себе, а демонстрируя красное, высвободила одну руку, чтобы поднять наверх копну черных волос. Я знаком показал «нет». Два других мне очень понравились. Особенно розовое, очень короткое, на тонких бретельках. Я развел руками, как неаполитанец, показывая, что не могу решить, какое лучше. Тогда она стянула через голову рубашку. У нее были голые груди, именно такие, как я и представлял, – круглые и налитые, прекрасные для такого худого тела. Сначала она наделал розовое, но из-за подоконника я видел ее только наполовину. Потом она его сняла, хотела примерить черное, но мне и так уже было все ясно, я тряс изо всех сил большим пальцем, чтобы показать, что предыдущее, розовое, мне нравится больше. Тогда она поняла и отдала мне честь по-военному. Это был чудесный миг, наверное, один из лучших в моей жизни. Когда я его вспоминаю, мне хочется начать все сначала.

Пока Эль собиралась, я пошел в мастерскую. Шеф был уже наверху с Жюльеттой, а я так быстро влетел к ним на кухню, что стукнул стеклянной дверью об открытую дверцу холодильника. У них так тесно, что нельзя открыть обе двери одновременно. Мастерская постепенно вытесняет квартиру, они используют любой закуток для хранения бутылей с машинным маслом и папок с документами, скоро им вообще придется жить на улице.

Я сказал шефу, его зовут Генрих, а дразнят Генрихом Четвертым[25], потому что он оттуда же родом, что мне нужна машина. Он велел взять старую 2CV[26]. Это чтобы показать Жюльетте, что он мной недоволен. Она наверняка расписала ему сцену в мастерской. Я спросил, нужна ли ему DS. Жюльетта готовила ужин, но не преминула съязвить. Нет уж, чтобы заниматься всякой мерзостью с Вот-той, совершенно не обязательно ехать в лес на ее машине. Уж увольте. К счастью, шеф умеет ее обуздать. Он сказал, что если я и был в нее влюблен в школе, то это не значит, что она должна издеваться надо мной всю жизнь. Она пожала плечами, но вернулась к своему пюре и овощерезке.

Раз он открыл холодильник, чтобы положить лед в стакан с пастисом, то предложил выпить и мне. Я выпил залпом. Он сказал, что Жюльетта недовольна, потому что хотела воспользоваться широкими сиденьями DS, чтобы им самим развлечься сегодня вечером. А она сказала:

– Ты мне еще поговори! – и густо покраснела, но, по сути, не рассердилась, что он о ней так говорит.

Он знает, как ее прищучить. Когда я попрощался, она сказала, чтобы я там был поаккуратнее. Я ответил, что буду вести осторожно. Она сказала, что имела в виду вовсе не это.

Я вывел DS из гаража и подумал, что нет времени ехать переодеваться до того, как я заеду за барышней, она, наверное, уже собралась, и поехал прямо к ней. Она не появилась, тогда я доехал до кладбища, развернулся, а когда ехал обратно, она уже вышла мне навстречу. Она причесалась, накрасилась, надела открытые белые туфли на каблуках – на самом деле, даже не туфли, просто подошва и два ремешка, – издали мне показалось, что она босиком, на плечи набросила вязаную шаль, тоже белую, а платье – словно из журнала мод.

Ева Браун вышла из дома вслед за ней и что-то крикнула по-немецки. Я слышал, что отец тоже что-то кричит из своей комнаты, но слов разобрать не мог. Она даже не обернулась. Она подошла прямо ко мне и спросила, робко и очень нежно улыбаясь, так ли она выглядит, как хотел Робер. Я сперва не понял, кто такой Робер. Но несколько раз кивнул головой. Она села рядом, стараясь не помять платье, и велела ехать как можно быстрее, потому как не желает строить из себя английскую королеву, пока мы едем по деревне.

Увы, на спуске нельзя разогнаться, и мы удостоились стать участниками третьего действия. Те, кто был на улице, звали тех, кто сидел дома. Брошар, наверное, уже устал меня приветствовать и не поднял руку, зато его дочь Мартина, лет семнадцати, стала махать изо всех сил, когда увидела подружку в DS, и округлила губы, готовясь свистнуть. Жорж Массинь сидел за столиком кафе с приятелями. Он только проводил нас взглядом, не выказав то, что думает. Но мне было не по себе. А Эль – хоть бы что. Она показала язык дочке Брошара.

Я остановился у наших ворот. По дороге Эль сказала, что, пока я буду переодеваться, она посидит в машине. Я спешил как мог. Микки и Бу-Бу уже вернулись. Я сказал им, что еду ужинать, больше они не стали расспрашивать. Мать тем более, но это другое дело, она даже губ не разжала в моем присутствии.

На кухне я побрился. У нас нет ванной, а электробритва Микки – одно название. Коньята в конце концов спросила из своего кресла, с чего это вдруг я так прихорашиваюсь. Микки объяснил ей, жестикулируя и крича как оглашенный. Он пошел со мной наверх одолжить свой одеколон и свитер с короткими рукавами. У него феноменальные свитера, с ним работает один итальянец, который привозит их из Флоренции, чистый пух на ощупь. Я надел черные брюки, его черный свитер в белую полоску, а Бу-Бу тоже поднялся, чтобы дать свой лаковый ремень, тоже черный, он подходит к мокасинам. Они сказали, что я потрясно выгляжу. Я объяснил Микки, что, если что-то случится и мне позвонят из казармы, я буду в ресторане в Пюже-Тенье, номер есть в телефонном справочнике у моего шефа. Уходя, я предупредил мать, что вернусь, наверное, довольно поздно, пусть не волнуется, но она накрывала на стол, будто меня вовсе не было в комнате.

Когда я сел за руль, Эль не пошевелилась, он сидела очень прямо, а солнце уже скрылось за горами. Она заметила, что я переоделся. Все, что она смогла сказать, что я выгляжу, как Зорро, но в ее глазах и в том, как она отодвинулась, чтобы дать мне больше места, хотя его и так было предостаточно, я понял, что ей, как и мне, этот вечер запомнится надолго.

По пути она рассказала, что все платья ей шьет мать, потом уже сама Эль их подкорачивает. Она всюду таскает с собой иголку с ниткой, потому что мать всякий раз отпарывает ей подшивку. Она открыла белую сумочку и показала нитки и иголку. Сказала, что она совсем безрукая, только и умеет, что подкорачивать свои платья, где придется, когда идет на танцы, и что для мужика она – небольшая находка. Она произнесла это даже не без некоторой гордости. Потом стала рассказывать об отце, каким он был до болезни, но я слушал рассеянно, потому что срезал повороты, чтобы ехать быстрее, и концентрировался на дороге.

Включив фары на магистрали из Анно в Пюже-Тенье, я вдруг заметил, что мы почти уже час молчим. Она придвинулась ко мне, и я иногда чувствовал, как она касается меня плечом. Снаружи опускалась обманчивая светлая ночь. Я спросил, все ли нормально. Она всего лишь кивнула головой, но с таким серьезным и сосредоточенным видом, что я подумал, не укачало ли ее на поворотах. И произнес это. Эль ответила, что я хорошо понимаю чувства девушек. А вообще-то я не угадал. Она бы мечтала провести всю свою жизнь, катаясь на машине. Она никогда не перестанет злиться на своего придурочного папашу, который так за всю свою жизнь и не смог скопить на тачку.

Я сказал, что у меня есть «делайе». Она не знала, что это за марка, но была в курсе, как и все деревенские, что она не на ходу. Я сказал ей, держу пари, что я в конце концов доведу ее до ума. Все дело в запчастях, которые больше не выпускают. Можем поспорить, что в один прекрасный день мы с ней еще покатаемся на этой машине. Она спросила куда. Я разрешил ей выбрать самой. Есть только одно такое место, куда бы она хотела поехать. Именно в ту минуту, когда она произнесла эту фразу, случилось невероятное.

Я внезапно осознал, что она полностью повернулась ко мне – лицо оживилось, теперь она казалась старше лет на десять, а может быть, это мне показалось из-за сгустившихся сумерек? Она сказала с волнением в голосе – и на сей раз, могу поручиться, без малейшего акцента, – что если я смогу запустить мою развалюху, то отвезу ее в Париж, в Париж, и тогда смогу ее трахать сколько угодно, ведь мне же этого хочется? Так прямо и сказала. Она вытянула вперед руку, как бы бросая мне вызов, и стала колотить меня в грудь часто, но не больно, требуя, чтобы я подтвердил:

– Ну, дебил, так и скажи, что хочешь меня трахнуть!

Я понял, если я ее не успокоить, она, чего доброго, схватит меня за руку или что-то в этом роде, и мы попадем в аварию, поэтому я остановился на обочине.

С тех пор я сотни раз прокручивал в памяти наш разговор, туда и обратно, но так и не понял, что привело ее в такое состояние, но еще больше, если такое вообще возможно, меня потрясло другое. Когда я остановился на обочине, она внезапно рывком отодвинулась от меня и выставила вперед руки, словно готовясь отразить удар.

Я не мог говорить. Впрочем, я все равно не знал о чем. Мы несколько секунд сидели вот так, молча. Сперва она на меня не смотрела. Ждала, опустив голову. А потом стала разглядывать в упор, по-прежнему прикрываясь локтями. Я очень хорошо видел ее глаза. В них не было ни сожаления, ни страха, эти глаза следили за движениями хитроумного противника. Наконец я наклонился к ветровому стеклу, взялся за руль, а она медленно опустила руки. И стала расправлять платье на коленях. Откинула прядь волос. Ни слова. Я спросил у нее, что я такого сказал, что она так отреагировала. Она не ответила. Я спросил у нее, почему, когда она нервничает, то говорит без акцента. Она сказала, что она специально говорит с акцентом, чтобы быть не такой, как все. Вот так.

Я тоже немного успокоился и засмеялся. Она сказала, что, если я кому-нибудь расскажу об этом, она всем растреплет, что я сплю с Лулу-Лу, женой Лубе. Я спросил, почему она так думает. Она ответила, что все это знают, потому что я хожу вокруг кинотеатра с видом секретного агента. Я ей сказал, что раз все это знают, она может везде об этом трезвонить, это уже не важно. Я снова почувствовал, даже не глядя на нее, что она скисла, так будет потом каждый раз, когда она будет проигрывать в карты. Она попросила, уже потише, поклясться, что я никому не проболтаюсь. Я поклялся. Я сказал ей, что ехать до ресторана уже недолго, но я могу отвезти ее назад в деревню, если ей больше не хочется. Она схватила меня за руку, положила мне на плечо голову с копной черных волос и сказала:

– Что-то не так?

Я завел мотор. Она так и осталась сидеть, прижавшись ко мне.

В ресторане «У двух мостов» – так он называется, потому что стоит над рекой, – все было так, как я и представлял себе, хотя, честное слово, что-то прошло даже лучше.

Для понедельника было много народу, в основном постояльцы гостиницы, но нас посадили за хороший столик у окна, выходившего на бассейн с подсветкой. Когда мы вошли, Эль сняла свою шаль. У нее уже загорели плечи и ноги, она шла, держа меня за руку, словно была моей девушкой, ни на кого не глядя, с таким видом, будто она где-то далеко отсюда, но при этом чувствует себя как дома. Мужчины провожали ее глазами, словно желая содрать с нее лоскуток розовой ткани, скрывавшей ее наготу, а взгляды женщин, наоборот, были направлены на меня. Я знаю, что это глупо, я уже говорил, но, если я сейчас не повторю, никто так ничего и не поймет, до чего меня распирала гордость за нас обоих, когда мы бывали вместе.

Мы сели друг против друга. Загородившись большим меню – мы изучали одно на двоих, – она сказала, что впервые попала в такое место со свечами, серебряными приборами и всеми этими халдеями на побегушках. Родители водили ее в ресторан в Гренобле, когда она была маленькой, после того как она послушно «показала дяде доктору глазки», но там столы были покрыты клеенкой, висели липучки для мух, все такое дико убогое, кроме большой собаки по кличке Люцифер, она кидала ей под стол кусочки мяса, а для полноты счастья отец устроил дикий скандал из-за нескольких сантимов, когда расплачивался.

Эль повторила, не знаю зачем, что она была маленькой, а пса звали Люцифер, «как дьявола», и что она покормила его мясом. Потом она засмеялась, сказала, что я явно приглянулся смазливой блондинке за столиком посередине зала, но, чтобы я не поворачивался, пусть она лопнет от злости со своим старпером. Она улыбалась, но глаза были какие-то грустные, я заметил, что она все время чертит что-то на скатерти зубцами вилки. Наконец она сказала, чтобы я не злился, если она что-то попросит. Я покачал головой. Она попросила показать, сколько у меня с собой денег.

Я вынул их из кармана. Я никогда не ношу бумажник. Выходя из дома, я взял несколько купюр и свернул в трубочку. И протянул ей. Эль была страшно бледной, несмотря на свой макияж. Она не стала их пересчитывать. А просто зажала в руке. Я не мог понять, почему она так вела себя в машине, а здесь, хотя это было ужасно глупо, я, по-моему, догадался. Она вспомнила, как ее отец базарил из-за счета – ей тогда наверняка было очень стыдно, – я прекрасно понимаю, каково ей было, – и, пока она мне об этом рассказывала, у нее закрались подозрения. Она испугалась, что, когда мы будем уходить, вспыхнет какой-нибудь скандал.

Когда она вернула мне деньги – аккуратно вложила в руку, не глядя в лицо, – я спросил у нее очень-очень осторожно, неужели она действительно так подумала? Она не успела ответить, но по ее глазам я увидел, что ошибся. Она снова порозовела, а во взгляде у нее промелькнула то ли хитреца, то ли издевка. Эль ответила, что нет, просто она не понимает, почему я с ней такой добрый, ведь другие парни с ней так не миндальничали.

К нам подошел метрдотель – она говорила «дирижер», – я заткнулся со своими вопросами, и мы стали заказывать как ни в чем не бывало. Она попросила дыню, но без портвейна[27], мороженое и клубнику, а я – уже не помню что. «Дирижер» показал ей большой стол в глубине зала, где стояла уйма разных закусок, и сказал, что мадемуазель потом пожалеет, если их не попробует. Она согласно кивнула. Он спросил, какое вино я выбрал. Я посмотрел на мадемуазель, но она состроила дурацкую рожу. Она ведь вообще не пила. Мне кажется, что кроме того вечера она вообще больше не пила ни капли спиртного, по крайней мере, я не видел. Она говорила, что тогда начинает реветь белугой и ее ни за что не остановить. Я заказал шампанского. Мерзавец удвоил ставку: «Какое именно?» Но Эль спасла положение. Она встала, направляясь к столу с закусками, и произнесла со своим акцентом, как у бошей:

– Приходишь сюда из года в год и всегда пьешь одно и то же.

Он кивнул, но было видно, что изо всех сил шевелит мозгами, а я этим воспользовался и пошел за ней следом.

В результате он принес бутылку по вполне умеренной цене, Эль проверила. Она всегда проверяла счета одним взглядом и потрясающе точно – единственное достоинство, которое за ней признавала наша мать, она считала быстрее, чем касса в супермаркете, и тут же без зазрения совести могла указать на ошибку в пять сантимов, что доказывало, что я только что ошибся на ее счет. Она не знала ни кто такой Людовик XVI, ни тем более Муссолини, про Гитлера знала, но только из-за фамилии матери, она никак не могла запомнить, какой город (кроме Парижа) является столицей какой страны, в любом слове умудрялась сделать по четыре орфографические ошибки, но что касается цифр, тут она была Эйнштейном, я никогда не видел ей равных. Бу-Бу просто на стенку лез, он говорил ей: «1494 + 2767», – и, прежде чем он успевал договорить, она называла правильный результат. Он должен был взять бумагу, карандаш, и, когда все, как обычно, сходилось, он просто бесился. Как-то в воскресенье у него ушла одна минута – он смотрел на часы, а мы были свидетелями, – чтобы объяснить ей квадратные корни, и она тут же стала решать примеры лучше, чем он. Возможно, по цене шампанское было среднее, а по качеству не знаю, судить не берусь. Когда «дирижер» послал нам официанта в красной ливрее и тот принес бутылку в серебряном ведерке и все такое, Эль увидела золоченую этикетку и сказала, что сгодится.

Я спросил, почему вдруг ей вздумалось посмотреть на мои деньги. Эль ответила, что не знает. Она сказала, что если я хочу с ней переспать, то незачем устраивать весь этот цирк, что она готова приступить прямо сейчас, среди тарелок, на виду у всех. Когда они приехали в нашу деревню пять или шесть месяцев назад, она для себя решила, что это буду я и никто другой. Она меня заметила в первый же день. Я был в перепачканном комбинезоне, белой замасленной футболке и красной бейсболке. Вот так.

Насчет бейсболки, наверное, правда, я забрал ее у Микки и долго носил. Он в ней выиграл первую отборочную гонку в Драгиньяне на шестьдесят километров. В памяти сразу же всплыл длинный-длинный бульвар с рекламными растяжками, вдалеке десятка два гонщиков в разноцветных майках, движущихся, кажется, бесконечно, плотной группой, по плавившемуся асфальту, а среди них – Микки, которого я неожиданно узнал по красной бейсболке, он вырвался вперед метров за пятьдесят до финиша и с напряженным лицом пригнулся к рулю, а я орал как сумасшедший, не мог смотреть, меня бил озноб на палящем солнце, а потом из динамиков зазвучало имя победителя, его имя, моего брата-дуралея.

Потом она заговорила о механическом пианино во дворе. Я вообще перестал понимать, о чем идет речь. У нее было очень нежное и внимательное выражение лица, но в глазах снова промелькнула тень, и я вспомнил о сбившихся с пути птицах осенью, в горах. Кажется, я попросту испугался, что она снова взбесится, боялся ей поверить. Я сказал ей, что она врет. Она сказала, что я болван. Мы пили шампанское – она совсем чуть-чуть, отлила половину своего бокала мне – и совсем не ели. Когда появился официант, чтобы забрать почти нетронутые тарелки, она ему сказала, даже не глядя:

– Отвали, мы разговариваем.

Он в недоумении отошел, не понимая, правильно ли расслышал, но мы молчали. Она только взяла меня за руку под столом и покачала головой, не соглашаясь, что наврала.

Потом я говорил о бассейне. Там только что выключили подсветку. Все или почти все посетители разошлись. Нет, не нужно думать, что мне было плохо. Просто раньше я не чувствовал ничего похожего. Она сказала, что не умеет плавать и боится воды. Она ела клубнику, хотела дать мне попробовать из своей ложки. Я отвел ее руку. Я сказал ей, что мне называли тех, с кем она спала. Я не сказал, что это сболтнул Тессари, а так – неопределенно. Она ответила: «Сволочи!» Отдыхающий – это правда, но никто ее с ним не видел. Аптекарь – вранье, а португалец на перевале – дважды вранье. Больше всего ей понравился португалец, он был худой и «страшно красивый». Он даже предлагал выйти за него замуж, но между ними ничего не было, только один раз, чтобы похвастаться перед дружками, он прижал ее к дереву и поцеловал в губы.

Я поднял руку, чтобы принесли счет. Эль мне сказала:

– Но вообще какая разница, если мы не были знакомы?

Тогда я посмотрел на нее. Я должен сказать всю правду, чтобы было понятно. Теперь я видел перед собой девицу с накладными ресницами и крашеными волосами, в мятом платье, самую заурядную шлюху, мне даже больше ее не хотелось. Она тоже это поняла. Наверное, из-за выпитого шампанского, но она отреагировала правильно: внезапно уронила голову на стол и расплакалась. Да, мы все идиоты. Да, дрянная кукла, но моя.

Когда мы выходили из ресторана, ей принесли ее шаль, а я, как мог, старался не испортить эту сцену отступления русской армии, мне казалось, что я попал на съемочную площадку, эдакий Марлон Брандо в снегу; вокруг ни души, только казаки в красных черкесках вежливо прощаются с нами. И тут она снова не соврала: как она ни старалась сдержать слезы, но стоило ей расплакаться, остановиться она уже не могла. Если бы кто-то посмеялся над ней, думаю, я бы врезал ему и все испортил – впрочем, и так уже все было испорчено, дальше некуда, – но они все стояли навытяжку у выхода, смотрели куда-то вдаль, поверх заснеженной степи, и приглашали нас приезжать к ним снова.

На парковке в лунном свете стояла одна-единственная машина – белый «Ситроен DS» моего шефа. Я открыл Эль дверцу, усадил ее внутрь, обошел машину, чтобы сесть за руль, но она выбежала ко мне, целовала мокрыми губами, говорила, что предупреждала, что она вдрабадан, но я не должен ее бросить. Она сказала:

– Не ставь на мне крест.

По пути она еще долго плакала, почти беззвучно. Эль вытирала щеки платочком, скатанным в комок, мне был виден только ее профиль с коротким носиком, а когда навстречу ехали машины, в ее черных волосах вспыхивали отблески фар. Потом, мне кажется, она заснула или притворялась, что спит. Я гнал по серпантину, а из головы не выходили ее слова: в первый же день, когда она приехала к нам в деревню, она увидела меня в красной бейсболке Микки.

Мне-то казалось, что я куда-то забросил эту бейсболку еще зимой, до того, как они сюда приехали, но не был до конца уверен. Я постарался припомнить момент их переезда. Такое событие, появление новой семьи, в нашей деревне не может пройти незамеченным. Но я вспомнил только «скорую помощь», которая привезла ее отца, а потом буксовала в снегу, пытаясь развернуться возле их дома. Однако я понял, что именно меня смущает в ее рассказе – в декабре я не мог быть в футболке и комбинезоне, разве что собирался свести счеты с жизнью. То ли она ошибалась, то ли не хотела назвать точный день, а может, и неделю, когда увидела меня впервые. Она имела в виду весну, но весной, тут я уверен, я уже не носил драную бейсболку Микки. В конце-то концов это не имело значения, кроме того, что она сказала это, слегка приврав, чтобы сделать мне приятное.

В городе не было ни души, и я ехал по улице, включив дальний свет. Когда мы переехали мост и двинулись к перевалу, она вдруг снова заговорила – голос шел откуда-то из ночной темноты. Будто прочитав мои мысли, сказала, что увидела меня в первый раз во дворе моего дома, а под большой липой стояло механическое пианино, и на нем была нарисована краской уже почти стершаяся буква «М». Эль сказала:

– Ты видишь, я не вру.

Я ей объяснил, что этого никак не могло быть ни в день ее переезда в деревню, ни позже. Она не поняла и несколько секунд молчала, мне казалось, что я просто слышу, как она шевелит мозгами. А потом совершенно неожиданно заявила, что рассказывала мне все это в ресторане, но я пропустил мимо ушей: она увидела меня не в тот момент, когда они переезжали, а прошлым летом, когда она впервые попала в деревню. Им нужно было уезжать из Арама, и они искали, где бы поселиться. Пианино стояло у меня во дворе под большой липой – я ее с потом срубил, так что придумать она не могла, – и Эль произнесла:

– Я бы не могла такое придумать.

Я ответил, что это правда, но тогда я не понимаю, почему накануне «ей не очень-то хотелось идти танцевать со мной». Если она положила на меня глаз почти год назад, то должна была ухватиться за эту возможность. Она сказала, как и по дороге туда, что я, мол, хорошо понимаю, что чувствуют девушки, что я просто супер. Ей до жути хотелось потанцевать со мной и все такое, но ведь должна же она была повыпендриваться перед подружками? До самой деревни мы не произнесли ни слова. Она снова сидела очень прямо, отодвинувшись от меня, но при этом я знал, о чем она сейчас думает и что хотела бы мне сказать.

Когда мы подъехали к нашей ферме и она поняла, что я повезу ее дальше, к ней домой, она схватила меня за руку и попросила остановиться. Я затормозил. Все тонуло в темноте, мы тоже, светилась только приборная панель. Она сказала, что хочет побыть сам-знаю-с-кем. Я напомнил, что вчера она предупредила, что не собирается спать со мной за то, что я пригласил ее в ресторан. Она сказала, что сегодня – это не вчера. Я посмотрел на часы под рулем: и вправду, был уже час ночи.

Я зажег свет в машине, чтобы увидеть ее лицо. Она отпрянула от неожиданности. Лицо было зареванное, но чудесное – лицо после дождя. Ни туши, ни помады – все смылось. Осталась только нежность и чуть-чуть печали или страха, или бог знает чего в уголках губ, но жутко много нежности, похожей на упрямство подростка, скрытое во взгляде. Сегодня мне кажется, что в ту минуту она хотела все закончить, достаточно было бы одного слова, чтобы она немного поплакала, попросила меня проводить ее домой, и ничего бы не случилось, но я сделал всего лишь одно движение, чтобы погасить свет, не мог вынести такого ее взгляда, и потушил, и произнес самую большую глупость в своей жизни.

Я сказал: «Ладно».

Жертва

Я танцую с Пинг-Понгом, потому что меня попросил Микки. Вовсе не потому, что я как-то особенно люблю Микки, нет. Но что я его недолюбливаю, тоже не скажешь. Просто я знаю, что ему обязана. И это относится ко всем, не только к нему. Однажды Микки увидел мою мать на дороге и остановил свой желтый фургон. Это было в феврале этого года. Так она рассказывала. Он спросил:

– Куда вы идете в такую жуткую погоду?

Она ответила:

– В город.

Ей нужно было отнести какие-то бумажки в отдел социального обеспечения, чтобы получить свои гроши. По снегу, и все такое прочее. Если показать в кино, то в перерыве раскупят все бумажные носовые платки. Он сказал:

– Ладно, сейчас развернусь и отвезу вас.

Она ответила:

– Что вы, не беспокойтесь, столько хлопот из-за меня.

Такая вот у меня мамаша, плюнь ей в лицо, а она скажет, не беспокойтесь из-за меня. Чтобы было понятно. Микки ехал домой, в гору. А она, моя бедная дурында, шла под гору, рискуя сломать себе ноги по этому гололеду. Или шейку бедра, как повезет. А Микки сказал:

– Бросьте, развернусь, с меня не убудет.

И вот он разворачивает свой фургон, крутит руль во все стороны, скользит, его заносит, и он, как придурок, застревает поперек дороги.

Два часа. Битых два часа они собирали ветки и всякую дрянь, чтобы вытащить фургон из снега. Микки переживал, но за нее:

– Черт, когда мы приедем, они уже закроются.

В какой-то момент он настолько вышел из себя, что долбанул головой дверцу машины. От ярости. Мать, скорее всего, сказала:

– Вот видите, сколько из-за меня беспокойства.

Короче, свез он ее в город. И еще ждал целую вечность, пока она выйдет из мэрии, подсчитывая свою жалкую пенсию, а потом доставил ее обратно в деревню. Я всегда помню, кому я что должна. И за хорошее, и за плохое. А потом все, мы квиты.

В Блюмэ он попросил меня потанцевать с братом. А сам хотел поиграть в шары с Жоржем Массинем. Отлично. Танцую с братом. Высокий парень, крупнее Микки, пот с него катится градом, говорит, хочет пить. Отлично. Идем что-то выпить у стойки в кафе на площади, торчим там целую вечность, чтобы я наконец догадалась, чем он хочет со мной заняться, а когда я говорю ему, мол, не стоит утруждать себя, он обижается. Отлично. Молча идем обратно через площадь, рожа у него кислая, он бросает меня возле «Динь-дона» и говорит, что должен уехать. Отлично. Дальше я танцую час или два, и тут вдруг самый младший, Бу-Бу, со злобным видом хватает меня за руку и говорит:

– Чем ты обидела моего брата?

Черт возьми! Я ему очень доходчиво объяснила, куда они могут идти – он сам, его братец и вся их семейка. Пока я дошла до его предков, он совсем озверел и орал как оглашенный.

Выхожу наружу, на ступеньки, все и так уже на нас пялятся. А там и Мартина Брошар, и Жижи, и Арлетта, и Муна, и приятели Бу-Бу, и Жорж Массинь с дружками, и еще хрен знает кто. Короче, целое дело. Я говорю этому Бу-Бу, что ничем я его братца не обидела, ну ничем. А он в крик:

– Тогда почему он уехал с таким лицом?

Когда на меня орут, я научилась думать о чем-то постороннем, чтобы не заводиться. Вообще. Не давать сдачи, не кататься по полу, не рыдать. Ненавижу, когда на меня наезжают. Я сказала себе: «Ну погодите, голубчики, потерпите немного, пока мне будет удобнее расквитаться с вами в нужном месте и в нужное время, тогда посмо́трите, кто такая – Вот-та».

Я сидела на ступеньках, обхватив голову руками, а Жорж Массинь сказал:

– Что случилось?

А Мартина сказала:

– Она ничего не сделала, вы что, не слышите?

А дружок Бу-Бу сказал:

– Она оскорбила его семью, я слышал.

В результате высказались все. А я разглядывала другой конец площади, где фонтан и платаны, и плевать на всех хотела. Тогда Жорж Массинь взял Бу-Бу за плечо, чтобы тот успокоился, только и всего, но Бу-Бу вырвался, словно до него дотронулся прокаженный, покраснел и заорал:

– А ты не смей ко мне прикасаться! Были бы здесь мои братья, ты бы не посмел! Они бы тебе набили морду.

Жорж устало покачал головой, сел рядом со мной и сказал:

– Господи, ведь мы с тобой отлично ладили. Что случилось? Я в ваших делах совсем не разбираюсь.

Я гляжу на Бу-Бу, он высокий и стройный и вообще до неприличия красивый, и он на меня смотрит сквозь злые слезы. Смотрит, будто терпеть не может, смотрит своими черными глазищами, и тут вдруг до меня начинает доходить. Не знаю, как меня осенило, собственными мозгами додумалась или как-то иначе, но уверена, что поняла. Весь этот цирк, который он тут разыграл из-за того, что его братец Пинг-Понг ушел с похоронной миной, эта злость, с которой он на меня смотрел в упор, все только для того, чтобы скрыть что-то другое или сказать мне что-то другое, уж не знаю, что именно. И тут – привет! Дальше я уже ничего не понимаю, как пришло, так и ушло.

Бу-Бу отходит от нас и идет по площади, руки в карманах. Жорж Массинь говорит:

– Наверняка надрался. В этом все дело. Кто видел, как он пил?

Я встаю и говорю:

– Я с ним потолкую и все улажу. Занавес.

Я слышу, как у меня за спиной они возвращаются на танцплощадку, только Жорж Массинь остался сидеть на ступеньках, а может, и нет, потому что на него смотрят, а ему неловко. Мне наплевать на тех, кто смотрит. Я стараюсь аккуратно идти по булыжнику и не подвернуть ногу.

Бу-Бу стоит не шевелясь, прислонившись к платану. Делает вид, что смотрит, как играют в шары. Я говорю:

– Знаешь, Бу-Бу, я ничего твоему брату не сделала, могу рассказать, как было.

Ну просто, как в кино. Я вся такая сладкая, как мед, только легкий акцент а-ля моя мамаша. Но единственное, что он соизволил сообщить мне, что его зовут Бернар, а не Бу-Бу. И идет к стене, огораживающей площадь, а за ней – обрыв. Он садится, на меня смотреть не желает, но я сажусь рядом. Ну, не рядом, а наискосок и крепко держусь, боюсь свалиться вниз метров на сто. Мы молчим до скончания века. А потом он вдруг говорит:

– У меня классный брат, ты просто его не знаешь. Он хотел, чтобы ты его узнала, а ты не поняла.

И тут его понесло – долдонит как заведенный про своего братца. Он зовет его Пинг-Понг, как все в деревне. Я даже не слушаю. Просто смотрю на него. У него светлые, довольно длинные волосы, довольно длинный нос, большие темные глаза с золотистыми крапинками, ресницы на километр, не меньше, губы, как у девчонки, которые хочется целовать, выдающийся вперед подбородок с ямочкой, очень длинная шея, очень длинное туловище, очень длинные ноги, и, чтобы любить его целиком, потребуется не меньше десяти заходов.

А потом, именно так, на стене все и произошло. Он трещал без умолку, и вдруг я услышала, что он упомянул механическое пианино. Я сказала:

– Что? Я не расслышала.

Он сказал:

– Что именно ты не расслышала?

Я сказала:

– Ты говорил про механическое пианино.

Он бросал камешки в пустоту за спиной, потом повернулся ко мне, словно не сразу врубился. Он мне сказал:

– Ах да! Пианино отца. Его бросили во дворе под липой. Пошли дожди, ужас, что с ним стало. Я не выдержал и поднял скандал. Пинг-Понг затащил пианино в сарай, а когда вышел, посмотрел на липу, будто увидел впервые. В тот же день схватил бензопилу и срезал. Правда, странно?

Я покачала головой, чтобы сказать «нет» или «да», сама не знаю. Улыбнулась, как идиотка, или что сделала, не помню что. Ах да, камешки. Я тоже стала подбирать с земли камешки.

Я снова посмотрела на Бу-Бу, когда уже прошло много-много времени и сердце перестало колотиться, он был занят, наблюдал, прищурившись, за игрой в шары и совсем не обращал на меня внимания. Убийственное солнце этим летом. Я вижу только большие темные тени на площади, слышу стук шаров и чувствую комок в горле. Я говорю:

– А как оно выглядит, это пианино?

Он говорит, не глядя на меня:

– Легко представить, после того как на него вылилось столько дряни.

Я спрашиваю:

– А там спереди есть золотая буква «М»?

Тут уже он смотрит на меня:

– Откуда ты знаешь?

Я молчу. Он говорит, чтобы пояснить:

– Оно называется «Монтеччари».

Каждое слово отдается у меня в голове очень отчетливо. Черные тени на залитой солнцем площади. Красные холмы далеко на горизонте. Все сходится. Я говорю:

– А когда умер твой отец?

Он говорит:

– Мне было пять лет.

Сейчас ему семнадцать, выходит, он умер в 1964-м. Считаю я быстрее всех на свете. Это плюс моя задница – все, чем наделил меня Господь. Я встаю. Медленно бросаю камешки обратно на землю – один за другим, чтобы что-то делать. Говорю, хотя горло перехватило:

– А ему было сколько, когда он умер?

И этот сукин сын своего подлого мерзавца отца отвечает:

– Сорок девять, даже пятидесяти еще не было.

А я говорю себе: «Вот так. Ты не поверишь, бедная моя Элиана, но все именно так». Я отворачиваюсь, чтобы он не видел моего лица. Не знаю, как я смогла устоять на ногах.

Вечером мы всей компанией едем в город поесть пиццу. Я смеюсь. Все время начеку, чтобы выглядеть как ни в чем не бывало. В какой-то момент Жорж Массинь говорит мне:

– Ты что-то очень бледная.

Я говорю:

– Просто устала.

Бу-Бу с нами нет, но это неважно, он до сих пор у меня перед глазами – на площади, на этой стене над обрывом. Когда я вставала, я могла толкнуть его в грудь обеими руками, и он полетел бы в пропасть, как случается во сне со мной. И вот сейчас лежал бы изувеченный на кровати. И ему сколотили бы гроб. И все они сейчас уже убивались бы по нему.

В полночь мы с Жоржем прощаемся с ребятами, они расходятся к своим мопедам и машинам. Мы едем два километра на его грузовичке, а потом Жорж останавливается на какой-то дороге и предлагает залезть в кузов. Я говорю:

– Не сегодня. Мне не хочется.

Он скрипит зубами, но везет меня домой.

Дурында еще не спит. Сидит в кухне, шьет мне платье, лампа освещает ее красивое лицо. Сначала я говорю:

– Черт, как ты мне осточертела.

Потому что она спрашивает, где я была. Потом хватаю платье из тончайшей, словно шелковой ткани в голубой и бирюзовый рисунок и разрываю все – ткань, швы, ее, себя, – все. Она бормочет всякую чушь по-немецки своим спокойным и таким красивым голосом, стоит, выпрямившись, возле стола в своей обычной позе, сцепив руки на животе, как всегда, сейчас из глаз польются слезы – сколько я их перевидала за свою жизнь. Я кричу:

– Черт возьми! Ну пошевелись же! Что мне сделать, чтобы ты хотя бы раз в жизни мне врезала, ну хотя бы раз! Понимаешь? Съездила мне по роже, понимаешь?

А она, дура безмозглая, как водится, не понимает, застыла, как статуя, в глазах слезы и словно не знает, кто я такая и что с нами произошло. Наконец я ее усадила. Говорю:

– Прошу тебя, успокойся. Успокойся.

Встаю на колени на пол у ее ног, прижимаюсь. Говорю:

– Мама! Мамочка!

Она всегда стесняется, поэтому я сама расстегиваю ей рубашку и лифчик. Больше всего я люблю запах ее тела. Я прикасаюсь губами к ее правой груди, потом к левой, опять к правой, но она на меня не смотрит, ее взгляд направлен куда-то в пустоту, она гладит меня по голове и что-то нежно шепчет, и готово, я снова чувствую себя младенцем, которого любимая мамочка кормит грудью.

Она всегда заканчивает это сама. Встает и заботливо поддерживает мне голову, чтобы я не грохнулась о стул. Я слышу ее удаляющиеся шаги, она поднимается к себе в комнату. Я больше не плачу. Встаю, иду к раковине, открываю кран, чтобы ополоснуть лицо водой, вижу себя в висящем зеркале – ужасный вид, покрасневшие глаза, растрепанные волосы, короче, это я. Говорю себе шепотом: «Не волнуйся. Я упрямая. Упрямее всех, вместе взятых. Ты увидишь, они мне дорого заплатят». Вода по-прежнему течет из крана. Струя прохладной воды блестит и разлетается тысячью искр. Я говорю Эль, отраженной в зеркале: «Ты успокоишься и хорошенько подумаешь. Ты должна их перехитрить. Тебя никто не торопит».

Я просыпаюсь, снова вижу Бу-Бу на стене в Блюмэ, неподвижно лежу в кровати, размышляю. На подушку прямо возле глаза садится муха. Я шевелю пальцем и сгоняю ее. Я думаю о Пинг-Понге. Главное, что он самый старший из троих. Тридцать, тридцать один? Микки был еще совсем маленьким, когда это случилось. О Бу-Бу говорить не приходится, он тогда еще не родился. Пинг-Понг единственный, кто может прояснить это дело. У него большие сильные руки. По-моему, это главное, что я запомнила.

Мать открывает дверь и говорит:

– Я принесу тебе кофе.

Я протягиваю к ней руку, она подходит и садится рядом. Она меня не целует. Смотрит куда-то в пустоту. Я спрашиваю:

– Какое это было число?

Она говорит:

– Что, какое число?

Но она понимает, о чем я. Я говорю:

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Это было в ноябре тысяча девятьсот пятьдесят пятого года.

Она подавленно качает головой, бормочет что-то по-немецки и пытается встать. Я хватаю ее за запястье и говорю громче:

– Какое это было число?

Она смотрит на меня умоляюще, боится, что услышит придурок в своей комнате в конце коридора, и говорит:

– Не помню, какое число. Примерно в середине месяца. В субботу.

Я ей говорю:

– Я найду календарь за тысяча девятьсот пятьдесят пятый год.

И мы сидим так вдвоем, я беру ее за руку, но она все равно смотрит в пустоту. На ней темно-синий передник, она утром должна идти убирать к мадам Ларгье. Она осторожно высвобождает руку и уходит.

Через минуту я выхожу к ней на кухню в белом махровом халате, который она выписала для меня по каталогу «Труа сюис»[28], иначе я бы ей плешь проела. Она говорит:

– Я хотела отнести кофе тебе в комнату.

Я нежно обхватываю ее сзади – умею, когда хочу, – и говорю очень тихо:

– Ты же не будешь против, если я их всех переловлю и накажу?

Она дрожит у меня в руках, как дерево на ветру. Больше всего я люблю ее запах. Когда мне было двенадцать или тринадцать, я доставала из грязного белья ее комбинацию или трусы, надевала и спала в них, чтобы чувствовать ее рядом. Я говорю:

– Так ты не будешь возражать, правда?

Она кивает, не поворачиваясь, но я ее поворачиваю лицом к себе, а она боится смотреть мне в глаза. Я говорю:

– Тебе стыдно? Тебе не должно быть стыдно.

Она очень красивая, у нее нежная свежая кожа, длинные светлые волосы, которые она подбирает на затылке, а впереди, спадая прядями, они обрамляют ее лицо, как у Мадонны. Только руки выдают ее возраст – сорок восемь лет, – они огрубели и потрескались от стирки. Я говорю:

– А ты видела когда-нибудь папашу Монтеччари живым?

Сначала она удивлена и мотает головой, что нет. Он умер больше десяти лет назад, а мы живем в деревне меньше года. Но потом она понимает и отшатывается от меня с перепуганным видом. Она говорит глухим голосом:

– Ты сошла с ума! Я знаю мадам Монтеччари и трех ее мальчиков. Славные люди.

Я говорю:

– Я никого не обвиняю. Ты не поняла, что я имею в виду.

Ей скажешь хотя бы слово или соврешь – и вот она уже успокоилась. Она еще секунды три смотрит мне прямо в глаза, потом отворачивается к плите, наливает кофе в мою чашку, на которой написано «Эль». Кладет полтора кусочка сахара, второй ломает в руке.

Она уходит на все утро. Я раздумываю, как мне со всем этим справиться. Я принимаю ванну на кухне, на край ванны из оцинкованной жести прямо возле моего глаза садится муха. Я шевелю пальцем, и она сразу же улетает. Я думаю о Пинг-Понге, у которого большие и сильные руки.

Отлично. Я беру секатор для роз в одну руку, колесо от велосипеда в другую и говорю себе:

– Не торопись. Потом отступать будет некуда.

Я прокалываю покрышку, а когда мне удается вытащить оттуда секатор, становится понятно, что она безнадежно испорчена.

Затем Эль идет в мастерскую к Пинг-Понгу починить велосипед. Потом он привозит ее к себе во двор. Она надела расклешенную бежевую юбку, темно-синюю рубашку-поло с вышитым дельфинчиком на груди. Она надела белые кружевные трусики, чтобы ему было все видно. У нее уже хорошо загорели ноги, а кожа на внутренней стороне бедер такая нежная, что он по ошибке берет испорченную покрышку, совсем потерял голову. Наконец, стоя у окна, она стаскивает с себя рубашку и демонстрирует ему свою грудь во всей красе, он стоит навытяжку за колючей изгородью, как оловянный солдатик, и она спрашивает себя, действительно ли он сын этого негодяя или просто бедный олух, которого лучше оставить в покое. Когда я чувствую, что даю слабину, то настолько ненавижу себя, что готова убить. Дальше дорога, ресторан. Пинг-Понг не может сидеть спокойно. Когда машина «Ситроен DS» Генриха Четвертого поднимается по склону, он так сильно налегает на руль, будто готов сам подталкивать эту таратайку.

За столом он разглагольствует, как умеет, но всегда об одном и том же. Кстати, совсем не о том, о чем я думала: «Дашь ты себя трахнуть или не дашь?» Совсем не об этом. Не знаю о чем. Мне было приятно и грустно. Да, еще у него нет золотого зажима для денег, он просто держит смятые франки в кармане брюк. Я подумала: «Наверное, зажим достался Микки или Бу-Бу. А может, мамаша хранит его где-то в шкафу, все-таки ценность». Я никогда этого зажима не видела, но уверена, попадись он мне на глаза, я бы его узнала. Он выглядит как монета в двадцать франков, Наполеон[29], посаженная на два золотых круга, которые защелкиваются, как замок. По-моему, я всегда боялась воочию увидеть его.

Пинг-Понг – широкоплечий брюнет с мускулистыми руками. У него наивное выражение лица, глаза детские, не соответствуют его возрасту, и мне нравится его походка. Но больше всего меня заводят его руки. Я смотрю на них, пока он ест, и думаю, что через час или еще раньше они обнимут меня, будут всюду трогать, мне бы хотелось, чтобы было противно, но чувствую совсем иначе. Презираю себя. Или же на меня так подействовало шампанское. Выпила-то я немного, но пить я вообще не могу: сразу же начинаю реветь, наверное, это плачет маленькая девочка, которой бы мне хотелось стать, честное слово, не знаю.

На обратном пути в машине я уже ревела белугой. Я сказала себе, что он где-то остановится, откинет спинки кресел и начнет меня обрабатывать. Я не буду сопротивляться, а потом схвачу камень побольше и хрястну ему по башке. Но он ничего такого не сделал. Славный какой Пинг-Понг, ему небезразлична Эль, он пытается понять, чего же она хочет. Дурачок. В какой-то момент прицепился ко мне с этой красной бейсболкой. Мне про нее как-то сказала Мартина Брошар, не помню даже, в какой связи. Голова-то у меня быстро соображает. Я сказала ему, что видела его в прошлом году в этой бейсболке, он, мол, прослушал, что я говорила в ресторане. Он все схавал. Мне кажется, ему даже нравится, что я его держу за дурачка. Ему хочется быть именно таким, каким я его представляю.

Потом мы проехали мимо его дома, но он не остановился, пришлось мне попросить. Бывает же такое! Наконец идем по двору, держась за руки, и я чувствую, что ему неохота вести меня в дом из-за мамаши и всего святого семейства. И мы с ним произносим в один голос: «Пошли в сарай». Внутри темно. Он говорит:

– Тут есть лампочка, но она не работает.

Проходит целая вечность. Потом:

– Вообще-то даже лучше, что она не работает. Когда работает, ее потом не выключить. Нужно отсоединить провода, если не хочешь разориться на электричестве.

Наконец он оставил меня здесь, а сам пошел в дом за керосиновой лампой.

Пока его нет, я нахожу наверху при свете, просачивающемся снаружи, колченогую, покрытую пылью кровать. Он говорит, забираясь туда, что это свадебное ложе его тетки.

В круге света, который отбрасывает лампа, пока он смотрит на меня снизу, должно быть, я в своем розовом платье с юбкой-конусом похожа на бабочку. Он принес две чистые простыни. Когда они с Микки были маленькими, так он сам рассказывает, они играли в сарае, и теткина кровать становилась колесным пароходом, как когда-то в Америке. Он мне говорит:

– Когда мы плыли вверх по Миссисипи, две ножки кровати и большая часть матраса остались в пасти у крокодилов.

Он старательно стелет простыни, но я не двигаюсь, сцепив руки за спиной. Керосиновую лампу он поставил на старый стул. Я вижу внизу, возле двустворчатой двери, что-то массивное и темное – механическое пианино. Мне кажется, что оно вовсе не такое красивое и гораздо больше и тяжелее, чем описывала его мать. Я не хочу на него смотреть, хочу забыть, что оно здесь стоит. Пусть Пинг-Понг ласкает меня, а потом отымеет. На душе у меня очень грустно.

Пинг-Понг садится на кровать и притягивает меня к себе. Он смотрит на меня снизу вверх, и в его взгляде много нежности. Он хочет что-то сказать, а потом нет, передумал. Он залезает мне под юбку. Я стою перед ним и не мешаю себя ласкать. Он хочет снять с меня трусы, и я поднимаю сначала одну ногу, потом другую, чтобы он их стащил. Когда он засовывает мне руку между ногами, он понимает, что я его хочу. Тогда он опрокидывает меня на себя, по-прежнему прижимая к себе, а другой рукой расстегивает застежку платья, ищет мои груди. Вот-та лежит на нем плашмя, с голой задницей, словно дожидаясь, чтобы ее отшлепали, она и видит себя такой – возбуждающе-беззащитной, а сама мыслями где-то далеко. И от каждого толчка, когда ей следовало бы кричать и стонать, я поглядываю на нее совершенно безучастно – нет ни отвращения, ни презрения, совсем ничего – и говорю ей:

– Что же с тобой делают, бедняжка Элиана, что же с тобой делают?

Мне совсем не смешно, говорю это просто так, не задумываясь, чтобы она могла дойти до конца наслаждения и забыть об этом.

Я вдыхаю воздух через рот. В сарае пахнет старым деревом, старыми травами, их здесь сушат. Пинг-Понг спит на другом конце кровати, повернув голову ко мне. Он храпит не сильно. Чуть-чуть. На груди у него растут волосы. Красивые губы, как у всех братьев. Я лежу голая под простыней, он тоже, и у меня болит затылок. Моя мать наверняка не спала, я-то ее знаю. О придурке говорить не будем. Мне хочется пи́сать, и я чувствую себя грязной.

Я тихонько встаю, стараясь не разбудить Пинг-Понга. Через слуховое окно просачивается свет. Лампа выключена. Я спускаюсь по лесенке, по-прежнему очень тихо. Теперь я его хорошо вижу: это сгнившее механическое пианино. По словам матери, оно, скорее всего, было зеленым, об этом можно догадаться по кусочкам облупившейся краски. Но сейчас оно черное и все в трещинах из-за того, что стояло на улице. Большая заводная ручка, вероятно, когда-то была золотой, но теперь тоже черная. Можно разглядеть букву «М», выгравированную на крышке. Замысловатую «М» с завитушками с каждой стороны, я обвожу их кончиками пальцев.

Снаружи голубое утро. Мадам Монтеччари застыла на пороге кухне в черном переднике и смотрит на меня. Мы долго смотрим друг на друга, я – совершенно голая. Потом я выхожу во двор, стараясь не наступить на острые камешки под ногами. Мне немного холодно, но приятно. Когда я присаживаюсь, чтобы пописать в самом конце деревянной стены сарая, мадам Монтеччари резко поворачивается и исчезает.

Чуть позже я лежу рядом с Пинг-Понгом, а он просыпается от шума грузовика во дворе, который не заводится. Он говорит:

– Это Микки. Он посадит аккумулятор, пока догадается, что забыл включить зажигание. Вечно одно и то же.

Проходит целая вечность, и грузовик трогается с места. Пинг-Понг не находит свои часы, он куда-то их сунул во время любовной баталии, но говорит:

– Микки везет Бу-Бу в коллеж, значит, сейчас восемь или четверть девятого, что-то в этом духе.

Он целует меня в плечо и говорит:

– Я вообще-то открываю мастерскую в половине восьмого.

Потом натягивает брюки и идет в дом за кофе. Я встаю, когда он уходит, надеваю розовое платье. Теперь я смотрю на него, и мне стыдно. Я скатываю трусы в маленький комок и кладу к себе в сумочку, я их носила весь вечер. Я не люблю надевать что-то по второму разу, даже если надевала всего на пять минут, не считая вещей матери, когда я была маленькой, но они всегда были чистехонькие и лишь слегка пахли ею.

Пинг-Понг приносит на подносе одну-единственную чашку и кофейник. Говорит, что свою уже выпил на кухне. Я говорю:

– О чем ты думал, пока варил кофе?

Он до пояса голый. Смеется и говорит:

– Вот странно, думал о тебе.

Я говорю:

– А что ты думал обо мне?

Он пожимает плечами и садится на кровать. Смотрит, как я наливаю кофе в чашку на стуле, куда он поставил лампу. Потом спрашивает, и голос у него звучит необычно, еле слышно:

– Скажи, ты еще придешь?

Мне хочется сказать, мол, посмотрим, я подумаю, но к чему все эти слова? Я говорю:

– Если тебе захочется.

Подхожу к нему, и, как ночью, он лезет мне под юбку. Он удивлен, что на мне нет трусов. По глазам вижу, что он хотел бы все повторить. Говорю, что нельзя, что он и так уже опоздал. Он настаивает, но я отвожу его руки и говорю «нет». Затем он надевает свой черный свитер и отвозит меня домой на DS. Я стою у двора, пока он разворачивается на кладбище, а когда он проезжает мимо и смотрит на меня, я не двигаюсь, даже руки не поднимаю, просто стою.

Мать на кухне возле двери, и как только я вхожу, получаю пощечину, от которой лечу прямо в кастрюли, висящие на стене. Она не поднимала на меня руку по крайней мере три года. Правда, нужно заметить, что я впервые не ночевала дома. Пока я прихожу в себя, получаю еще одну пощечину и еще одну. Она молча колотит меня, я, как могу, закрываюсь руками, слышу, как она тяжело дышит. Я падаю на колени, и тогда она останавливается. Я уже не знаю, кто это сейчас дышит, она или я. У меня болит затылок, из носа течет кровь Я говорю ей:

– Шлюха.

Она снова бьет меня, и я уже лежу на полу, выложенном плитками. Я говорю:

– Шлюха.

Она садится на стул, грудь у нее вздымается при каждом вздохе, она в упор смотрит на меня, потирая себе запястье, наверное, вывихнула. Я смотрю на нее сквозь волосы, упавшие мне на лицо: не двигаясь, прижавшись щекой к плитке пола. Я говорю:

– Шлюха.

Три ночи подряд Пинг-Понг возвращается в сарай вместе с Эль. Он ее раздевает, раздвигает ей ноги на теткиной кровати, толчками забивает в нее свой огромный член, закрывает ей рот рукой, чтобы не кричала. Вот так. Потом три дня подряд буквально летает в своей мастерской. Верит словам Эль, будто она никогда не испытывала ничего подобного, что это потрясающе и она умирает. Каждое утро я спускаюсь по приставной лесенке, пока он еще не проснулся, трогаю пальцами, едва касаясь, это пианино. Мадам Монтеччари всегда на посту, будь то шесть утра или семь. Она стоит на пороге кухни в своем черном переднике или в синем, провожает меня взглядом до конца стены сарая, где я присаживаюсь пописать. Тогда она резко поворачивается и идет к себе на кухню.

Когда я возвращаюсь домой, мать меня больше не лупит. Она сидит у стола и снова шьет платье, которое я разодрала. Она хорошо меня знает, потому что любит. Она боится за меня, но знает, до чего я упрямая, что если меня заставить свернуть с дороги, то я могу пойти направо или налево, но все равно приду туда, куда собиралась. Но мне никогда не приходилось доказывать ей это, как сейчас. Мне нужно будет найти двух других подонков. Я не буду торопиться. Они получат то, что заслужили. Их семьи еще поплачут.

Я говорю матери:

– Посмотри на меня.

Но она не желает. Она думает, что я давно обо всем этом забыла. Я обнимаю ее сзади, прижимаюсь щекой к ее спине. Я говорю:

– Знаешь, мне кажется, мы хорошо ладим с Пинг-Понгом. Я встречаюсь с ним только поэтому.

Не знаю, верит ли она мне. Наверху придурок услышал, что я вернулась. Он вопит уже четверть часа. Требует свой суп. Требует, чтобы его повернули. Требует, чтобы с ним поговорили. Да мало ли что там еще. Поди разбери. Да, они будут наказаны, и их семьи еще поплачут.

И так до пятницы. В пятницу рано утром Микки в веселом настроении колотит кулаком в дверь сарая. Он говорит:

– Эй, послушай, она перебудила всю деревню.

Он точно не один, можно догадаться по смеху и голосу. Пинг-Понг лежит на Эль, его член у нее внутри, он опирается на руки. Он кричит брату:

– Черт возьми! Подожди, вот я сейчас спущусь, ты у меня попляшешь!

Слышен смех, потом Микки уходит, и становится тихо. Пинг-Понг делает еще несколько толчков бедрами, чтобы довести дело до конца, но больше не получается. Он падает на спину рядом со мной и говорит:

– Господи, чем я такое заслужил?

Я говорю, что Микки просто хотел подурачиться. Он не отвечает, продолжает злиться на братьев, заложив руку под голову.

Чуть позже я заснула. Он мне говорит:

– Пошли, в конце концов это глупо.

Я ничего не спрашиваю, надеваю юбку, рубашку-поло, босоножки, скатываю трусики в комок, зажимаю в кулаке, и мы идем. Он ведет меня по двору. Наверное, часов семь или половина восьмого. Все сидят на кухне – Микки, Бу-Бу, мамаша и глухопомешанная тетка. Пинг-Понг с вызовом говорит:

– Привет!

Никто не отвечает. Он говорит мне:

– А ты садись сюда.

Я сажусь рядом с Бу-Бу, который макает тост в кофе и на меня не смотрит. Мамаша Монтеччари стоит у плиты. Все молчат до скончания века. Пинг-Понг ставит передо мной чашку кофе. Открывает шкаф. Ставит передо мной масло, мед и конфитюр. Бросает Микки:

– Если хочешь что-то сказать, валяй.

Микки на него не смотрит и не отвечает. Пинг-Понг поворачивается к матери и говорит:

– А тебе есть что сказать?

Та отвечает, глядя на мою руку:

– Что она стащила в сарае?

Я гордо отвечаю:

– Ничего не стащила. Это мои трусы.

Даже протягиваю руку, чтобы она могла разглядеть. Она поджимает губы и отворачивается к плите. Слышно, как она бурчит, стоя к нам спиной:

– Надавать бы ей по первое число.

Пинг-Понг садится возле меня со своей чашкой. Говорит матери:

– Послушай, оставь ее в покое.

Та спрашивает:

– Она что, здесь останется?

Он говорит:

– Она здесь останется.

Занавес. Бу-Бу быстро смотрит на меня и продолжает завтракать. Микки говорит:

– Нам уходить через пять минут.

Тетка мне улыбается, словно я пришла в гости, она совсем сбрендила. Пинг-Понг делает мне тост с конфитюром. Он говорит:

– Я пойду к ее родителям и попрошу разрешения.

Четверть часа спустя он стоит перед моей матерью на пороге дома, она уже умылась и оделась. Он переступает с ноги на ногу и говорит:

– Мадам Девинь, не знаю, как вам лучше объяснить…

Будто бедняжке нужны его объяснения. Я говорю и для него, и для нее:

– Я буду жить у Монтеччари. Заберу свои вещи. Идем, Робер.

Мы все втроем поднимаемся наверх. Он помогает мне выдернуть кнопки, которыми прикреплены к стене фотографии и плакат с Мэрилин. Моя комната белого цвета, ее полностью обставила мать. Он говорит:

– В нашем доме у тебя такой не будет.

Я складываю платья и белье в два чемодана. Мать не находит себе места, но не произносит ни слова.

Когда мы выходим из дома, я говорю:

– Черт! Моя ванна.

И иду за ней в чулан. Говорю Пинг-Понгу:

– Тебе все не унести.

Он отвечает:

– Скажешь тоже.

И вот он идет – цинковая лохань на голове, внутри мои чемоданы. Я говорю матери:

– Я люблю тебя больше всех на свете.

Она отвечает:

– Вот и нет. Это я люблю тебя больше всех на свете. Прощаю тех, кто причинил нам зло, раз ты есть, и благодарю Бога за то, что люблю тебя больше всех на свете.

Я ей говорю, вся на нервах, и протягиваю к ней руки:

– Я же буду здесь, в конце деревни. Ты же знаешь, где меня найти?

Но она качает головой и говорит мне «нет».

Когда мы с Пинг-Понгом идем по улице, это просто кино. Все, буквально все высыпали из домов с заспанными рожами, якобы подышать воздухом. Пинг-Понг шагает впереди, придерживая лохань на голове, а в ней – мои чемоданы. Я иду следом, в метре от него, несу своего мишку, фотографии, книгу и скатанный в трубку и стянутый резинкой плакат с Мэрилин. Когда мы проходим мимо Пако, говорю довольно громко, чтобы услышали:

– Представляешь, что у них там стряслось, если они вскочили в такую рань!

В мастерской шеф Пинг-Понга стоит у бензоколонки и говорит:

– Возьми пикап, справишься быстрее.

Но Пинг-Понг говорит:

– Все нормально. Приду через четверть часа.

Его Жюльетта, само собой, торчит у окна, но только запахивает халат, откуда вываливается ее внушительная грудь, и провожает меня недобрым взглядом. Не исключаю, что Пинг-Понг с ней разок переспал. А может, это она как раз думает, что ее муженек переспал со мной, поди разбери… Меня подмывает остановиться и сказать ей, что до этого почти что дошло как-то одним зимним вечером, но Генрих Четвертый – славный малый, а она его тогда со свету сживет.

Но самый большой кретин – это Брошар. И жена его – такая же кретинка. Он спрашивает Пинг-Понга:

– Что, переезжаем?

Пинг-Понг отвечает:

– Как видишь.

В эту минуту она выходит из кафе и спрашивает Пинг-Понга:

– Что, переезжаем?

Пинг-Понг отвечает:

– Спросите у мужа.

И эта дура набитая поворачивается к мужу и говорит мерзким тоном:

– Почему у мужа? Ты вообще тут при чем?

Клянусь, если захочешь послушать, как порют чушь, то в этой деревне даже телик включать не нужно.

В доме Монтеччари мамаша бесится от злости, но все как воды в рот набрали. Поднимаемся наверх, и Пинг-Понг скидывает оба чемодана на кровать, а лохань ставит в углу комнаты. На стенах убогие обои, мебель допотопная, но чисто. Я закрываю за собой дверь, чтобы показать мамаше, которая идет за нами по коридору, что отныне ей сюда вход воспрещен. Пинг-Понг говорит:

– Давай, устраивайся, а мне пора на работу.

Я спрашиваю:

– Можно, я повешу на стены фотографии и плакат?

Я так мило спрашиваю, совсем без акцента, с мишкой в руках, что он смеется, поднимает юбку, чтобы пощупать мне попку. И говорит:

– Делай все, что хочешь. Ты у себя дома.

Я чувствую, что ему надо уходить, но он топчется на месте, явно что-то хочет сказать, но потом, после телевизионной паузы, решается и выдает:

– Хочу сказать, что, когда мы вдвоем, мне нравится, что ты не носишь трусы, но когда ты так ходишь без них по деревне, мне это неприятно – никогда ведь не знаешь, а вдруг кто-то заметит.

Я говорю, что просто не успела надеть чистые. Он стоит как столп, с дурацким видом. Я говорю:

– Хорошо, прямо сейчас и надену.

Он счастлив, улыбается, а когда улыбается, то выглядит моложе своих тридцати, он меня возбуждает, и мне жаль, что он сын своего мерзавца-отца. Тогда я тут же начинаю себя ненавидеть и думаю: «Подожди-ка, если его это задевает, выходит, он сам балдеет, когда я хожу с голым задом».

Но я все равно улыбаюсь ему ангельской улыбкой и изо всех сил прижимаю к себе плюшевого мишку.

Все утро я прикалываю к стене свои фотографии, освобождаю один ящик комода и половину зеркального шкафа, чтобы разместить свои вещи. Ни в белье Пинг-Понга, ни среди других вещей не нахожу золотого зажима для денег. Читаю дурацкие письма. От приятелей по армии. От девушек. Особенно от одной по имени Марта, учительницы в Изере. Он с ней спал, и она описывает длиннющими фразами свои ощущения. Чтобы он понял, что она себя трогает, когда думает о нем, она несет какой-то бред про всю систему национального образования, причем раза четыре кряду, потому что конверт дико толстый, должно быть, Пинг-Понгу пришлось доплачивать за перевес. В одном письме она говорит, что всякое терпение имеет границы и больше она ему писать не будет. А потом – целая лавина писем. У меня уже не хватило духу развязать вторую пачку. Ставлю свой кубок «Мисс Кемпинг» на комод и спускаюсь вниз.

На кухне мамаша и тетка лущат горох. Я говорю:

– Мне нужна горячая вода для ванны.

Молчание. Я приготовилась услышать от мамаши, что все в доме моются над раковиной даже в дни свадьбы и первого причастия, но ничуть не бывало. Она, не пикнув, встает со стула, не глядя на меня, берет таз и дает мне. Потом говорит:

– Разбирайся сама.

Грею воду на плите. Мне тяжело поднимать полный таз. Она понимает, даже не повернув головы, и говорит:

– Не надоест ходить вверх-вниз, пока наполнишь свою лохань?

Я говорю, что дома принимаю ванну на кухне, но здесь не хочу им мешать. Она пожимает плечами. Стою, не двигаясь, до второго пришествия. Тогда она говорит:

– Еще не хватало, чтобы ты залила мне весь пол наверху. Тогда прости-прощай мой паркет.

Ну, я стаскиваю вниз свою лохань, задевая о стены, потому что лестница очень узкая, и наполняю водой, поставив у плиты. Когда в этом доме открываешь кран, дрожат все стены. Я наливаю четвертый таз, и старая карга говорит:

– Хорошо еще, что за воду не нужно платить.

И при этом не поворачивает головы, продолжая выковыривать свой горох.

Потом я раздеваюсь, и тут глухопомешанная тетка, словно с луны свалившись:

– Боже правый, она что, будет мыться прямо здесь?

И передвигает стул, чтобы меня не видеть. Мамаша, наоборот, изучает меня с ног до головы, когда я разделась. Пожимает плечами и возвращается к своим овощам, правда, замечает:

– Да, тут уж ничего не скажешь, хороша чертовка.

И больше ни гу-гу.

Она выходит отнести стручки на корм кроликам и закрывает дверь кухни – то ли по привычке, то ли чтобы я не простудилась, поди разбери. Возвращается, поднимается наверх и выносит мне махровое полотенце. Я говорю:

– У меня есть свое, в комнате.

Она отвечает:

– Неважно, стирать здесь, похоже, все равно придется мне.

И пока я вытираюсь, стоя в своей лохани, слышу:

– Мать у тебя славная женщина. Но тебя к труду не приучила. Достаточно взглянуть на твои руки.

Она глядит на меня в упор, вокруг глаз у нее сетка морщинок, но смотрит не зло, а так, холодно.

Я говорю:

– Мама воспитала меня, как смогла. Но ей бы не понравилось, что вы постоянно говорите со мной в таком тоне. Она бы вам сказала, что если вы не хотите, чтобы я у вас жила, то не стоило вашему сыну приезжать за мной.

Она не отвечает битый час, пока я вылезаю из лохани и вытираю ноги. А потом говорит:

– Ничего, это ненадолго.

Она берет таз, вычерпывает им воду и сливает в раковину. Я сдерживаюсь, чтобы ей не ответить, собираю свои вещички и иду в комнату. Всю оставшуюся жизнь валяюсь на кровати, пялюсь в потолок и про себя называю ее старой каргой. Все, решено – прежде чем она сумеет от меня избавиться, она заплатит за мое подвенечное платье. Немыслимое, все в кружевах. И выстирает его в собственных слезах. Уж я постараюсь.

Днем около пяти выхожу из дома, сажусь возле родника, листаю какой-то допотопный номер «Мари-Клэр»[30] и ем хлеб с шоколадной пастой. Старая карга уходит в своем черном пальто. Кричит мне издали:

– Отнесу яиц твоей матери! Передать ей что-то?

Я мотаю головой. Жду минут пять, чтобы убедиться, что она точно ушла, и возвращаюсь в дом. Мать наверняка угостит ее кофе, будет как сумасшедшая совать ей деньги за яйца, попросит взять какую-нибудь ерунду, которую я забыла, носовые платки или кружку с надписью «Эль», или медаль, выданную мне при крещении, поди разбери. Во всяком случае, госпожа Командирша вернется не сразу. В кухне дремлет тетка – глаза открыты, руки сложены на животе. Я поднимаюсь наверх.

Открываю дверь в первую комнату, это как раз спальня мадам Зануды с огромной кроватью, покрытой периной. Сверзишься с нее – расшибешься насмерть. На стене в овальной рамке портрет покойного. Он стоит на пороге кухни – длинные висячие усы, ружье через плечо. Крепкий, красивый мужчина, но без возраста. Мне хочется плюнуть ему в рожу. Я по очереди открываю все ящики, стараясь ничего не сдвинуть. Она не хранит одежду покойного мужа. Золотого зажима нет нигде. Есть документы, фотографии всего семейства в большой коробке на шкафу, но в этот раз я не смогу посмотреть все как следует.

Потом иду в комнату тетки, где порядка поменьше. Тоже ничего не нахожу, разве что тут стоит старая изразцовая печка, и я лезу взглянуть, что внутри. Между задней стенкой и заслонкой, точно там же, в таком же тайнике, как и у нас, я нащупываю какую-то бумагу. Это не похоже на конверт, в котором моя мать хранит деньги и на котором все расписано: даже час, число, месяц, год, когда она взяла три франка на шариковую ручку, которой и пишет. Это голубая папка, дети мастерят такие из картонных коробок из-под сахара. Я никогда не видела сразу столько денег. Внутри восемь тысяч франков в купюрах по пятьсот, и все новенькие. Кладу их на место. Потом иду в комнату Микки, потом в клетушку в конце коридора, где спит Бу-Бу. У них тоже нет этого золотого зажима, разве что один из них носит его при себе. В одном из ящиков у Бу-Бу нашла свою фотографию, вырезанную из газеты, когда я выиграла конкурс красоты в Сент-Этьен-де-Тине. Я ее целую и кладу на место.

Когда я спускаюсь, тетка смотрит на меня и говорит:

– Ты хорошая девочка.

Не знаю, с чего бы это. Спрашивает меня:

– Ты только что ела шоколад? Тебе его дала моя сестра?

Я киваю.

Она говорит:

– Я знала, что ты воровать не будешь.

И снова засыпает.

Потом иду в погреб, просто так, для очистки совести. Воняет прокисшим вином, слышу, как разбегаются какие-то твари. Смотреть нечего. Когда возвращается моя будущая свекровь, я, как паинька, сижу за кухонным столом, подперев голову руками, и смотрю по телику местные новости. Она ставит передо мной мою кружку с надписью «Эль», коробку с ампулами «Активарола»[31], который я должна принимать перед едой, ну и, конечно же, кладет очки, которые я вообще не ношу. Говорит:

– А я-то не могла понять, почему, когда ты на что-то смотришь, у тебя такой вид, будто принюхиваешься?

Она ничего не рассказывает об их разговоре с матерью, но мне плевать. Я совершенно спокойна, знаю, что мама никогда не скажет обо мне ничего плохого посторонним.

Потом наступает первое воскресенье, второе, третье, проходит целая вечность. Июнь. В воскресенье, священный день, Пинг-Понг уезжает с братьями. Утром я спускаюсь вниз в розовом бикини, с махровой простыней, на которой вышито «Эль», укладываюсь на солнце неподалеку от родника со стопкой допотопных журналов, найденных в сарае, флаконом крема для загара и ментоловыми сигаретами. Вообще-то я не курю, разве только чтобы кого-то позлить, и знаю, что мамашу Каргу это злит. Она волочит корзину с выстиранным бельем – развесить на просушку – и говорит мне:

– Ты что, воображаешь себя на пляже отеля «Негреско»?[32] Ты хоть для начала кровать свою убрала?

Когда она на меня не смотрит, я снимаю лифчик. Но не исключено, что она все время за мной наблюдает, поди разбери. Не то чтобы меня это как-то смущало, просто сейчас не время ей делиться своими впечатлениями с Пинг-Понгом.

К часу дня он возвращается наскоро перекусить, поговорить нам некогда. И я слоняюсь без дела весь оставшийся день. Раскладываю пасьянс на нашей кровати. Три раза переодеваю платья и смотрюсь в зеркало в шкафу. Приклеиваю накладные ногти и покрываю их лаком. Вспоминаю людей, с которыми была знакома. Мадемуазель Дье, школьная учительница из Брюске, деревни чуть выше Арама. Она говорила, что девочки, которые грызут ногти, обязательно трогают свои срамные места в постели. Это она хотела пристыдить меня перед всем классом. Я ей ответила, что с такой рожей, как у нее, она должна заниматься этим постоянно. Бац! Затрещина. Она ненавидела меня, вот в чем дело. Я была самая красивая в классе. Все это говорили. В четырнадцать лет и даже раньше у меня было все, что полагается, честно, я не вру. Трудно даже представить, что она как-то раз со мной сотворила. Оставила меня в наказание после уроков, а сама стала на коленях умолять, чтобы я хорошо себя вела. А что сделала я в ответ? Облила ее чернилами «Ватерман» – лицо, платье, всю ее с ног до головы – ужас. У меня одной в классе были чернила. Отец подарил мне авторучку, чтобы я лучше училась. Полный кретин. В результате я потащилась к ней домой как-то вечером, якобы чтобы вернуть книги после того, как меня исключили – такую, как я, не могли больше держать в школе. Она вся тряслась. Ей было лет двадцать шесть, а жизненного опыта, наверное, меньше, чем у самой подлой маленькой мерзавки из числа ее учениц. Да, задала я ей жару. Просто цирк! И если бы я тогда велела ей ползти на брюхе, она бы поползла и еще бы меня потом благодарила.

Или еще, конечно, вспоминаю другого придурка. Из-за ручки и вообще из-за всего. Застываю и целый час вообще не шевелюсь. Например, когда мы с ним гуляли по лугу, я была совсем маленькая, и он держал меня за руку. Лет пять мне было. Ничего не помню ни про этот день, ни про другие, которые мы с ним провели, только помню, как идем по лугу, мне весело, и повсюду желтые цветы. Когда час спустя наконец прихожу в себя – перед зеркалом у нас в комнате со щеткой для волос в руке, я говорю себе, нужно проветриться, с меня довольно. Иногда я забегаю к Мартине Брошар, и мы вдвоем спускаемся к реке и загораем нагишом. Или тащусь через всю деревню к нашему дому, но туда не захожу. Просто смотрю и думаю: интересно, дома ли моя безмозглая мамаша, что она сейчас делает, а потом иду обратно.

Бывает, останавливаюсь возле мастерской и стою на пороге. Пинг-Понг работает на пару с Генрихом Четвертым – собирают разобранный на куски трактор. Оба они потные и перепачканы маслом. Генрих Четвертый поворачивается, чтобы взглянуть, кто пришел, а я говорю:

– Хотела бы поговорить с Робером.

Он спокойно отвечает, даже не здороваясь:

– А кто здесь Робер?

Я указываю на Пинг-Понга, вообще-то он не Робер. Я вычитала в его письмах, что он Флоримон, и мамаша при мне так же его называет. Генрих Четвертый вздыхает и склоняется над мотором. Говорит:

– Ладно, на этот раз – так и быть, но не забудь, что час работы твоего Робера обходится мне недешево.

Пинг-Понг выходит ко мне на улицу и говорит:

– А что, он прав. Не ходи сюда в рабочее время.

Я стою, уставившись в пол, словно пытаюсь сдержать слезы, нежная, как цветок. Он говорит:

– Ну ладно, выкладывай, что там стряслось?

Я отвечаю, не поднимая глаз:

– Я хотела написать записку и оставить, чтобы тебе не мешать. Но я пишу с ошибками, боялась, что будешь надо мной смеяться.

Стоим до скончания века, потом он говорит:

– Я тоже делаю ошибки. А что ты хотела мне написать?

Совсем не волнуется, даже наоборот. Как обидно, что он сын своего папаши-подонка, а папаша этот явился на свет, чтобы я страдала, ну а я явилась на свет, чтобы теперь все они, как один, страдали еще сильнее. Я отвечаю:

– Твоя мать сказала, что ты меня долго не вытерпишь. Все так думают. А еще здесь, в деревне, плохо говорят о моих родителях, будто я стала бог знает кем. Вот так.

Он кладет руки в карманы, немного думает, потом говорит:

– Черт возьми!

А потом спрашивает:

– А кто конкретно плохо говорит о твоих родителях? Мало ему не покажется.

Я отвечаю:

– Да так, люди.

Вижу, он весь кипит из-за того, что я расстроена, но боится меня коснуться, потому что у него руки в масле. Он говорит:

– Послушай, я вовсе не такой, как твои бывшие.

Теперь слезы сами выступают у меня на глазах. Я отвечаю:

– Вот именно.

Разворачиваюсь, иду по обочине, а он меня догоняет. Не обращая внимания на масло, хватает меня за руку и говорит:

– Не уходи так!

Я останавливаюсь.

Он говорит:

– Не знаю еще, как у нас дальше будет. Но мне с тобой хорошо, и пошли они все подальше.

Я смотрю ему прямо в глаза, потом целую в щеку, так, чмокаю по-детски. Киваю, что верю ему, и ухожу. Слышу, как он говорит мне вслед:

– Я вернусь пораньше.

По крайней мере, я знаю, что меня ждет – точно такой же вечер, как предыдущие.

Когда по вечерам он приходит домой, ему хочется только одного – побыстрее оказаться со мной в комнате. Первое время мне приходилось пялиться в потолок перед ужином, после ужина и еще раз утром – до работы. И весь день в своей зачуханной мастерской – это он сам говорит – он только и думает, как бы меня заставить снова этим заняться. Комната его мамаши рядом с нашей, и ночью, когда я кричу, она стучит в стенку. Один раз Микки вышел в коридор, стал колотить нам в дверь с воплями:

– Сил никаких нет, совсем спать не даете!

Пинг-Понг зажимает мне рот рукой, когда у меня подступает, хотя чувствует, что меня душит, но, всяко, сам заводится, когда я ору. Больше всего Пинг-Понг мне нравится – и я даже почти готова его полюбить, – когда он во мне, кончает и умирает. А еще когда я раздеваюсь, а ему не терпится, он хватает меня за все места, словно боится, что двух рук для этого мало.

Я прекрасно помню все, что сказала мне старая грымза. Я знаю, что все это ненадолго, что пройдет какое-то время, он успокоится, как всегда, бывает, но пока я его держу именно этим. Я ложусь на спину, на живот, встаю на четвереньки. Наша соседка колотит в стенку как заводная. А потом наступает мой час, и в атаку иду я, так, из любопытства. Вот, например: субботний вечер, третий с тех пор, как я у них живу. Иду в город, в кинотеатр «Руаяль», с Микки, его Жоржеттой, Бу-Бу и одной отдыхающей, по-моему, жуткой уродиной, а сам Пинг-Понг стоит на посту в глубине зала во время первой половины сеанса в своей пожарной куртке и каске. В антракте я подхожу к нему и говорю:

– Запомни, это последний раз, что я здесь, а ты корчишь из себя этого клоуна. Мне вот хочется, чтобы ты сидел рядом во время фильма и трогал меня, когда на меня найдет.

Казалось, у него глаза вылезут из орбит. Он, как кретин, оглядывается по сторонам, не слышал ли кто, а я говорю:

– Мне что, погромче повторить, чтобы всем было слышно?

Он мотает головой, мол, пожалуйста, не надо, и отваливает на дикой скорости, держа в руках свою мерзкую каску.

Дома в комнате он мне говорит:

– Ты должна меня понять.

Все мужики-подонки хотят, чтобы их понимали.

– Я служу людям. Когда бывает пожар или несчастный случай, я вовсе не строю из себя клоуна, а выполняю свой служебный долг. И вообще-то не задаром, я получаю полные четыре сотни.

Я даже не отвечаю. Он заставляет меня сесть рядом с ним на кровать. Говорит:

– Проси, что угодно, только не это. Я не могу отказаться от своего дела. Не могу.

Я его мариную до скончания века, а потом говорю, отойдя в сторону:

– Я просто имела в виду, чтобы ты с кем-то поменялся на вечер субботы и был со мной, только и всего. Или я могу заменить тебя кем-то другим.

Я вижу его отражение в зеркальном шкафу, и он меня видит. Он опускает голову и шепчет:

– Хорошо.

Я подхожу к нему, он зажимает мои ноги коленями. Я расстегиваю платье сверху, чтобы он целовал меня так, как любит Эль. Потом он трахает ее на кровати энергичнее, чем обычно по ночам, и начинается такой стук в стенку, что впору разбудить глухую тетку.

Кажется, на следующий день, в третье воскресенье июня, мне надоело, что из меня выжимают соки всю неделю, и я поняла, что не выдержу. И пока Пинг-Понг еще спит, я спускаюсь во двор в своем халате. У ворот какие-то молодые люди что-что-то обсуждаютс Матерью Скорбящих. Я слышу, как она отвечает – орет так, будто говорит по телефону:

– Спрошу у сына, он у нас глава семьи!

Их четверо на белом «фольксвагене», разукрашенном всякими наклейками, плюс каноэ на крыше. Скоро они уезжают. Мамаша говорит мне:

– Туристы.

Когда она уходит на кухню, я пытаюсь наладить душ, который они установили между родником и сараем, и неожиданно меня окатывает холодной водой – волосы и халат – всю насквозь. Бу-Бу и Микки наблюдают за мной из окна. Микки ржет. Я знаю, что сейчас Вот-та должна была бы сделать, я прекрасно знаю. Но пока еще слишком рано. Или мне мешает что-то другое. Может, мое фото, вырезанное из газеты, поди разбери. Меня охватывает тоска, я все бросаю и иду наверх. Пока я одеваюсь, Пинг-Понг просыпается и говорит:

– Ты куда?

Я отвечаю:

– Иду навестить мать.

Он говорит:

– Мы же у нее обедаем сегодня?

Я говорю:

– Ладно, придешь попозже, а я пойду прямо сейчас.

Мчусь домой на всех парах, сердце колотится.

Она наверху с придурком, должна то ли побрить его, то ли переодеть, и я кричу в потолок:

– Ты спустишься или как? Мне нужно с тобой поговорить!

Она тут же спускается. Я стою и плачу, прижавшись к стене лбом и опираясь о нее руками. Он в своей комнате орет как помешанный. Она осторожно берет меня за плечи и ведет в погреб, как раньше, когда хотела спокойно со мной поговорить. Я говорю, рыдая:

– Скажи, ты понимаешь? Понимаешь?

Она грустно шепчет:

– Ну да. Ты хочешь выглядеть хуже, чем ты есть. Это тебя губит.

Она садится на ступеньки, помогает мне, потому что пальцы у меня не слушаются, расстегнуть пуговицы на ее платье, и я чувствую ее запах, губами ощущаю свежесть ее груди, моя любимая мамочка меня обнимает.

Днем, то ли в это воскресенье, то ли в другое Пинг-Понг везет нас – Микки, его Жоржетту и меня – проветриться на «Ситроене DS» своего шефа. Микки должен был участвовать в велогонке, но в прошлый раз он с размаху боднул головой контрольного судью, который велел ему получше закрепить на спине номер, и его дисквалифицировали на две недели. Разумеется, виноват судья. И похоже, он вообще из вредности подставил свою физиономию прямо под Миккину голову.

Ненадолго останавливаемся возле озера, на дне которого остался Арам – деревня, где я родилась. Они затопили ее, чтобы построить плотину. Все взорвали динамитом, кроме церкви, наверное, из уважения или поди разбери почему, и спустили воду. Об этом передавали по телику. Сейчас тут тихо, даже купающихся нет. Пинг-Понг говорит, что это запрещено, и ничего не поделать. Он говорит, что иногда лучи солнца падают на озеро под таким углом, что на дне видна церковь. Только без колокола, его куда-то увезли. Одни стены. Потом Жоржетта смотрит на меня и понимает, что у меня комок в горле, обнимает за талию и говорит остальным:

– Пошли. Ничего тут нет интересного.

Мы едем к деревне под названием Дуве-сюр-Боннет. На мне платье в голубые цветочки с боковой застежкой-стоечкой, волосы выглядят потрясно, но, не знаю почему, чувствую себя уродиной и еле передвигаю ноги. Пинг-Понг горд и счастлив, что может выставить меня напоказ туристам, теперь он вместо Жоржетты обнимает меня за талию, а иногда опускает руку еще ниже, чтобы показать мужикам, кому это все принадлежит. Когда мы раз сто обошли памятник усопшим и выучили наизусть все имена, Микки предлагает Пинг-Понгу сыграть партию в шары против двух отдыхающих, которых знает еще с прошлого года: ставка франк – очко. Я провожу остаток жизни бок о бок с Жоржеттой, мы пьем минеральную воду с мятой. Она, разумеется, пытается меня разговорить – хочу ли я замуж за Пинг-Понга и все такое, – но я-то знаю, усвоила еще с тех пор, когда под стол пешком ходила, что нельзя делиться с подружками ничем сокровенным, разве что хочешь сэкономить на объявлении в газете. Еще она меня спрашивает, как я уживаюсь у Монтеччари, удобно ли жить под одной крышей с парнями, не стесняют ли они меня, ведь у меня нет брата, и задает подобные каверзные вопросы, чтобы понять, может ли ее Микки видеть меня голой и сравнивать нас. Лучший способ ее позлить – дать ей возможность вообразить все самой, что я и делаю.

Вечером, поужинав дома, мы вчетвером играем в рами с глухопомешанной теткой, я выигрываю двадцать франков, тетка – шестьдесят. Пока Пинг-Понг и Микки отвозят Жоржетту в город, я остаюсь в кухне наедине с мамашей, которая штопает носки или что-то в этом роде, и говорю ей:

– А у вашего мужа всегда было это механическое пианино, которое стоит в сарае?

Она отвечает:

– Он приволок его пешком из Италии. Тащил на себе, если хочешь знать.

Я говорю:

– Зачем?

Она опускает очки на кончик носа, чтобы взглянуть на меня. Штопает она в очках. Проходит полдня, пока она отвечает:

– Что – зачем? Он зарабатывал этим пианино себе на жизнь. Останавливался в деревнях, а люди платили ему какие-то гроши.

Проходит еще полдня, она не спускает с меня глаз, будто я какая-то невидаль, и говорит:

– А чего это тебя так интересует наше пианино? Я видела в первое же утро, как ты его разглядывала в сарае, все крутишься вокруг него, Микки задаешь вопросы, у меня допытываешься.

Я отбрыкиваюсь с невинным видом:

– Я, что ли, Микки задавала вопросы?

Она отвечает довольно сухо:

– Ты его спрашивала, всегда ли оно стояло у нас, не отдавали ли мы его кому-то, когда он был маленьким. Не пытайся мне внушить, что мой Микки врет.

Я круто меняю тактику:

– Ах, это? Да, конечно, спрашивала.

Еще полдня, не меньше, она пялится на меня поверх своих окуляров. Потом говорит другим тоном – намного спокойнее и гораздо более свойским:

– Зачем?

Я говорю:

– Мне кажется, я видела такое пианино в Араме, когда мне было года два или три.

Я еще не закончила, а она уже отвечает:

– Арам далеко отсюда. Он наверняка туда не забирался. К тому же, когда оно последний раз покидало наш двор, тебя еще на свете не было.

Сердце у меня колотится, но я все-таки говорю:

– Наверное, вы ошибаетесь. Это когда было?

Жуть, этот ее сверлящий взгляд. Мне начинает казаться, что она все знает и уже давно. Бывают такие мужья, которые рассказывают женам о своих гнусных похождениях. Но нет. Она повторяет:

– Ты еще тогда не родилась. Муж потащил его в город, чтобы сдать в ломбард, но они не захотели его взять. Поэтому мы оставили его себе.

Я бы хотела еще кое-что спросить, но понимаю, что пора остановиться. Она все запоминает и далеко не дура. Начнет по-настоящему что-то подозревать. Я говорю:

– Выходит, я ошиблась. С кем не бывает.

Беру карты на столе и раскладываю пасьянс. Она вроде опять принимается штопать, а потом говорит:

– А ты чего захотела? Не сына же Ротшильда себе нашла. Мы в ломбард наведывались частенько. Что правда, то правда.

Короче, Микки с Пинг-Понгом возвращаются, по дороге они подобрали Бу-Бу, и тот едва здоровается со мной. Микки предлагает сыграть в белот[33], но Пинг-Понг говорит «нет», завтра всем рано вставать. На самом деле ему не терпится оказаться в нашей комнате и задать мне жару. После схватки мы лежим в кровати, откинув простыни, потому что жарко, и я спрашиваю:

– А кто тогда привез это механическое пианино, когда отец хотел заложить его в ломбард?

Пинг-Понг говорит со смехом:

– Откуда ты знаешь?

Я говорю:

– Твоя мать рассказала.

Жду до скончания века, потом он говорит:

– Уже не помню. Нужно у нее спросить. Один приятель отца, у него был грузовик. Я тогда был еще маленьким.

Ему было ровно десять, он родился в ноябре. Беру свою книгу и делаю вид, что читаю. Он говорит:

– Они пили вино и смеялись на кухне, это все, что я помню.

Я смотрю в свою книгу про Мэрилин. Смотрю в книгу. Пинг-Понг говорит:

– Снег тогда лежал. А почему ты спрашиваешь?

Я повожу одним плечом, чтобы дать понять, что мне наплевать, и смотрю в книгу о Мэрилин. Однажды я сидела на ступеньках у входа в наш дом в Араме с папой. Сидела на ступеньках. Кажется, мы играли с пробкой от бутылки. Я хотела играть еще и еще. Я сидела на ступеньках. Да, с пробкой, привязанной к веревке. Я старалась поймать ее стаканом. А папа дергал веревку. На каменных ступеньках. Помню, как сейчас. Пинг-Понг говорит:

– Что с тобой?

Я отвечаю:

– Не знаю. Меня сейчас вырвет.

Он говорит, приподнявшись в постели:

– Тебе дать что-нибудь?

Я говорю:

– Нет, уже прошло.

Он смотрит на меня, его взволнованное лицо совсем рядом с моим. А я смотрю в книгу, на одну и ту же страницу.

По средам Бу-Бу ходит в коллеж только утром, днем он болтается во дворе. Как-то раз, после того воскресенья у озера, я вхожу в сарай, не глядя на него. Он тащится за мной к пианино. Говорит:

– Тебе нужно лечиться. Ты ненормальная.

Я смеюсь и говорю ему:

– Да неужели?

Он говорит мне:

– На прошлой неделе в поле нашли убитую кошку мадам Бюиг. А сегодня кошку Мерио. Это ты их убила.

Я смотрю на него. Он не шутит. Он высокий и стройный, как тополь, и очень красивый. Он говорит:

– Я обратил на тебя внимание гораздо раньше, чем Пинг-Понг.

Я смеюсь. Говорю, что знаю. Мы стоим возле пианино его подонка-отца, он – за моей спиной. Он говорит:

– Ты ничего не знаешь. У тебя нет сердца. Или же ты припрятала его так далеко, что до него никак не добраться.

Я поворачиваюсь и резко отвечаю:

– Скажи мне, дуболом, ты вообще о чем? Что ты об этом знаешь? Начать с того, что я не убивала никаких кошек. Я боюсь даже близко приближаться к животным.

Иду и сажусь на верхние ступеньки стремянки. Через минуту он говорит:

– А почему тебя так волнует наше пианино?

Я говорю:

– Хотела бы послушать, как оно играет. Только и всего.

Тогда он молча крутит, как положено, ручку, и неожиданно на весь сарай раздаются звуки и лавиной обрушиваются на меня. Я не подаю виду и подпеваю: «Тра-ля-ля, тра-ля-ля». А потом внезапно падаю плашмя, как мой отец.

Когда я открываю глаза, музыка все еще играет, Бу-Бу склонился надо мной с перепуганным лицом. Я понимаю, что свалилась с лестницы – одной щекой на земле, и она вся горит от боли, а ноги выше головы, зацепились за перекладину. Он помогает мне высвободиться и принять сидячее положение. Не хватает воздуха. Он говорит:

– Черт, у тебя кровь идет, слышишь?

Я хватаю его за руку, говорю, что все в порядке, просто стало нехорошо, такое со мной бывает. Мерзкое пианино замолкает. Я говорю:

– Только не говори никому. Я все сделаю, что скажешь, только никому не говори.

Он кивает, слюнявит пальцы и вытирает мне щеку. Я здорово поцарапалась.

Вечером, когда Пинг-Понг возвращается из пожарной казармы и садится к столу, он тут же говорит, взглянув на меня:

– Кто тебя так?

Наверное, думает, что это мать или кто-то из братьев меня приложил, поди разбери. Я говорю:

– Это твоя тетка теркой для сыра.

Тут начинается настоящий цирк. Пинг-Понг кричит на старую маразматичку:

– За что ты ее так?

Она говорит:

– Что? Что такое?

Он кричит громче:

– За что ты ее так?

Даже мамаша кричит. Она кричит мне:

– Ну признайся, стерва, что ты врешь!

Пинг-Понг впадает в ярость. Достается всем: мамаше – за стерву, Микки – за то, что он не терпит, когда кричат на его мамочку, Сломанной Колонке – за то, что она заладила свое «что», и даже мне – потому что хочу потихоньку смыться. Один Бу-Бу не открыл рта. В какой-то момент мы встречаемся взглядами, и он опускает глаза, не проронив ни слова. Молчит, хоть убей.

Наконец я говорю Пинг-Понгу – он стоит с каской в руке и тяжело дышит:

– Ты бы дал мне сперва хоть слово вставить. Я просто пошутила.

У него руки чешутся мне врезать, а у мамаши – надеть мне на голову супницу, но оба не решаются, садятся к столу, и минуту мы слушаем, как кто-то треплется по телику. Потом, не глядя на Пинг-Понга, я выдаю:

– Я просто пошутила. Неужели ты можешь представить себе, что твоя тетка гоняется за мной с теркой в руке?

Они все сражены наповал, кроме глухопомешанной. Чтобы было еще яснее, я наклоняюсь к Пинг-Понгу и повторяю:

– Это чистая правда. Тебе не стыдно? Ты можешь представить себе, как бедная старуха гоняется за мной с теркой?

Микки встает, с него довольно, он боится, что если начнет острить, то еще больше разозлит брата. Даю им понять, что разговор окончен, доедаю, а потом говорю при всеобщем молчании:

– Мне днем стало нехорошо, и я упала.

Пинг-Понг говорит:

– Нехорошо? Что с тобой было?

А мамаша, сама подозрительность, произносит одновременно с ним:

– Это где?

Я отвечаю:

– В сарае. Мне Бу-Бу помог подняться. Если не верите, спросите у него.

Они все поворачиваются к Бу-Бу, только тетка вперилась в экран, а Бу-Бу с дурацким видом опускает голову и продолжает жевать. Он худой, как спичка, но ест за троих. Тогда Пинг-Понг спрашивает меня с волнением в голосе:

– И такое часто с тобой бывает?

Я отвечаю:

– Впервые.

Чуть позже Бу-Бу помогает тетке подняться в комнату, Микки отправился высаживать майское дерево[34] к своей Жоржетте, а я остаюсь на кухне с Пинг-Понгом и мамашей, которая моет посуду. Пинг-Понг говорит мне:

– Вот уже три недели ты торчишь взаперти – либо читаешь дурацкие журналы, либо смотришь дрянные фильмы и портишь себе зрение. Ничего удивительного, что плохо себя чувствуешь.

Мамаша говорит, даже не повернувшись:

– А чем ей, по-твоему, заняться? Она все равно ничего не умеет. – И добавляет: – Вообще-то она не так уж виновата. Ее не научили.

Пинг-Понг говорит:

– Послушай, она могла бы вместо тебя ходить за покупками в город. По крайней мере, воздухом подышит.

И так битый час: одна, что не желает, чтобы я ее разоряла, покупая деликатесы, другой, что все-таки деньги зарабатывает он, что он совершеннолетний и привитый от всех болезней, короче, несут полную чушь. Наконец я встаю с видом жертвы, но собираясь послать их всех куда подальше, и говорю:

– Во всяком случае, мне было нехорошо вовсе не из-за этого.

Они не отвечают и переглядываются. А потом Мать Скорбящих как-то странно вздыхает и снова берется за посуду, и на этом я удаляюсь.

Утром я хватаю Пинг-Понга за руку. Я в постели, а он целует меня перед уходом. Я говорю:

– Я бы хотела сегодня сходить в город. Мне нужно в парикмахерскую, покрасить волосы.

У меня уже от корней отросло два добрых сантиметра светлых волос, он в курсе. Я говорю:

– Но только у меня нет денег.

Вообще-то это неправда. Мать дала мне на прощание и еще подкинула в прошлое воскресенье, когда мы были вдвоем. Она сказала:

– Бери, бери, мне самой ничего не нужно.

У меня четыреста сорок франков и мелочь в кармане красного блейзера, который висит в шкафу. Пинг-Понг говорит только:

– Конечно. Я должен был сам догадаться.

Вынимает из кармана и дает две купюры по пятьдесят и одну в сто франков. Смотрит на меня вопросительно, хватит ли, и я киваю, что да. Он говорит:

– Проси у меня, когда нужно.

Приподнимает простыню, чтобы взглянуть на меня целиком, вздыхает и уходит.

Около полудня иду к нам домой за велосипедом. Мама варит мне яйца всмятку, жарит в масле мою любимую морковь, и мы молча пьем кофе. Я надела ярко-голубое облегающее платье, а волосы перехватила лентой из той же ткани. Когда я ухожу, она говорит, что платье у меня слишком короткое и что это уже не модно. Я отвечаю:

– Возможно, для тех, у кого ноги подкачали. Но у нас с тобой такой проблемы нет, разве не так?

Она тихо смеется. Я страшно злюсь, когда она смеется, потому что мне кажется, что ей стыдно или она боится показать свои зубы. Сажусь на свой велик и отваливаю. После выезда из деревни начинается спуск до самого города, даже педали крутить не надо. Сначала я иду на лесопилку – оставить велосипед у Микки и попросить, чтобы вечером он меня подождал, когда поедет домой. Его нет на месте, но его начальник Ферральдо говорит, что передаст ему. Потом я иду к старому доктору Конту.

В приемной полно народу, но никого из знакомых. Я жду десять минут, уставившись в пол. Когда доктор открывает дверь, чтобы вызвать следующего, он сразу видит меня и приглашает войти, как будто я записана к нему. В кабинете он даже не спрашивает, как я себя чувствую, а садится за стол и выписывает рецепт. Я говорю ему:

– Мне кажется, что я скоро буду беременной.

Он говорит:

– Как это – буду? Беременность или есть, или ее нет.

Я говорю, что много раз забывала принимать таблетки.

– Когда это было?

Я стою перед ним, как дебилка, и говорю:

– Недели три назад.

Он возводит глаза к небу и говорит:

– Ладно. Представь себе, что мне есть чем заняться, вместо того чтобы выслушивать твои глупости. Придешь на прием, когда будут показания.

Потом дает мне рецепт, бесплатный пробный тюбик мази для щеки, передает привет матери и выставляет за дверь. Он никогда не берет с нас денег.

Я перехожу через площадь возле мэрии и иду в парикмахерскую. Меня обслуживает Муна, она славная, но дура непроходимая. Разговаривать с ней абсолютно не о чем. Как мастер она тоже полный ноль. Если бы хозяйка, мадам Риччи, не занялась мною, отправив ее за чаем с лимоном в соседнее кафе, я бы вышла от них с вороньим гнездом на голове. Потом иду в аптеку к Филиппу. Когда он видит, что я захожу, у него, как обычно, едет крыша. Чтобы позлить его, показываю рецепт. Раньше он сам потихоньку снабжал меня таблетками. Пинг-Понг сказал мне, что ходят слухи, будто я спала с Филиппом. Это вранье. Хотя, если честно, я бы не возражала. Но вообще-то он странный. Не знаю, как ему удалось настрогать детей своей жене. По аптеке расхаживают целлюлитные тетки – приехали отдыхать, а сами проводят весь отпуск, выбирая зубные щетки, поэтому потрепаться со мной он не может. Он говорит мне:

– Знаешь, я закрываюсь через полчаса.

Но я отвечаю, что у меня нет времени.

Иду в супермаркет, покупаю, не глядя, три мотка розовой шерсти и вязальные спицы. Еще, чтобы позлить мамашу Крохоборку, покупаю коробку крабов и подарок Бу-Бу: четыре мои портрета, сделанные в фотокабине. На последнем снимке я закрываю глаза и вытягиваю губы для пламенного поцелуя. Потом прихожу к выводу, что вышла страшной, и рву на мелкие кусочки все фотографии, а ему покупаю красную футболку с белой надписью на груди – «Indiana University»[35]. Я не знаю его размера, поэтому беру самый большой, надеюсь, подойдет. Ненавижу супермаркеты, голова просто раскалывается.

Когда я иду на лесопилку, вижу, как мне навстречу едет желтый грузовичок Микки. Он машет мне рукой из окна, и, когда я залезаю внутрь, вижу, что там уже сидит Бу-Бу с огромным ранцем. Оба они говорят, что волосы у меня выглядят потрясно. По дороге я думаю, что Пинг-Понг или его мамаша могут запросто позвонить доктору Конту, но если они спросят у него, что со мной, он пошлет их всех далеко-далеко. Врачи, как священники, не могут выдавать чужие тайны. На поворотах, а тут они сплошь да рядом, меня отбрасывает к Бу-Бу. Наконец он обнимает меня за плечи, чтобы поддержать. Я чувствую его тепло. Солнце ушло за горы. Микки смешит нас и острит как заведенный. Говорю себе, что, может быть, он мне приходится братом, и Бу-Бу тоже. От него у меня просто сердце тает. Ненавижу себя, и в то же время мне хорошо.

Выжидаю еще неделю. Самое трудное – это со следующего дня скрывать, что у меня начались женские дела. О Пинг-Понге и речи нет. Чтобы он оставил меня в покое, я говорю ему все наоборот, что у меня задержка и все болит. Он вздыхает три вечера подряд, а я сижу внизу с теткой и Микки, и мы играем в белот, ставим по пять франков каждый. Когда я поднимаюсь, лучше не бывает – Пинг-Понг заснул. К тому же он никогда не жил с кем-то вдвоем, поэтому с ним, как и со всеми парнями, – чем меньше их посвящаешь в бабские дела, тем лучше. Гораздо больше я опасаюсь старой перечницы и даже тетки. Она глухая, но глаза-то у нее зрячие. Три дня подряд ухожу домой, то под предлогом, что нашему придурку хуже, то, что я нужна матери для примерки нового платья, короче, как могу, выкручиваюсь.

Конечно, она, бедняжка, все понимает. Но молчит. Готовит мне чистое белье – я никому никогда не давала стирать ничего своего, даже повязки для волос, – варит мне шоколад с молоком или кашу «Нестле», я ее обожаю, почти как в детстве. Потом стоит на пороге и смотрит мне вслед. Она думает, я это чувствую, хотя сама она молчит, что теперь ничего не будет, как прежде, и что я тоже буду другой. В воротах я оборачиваюсь, но мне сразу же хочется вернуться – то, что меня ждет, кажется невыносимым, и я быстро ухожу. Как-то я подсчитала, что три десятых своей жизни я трачу на то, что думаю о ней, три десятых – о нем, когда он был моим папой, а остальное время думаю о всякой ерунде или сплю.

В субботу, на обратном пути от родителей, у бензоколонки в мастерской вижу Жюльетту. Она говорит мне:

– Иди сюда, мне нужно с тобой поговорить.

Я опускаю голову, в руке у меня корзинка, как у Красной Шапочки, и иду за ней. Ни Пинг-Понга, ни ее мужа поблизости нет. Она зовет меня подняться к ним в квартиру. Предлагает выпить кофе или что я хочу. Говорю, что уже пила. Она садится напротив меня на стул и говорит:

– Хочу убедиться, что ты действительно любишь Пинг-Понга.

Я даже не отвечаю.

Она продолжает:

– Ты что, будешь жить у них, не записавшись с ним?

Я жестом показываю, что вообще ничего не знаю.

Она довольно высокого роста, светлая шатенка, одета в платье подросткового фасона, чтобы выглядеть моложе. Вообще-то она не худенькая, но ей это даже идет. Уверена, что она тоже орет, когда муж или кто-то другой ее трахает. Она говорит мне:

– Я знаю Пинг-Понга со школы. У нас была детская, такая чистая любовь.

Мне кажется, будто я в кино – смотрю «Доктора Живаго». Но на всякий случай киваю, что поняла, и молчу. Похоже, я раньше помру, чем она заговорит. Наконец она изрекает:

– Если ты выйдешь за него, я отдам тебе свое свадебное платье. Я его берегла как зеницу ока. У твоей матери золотые руки, она его тебе перешьет.

Я по-прежнему молчу, а она продолжает:

– Знаешь, когда я была моложе, я была такой же худенькой, как ты.

Встает и целует меня в щеку. Говорит:

– Хочешь на него взглянуть?

Отвечаю «нет», что я, мол, суеверная. Тоже встаю, я выше нее. Говорю со своим акцентом а-ля моя мать:

– Вы такая милая. Не похожи на других в деревне.

Потом мы спускаемся по деревянной лестнице. В мастерской я говорю:

– Я пошла, до свидания.

Она смотрит меня, щеки у нее горят, она что-то хотела добавить, но не решилась, и я ухожу.

Все оставшееся время я со всеми милая-премилая, я умею, когда хочу. Вижу, например, как мамаша Монтеччари прет к воротам огромный бак с мусором, чтобы во вторник нас разбудили в пять утра, когда они будут его вытряхивать в свою помоечную машину, и говорю ей:

– Давайте я сама, это не трудно, я сумею. А то действительно вас в этом доме держат за прислугу.

Она не отвечает, то ли растрогана, то ли нет, поди разбери.

Глухопомешанная тетка в своем кресле – просто сказка. Как-то мы с ней остались вдвоем, и я кричу:

– Старая вешалка!

Она отвечает:

– Что?

Я кричу громче:

– Старая вешалка!

Она улыбается, треплет меня по руке и говорит:

– Если хочешь. Ты хорошая девочка.

Лезу в буфет, достаю плитку шоколада и даю ей. Она говорит, выпучив глаза:

– А вдруг сестра увидит?

Я прикладываю палец к губам, чтобы она поняла, что мы заодно, а она смеется, грызет шоколад, как обезьянка. До чего они становятся прожорливыми в старости. И страшными к тому же. Я бы предпочла умереть в двадцать лет. Ну, или, скажем, в тридцать.

Микки отваливает в воскресенье утром, сверкая накачанными икрами, со словами, что сегодня он выиграет, черт возьми. У него где-то гонки, теперь он уже может участвовать. А вечером возвращается со словами, что проиграл, черт возьми. Говорит, что все из-за своего велосипеда и что Пинг-Понг, который за него отвечает, ничего в механике не петрит. Ничегошеньки. И объясняет ему:

– Когда все развили скорость, я шел в одном с ними темпе, но чувствовал свое преимущество. Все из-за твоего говенного велосипеда, он весит десять тонн, из нас двоих я всегда прихожу на финише первым.

Пинг-Понг от злости доходит до белого каления, но вида не подает. Он любит своих братьев до потери пульса. Для него Микки и Бу-Бу – неприкасаемые. Он может слегка наорать на Бу-Бу, когда тот встает позже положенного и опаздывает в коллеж или читает до глубокой ночи научно-фантастические романы. Может еще громче наорать на Микки, который врет как дышит, когда отчитывается, сколько сигарет выкурил за день, и, в довершение всего, четыре раза в неделю ездит трахаться с Жоржеттой.

– Ты что, надеешься после этого выиграть гонку? – говорит Пинг-Понг.

Но все равно они – неприкасаемые.

Ну а Бу-Бу не смотрит на меня, почти со мной не разговаривает и избегает, когда Пинг-Понга нет дома. Я зашла к нему в комнату и положила свой подарок ему на кровать. В тот же вечер я обнаружила эту мерзкую футболку на своей постели. Чуть позже я зажимаю Бу-Бу на лестнице и говорю ему:

– Я хотела сделать тебе приятное. Ты меня не сдал, когда я упала в сарае.

Он стоит очень прямо, прислонившись к стене, но на меня не смотрит. Он отвечает:

– Говори тише, тебя услышат на кухне.

Я шепчу:

– Слушай, ну возьми ее, пожалуйста.

Пихаю футболку ему под мышку, и он не отказывается. Только поводит другим плечом, чтобы показать, что ему все по барабану, и уходит к себе. Когда он такой, мне хочется, чтобы он стонал в моих объятиях, а я бы до смерти зацеловала его в губы.

Короче, я милая-премилая всю неделю. А потом, в среду вечером, Пинг-Понг возвращается с тренировки из казармы. Мы ждем его к ужину. Я, нацепив на нос очки, вяжу на спицах, как меня учила мать, время от времени поглядывая на экран телика. Госпожа Командирша разливает суп и говорит сыну:

– Те, вчерашние, снова приходили. Дали мне двести франков задатка. Поставили палатку на краю луга.

Микки говорит раздраженно:

– Понятно, понятно! Можно хоть немного помолчать?

Он смотрит фильм. У Деборы Керр[36] – нервный срыв из-за того, что она дала себя поцеловать. Но в этой убогой кухне Пинг-Понг видит только одно – и вовсе не Дебору Керр, не грызущего ногти Бу-Бу, не Микки, о тетке и речи нет, – он видит, как, примостившись на стуле, в очках на носу, которые никогда не надеваю, я прилежно что-то вяжу.

Он наклоняется, целует меня в зажившую щеку и говорит:

– А что ты делаешь?

Я раздуваю зажившую щеку, вздыхаю от усталости и говорю:

– Ты же сам прекрасно видишь, что я делаю.

Он говорит:

– А что ты вяжешь?

Я недовольно повожу плечом, про себя продолжая считать петли, и отвечаю:

– А ты как думаешь?

В кухне воцаряется странная тишина, слышно только, как Дебора Керр говорит по-английски с субтитрами. Пинг-Понг идет и выключает телевизор. Глухопомешанная тетка вскипает:

– Почему обязательно сейчас, когда я могу читать, что они говорят?

А я чувствую, что все взгляды обращены ко мне. Мне наплевать, я невозмутимо вяжу, как мне показывала мать, и больше ни о чем не думаю.

Наконец Пинг-Понг придвигает ко мне стул и садится. Он говорит:

– Остановись.

Я смотрю на него через очки. Он не злобный, он вообще никакой. Говорит мне:

– Откуда ты можешь знать?

Я говорю:

– У меня задержка. Я ходила к доктору Конту. Он считает, что еще слишком рано. Но я-то знаю.

Потом смотрю через очки на свое розовое крошечное рукоделие. Ровненькие петли, как зернышки на кукурузном початке. Тишина, слышно только, как Бу-Бу передвигает по столу вилку. И наконец, эта гнусная вдовушка открывает рот и дает мне выиграть первый раунд. Она говорит Пинг-Понгу своим злобным голосом:

– Зря стараешься. Уж тут-то можешь ей поверить. Здорово она тебя облапошила, бедный мой мальчик.

Пинг-Понг встает, оттолкнув стул, и отвечает:

– Ты замолчишь? Еще никому не удавалось меня облапошить. И точка.

Я знаю, что он на меня смотрит, чтобы я с ним согласилась, но я по-прежнему смотрю на вязание, пусть заткнется. Микки говорит:

– Ладно, может, сядем за стол?

Бу-Бу говорит:

– А ты помолчи!

Потом все ждут тысячу лет, пока Пинг-Понг что-то скажет. Наконец он изрекает:

– Мне тоже надоело – когда она идет по деревне, все судачат у нее за спиной. Я виноват. И быстро исправлю.

Все садимся за стол и едим. У меня на коленях начатое вязание. Микки даже не требует, чтобы снова включили канал Монте-Карло[37]. Тетка говорит:

– Что такое? Вы недовольны малышкой?

Сестра хлопает ее по руке, чтобы она замолчала, и все молчат. Три десятых своего времени я думаю о маме, три десятых о папе. Я доедаю свой суп. Все равно я упрямее всех на свете. Занавес. Я настаиваю на этом и подписываюсь: Элиана Монтеччари.

Свидетель

Она хорошая девочка. Я вижу это по ее глазам. Они у нее зоркие, но ведь и у меня тоже. Они все думают, что раз я не слышу, то и не вижу. Все, кроме Вот-той. Она знает, что я хорошо вижу, потому что умею наблюдать. С первого же дня я поняла, что она хорошая девочка. Она не взяла моих денег. Я храню их на похороны сестры и на свои. Она нашла их в изразцовой печке у меня в комнате, но не взяла. Только положила обратно картонную папку не на то место, поэтому я догадалась. Я проницательная.

Когда я была маленькой, в Марселе, сколько я наделала таких папок из коробок из-под сахара. Какое чудное тогда было время. Я сказала малышке, что после Парижа Марсель самый красивый город на свете. В Париже я была только один раз со своим мужем на Всемирной выставке 1937 года. Неделю. Мы останавливались в «Отеле наций» на улице Шевалье-де-ля-Бар. У нас была замечательная комната с электроплиткой, на которой можно было по утрам готовить кофе. Мы с мужем каждый день предавались любовным утехам, словно у нас был второй медовый месяц. Я ему говорила:

– Ну, старый петушок, Париж на тебя благотворно действует.

А он хохотал. Он был на десять лет старше меня, а мне в ту пору было двадцать девять. Перед отъездом он купил мне в Марселе два платья, а потом еще одно на бульваре Барбес, уже в Париже, рядом с нашим отелем. Он погиб 27 мая 1944 года при бомбардировке Марселя. Мы жили на углу улицы Тюрен и бульвара Насьональ, на четвертом этаже. Дом рухнул вместе с нами. Когда падали бомбы, он сидел рядом со мной, держал за руку и говорил:

– Не бойся, Нина, не бойся.

Кажется, его нашли на улице под обломками, а меня – в развалинах второго этажа, рядом со старухой, которой оторвало голову. Она была не из нашего дома, и мы так и не узнали, как она там оказалась.

Когда я сижу в своем кресле, я очень часто думаю о той последней минуте, когда мы с мужем держались за руки. Не могу понять, как получилось, что мы их разжали. Наверное, мы одновременно потеряли сознание, и я должна была бы умереть вместе с ним. Он был единственным мужчиной в моей жизни, я ни разу в жизни даже не взглянула ни на кого другого. Ни до ни после. Когда он умер, мне было тридцать шесть, к тому же я была глухой, но не это главное в женщине. Сестра говорила: «Найди какого-нибудь работящего мужчину твоего возраста и выйди замуж». От одной мысли об этом я начинала плакать.

Да, сестрица у меня совсем безмозглая. У нее ведь тоже не было других мужчин, кроме мужа. Она тоже не вышла замуж второй раз. Что ж она тогда мне предлагала? Она, кстати, была красивее меня. Однажды Флоримон и Микки нашли в сарае письма, которые мой бедный свояк писал ей в 1940 году, когда его призвали в армию и он стал гражданином Франции. Мы читали их втроем, когда ее не было дома. Катались от хохота, никак не могли остановиться. Да, бедняга Лелло не был силен в правописании, но, видать, так скучал по моей сестре, что кроме редких приветов соседям, в надежде, что они не так пристают к девушкам, как обычно, говорил только об этом. Короче, это были любовные письма. Потом нам стало немного стыдно, что мы их прочли, но все равно, когда мы вечером сели за стол, то не смогли сдержаться – все трое гоготали, как безумные. Он ей писал про ее «тело, словно из мрамора». Должно быть, попалось ему в какой-то газете или где-нибудь еще, и он решил, что это красиво. Мы, конечно, дураки. Сестра, понятное дело, дико разозлилась, не понимая, что нас так веселит. Бросила все и пошла спать. «Тело, словно из мрамора». Нет, только представьте себе, и где это он такое вычитал?

Сестре повезло больше, чем мне. Бедняга Лелло похоронен на деревенском кладбище, она может ходить к нему на могилу в полдень по понедельникам и рассказывать ему, как мы живем, а вот мой бедный муж лежит в Марселе, в районе Ле-Кане. За последние десять лет я сумела его навестить всего дважды. Первый раз, когда хоронили его брата, он был ювелир и часовщик, правда, не был хозяином магазина, а второй, когда Микки должен был участвовать в гонке на марсельском велодроме, и Флоримон и Генрих Четвертый взяли туда нас с сестрой. Вечером Микки выиграл отборочный турнир и кучу специальных призов, он заплатил за нас в рыбном ресторане на Ла-Корниш[38]. Вернулись мы ночью. Все были очень довольны, я – потому что навестила могилу мужа, все помыла щеткой и поставила цветы, остальные – потому что Микки выиграл, ну и я тоже, конечно. На крышу машины прицепили два велосипеда, и я все время боялась, что по дороге они оттуда свалятся.

Я бы хотела выиграть на скачках еще раза три, теперь ведь можно не беспокоиться насчет наших с сестрой похорон. Первый выигрыш я бы целиком отдала Флоримону как старшему и самому мужественному. Второй разделила бы между Бу-Бу и Микки. А третий – для ребеночка, который родится у Эль, но положила бы на счет в банке. Я сказала сестре, что надеюсь, будет девочка, в нашей семье и так много мужчин, и такая же красивая, как ее мать. Слава Всевышнему, что я ничего не слышу, иначе наслушалась бы такого… Сестра терпеть не может малышку. Считает ее неискренней и бесстыжей. Особенно винит ее в том, что она украла у нее Флоримона. Она говорит:

– Если они поженятся, куда пойдут деньги? Придется с ней делиться.

А я отвечаю:

– Она хорошая девочка. Ты уже тридцать лет кричишь, когда говоришь со мной, хотя знаешь, что я ничего не слышу. А вот она не кричит, говорит медленно, и я все понимаю. А если слишком сложно, она берет карандаш и пишет мне.

Видели бы вы лицо сестры, просто ужас! Как будто вся кровь от него отлила. И потом, конечно, начинает орать что есть мочи, но я ничего не разобрала. Тогда она идет к буфету, берет из ящика лист бумаги, карандаш и в отместку мне пишет: «Знаешь, как она тебя называет?» Я отвечаю:

– Она называет меня Сломанная Колонка, она мне говорила.

И смеюсь, не могу остановиться. Это правда, девочка называет меня Сломанной Колонкой, Глухопомешанной теткой и Обезьянкой. Я у нее спросила, и она мне сама сказала. Она даже объяснила, что колонка – это усилитель звука для певцов. А сестра говорит, что малышка неискренняя. Что бесстыжая, это правда. Для нее скинуть одежду и расхаживать нагишом так же просто, как для других раскрыть зонтик, когда идет дождь. Но мне кажется, что она несчастлива. Я хочу сказать, что жизнь не всегда ее баловала, но об этом никто не знает, потому что показать ей это намного тяжелее, чем продемонстрировать собственный зад.

Я стараюсь втолковать это сестре, но она только пожимает плечами с таким же апломбом, который у нее появился уже лет в десять, и я могу прочесть по ее губам:

– Вечно ты со своими байками!

И она проводит рукой по горлу, показывая, что ими сыта. Она пишет мне на листочке: «О чем она у тебя спрашивала?» Чтобы ее позлить, я сначала исправляю ее орфографические ошибки, как и у малышки – та вообще пишет, как слышит, просто невероятно. А потом говорю:

– Ни о чем. Она любит, когда я с ней разговариваю, что-то рассказываю.

– И что ты ей рассказываешь?

Я говорю:

– Да что угодно. Что на ум приходит.

Она снова берет свой листок и пишет: «Про механическое пианино в сарае?»

Я строю из себя дурочку и мотаю головой. Нет. Она пишет: «Она спрашивала тебя, кто привез назад пианино, когда Лелло сдавал его в залог?»

Я говорю:

– А почему ты об этом спрашиваешь?

Я-то прекрасно помню, кто привез назад пианино. Крепыш Лебалек и его свояк. Крепыш Лебалек вел грузовик Ферральдо, начальника Микки. Это было то ли в ноябре, то ли в декабре 1955 года, во дворе лежал снег. Лелло помог им выгрузить пианино, а потом они здесь, в кухне, распили бутылочку, помню, как сейчас. Сестра пишет: «Потому что она допытывается». Я говорю:

– Меня она не спрашивала.

И это правда. Малышка упоминала про механическое пианино в сарае, но ничего не спрашивала про тот день.

Сестра пожимает плечами и раздумывает, что бы ей написать. Потом резко поворачивает голову в сторону застекленной двери, и я понимаю, что кто-то идет по двору. И она поступает точно так, как делает малышка. Поджигает листок спичкой и бросает в погасшую плиту. И точно так же берет кочергу, открывает задвижку и закрывает ее. Когда она открывает дверь, я вижу одного из приезжих, которые разбили палатку на лугу, и его девушку или жену, блондинку в веснушках. Сестра выходит, и я понимаю, что они пришли за яйцами или кроликом.

Я остаюсь одна и закрываю глаза. Я прекрасно помню тот вечер 1955 года. Крепыш Лебалек и его свояк – муж его сестры – пили вино на кухне с бедным Лелло. Флоримон был тогда совсем маленький и путался у отца под ногами. В то время я еще не весь день сидела в кресле, могла дойти до ворот, смотрела на лес, дома в деревне, на дорогу. Видела, как крепыш Лебалек проезжает иногда на своем грузовике. Он тогда делал ту же работу, что сейчас Микки. Возил лес. А вот его свояка я видела всего один раз, в тот самый день. Тогда я еще немного слышала со слуховым аппаратом. Мне объяснили, что он женат на сестре Лебалека и живет около Анно.

Я сижу в своем кресле с закрытыми глазами, но я не сплю. Они-то как раз считают, что я сплю. Сплю я только ночью и то недолго. Я думаю о всех тех прекрасных днях: в Дине, когда я была еще маленькой, а потом в Марселе. О мосте-пароме[39], который немцы взорвали во время войны, об улице Пти-Пюи, где мы жили. О вечном солнце. Интересно, не удаляемся ли мы от него теперь, когда изобретено столько всяких мерзостей? Дни тогда были длиннее, а лето жарче. Выставка 1937 года в Париже. У сестры хранится поднос, который я привезла ей в подарок. Он сейчас за моей спиной, на буфете. На нем нарисован вид этой выставки. Муж говорил мне: «Вот увидишь, мы будем долго о ней помнить».

Как-то днем малышка сидела возле меня и, как умела, написала на своей бумажке: «Вы его еще любите?» Я кивнула. Она не засмеялась, ничего не сказала. Так мы и сидели с ней, как две дурочки. Она хорошая малышка. Просто не такая, как остальные. Только-то и всего.

По утрам сестра помогает мне одеваться. Сегодня у меня болят ноги, на следующий день – руки. Она также помогает спуститься на кухню и усесться в кресло. Флоримон и Микки уходят на работу. Бу-Бу сдал бакалаврский экзамен по французскому, говорит, очень старался, теперь ждем результата. Он может безвылазно спать или читать у себя в комнате все утро.

Малышка всегда спускается к девяти, застелив кровать. Идет за своей лоханью в пристройку, где она лежит, готовит ванну. Моя сестра говорит, что она протрет себя до дыр. Моя сестра бестолочь. Она стала ко мне хорошо относиться после того, как умер ее муж, но по-прежнему бестолковая. Я говорю малышке:

– Все нормально?

Она склоняет голову набок и отвечает:

– Нормально.

Первый раз, когда она уселась в свою лохань, меня это шокировало, я не смела на нее взглянуть. Теперь я говорю себе: «Бедная старая дура, а где ей, по-твоему, мыться? Она из другого теста, чем ты была в ее годы, а твоя бабка вообще не обращала на это никакого внимания».

Потом она выливает воду из лохани в раковину, долго вычерпывая тазом. Надевает свой белый махровый халат. У нее мокрые волосы, гладкое личико, только тогда замечаешь, что ей нет и двадцати.

Она на меня смотрит, но видит не всегда, потому что думает о чем-то своем, но если видит, то я читаю в ее глазах – ей нравится, что я сижу рядом. Вижу по тому, как она кривит губы, улыбается или пожимает плечами, как будто ей на все наплевать, потому что ей хочется показать, что ей на все наплевать. Я не слышу никаких звуков, когда она моется, ни того, что она отвечает моей сестре, когда та с ней говорит, но я вижу, как она неожиданно морщит нос или щурит до щелочек голубые глаза. Но мне кажется, что я могу прочитать все ее мысли. Я никогда не видела ее мать, которую называют Ева Браун, потому что она немка, а люди – олухи. Мне бы хотелось, чтобы она пришла к нам в гости. Я просила сестру пригласить ее, но она ответила, четко произнося слова, чтобы я поняла:

– Мать такая же дикарка, как Эль.

После ванны малышка идет во двор с полотенцем и ментоловыми сигаретами, чтобы позагорать возле родника. Как только она уходит, появляется Бу-Бу в пижаме. Он единственный целует меня по утрам. И всегда говорит одно и то же:

– А ты не изменилась.

Потом готовит кучу тостов – с медом, маслом, вареньем, шоколадной пастой, – а мать подает ему кофе с молоком. Когда все готово, он еще добавляет туда одну или две ложки «Нескафе», иначе, говорит, это не кофе, а помои, и он не проснется. Он проглатывает все, глядя куда-то перед собой с таким видом, будто размышляет о чем-то важном, и становится немного похож на Микки. Разве что Микки никогда столько не ел. Потом моет свою кружку, как его приучили, топчется перед стеклянной дверью, все-таки отодвигает занавеску взглянуть на малышку, которая загорает у родника, и поднимается к себе.

Я всегда была наблюдательной, не обязательно дожить до моего возраста, чтобы понять, что малышка ему нравится. В ее обществе он очень старается. Он всегда знает, где стоит солонка, когда она ее ищет. Она ведь не очень хорошо видит. Он передает ей соль с таким видом, будто ему до смерти надоело, что она сама не может ее найти, но замечает, что она ей нужна, один он, остальные смотрят телевизор. Мне кажется, она тоже ищет ее нарочно. Как-то днем, когда мы были вдвоем, она мне написала: «Глаза у меня – так, для украшения. Я даже ног своих разглядеть не могу».

Я ей сказала:

– Почему ты тогда не носишь очки?

Она пишет: «А мне наплевать, как выглядят ноги». Главное, что она все прекрасно понимает, даже не видя. И ей нравится, что Бу-Бу обращает на нее внимание.

В прошлое воскресенье он спустился к столу в новой ярко-красной футболке с белой надписью «Indiana University». Все похвалили, а он раздул щеки, как будто мы ему надоели, и уселся, ни на кого не глядя. А потом, несколько секунд спустя, я заметила, как он искоса взглянул на Эль, очень быстро, а она опустила голову и едва заметно улыбнулась. Чувствовалось, что она довольна и что у них какой-то общий секрет. Думаю, именно она тайком от других подарила ему футболку. Еще я думаю, что она не видит в этом ничего плохого, даже несмотря на то, что между ними нет и трех лет разницы, Бу-Бу для нее всего лишь младший брат. У нее ведь нет брата. Я-то могу это понять. К тому же она сильно влюблена во Флоримона. Сестра рассказала мне, что по ночам все слышат ее крики, когда он ее обнимает.

Я бы скорее опасалась Микки, он ей ближе по возрасту и всегда глазеет куда не следует, когда она сидит, положив ногу на ногу, или наклоняется что-то поднять с пола. У нее всегда слишком короткие юбки и платья. Я ей так и сказала. Она засмеялась и, как всегда, повела одним плечом. А когда она надевает свои отбеленные джинсы, то это еще хуже, они так ее обтягивают ей зад, что, наверное, все видно намного лучше, чем если бы она была совсем голая. Нужно признать, что современные девушки одеваются странно, она не одна такая. Когда до войны мы снимали летом виллу в Соссе-ле-Пэн, я тоже носила брюки, но широченные, буквально утопала в них. Такая была мода. Мой муж говорил, что я очень стильно выгляжу. Когда мы возвращались с пляжа с племянниками и сестрой, она тогда была совсем молодой, мы усаживались в саду, где цвел олеандр, и включали проигрыватель. Я еще чувствую запах того олеандра, когда это вспоминаю. Больше всего я любила пластинку «Проплывающая шаланда» Лис Готи[40]. И песенку Белоснежки:

Ко мне мой принц придет,

Сердце мое поет.

Полетят золотые года,

И я счастлива стану тогда.

Уж не помню, кто ее пел. Кажется, Элиан Селис[41]. Боюсь, что все воспоминания мало-помалу покинут меня. Боюсь, что я и вправду стану такой, какой они меня сейчас видят, – старой маразматичкой. Такой, как моя бедная бабушка перед смертью. Но, слава богу, без конца смеялась. Она совершенно забыла дедушку, который умер за двадцать лет до нее. Совершенно. Ни единого воспоминания. Боже праведный, только бы не стать такой же. Я хочу до самой последней минуты помнить мужа, помнить, как он держал меня за руку и говорил: «Не бойся, Нина, не бойся». Умирать не должно быть больно, нет никаких причин. Сердце замедляется, а потом останавливается. А может быть, все происходит именно так, как я представляла себе раньше, когда была маленькой, как рассказывала мне об этом бабушка в нашей квартире на улице Пти-Пюи: там встречаешь всех, кого знал.

Но вот что волнует меня по ночам, когда я не сплю. Когда моего мужа убили, ему было сорок шесть. Мне уже шестьдесят восемь. Если все это правда и мы там встретимся, на следующий год или через десять лет, он увидит меня такой, какая я есть, – старухой. Это ужасно. Но если Боженька существует, он должен был и это предусмотреть, поэтому я спокойна. Может быть, я вдруг стану такой же, как в Соссе-ле-Пэн, в то замечательное время, когда мы каждое лето снимали там виллу. Не помню уже, какого цвета были те широкие брюки. Наверняка белые. Такая тогда была мода. Не помню и марки проигрывателя. Это важно, это маленький кусочек, уцелевший от тех лет, к нему крепились остальные, а он взял и выпал. Там, внутри, на крышке была нарисована собака. Господи, да все же знают эту марку. Вертится на языке. Не помню, кто там исполнял арию Белоснежки. Кажется, Элиан Селис, но не уверена. Господи боже мой, уже не помню марку проигрывателя.

Голос его хозяина[42].

Теперь я должна быть очень внимательной. Думать обо всем, ничего не упускать, не дать моим чудным воспоминаниям улетучиться неизвестно куда. Когда я спросила у малышки, она ответила по слогам:

– Голос его хозяина.

Я сказала:

– А что, они еще существуют?

Она повела плечом и ответила мне в самое ухо:

– Песик, это марка «Голос его хозяина». Это все знают.

Она произнесла еще что-то, но очень быстро, я не уловила и показала ей знаком взять бумагу в буфете. Она помотала головой и медленно повторила так, что я все поняла, как раньше:

– Теряешь память, старушка. Становишься совсем дурой.

Она стояла передо мной неподвижно и смотрела, как я сдерживаюсь, чтобы не расплакаться. Я сказала:

– Какая ты злая. Да, ты очень злая.

Тогда она присела, чтобы ее лицо было на уровне моего, и четко произнесла:

– В этом доме тебя я люблю больше всех. Но ты теряешь память и становишься дурой.

Я уже не понимала, огорчаться мне или нет, я боялась, что в кухню в любую минуту может войти сестра. Малышка была одета, собиралась идти за своей метрикой, чтобы они могли зарегистрироваться. Она сказала мне:

– Не показывай им, что теряешь память. Лучше спрашивай меня.

Я очень хорошо ее поняла, словно слышала каждое слово. И она положила руку мне на затылок и поцеловала в щеку. Она сказала мне:

– Я не злая. Я тоже становлюсь дурой. Понимаешь?

Я кивнула. И тогда она ушла.

Я долго сидела одна. Сестра вернулась, потом снова вышла. Она занималась своим огородом или виноградником Пинг-Понга и Микки, точно не знаю, да мне все равно. Я думала о малышке. Я почти уверена, что когда она говорит со мной, то произносит слова только губами, беззвучно, и ее никто не слышит. Она словно рисует слова в тишине, только для меня. Она здесь всего лишь несколько недель, но может разговаривать со мной лучше, чем все остальные, которые знают меня всю жизнь.

Бу-Бу возвращается первым, в середине дня. Он делает себе огромный сэндвич с ветчиной, маслом и рокфором. Сестра будет орать, как обычно, когда увидит, как мало осталось другим. Он был в городе в бассейне, и у него мокрые слипшиеся волосы. Так он похож на двенадцатилетнего мальчишку. Он что-то говорит мне, я не понимаю, но, судя по выражению его лица, что-то милое и не важное. Он поднимается к себе, чтобы читать книги о будущем.

Через минуту возвращается Эль. Я сразу же вижу, что она не такая, как три или четыре часа назад. Глаза больше не накрашены. Она грустная, а может, еще хуже. Моет руки над раковиной. На меня не смотрит. Я спрашиваю:

– Получила свою метрику? Покажешь мне?

Она быстро отвечает какой-то грубостью, я не понимаю, но точно знаю, что это грубость. А потом смотрит на меня, поводит плечом, достает листок бумаги из кармана своей красной куртки и протягивает мне. Это метрика, выданная мэрией Брюске-Арама. Она родилась 10 июля 1956 года. Через несколько дней ей исполнится двадцать. Зовут ее Элиана Мануэла Хэрта Вик. Родилась у Паулы Мануэлы Вик, гражданки Франции. Отец неизвестен.

Я замолкаю на минуту. Она забирает листок. Кладет обратно в карман. Наконец я говорю:

– Ты носишь фамилию матери?

Я вижу, как кровь отхлынула от ее загорелого лица, а короткий носик сморщился. Глаза полны слез, но глядят вызывающе. Она отвечает:

– Вам это мешает?

Кажется, я слышу каждое слово. Я говорю:

– Нет, просто объясни мне.

Она вытирает глаза тыльной стороной руки и четко – специально для меня – произносит:

– Тут нечего объяснять.

И уходит. Я говорю:

– Не уходи. Я с тобой.

Но она не слушает и поднимается наверх.

Вечером мы все сидим за столом, она надела свои облегающие джинсы и синее поло с вышитой рыбкой на карманчике на груди. Флоримон сидит рядом с ней и смотрит на нее. Потом ест и говорит с Микки. Потом снова на нее смотрит и видит, что она о чем-то думает. Она притягивает ее к себе и целует в волосы. Видно, что он тоже очень влюблен. Думаю, он видел ее метрику и попросил разъяснений. А она, наверное, только резко повела плечом, и тогда он подумал: «А вообще-то, какая разница?» Точно, как я. Когда малышка родилась, ее мать еще не была замужем за Девинем, только и всего. Многие живут всю жизнь вместе, не расписавшись. Но вообще-то фамилия Девинь должна была стоять в метрике.

Я говорю:

– Флоримон, когда будет свадьба?

Он отвечает:

– Семнадцатого. В субботу.

Сестра наклоняется ко мне и говорит, но я ничего не разбираю. Малышка улыбается, видя, до чего тупая у меня сестрица, и по складам повторяет за ней:

– Должно пройти десять дней после объявления о свадьбе.

Остальные остолбенело смотрят на нее, и я понимаю, что не ошибалась: изо рта у нее не вылетает ни звука, она просто как бы обрисовывает для меня слова одними губами.

Я несколько раз киваю и говорю:

– Голос его хозяина.

Она смеется, просто заливается. И я тоже. А остальные смотрят нас, и лица у них совершенно идиотские. Я говорю Флоримону:

– Голос его хозяина.

Он ничего не понимает, но, когда видит, как мы с ней хохочем, тоже начинает смеяться, потом Микки, которому дай лишь повод, и даже Бу-Бу, застыв с вилкой в руке, но не соображая, что происходит.

Только моя сестра не смеется. И от этого нам становится еще забавнее. Если посмотреть на выражение лица моей сестрицы, можно помереть со смеху. Мы-то его видим. Она уже в десять лет была ломакой. Я кричу:

– Тело, словно из мрамора!

Микки давится от смеха, он не успел проглотить вино, и оно выливается у него изо рта прямо на скатерть, Флоримон качается на стуле, согнувшись пополам и держась за живот, а малышка и Бу-Бу, хотя и не в курсе дела, хохочут громче всех. Им неловко, но сдержаться они не могут, а я просто захожусь в кашле, но остановиться не могу. Вот так. Так все и происходит, потому что не слишком-то красиво со стороны этого Девиня, которого я и в глаза-то не видела, заделать бедной женщине ребенка, а потом его не признать. Ну и, конечно, не обязательно доживать до моих лет, чтобы догадаться, что будет дальше: малышка вдруг замолкает, когда другие еще смеются, у нее слишком тяжело на душе, она роняет голову на руки на столе, среди тарелок, и ее плечи и спина сотрясаются от рыданий.

Все застывают и с жалостью на нее смотрят, даже моя сестра, эта дура набитая, а Флоримон кладет руку на голову малышки, что-то тихо говорит ей. Потом помогает ей встать, и они идут наверх, в свою комнату. Сестра, Бу-Бу и Микки смотрят на меня, будто ждут объяснений. Я только говорю им:

– Она хорошая девочка. Я тоже хотела бы пойти спать.

Пришлось ждать два или три дня, чтобы остаться наедине с Эль. В старости становишься страшно нетерпеливой. Она надела новое платье, которое ей сшила мать, белое в голубой и бирюзовый рисунок. Голубой – точно подходит под цвет ее глаз. Она собирается поехать на трехчасовом автобусе, навестить свою учительницу в Брюске. Сестра стирает постельное белье возле крана. Бу-Бу после обеда ушел с Мартиной Брошар и еще одной девочкой, не из местных. Он мне сказал, что едет с ними собирать лаванду в горах. Мамаша Брошар умеет все превратить в деньги, она шьет мешочки, заполняет их сушеной лавандой и продает туристам – держать в шкафах. Не знаю, которая из девушек приглянулась Бу-Бу, но одно я знаю точно – он будет из последних сил карабкаться по склонам вовсе не для того, чтобы обогатить мамашу Брошар. Что тут скажешь, дело молодое.

Я говорю малышке:

– Я много думала и хочу поговорить с тобой до того, как вернется сестра.

Она в это время чистит зубы над раковиной, как каждое утро, каждый вечер и всякий раз, когда куда-то идет. Она знаком показывает, что не может ответить. Малышка – поразительная чистюля во всем, что касается ее самой. Однажды она пристыдила сестру, когда мы садились за стол. Взяла стакан и посмотрела его на свет, повернувшись к окну, а потом молча пошла и перемыла его. А на все остальное, к чему она ни прикасается, ей глубоко наплевать. Можно на месяц бросить всю грязную посуду на кухонном столе, и она будет есть во дворе, держа тарелку на коленях. Сестра ее ненавидит за это еще больше, а мне смешно.

Я ей говорю:

– Хватит чистить зубы, сядь со мной.

Она смотрит на меня несколько секунд, все губы вымазаны пастой, потом, отодвинув занавеску, смотрит в сторону родника, потом полощет рот, вытирает его полотенцем и подходит. Готова поклясться, что она знает, о чем я хочу с ней поговорить. Я ее прошу:

– Садись.

Она берет со стула подушку, кладет ее на пол возле моего кресла и садится, как она любит, обхватив руками коленки.

Я глажу ее по волосам, они у нее такие густые, такие красивые. Она отстраняется.

И я знаю, хотя и не слышу, что она говорит мне:

– Ты меня растреплешь, я битый час их укладывала.

Теперь я знаю, как она говорит. Но никогда не услышу, какой у нее голос, и об этом тоже буду сожалеть до конца своих дней. Сестра описала ее голос. Не нашла других слов, кроме «писклявый» и «работает под девочку». Еще она объяснила, что малышка говорит с немецким акцентом. Это меня удивило. И я спросила у нее самой. Она мне ответила, что делает это нарочно, чтобы выглядеть необычно. Клянусь, если бы ее не было, ее следовало бы обязательно придумать.

Я говорю:

– Не бойся, я тебя не растреплю.

Она отвечает что-то типа: «О’кей, хоккей, не растреплешь – значит не растреплешь. О чем ты хотела со мной поговорить?»

Я отвечаю:

– Я рассказываю о своей юности, о Марселе, о Соссе-ле-Пен[43], и ты меня слушаешь. Но сама никогда не спрашиваешь о том, что хотела бы узнать. Можешь спросить.

Она не шевелится и не отвечает. Я говорю:

– Ты хочешь узнать, кто был водителем грузовика, на котором привезли механическое пианино в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году, за восемь месяцев до твоего рождения. Я не так глупа, как ты думаешь. У меня куча свободного времени, чтобы думать.

Как она неподвижно сидит, до чего густые и блестящие волосы у меня под рукой. Мне просто самой нужно было ей сказать то, что я помню, вовсе не обязательно расспрашивать меня об этом. Я тоже хочу быть не такой, как все. Я знаю, что хотя я ничего ей не сказала, но сумела заинтересовать. Боюсь только, что потом она не захочет больше себя утруждать, перестанет садиться возле меня и слушать. Я не смогу больше доверять ей свои воспоминания, и тогда они, одно за другим, угаснут в памяти, раньше, чем не станет меня. Когда я начинаю рассказывать другим, они сразу же находят какие-то неотложные дела. Сестра начинает убирать. Микки чинит велосипед, Бу-Бу делает уроки. Флоримона никогда не бывает дома или почти никогда. Он зарабатывает деньги на всю семью, и у него нет времени слушать Коньяту.

Я говорю малышке:

– Взгляни на меня.

Касаюсь ее лица и поворачиваю к себе. Она смотрит на меня своими голубыми глазами, которые, кажется, глядят мимо, но, уверяю вас, все прекрасно подмечают. Я говорю шепотом:

– Спроси у меня.

Она осторожно мотает головой, не спуская с меня глаз. У нее перехватило дыхание, но она упрямится.

Я наклоняюсь к ней и говорю:

– Бездетные женщины, как я, очень наблюдательны, ведь им бы хотелось сейчас иметь такую дочь, как ты.

Она не понимает, что я хочу сказать, и гордо отвечает:

– У меня уже есть мать.

Я говорю:

– Да знаю я, глупышка. Я пытаюсь объяснить тебе, что ты можешь мне доверять.

Она поводит плечом, ей наплевать. Я повторяю:

– Спроси у меня.

Она произносит по слогам:

– Что спросить? Кто привез это мерзкое пианино? Какое мне до этого дело, по-вашему?

Она пытается вскочить, но я удерживаю ее за руку. Когда я хочу, то могу еще найти в себе силы. Я говорю:

– Ты спрашивала у Флоримона и у Микки. Но они были тогда маленькие и не помнят. Ты спрашивала у моей сестры. Но ее в тот вечер вообще не было дома. Она уехала в Панье помочь мамаше Массинь, у той умер муж. А знаешь, как умер папаша Массинь? Его раздавило трактором. Сестра вернулась только на следующий день приготовить нам поесть. Потому-то я так хорошо все помню. Только я одна могу тебе все рассказать. А ты не хочешь меня спрашивать.

Несколько секунд она раздумывает, не сводя с меня своих голубых глаз. Потом принимает решение и говорит мне одними губами:

– Я ни о чем не буду вас спрашивать. Хочу выйти замуж за Пинг-Понга, точка.

Она встает, резко одергивает платье и добавляет очень четко и беззвучно:

– Голова садовая.

И уходит, резко хлопнув дверью, чтобы успеть на автобус в Ле-Бюске.

Я встаю, опираясь рукой на длинный стол, чтобы сделать несколько шагов. Кричу:

– Элиана!

Я не заметила, проходила ли она мимо окна, потому не уверена, ушла ли она уже со двора. Я говорю достаточно громко, чтобы ей было слышно, если она еще стоит под дверью:

– Его зовут Лебалек. Он приезжал со своим свояком. Лебалек! Ты меня слышишь?

Я вижу, как шевелится ручка двери, дверь открывается, и она появляется на пороге. Смотрит на меня, и кажется, что она сразу же постарела, ей можно дать намного больше ее двадцати, и такое холодное, каменное лицо. Я говорю:

– Лебалек. Он работал у Ферральдо, хозяина Микки. Они прямо здесь пили вино – он, его свояк и мой тоже. Было уже поздно, во дворе, там, за твоей спиной, лежал снег.

Малышка инстинктивно поворачивает голову, чтобы взглянуть назад. Я спрашиваю:

– Там моя сестра?

Она спокойно показывает жестом, что нет. Я говорю:

– Лебалек сидел в конце стола, вот там, его свояк здесь, а Лелло на моем месте. Они втроем вытащили пианино из кузова грузовика и оставили во дворе. Флоримон путался у отца под ногами. Они еще час примерно болтали и смеялись, как водится в мужской компании. Потом крепыш Лебалек и его свояк уехали.

Она не открывает рта. Стоит очень ровно, в своем новом платье, с постаревшим лицом, окаменев. Я говорю тихонько:

– Войди. Закрой дверь.

Она закрывает дверь. Но с другой стороны. Закрывает прямо перед моим носом и уходит. Я кричу:

– Элиана!

Но больше она не возвращается. Я шаг за шагом добираюсь до своего кресла. Не понимаю, который час. Утро или вечер. Усаживаюсь. Чувствую, как колотится сердце и нечем дышать. Стараюсь думать о чем-то другом. Она хорошая девочка, и мне хочется, чтобы она такой и осталась – хорошей девочкой.

Я вспоминаю, как радовался мой муж в 1938 году, когда мы думали, что у нас будет ребенок. Это было летом, как сегодня, но солнце стояло намного ниже. Меня отвезли в больницу. Но оказалось, что это ошибка, я не могла иметь детей или он не мог. Мы продолжали жить или, по крайней мере, считали, что живем. Он служил в трамвайном управлении. Сестра вернулась в Динь, работала гладильщицей. Я получила диплом, хотела стать учительницей, как та, навещать которую поехала сейчас малышка. Но в жизни никогда не получаешь того, что хочешь. У вас убивают мужа. А сказать нечего. У вас одно за другим отбирают лето, а теперь солнце так далеко, что даже в июле холодно. Молчите. В субботу, послезавтра, малышке исполнится двадцать лет. Я могу дать ей две тысячи из моих денег. Останется шесть. Вполне достаточно для похорон двух вдов. Я все время спрашиваю себя, как же я могла 27 мая 1944 года отпустить руку своего мужа, когда упала бомба. Не знаю. Необъяснимо. Не могу поверить, что бомба оказалась сильнее нас.

Обвинительное заключение

Они приехали в середине дня, солнце стояло прямо над головой. На горах и соснах, перед домом – повсюду лежал снег, но солнце было горячим, как в апреле. Я знала, что до вечера будет хорошая погода, а потом подует северный ветер и снова пойдет снег. Я разбираюсь в том, что творится и на земле, и на небе. Я ведь из крестьянской семьи. Я родилась в Фисе, в Тироле. Все считают, что я немка, но я австриячка. Для французов это одно и то же. Они зовут меня Ева Браун.

Когда мне было двенадцать или тринадцать лет, мы с матерью и кузиной Хэртой мыли полы в большом берлинском отеле «Цеппелин», а ужасно противный портье, который давал мне затрещины, стоило мне замешкаться, вдруг сказал:

– Смотрите, там, на улице, Ева Браун.

Все подбежали к огромным – от пола до потолка – окнам. Он нас разыграл. Правда, мы и в самом деле увидели, как из министерства напротив выходит белокурая молодая женщина вместе с другими дамами и офицерами. Помню ее аккуратно уложенные волосы, шляпку и миловидное лицо. Там стояло много серых автомобилей. Но это точно была не Ева Браун. Директор отеля, хороший человек, его звали герр Шлаттер, сказал нам:

– Не стойте тут. Расходитесь.

Это было на самой красивой улице Берлина Вильгельмштрассе, напротив Министерства авиации. В холле гостиницы висело керамическое панно с изображением цеппелина, похожее на гигантскую почтовую марку за семьдесят пять пфеннигов. Но до этого я жила в Фисе, в Тироле. Я хорошо знаю землю, небо и горы.

Когда они приехали, я была на опушке леса. Я видела, как грузовик ползет по склону, поворот за поворотом. Это было в субботу, в ноябре 1955 года. Я поняла, что они поехали не по той дороге. Не доезжая четырех километров до Арама, есть развилка, и бывает, что водители ошибаются. А кто иначе стал бы подниматься к нам? Я держала за передние лапы кролика, попавшего в силок, который Габриэль поставил метрах в двадцати от дороги. На мне было старое американское пальто, накинутое прямо на комбинацию, и резиновые сапоги. Наверное, вышла помыться после того, как все утро убирала в доме. А еще, наверное, я вышла неодетой, потому что увидела из окна спальни дохлого кролика. Как я уже говорила, у нас здесь совершенно безлюдное место.

Я сделала несколько шагов по снегу в сторону грузовика. В кабине их сидело трое, но вышел только шофер. Высокий, волосы ежиком, куртка с меховым воротником. Он сказал мне:

– Кажется, мы не туда заехали. А где Арам?

Когда он говорил, у него изо рта шел пар, хотя солнце жарило, как в апреле. Мне было двадцать семь. Одной рукой я запахивала пальто на груди, в другой держала мертвого кролика. Я ответила:

– Вы ошиблись на развилке. Нужно было взять налево и ехать вдоль реки.

Он кивнул, показывая, что понял. Его удивил мой акцент, и он покосился на мои голые коленки, торчавшие из незастегнутого пальто. Не знаю почему, я добавила:

– Извините.

Остальные тоже смотрели на меня через стекло грузовика. Он сказал:

– Хороший у вас кролик.

Повернул голову в сторону дома, вокруг – только горы. Он сказал:

– Спокойно у вас тут.

Я не знала, что ответить. Все было в снегу, и стояла полная тишина, только медленно работал мотор. Наконец он сказал:

– Ну ладно, до свидания. Мы поехали.

И залез в свой грузовик. И все втроем они продолжали смотреть на меня. Я подождала, пока они развернутся и отъедут, а потом пошла к дому.

Я оставалась одна с прошлого вечера и до следующего дня. Габриэль раз в три недели неукоснительно ездил навещать свою сестру Клеманс в Пюже-Тенье. Меня она видеть не желала. По тому, как было тихо в доме и вокруг, и по тому, как я держалась, должно быть, шофер догадался, что больше никого нет. Но это не вызвало у меня беспокойства. В то время я была страшно застенчивой, больше, чем сейчас, но не из пугливых. Я растеряла почти весь свой страх в последние месяцы войны.

Я освежевала кролика и отнесла его в кладовую в погребе, там уже их лежало несколько тушек. В ту зиму мы питались исключительно кроликами. Потом я еще что-то поделала, уже не помню что. Часам к двум-трем я оделась. В эту минуту, стоя перед зеркалом в спальне, я подумала об этих троих из грузовика. Особенно о том, как один из них разглядывал меня через стекло, на дороге, когда у меня под пальто была одна комбинация. И сердце у меня сильно забилось. Это было даже не волнение, а что-то иное. Мне стало стыдно, это правда. И пусть я не любила Габриэля – разве что вначале, когда мы вместе бежали из Германии, – но я никогда ему не изменяла. И все-таки у меня всегда начинает сильнее биться сердце, когда мужчина неотрывно смотрит на меня и мне кажется, что он меня хочет. Поскольку я никогда не изменяла, то говорила себе, что это, мол, из «чистого кокетства». Теперь я знаю, что я такая же, как моя дочь, или, увы, она стала такой же, как я. Она думает, что ее любят, если хотят с ней переспать. Я так и не открыла ей всей правды, когда она донимала меня, я просто не могла. Да никто бы не смог. Я не сказала ей, что перед зеркалом в спальне, пока я еще не надела платье, горло мне сжало приятное волнение. Я не сказала ей, что в тот момент успела бы еще спуститься в деревню и спрятаться у кого-то в доме, объяснив, что осталась одна и мне страшно. Они бы назвали меня Евой Браун, переглядывались бы с такими лицами, что я в очередной раз почувствовала бы себя униженной, зато тогда ничего бы не случилось. Вместо всего этого я говорю своей дочке:

– Все так. Я не могу сожалеть о том, что произошло. Иначе тебя бы не было, понимаешь? Пусть лучше я тысячу раз умру, только бы ты была здесь.

Она не понимает, она не может переключиться со своей единственной мысли, не может перестать думать о своем папочке, которого у нее отобрали в другой страшный день.

Да, я не забыла, что, прежде чем надеть через голову трикотажное синее платье, я на секунду замерла перед зеркалом, вспомнив глаза того мужчины. Не водителя в куртке, который со мной разговаривал, и не самого молодого, в баскском берете[44], курившего в кабине. А того, с черными блестящими глазами, густыми черными усами, того, кто понял, что под пальто у меня ничего нет, кроме комбинации, и захотел меня. Я смотрела на себя в зеркало его глазами и почувствовала, как сильно забилось сердце. А может быть, я все это придумала, чтобы наказать себя за другие грехи. Возможно, на самом деле у меня сжалось горло от страха, так неожиданно застывают звери, чуя приближение охотника.

Я была в большой комнате, когда они вернулись. Сквозь запотевшее окно я видела, как приближается грузовик, но теперь он подъехал к самому дому. Я подумала с замиранием сердца: «Нет, этого не может быть». Но я знала, что может, что это имеет прямое отношение к моей жизни. Я вышла на порог. Они все втроем вылезли из кабины. И молчали. Только самый молодой как-то криво улыбался, но его улыбка больше походила на гримасу. По тому, как они шли, стараясь идти ровно, я поняла, что они напились. Они подходили, держась на расстоянии друг от друга. Они пристально смотрели на меня и молчали, и в этом пустом и белом окружающем мире было слышно только хлюпанье грязи у них под ногами, там, где я расчистила снег перед домом.

Я закричала. Я побежала через большую комнату в подсобку, из которой позже сделали комнату моей дочери. У меня подкашивались ноги. Я не сразу смогла открыть засов на двери, а когда наконец открыла, один из них, тот, который говорил со мной утром, уже стоял рядом. Он ударил меня. Он что-то говорил, но что – я не понимала. Потом подошли те двое. Поволокли меня в спальню. Разорвали платье. Когда я закричала, снова ударили. Самый молодой сказал:

– Знаешь, что мы с тобой сделаем, если будешь орать?

Я лежала на полу и плакала. Он сказал:

– Мы сломаем тебе нос и выбьем кочергой все зубы.

Я осталась лежать на полу у ног тех двоих, а он пошел в большую комнату и вернулся с кочергой. Сказал мне со злостью:

– Ну давай, поори еще!

Тот, который говорил со мной утром, снял куртку, бросил ее на кровать и сказал, наклонившись ко мне:

– В твоих же интересах не рыпаться. Мы ничего тебе плохого не сделаем, если не будешь артачиться.

Самый молодой сказал:

– Снимай платье, сука.

Он помахал кочергой у меня перед лицом, я плакала и сказала «да». Я встала, сняла разорванное платье. Тогда они толкнули меня на кровать. Тот, который говорил со мной утром, все время повторял:

– Ну-ну, будь умницей. Потом мы тебя отпустим.

Они сорвали с меня трусы и изнасиловали. Сперва, когда на мне был самый молодой, остальные держали меня за руки и за ноги, но увидев, что я не сопротивляюсь, отпустили. Черноглазый и темноволосый был вторым, он целовал меня в губы. Тот, который говорил со мной утром, остался со мной в комнате наедине. Когда он получил причитавшееся ему удовольствие, он сказал:

– Вот и правильно, что не стала скандалить. Подумаешь, делов-то, а так можно и без лица остаться.

Он пошел в большую комнату к остальным, оставив открытой дверь. Я больше не плакала, я не могла ни о чем думать. Я слышала, как они роются в буфете, ищут выпивку и наливают себе. А потом черноглазый с густыми усами подошел ко мне и сказал:

– Иди. Они голодные.

Я хотела достать одежду из шкафа, но самый молодой заметил это и кинулся в комнату с криком:

– Оставь!

Он схватил меня за руку и выволок в большую комнату. Когда я лежала на кровати, они оторвали бретельки от комбинации, и теперь мне приходилось поддерживать ее одной рукой, чтобы прикрыть грудь. Они увидели и стали смеяться.

Потом они заставили меня пить вино. Большими стаканами. Самый молодой держал меня за волосы и приговаривал:

– Давай пей, красавица.

И смотрел на меня злыми глазами. Я приготовила кролика. Я потеряла представление о времени, знала только, что уже темно. В какой-то момент черноглазый, которого те двое называли Итальянцем, открыл дверь во двор, и я увидела темноту и белый снег. Он дышал холодным свежим воздухом. Самый молодой сказал водителю грузовика:

– Посмотри, сколько звезд. Правда красиво?

Он хотел, чтобы я тоже вышла посмотреть. Через открытую дверь было только слышно, как в горах воет северный ветер. Я опьянела и, чтобы не упасть, должна была держаться за стену.

Пока они ели, пили и заставляли меня пить, водитель грузовика посадил меня к себе на колени. Они говорили, что им не хватает музыки. Они смеялись. Кажется, я тоже, но, наверное, и плакала, я впервые в жизни была пьяной. Они накинули на меня пальто и заставили выйти на снег. Они показали мне механическое пианино в кузове грузовика. Оно было массивное и высокое. Они включили фонарь над входной дверью: оно оказалось темно-зеленого цвета, а впереди на корпусе нарисована большая золотая буква «М». Для устойчивости оно было привязано веревками. Они его завели. Я упала на колени в снег, прикладывала его ко лбу, к щекам и слушала среди ночи мелодию «Розы Пикардии», которую ветер должен был уносить порывами в сторону деревни. Водитель грузовика поднял меня с земли, он хотел со мной танцевать. Но я не могла. Я повисла у него на руках, чувствовала, как голова болтается на его плече, а ноги волочатся по снегу.

Позже они выпили водки и меня заставили пить, а самый молодой велел мне раздеться, чтобы продолжить мучения. Я услышала, как Итальянец сказал:

– Хватит. Достаточно.

Но и молодой, и водитель хотели еще. Я помню, что внушала себе: «Мне все равно. Теперь мне уже все равно». У меня остались только какие-то обрывочные воспоминания обо всем этом. Не помню, сколько все длилось. Я им сказала, что меня зовут Паула. Я курила французскую сигарету, которую мне дал самый молодой. Когда я смотрела на их лица, мне казалось, что я знаю их уже очень-очень давно. Они отвели меня в спальню и снова насиловали, а самый молодой заставлял меня повторять, что я «их женушка». Когда я закрывала глаза, все начинало безумно кружиться, весь мир качался вместе со мной.

Позже меня вырвало в раковину. Они накинули на меня пальто, а водитель грузовика заставил присесть на скамейку у стола и сам надел на меня резиновые сапоги. Они вытащили меня на улицу, говоря, что уезжают, а я должна с ними попрощаться. Они по очереди целовали меня в губы, я не сопротивлялась, хотя в душе мне этого не хотелось. Вовсе не потому, что после всего, что они со мной сделали, это имело какое-то значение, я рассуждала с точки зрения пьяной женщины – боялась, что от меня пахнет блевотиной. Самый молодой сказал:

– Советую тебе помалкивать. Иначе мы можем вернуться. И тогда сломаем тебе нос и выбьем все зубы.

Прежде чем забраться в кабину, он добавил:

– Во всяком случае, мы втроем подтвердим, что ты сама этого хотела.

Итальянец остался последним возле грузовика. Его шатало. Он был в пиджаке и брюках из толстого вельвета. Он с трудом извлек из кармана золотой зажим для денег и вынул несколько банкнот. По сегодняшнему курсу – сто франков. Я тихо сказала «нет», но он глухо пробормотал:

– Бери, бери.

Положил деньги мне в ладонь и зажал мне пальцы.

Я смотрела, как свет фар и красные огни грузовика сначала удаляются по спуску с холма, а потом исчезают за соснами. Пальто было надето на голое тело, и мне стало холодно. Я была счастлива, что ощущаю холод. Не доходя до открытой двери, я снова упала в снег. Я вползла в дом, волоча за собой пальто. Когда я почувствовала под собой плитки пола, я ногой захлопнула дверь. Несмотря на полный сумбур в голове, я мало-помалу осознала, что не смогу добраться до постели. Я легла на пальто и подоткнула его под себя. Я подумала: «Плита еще горячая. Нужно лечь рядом». Но уже не могла. У меня ничего не болело, во всем теле была одна пустота. Я слышала странный прерывистый звук, но он шел не от будильника на каминной полке. Я долго не могла понять, что это, пока не догадалась – это у меня стучат зубы. Тогда я завыла во весь голос и разрыдалась, надеясь, что до завтрашнего дня я уже не доживу.

Когда вернулся Габриэль, он нашел меня на том же месте: я лежала на полу, сжавшись в комок под своим пальто. Ногами я упиралась в дверь и пришла в себя, когда он стал ее открывать. Он был недоволен, потому что фонарь снаружи горел всю ночь. Я отодвинула ноги, тогда он толкнул дверь и увидел меня. Он также увидел грязные тарелки и бутылки на столе и беззвучно замер на пороге. Потом взял меня на руки и отнес на кровать. Простыни и одеяло валялись на полу, он поднял и укрыл меня. Он лег со мной рядом, чтобы я согрелась и перестала дрожать. Он говорил:

– Этого не может быть, не может быть.

Потом через занавески стал пробиваться яркий свет, и я решила, что, наверное, долго спала. Я открыла глаза, когда Габриэль вошел в комнату, и удивилась, что я не в погребе, где спала последние недели в Берлине. А ведь в этом доме я прожила уже больше девяти лет.

Он пошел варить кофе. Я слышала, как он зажигает плиту. Наверное, он долго размышлял о том, что творится в большой комнате, потому что, когда вернулся, сказал только:

– Подонки. Я пойду в полицию.

Он был в пальто и кашне. Я выпила большую кружку кофе. Я чувствовала, что у меня распухли губы, словно стали какие-то чужие, и правый глаз тоже. Накануне я не обратила на это внимания, но по тому, как Габриэль прикасался к моему лицу, поняла, что, наверное, остались следы побоев. Он спросил меня:

– Ты их знаешь? Они местные?

Я сделала отрицательный жест. Он повторил:

– Я пойду в полицию.

Я-то знала, что он не пойдет. И сказала, чтобы облегчить ему участь:

– Даже если их найдут, мне не поверят, они предупредили. Они скажут, что я сама хотела.

Он посмотрел на меня и нервно помотал головой:

– Тебя же били, это видно невооруженным глазом.

Тогда я сказала:

– Ты тоже меня бил, это видно невооруженным глазом.

Я помолчала и добавила:

– Не нужно никуда идти. Все узнают и будут над нами смеяться.

Он ударил себя кулаком по бедру, не вставая с кровати, но ничего не ответил.

И долго сидел так неподвижно. А потом сказал, не поворачиваясь ко мне:

– Я их отыщу. И убью своими руками.

Я понимала, что и этого он не сделает. Ему тогда было тридцать три, а когда мы познакомились – двадцать три. Он боялся всего на свете. Гордился тем, что служит дорожным рабочим и одновременно инспектором от муниципалитета – отвечает за содержание прилегающей к дорогам территории, чувствовал себя под защитой своего нагрудного знака, на котором было написано: «Представитель власти». Не считая меня и жалких бродяг, он никогда ни с кем не вступал в пререкания, кроме тех случаев, когда речь шла о деньгах. Скупость была в нем даже сильнее трусости, именно за это я его не любила. Я только один раз попросила его жениться на мне: в 1946 году, перед тем как родился наш ребенок. Но он так этого и не сделал, потому что не хотел ссориться со своей сестрой Клеманс, которой кое-что перепало от семьи ее мужа, и она обещала оставить ему все это в наследство. Если я правильно поняла после стольких лет, речь шла о ее доме в Пюже-Тенье и трех гектарах виноградников.

Мы провели то воскресенье вдвоем дома, чего давно не случалось. Он обещал пойти расчистить снег перед мэрией и на дороге, по которой дети ходили в школу, но не пошел. Я встала и оделась. Посмотрела на себя в зеркало: на скуле чернел кровоподтек, и губы с той же стороны вздулись. Вокруг правого глаза все тоже распухло, так было однажды в Фисе, когда меня укусила оса. Я простудилась, и хотя меня это мало беспокоило, ведь я почти никогда не болею зимой, но когда я увидела свое отражение, мне снова захотелось плакать. На руках и ногах тоже остались отметины, но не такие заметные, а на левом плече – синяк после того, как один из них ударил меня кулаком, когда они поймали меня в подсобке. Именно это место болело у меня дольше всего.

Я рассказала Габриэлю о том, что произошло, старалась, как могла, выбирать слова, чтобы пощадить его, но все-таки это не мой родной язык. Весь день он ходил взад-вперед, донимал меня вопросами, от которых ему должно было стать только больнее, и без конца пил вино, чтобы убедить себя, «что он их убьет своими руками». Я помыла посуду, привела дом в порядок, пошла задать корм курам. В какой-то момент мне захотелось смеяться, видя, что жизнь продолжалась, и, если так можно выразиться, ничего не случилось. Габриэль, ходивший за мной по пятам, спросил:

– Чему ты смеешься?

Я ответила:

– Не знаю. Нервы.

Он опустил голову. Он еще долго слонялся по большой комнате, потом неожиданно надел сапоги и кожаную куртку и сказала мне:

– Я пойду за врачом. Ты меня плохо знаешь. Они у меня заплатят, даже за врача.

И он пошел пешком в деревню позвонить. Наступила ночь. Я снова с тряпкой в руке привела в порядок весь дом, на случай если придет врач. И в эту минуту, будто отрывок из сна, я снова увидела, как Итальянец сует мне в руку деньги, а потом садится в грузовик. Я нашла две смятые купюры в кармане своего пальто цвета хаки. Не знаю, то ли у меня был жар, то ли от страха, что все обернется против меня, но я дрожала с головы до ног. Я бросила деньги в топку плиты, подождала, пока они не сгорят дотла, и только потом закрыла заслонку.

Когда через три четверти часа вернулся Габриэль, он сказал мне:

– Сегодня воскресенье, доктора нет дома, но ему передадут.

Тогда я подумала, что он, как обычно, в последний момент вообще не решился ни позвонить, ни предпринять еще что-либо, и в глубине души успокоилась. Но я ошиблась. Доктор Конт приехал на своем автомобиле, когда мы сидели за столом, и Габриэль плакал. В то время доктору Конту было сорок лет. Он обходил все окрестные деревни в своих резиновых сапогах и толстой клетчатой куртке – лечил детей, принимал роды. Я не слишком его уважала, потому что была глупой, а он выглядел не так, как, по моим представлениям, должен был выглядеть врач, но с того вечера мое мнение о нем сильно изменилось. Он осмотрел меня в спальне, попросив Габриэля подождать за дверью, и сказал:

– Если ты хочешь обратиться в полицию, я тебя поддержу.

Я сказала, что не хочу, чтобы все узнали. Он только покачал головой и вышел, пока я одевалась.

Он сел за стол в большой комнате, выписал рецепт, а я налила ему бокал вина. Он сказал Габриэлю:

– Ее избили, я могу это подтвердить. Что вы собираетесь делать?

Габриэль сказал:

– Избили? А остальное?

Доктор Конт пожал плечами.

– Ведь ее изнасиловали? – сказал Габриэль.

Доктор Конт ответил:

– Ее изнасиловали, потому что она мне это сказала, а я ей верю. Итак, что вы собираетесь делать?

Габриэль сел напротив него на другом конце стола и сказал:

– А что бы вы сделали на моем месте?

Доктор Конт ответил:

– На вашем месте я не стал бы терять целый день. И в любом случае, их бы уже нашли. Сейчас, если хотите, я могу отвезти вашу жену в больницу в Драгиньян. И тогда у нас на руках будут все необходимые доказательства.

Габриэль посмотрел на меня, потом опустил голову. Я сказала:

– Габриэль ни при чем, я сама этого не хочу. Я здесь чужая. Деревенские станут над нами смеяться, будут говорить, что я развратная женщина, никто мне не поверит.

Доктор не выпил свой бокал. Взял со стола чемоданчик, поднялся и сказал мне:

– Я с тобой не согласен.

Я встретилась с ним глазами, они у него были голубые, окруженные сеточкой морщин, глаза усталого человека, который не был согласен ни со мной, ни со многим другим на свете.

Мы познакомились с Габриэлем в апреле 1945 года, когда бежали из Берлина – с матерью и другими беженцами шли за колоннами солдат, двигавшимися в сторону юга. Это было ранним утром, в деревне неподалеку от Хемница. Мы уже потеряли кузину Хэрту, которая была старше меня на три года, это случилось между Торгау и Лейпцигом, мы оказались в разных грузовиках. Но именно в то утро мы с матерью потеряли друг друга. Думаю, она пошла в другую сторону, на запад, к Касселю, где жили ее друзья, и по пути умерла.

Когда я впервые увидела Габриэля, он был похож на бездомного пса – в длинном черном дождевике с оторванным рукавом, на уши натянута вязаная шапка; он пил воду из родника в той деревне, название которой я забыла. Мне было семнадцать, и, хотя ему на шесть лет больше, у него был какой-то виноватый вид, как у всех французов, словно его наказали за проступок, которого он не совершал. Я сразу поняла, что он француз. Я тоже хотела пить, но это был его родник. Наконец мама огрела его сумкой по спине.

Мы пошли в деревню втроем. Я немного говорила по-французски, научилась в Берлине от таких же, как он, согнанных на принудительные работы. Я поняла, что он тоже хочет двигаться на юг. Мама сказала, что пойдет поищет ветчину, она слышала, что ее можно здесь раздобыть. Ей тогда было, как мне сейчас, – ровно сорок пять лет. Светлая шатенка, она собирала волосы в узел на затылке и закалывала шпильками. На ней было старое черное пальто с воротником из выдры; именно такой я видела свою мать в последний раз. Тогда я, разумеется, этого не знала и была рада, что мы уже отошли далеко от Берлина и что я немного говорю по-французски, мне казалось, что все уладится. Мы снова отправились на поиски грузовика, и на сей раз было достаточно бензина, чтобы довезти нас до Дуная. Мать много раз говорила:

– Когда ты увидишь Дунай, все наши невзгоды останутся позади.

В какой-то степени она была права, разве что Дунай я увидела не в австрийском Линце, куда мы рассчитывали добраться, а намного дальше от него. Дунай – очень длинная река, длинная, как жизнь, а я тогда была еще совсем девочкой.

Когда на деревню налетели американские самолеты и начали бомбить колонну с солдатами, мы с Габриэлем бросились бежать по узким улочкам, какой-то офицер втолкнул нас в грузовик, угрожая револьвером, что застрелит нас. И вот тогда мама потерялась. Я кричала, что в деревне осталась моя мать, что нужно ее подождать, но грузовик не остановился, мама потерялась. С тех пор я изучала карты Германии. Но я забыла название той деревни. Я даже не помню, какой это был день. В апреле. Недалеко от Хемница. Накануне вечером в каком-то сарае она говорила, что нужно идти к Касселю, на запад, там у нее друзья, и наверное, она думала, что я тоже двинулась в сторону Касселя. Не знаю. Я написала в Кассель, написала в Фис. Никто ничего о ней не слышал.

Дунай я увидела в Ульме, дней десять спустя. Большая серая река, ничем не отличающаяся от других. Габриэль радовался, потому что сюда прибыли французские солдаты и на крепости[45] висел сине-бело-красный флаг. У меня уже было теплое пальто – шинель, которую я сняла в поле с убитого американского солдата. Французский офицер увел Габриэля на допрос. Я осталась одна в каком-то железнодорожном депо, а рано утром, когда бродила вдоль путей, неожиданно столкнулась с ним. Они избили его за то, что он не хотел идти в армию, а я все повторяла:

– Ну не плачь, не надо. Поедем в Фис, это моя родина, у меня там есть знакомые.

Сначала мы двигались в сторону Фиса, но теперь французские солдаты и танки прибывали со всех сторон через Вюртемберг[46], и в последнюю неделю апреля мы изменили направление и пошли на север. Габриэль не хотел оставаться среди соотечественников, боялся, что они с ним расправятся, считая трусом. Вместе с другими беженцами мы ночевали то в лесу, то в кузове грузовика, если попадался. Еду найти было намного легче, чем грузовик, особенно когда мы оказывались среди американцев. У них продовольствия было намного больше, чем у французов. И они с нами делились. Помню эти красивые картонные, словно вощеные, коробки – чего только в них не было: консервы «мясо с овощами», ананасы в сиропе, сыр, печенье, шоколад, сигареты и даже жевательная резинка «Дентин», все, что требуется солдату на сутки.

Когда было подписано перемирие, Габриэль несколько недель работал на американцев в Фульде[47]. У нас была комната в бараке, и Габриэль следил за работой немецких пленных, которые ремонтировали мосты. У нас было много еды, одежда, все необходимое. Однажды какой-то американский солдат даже положил на подоконник в нашей комнате шелковые чулки с письмом на плохом немецком, где приглашал меня на свидание. Я разорвала письмо и не пошла, потому что мы уже жили с Габриэлем, и я на других мужчин не смотрела.

Мы вернулись во Францию в августе 1945 года с огромным чемоданом, полным продуктов, и первым городом, который я увидела, был Лион. Габриэль продал там продукты и купил билеты в Ниццу, потом мы пересели на другой поезд, намного меньше, где задняя площадка в последнем вагоне была точно, как фильмах о Диком Западе. На нем мы доехали до Пюже-Тенье. Я ждала на улице, пока он разговаривал со своей сестрой Клеманс. Она открыла входную дверь, чтобы посмотреть на меня, но не вышла и даже не сказала мне ни слова. Я была тогда на третьем месяце беременности и очень волновалась, как бы Габриэль не отправил меня назад, потому что он во всем слушался свою сестру, а она не хотела иметь в семье австриячку. Помню, как я гадала на черных и белых камешках, сидя на краю дороги, останусь я здесь или нет. Я до сих вижу свою тень на земле, слышу, как жужжат на жаре насекомые. Мне было семнадцать, одна-одинешенька, мне было из-за чего волноваться. Мне кажется, что, если бы мне велели убираться оттуда, я не стала бы возражать и как-то вышла бы из положения. Я страшно робею, когда нужно говорить, но гораздо меньше, когда приходится действовать. Я бы вернулась в Фис или куда-то еще, но я не жалею об этом. Я уже верила в Бога, а Ему одному ведомо, как должно было случиться, чтобы у меня появилась моя малышка, моя Элиана.

Я потеряла первого ребенка, тоже девочку, через несколько часов после родов. Она прожила всего полдня рядом с моей кроватью в Араме, а потом перестала дышать, умерла. Я проносила ее всего семь месяцев, этого мало, и если бы я была в больнице и ее положили бы в инкубатор, не знаю… Конечно, мне было очень грустно, но я чувствовала, что избавилась от ответственности. Может быть, поэтому Господь наказал меня и захотел, чтобы десять лет спустя я заплатила страданиями за счастье родить Элиану. Я тоже не доносила ее даже восьми месяцев, но весила она два с половиной килограмма, была полностью сформирована – до кончиков ногтей и уже кричала, не успев полностью вылезти из моего живота. Роды принимал доктор Конт. Он засмеялся. Он сказал мне:

– Моя милая, июльские дети самые активные, но и самые строптивые, а вот та отравит вам жизнь наверняка.

Вот та. С первых же секунд ее появления на свет ее стали называть Вот-та.

Габриэль не хотел этого ребенка, поскольку он был не от него. Он говорил мне:

– Избавься от него. Сходи к доктору, объясни ему.

Я пошла в город на прием к доктору Конту. Это было в феврале 1956-го. Он опустил голову и сказал:

– Я не могу этого сделать. Я никогда не делаю. Это противоречит законам природы.

Я обрадовалась. Я почувствовала уважение и к нему, и к себе. Я сказала Габриэлю:

– Доктор считает, что это неправильно, и я тоже.

Он мне ответил:

– Мы найдем акушерку, она сделает.

Мы сидели в большой комнате на противоположных концах стола. Я накинула свое американское пальто и завязала толстый шарф – я только что вышла из машины. Я сказала ему:

– Нет, я хочу этого ребенка. Я не знаю, чей он, но мне все равно. Но если ты против, я вернусь в свою страну.

Он не ответил, но весь вечер и весь следующий день со мной не разговаривал. Потом он отправился в Пюже-Тенье посоветоваться с сестрой Клеманс. Когда вернулся, то сказал мне:

– Делай, что хочешь. Я этого ребенка никогда не признаю. Какой мне смысл?

Я сказала:

– Да, никакого смысла.

Я тогда стирала и продолжила стирку.

Когда родилась моя девочка, зарегистрировать ее в мэрии Арама пошел Габриэль. Он очень скоро вернулся домой бледный как полотно. Налил себе один стакан вина, потом другой и крикнул мне из большой комнаты:

– Я поругался с мэром, ты сама должна к нему пойти!

Я много раз просила его разрешить мне рожать в больнице, потому что тогда мы бы зарегистрировали ребенка там, где нас никто не знает, но он не захотел. Не захотел, считал, что больница очень дорого стоит. Дома я поднялась на третий день, и мэр прислал за мной одного лесоруба на грузовике. Я ужасно боялась, что, пока меня нет дома, Габриэль что-то сделает с ребенком.

Мэр, месье Рока, оказался очень славным человеком. Он мне сильно помог, когда я через два года получала гражданство. Он мне сказал:

– Видимо, Девинь не хочет признать себя отцом ребенка. Тогда вы должны подтвердить мне это.

Я ответила:

– Девинь не отец.

Месье Рока густо покраснел. Он не осмелился спросить меня, чей же это ребенок, и долго кусал губы, не глядя на меня.

Я сказала:

– Я не знаю, кто ее отец.

Он опустил голову и внес Элиану в книгу актов гражданского состояния. Я сама дала ей все эти имена; Мануэла – потому что так звали мою мать, Хэрта – в честь кузины. А почему Элиана – не знаю. Мне очень понравилось имя. И нравится до сих пор. Мэр, месье Рока, сказал:

– Девинь – ничтожество.

Я ответила:

– Нет, просто он не отец, и этим все сказано.

Прежде чем выйти из небольшой комнаты, как раз над детским садом, который размещался в том же здании, я сказала ему, боясь поднять глаза:

– Месье Рока, прошу вас, если люди узнают, мне будет ужасно стыдно.

Он только покачал головой и сказал:

– У вас очень усталый вид. Поезжайте домой и забудьте об этом. Я ведь тоже далеко не монах.

Он никому не проговорился о том, что написал в книге актов гражданского состояния. Еще до того, как затопили Арам, он вышел на пенсию и уехал в Ниццу. Один раз я послала ему туда открытку с новогодними пожеланиями. Я купила ее, потому что она была очень красивая, но на самом деле у меня нет знакомых, кого я могла бы поздравить с Новым годом. Адреса его у меня не было, я написала: «Месье Рока, бывшему мэру Арама, Ницца». Не знаю, дошла ли открытка.

Когда она была маленькая, все говорили: дочка Девиня. В детском саду – Элиана Девинь, и в начальной школе в Брюске тоже. Она не знала, что это не настоящая ее фамилия, пока мы не повезли ее в Гренобль к окулисту.

Это было в сентябре 1966 года, ей было тогда десять лет. Ее уже лечили в городе от близорукости, но из-за очков у нее начались мигрени, она не желала их носить, и еще из-за Габриэля: когда он выпивал, то начинал дразнить ее «четырехглазкой». Он говорил это беззлобно, потому что мало-помалу моя дочь стала для него всем на свете. Но когда он напивался, его охватывала ужасная тоска, и тогда уже было непонятно, потешается он над малышкой или злится на нее за то, что так ее любит.

На нее даже не распространялась присущая ему скупость. С тех пор как ей исполнилось два или три года и она начала ходить за ним хвостиком, повторяя: «Мой папуля», – он ни разу ей ни в чем не отказал, что бы она ни просила. Он возвращался вечером и выгребал из карманов куртки то, о чем она мечтала, – сначала мелкие игрушки и какие-то сладости, позднее – серебряное сердечко на цепочке, она до сих пор хранит его. Со мной она была всегда ласковой и послушной, но божеством для нее был папа. Чтобы произвести на нее впечатление, он хвалился, что пересек всю Германию и выжил, а она с восхищением смотрела на него своими огромными глазами, сидя у него на коленях за столом, и ужины растягивались допоздна. Я говорила:

– Нужно идти спать, завтра рано вставать.

Она отмахивалась от меня и говорила:

– Не мешай, дай мне поговорить с папой.

Он смеялся, целовал ее, такую крохотную по сравнению с ним, он чувствовал себя сильным, и даже мне, хотя я так хорошо его знала, он казался сильнее: так он гораздо больше походил на человека, с которым мне хотелось бы находиться рядом. Она тоже гордилась в свои пять, десять лет, потому что он работал инспектором, и ее соученики замолкали, проходя мимо него. Она гордилась своим отцом, именно тем, каким он был.

Как-то раз Габриэль сказал мне:

– Я навел справки насчет глаз малышки. Ее нужно везти в Гренобль.

Так она узнала, что у нее фамилия Вик. Окулист заполнял ей рецепт на новые очки и сказал:

– Элиана Вик.

Дочка никак не отреагировала. Она просто опередила меня, взяла у него листок и заглянула туда.

Мы пошли втроем пообедать в ресторане возле парка в Гренобле, и она сказала:

– А почему у меня не такая же фамилия, как у папы?

Около нашего стола в ресторане все время крутилась овчарка, дочка незаметно кидала ей кусочки мяса. Габриэль сказал:

– Это из-за войны. Я потом тебе объясню. Это ничего не меняет.

Перехватив взгляд своей девочки, я поняла, что Господь посылает мне новые испытания в наказание за мои грехи. Она ответила, сделав мгновенные подсчеты:

– Война давно закончилась, когда я родилась.

Мы продолжали есть, а Габриэль, у которого было очень скверно на душе, начал препираться с официантом из-за счета, лишь бы уйти от темы. Элиана молчала. Если ее не знать, можно было подумать, что ее интересует только овчарка, которая от нее не отходила. Но потом Габриэль повторил:

– Я тебе объясню. Это неважно.

Она смотрела на него, кивая головой, как бы соглашаясь, так ей хотелось ему верить. Никогда еще ни у кого, кроме нее, я не видела такого желания верить в услышанное и надеяться, что в ее жизни все останется по-прежнему. Габриэль сказал:

– Ладно. Пора идти, а то мы опоздаем на поезд.

Вернулись мы поздно, и малышка, которая после ресторана не произнесла ни слова, пошла прямо к себе в комнату, которую Габриэль соорудил для нее в пристройке. Габриэль заглянул к ней и долго с ней разговаривал. Вернулся он в спальню с покрасневшими глазами и сказал:

– Теперь я ее призна́ю. Это возможно.

И лег в кровать. Я размышляла больше получаса. Потом я ему сказала:

– Ты мог бы ее признать, если бы я подтвердила, что это правда. Но это неправда. Так или иначе, она должна узнать все, как есть. Я расскажу ей, когда она вырастет.

Габриэль ответил:

– Ты хочешь сохранить ее только для себя, ты не хочешь допустить, чтобы она была моей дочерью, вот и вся правда.

У меня в голове таких мыслей не было, но он оказался прав. Малышке было десять, мне – тридцать восемь. После ее рождения у меня были связи с другими мужчинами. Я не знала, что меня ждет в будущем.

И позднее я всегда была против того, чтобы он ее удочерил. В любом случае, это ничего бы не изменило. Он всегда был и оставался ее папой, а она постоянно льнула к нему, иногда даже сильнее, чем раньше. Но при этом возникало такое ощущение, что она страшится того, что ей предстоит услышать. С того дня – после нашей поездки в Гренобль – она полностью потеряла интерес к учебе и начала грызть ногти. Лет в тринадцать или в четырнадцать начала красить губы. Габриэль говорил, опустив голову:

– Пусть, ты ведь тоже красила в ее годы.

И именно мне приходилось быть с ней строгой и многое запрещать.

Она тогда перешла в среднюю школу. Хорошо училась только по арифметике, этот дар был ей отпущен с рождения, но ничем другим заниматься не желала. Если не было уроков, она всегда ходила с Габриэлем: он работал, а она сидела рядышком. Сперва он не разрешал, чтобы она помогла ему засыпать ямы на дорогах или подрезать деревья, но со временем стал позволять.

Габриэль тоже изменился. Женщина такое чувствует. Он теперь боялся зайти в комнату, когда она, например, мылась. Боялся взглянуть на нее другими глазами, не как на дочь, он тогда еще не подозревал, что это уже случилось. Как-то раз она ему сказала:

– Папа, ты больше не целуешь меня, как раньше. Ты меня разлюбил?

Он ей ответил:

– Ты уже большая.

И правда, она стала большой и красивой и понимала, что папа уже не заходит в комнату, когда она моется, и не обнимает ее так сильно и часто, как прежде. Она теперь меньше гордилась, что он инспектор, должно быть, слышала, как соученики подсмеиваются над папашей Девинем. Однажды она вернулась вся растрепанная, подралась с мальчиком, сыном плотника Пелегрена. Она мне сказала:

– Я ему врезала как следует, теперь он запомнит мои зубы.

На следующий день ко мне явилась мамаша Пелегрен. Ее сынок был на класс младше моей. Она сказала, что Элиана укусила его в руку, в плечо и даже в ляжку. Я засмеялась. Я ей ответила, что ее сын должен выбирать выражения, когда говорит о Габриэле. А она, мерзавка, мне ответила:

– Вы настоящая немка.

И ушла.

Еще несколько месяцев мы жили, как нормальная семья, но я понимала, что долго это не продлится. Я не знала, что произойдет, но чувствовала, что что-то непременно случится, а жизнь – штука длинная и коварная и нужно уметь все пережить.

14 октября 1971 года сразу после полудня дочка ушла с отцом подрезать деревья на обочине дороги. Ей было пятнадцать лет. Они вдвоем несли большую складную лестницу, он – впереди, я как сейчас их вижу. Несколько недель перед этим шли дожди. Было тепло, но земля вся размокла. Она вернулась два часа спустя в безумном состоянии, громко рыдала, сказала мне, захлебываясь, что била Габриэля лопатой по голове, била и не могла остановиться, и что она его убила.

Приговор

Я закрываю дверь, оставив внутри глухопомешанную тетку, и иду через двор. Иду на негнущихся ногах, в новом платье, которое шуршит при каждом шаге, кажется, внутри одна пустота, будто из меня выкачали всю кровь. Мать Скорбящих выжимает белье, которое стирала у родника, она вроде спрашивает меня, куда я собралась, но я не отвечаю.

Как только я выхожу за ворота, меня начинает шатать. Я опираюсь о стену и уговариваю себя стоять прямо, ведь я могу попасться на глаза любой гадине из деревни, но у меня так давит затылок, а в глазах то ли искры сверкают, то ли собираются слезы, поди разбери, так что вокруг все внезапно сжимается до крошечного клочка земли, на который я упала и стою на коленях, как мне кажется, уже целую вечность.

А потом, как всегда, это проходит.

Я встаю, слюнявлю пальцы и тру коленки, отчищая грязь, подбираю с земли полотняную сумку. Я уже не помню, куда собиралась идти. Ах да, навестить свою учительницу мадемуазель Дье в Брюске. Уже не нужно. Я просила ее навести справки о водителях грузовиков, которые могли приехать в Арам в ноябре 1955 года, но уже не нужно. В любом случае, она дура и как пить дать ничего не узнала. Она теперь мэр деревни, единственная, кто в курсе дела, правда, никому в голову не взбредет рыться в ее старых книгах записей актов гражданского состояния до тех пор, пока не вырубят все леса и нечем будет истопить печку. Ведь она должна была бы просто кончать по ночам при мысли, сколько я ей пообещала отстегнуть в обмен на маленькую, совсем крохотную любезность, касающуюся моей метрики. Но нет, ее не прошибить, сказала, что сама знает, что хорошо, а что плохо, и заладила одно – отец неизвестен. Дура набитая. Даже думать о ней не хочу.

Я иду по обочине, наступая на собственную тень, и скоро расплавлюсь на солнце. Не знаю, сколько прошло времени. А потом, кто, вы думаете, обгоняет меня на своем драндулете «404»[48], годном разве что на металлолом? Мерио, который раньше работал машинистом на железной дороге, а сейчас на пенсии. Он тормозит, как безумный, седые патлы прилипли ко лбу, и вежливо так обращается ко мне, будто я Дева Мария. Я отвечаю, что иду не в город, а к Массиням. Сажусь рядом с ним, такая вся из себя очаровашка, спасибо месье Мерио, платье прикрывает колени, в общем, все как положено. В его машине надо орать, и воняет кошками. Он мне кричит:

– Вы вроде бы замуж выходите за Пинг-Понга?

Я отвечаю:

– Да, прямо подмывает, не могу дождаться!

Он говорит:

– Что?

Ну точь-в-точь как Коньята. Но к нему я не испытываю и миллионной доли того, что испытываю к бедной старушенции, поэтому замолкаю. Через минуту он кричит, что его кота убили, и заводит долгую песню на тему, какие люди злые. Я согласно киваю, сочувствую ему от всей души, но совсем не слушаю. Боюсь, как бы старый шизоид не решил, что до сих пор ездит по рельсам, и не проморгал поворот.

Я думаю о Бу-Бу, о том, что он обвинил меня, будто я убила животное камнем. При чем тут я? Странный он, все-таки, Бу-Бу. А все потому, что он прямо-таки сохнет от желания переспать с Эль, боится, что когда-нибудь это случится, и готов обвинить ее во всех смертных грехах, чтобы она выглядела мерзкой, психованной или какой-то там еще. Мне противно даже палкой дотрагиваться до собак, кошек и прочей живности. Я и муравья не раздавлю. Не нужно ходить к гадалке, чтобы узнать, кто убил кота Мерио и кошку мадам Биг, но я не стукачка. И к тому же мне наплевать.

Выхожу целая и невредимая из машины как раз в начале дороги, которая ведет к ферме Жоржа Массиня. Говорю:

– Спасибо, месье Мерио, кланяйтесь от меня жене.

Он говорит:

– Надеюсь, нас пригласят на свадьбу?

Я отвечаю:

– А то!

Сама любезность, даже расплываюсь в своей фирменной ангельской улыбке. И все это ради старпера, который и так уже одной ногой в могиле, а его колымага рассыплется на составные части на следующем же крутом повороте. Я почему-то испытываю особую нежность к старикам, сама не знаю почему.

Я никогда не бывала на ферме у Массиней. Кругом красная земля и серые каменные стены. Она намного больше и ухоженнее, чем у Пинг-Понга. Когда я подхожу, во дворе начинает лаять цепная собака, и отовсюду, как чертики из табакерки, выскакивают сам Жорж, его три сестры, добрая сотня племянников и племянниц, мамаша, тетки, дядья и свояченицы – посмотреть, кто пришел. Из-за собаки я ближе не подхожу. Жорж идет мне навстречу, вытирая руки о штаны. Солнце жарит во все лопатки, и все вокруг высохло и наводит тоску.

Он говорит мне:

– Это ты?

Словно я приснилась. Я в ответ:

– Мне нужно с тобой поговорить. Ты очень занят?

Он секунду думает, потом изрекает:

– Если хочешь, можем поговорить здесь. Тебя никто не съест.

Все родственники застыли и смотрят на меня, как будто я Анн-Эмон[49], приехавшая посетить образцовую ферму. Говорю «нет», тем более что мне все равно нужно в город.

Жду его у выезда со двора, пока он выводит свой фургон из сарая. Семейству он ничего не объясняет. Хочет показать мне, что он здесь хозяин и ни перед кем не обязан отчитываться. Я сажусь рядом с ним и, пока мы едем по дороге, ведущей к шоссе, прошу его остановиться: он выполняет. Говорю, что пришла извиниться, потому что не смогу пригласить его на свадьбу. Он говорит, что понимает и нет проблем. С важным видом кивает. У него очень светлые вьющиеся волосы и квадратный подбородок, мне кажется, он похож на американского актера из фильма «Пейтон Плейс»[50], все время забываю его имя. На нем только нижняя майка, а руки у него того же цвета, что и земля на полях его фермы. Я говорю:

– Ужасно обидно, ведь до того, как я вас рассорила, Монтеччари очень хорошо относились к твоей семье.

Он отвечает:

– Ничего и не изменилось. Совершенно нормально, что Пинг-Понгу не хочется меня видеть на свадьбе. Потом все устаканится. Мы снова станем друзьями.

Я могла бы наговорить ему кучу всего, чтобы поссорить их еще больше, но я ведь приехала не для этого и целую вечность сижу и молчу, юбка закрывает колени – ну просто образец целомудрия. Наконец он вздыхает, и я тоже. Я говорю:

– Мне даже рассказывали, что мамаша Монтеччари провела у вас целую ночь, когда умер твой отец.

Он отвечает:

– Да?

Якобы был тогда маленький и не помнит. Я спрашиваю:

– А когда точно он умер?

Он сначала говорит, в 1956-м, а потом, нет в 1955-м. В ноябре. Ему тогда было пять лет, он ровесник Микки. Он мне говорит:

– Мы все воскресенье праздновали крестины моей сестры Жо, а на следующий день он решил выкорчевать огромный пень, трактор перевернулся, и его раздавило.

У меня колотится сердце и дрожит голос, когда я восклицаю в ответ:

– Какой ужас!

Но эта реплика вполне к месту. Выходит, папаша Массинь умер в понедельник, точнее, в понедельник 21 ноября, и это объясняет одну деталь, которая насторожила меня в рассказе Коньяты. Те трое из грузовика, которые напали на мою мать, уехали обратно в субботу ночью, очень поздно. Она не помнит точное время, а может, вообще не заметила тогда, но было не раньше одиннадцати вечера, а то и за полночь. Когда Коньята говорила со мной, я сразу же подумала о Пинг-Понге. Ему было десять, но он еще час или два спустя не ложился спать, путался под ногами, когда отец в кухне выпивал с двумя другими мерзавцами. Это было очень странно, и я засомневалась. Теперь я поняла, что они слишком перепились тогда, и было слишком поздно, поэтому никак не могли привезти механическое пианино в субботу и привезли его в понедельник поздно вечером.

Я говорю Жоржу:

– Будь добр, подкинь меня до города.

Он заводит машину, и мы едем. По дороге – от поворота до поворота – он рассказывает мне, какой у него чудесный был отец. Да, девять из десяти парней от двадцати пяти до тридцати скажут со слезами на глазах, что у них был чудесный отец, ну просто гениальный сюжет для будущего фоторомана[51]. Именно – девять из десяти. Ну, а у десятого папаша должен был, как минимум, зарубить всю семью топором или сотворить что-то в этом роде, иначе сынок тоже бы примкнул к остальным девяти. Они все могут говорить об отце часами, пока не довезут до города и не высадят вас с опухшей головой у лесопилки Ферральдо.

Благодарю Жоржа, чинно целую его в щеку и ностальгически вздыхаю. Он смотрит на меня и тоже вздыхает. Шепчет, что я необыкновенно красивая, да, необыкновенно, но такова жизнь. Когда он это произносит, то на меня уже не смотрит. А смотрит через лобовое стекло, сжав зубы, на свою убогую жизнь. Если включить эту сцену в фильм, только без звука, все зрители – и в партере, и на балконе – вытащат носовые платки.

Короче, я снимаю его руку с руля и последний раз засовываю ее себе между ног, под платье, чтобы ему долго не спалось, вылезаю из машины и иду в сторону лесопилки. Я еле-еле шевелю пальцами, вроде как делаю прощальный жест, ведь мне очень грустно и все такое. Хочу увидеть хозяина Микки.

Там стоит адский шум. Парни, обсыпанные опилками, оборачиваются мне вслед, меня чуть не сбивает огромный грузовик, и наконец я, чудом оставшись в живых, попадаю в небольшой кабинет, где сидит секретарша, которую я часто встречала на танцах или в кино. Она моя ровесница и тоже ни хрена не видит. Зовут ее Элизабет. У нее огромные очки в дизайнерской оправе, дужки сделаны в форме птичьих крыльев. Мы недолго обсуждаем мое платье, мои изумительные волосы и ее – ужасные, потом она достает для меня из холодильника марки «Артур Мартен» бутылочку тоника и идет искать шефа. У моей мамы дома тоже холодильник «Артур Мартен», но вдвое больше. Холодильники эти делали в Эври, и когда я была маленькой, то говорила: «Артур Мартен пошел в обмен…» До сих пор помню. И стоит мне об этом подумать, как мне сразу же делается очень тошно.

Ферральдо маленького роста, сухощавый, с длинным узким носом. Ему лет пятьдесят, волос почти не осталось, одежда в опилках, как и у всех в этом заведении. Когда он видит меня, то думает, что я пришла поболтать с Микки, и говорит:

– Микки сейчас нет, но скоро появится. Садитесь.

Говорю, что не стоит, что я пришла как раз поговорить с ним.

Он просит Элизабет идти работать, а меня ведет в другой кабинет, точно такой же, но его собственный. Он не слишком улыбчивый, но добрый, так говорили и Микки, и Пинг-Понг.

Он садится за письменный стол, а я стою перед ним и говорю:

– Так вот. Простите, что отвлекаю вас, но я должна кое-что спросить по просьбе своего отца, он парализован.

Он кивает головой, чтобы подтвердить, что в курсе и что ему жаль бедного придурка. Я говорю:

– Он хотел бы узнать, что стало с человеком, который работал, а может, и сейчас еще работает у вас, по фамилии Лебалек.

Он отвечает, вздохнув:

– Жанно Лебалек? Так это было уже сто лет назад. Он тут работал, еще когда мой отец всем заправлял. Он от нас ушел по меньшей мере лет двадцать назад.

Он показывает жестом, чтобы я села на стул, который стоит рядом, я пододвигаю немного и сажусь.

Он говорит:

– Он уехал отсюда и открыл собственную лесопильню неподалеку от Диня. Думаю, вкалывает там и сейчас. Последний раз я его видел лет пять или шесть назад, точно не припомню.

Поскольку я киваю после каждой его фразы, но молчу, он долго смотрит на меня, словно думает, что бы еще сказать. Потом добавляет:

– Да, мне кажется, он по-прежнему в Дине. Это на дороге Ла-Жави. У него хорошая лесопилка. А что, ваш отец был с ним знаком?

Я отвечаю «да» и быстро перехожу к другой теме. Говорю:

– Странно, Монтеччари тоже его знали. Он однажды привозил в деревню их механическое пианино. Помните?

Он отрицательно качает головой и, похоже, вообще не в курсе, что у Монтеччари есть механическое пианино. А потом неожиданно говорит:

– Постойте. Это был какой год?

Я говорю:

– В тысяча девятьсот пятьдесят пятом, в ноябре тысяча девятьсот пятьдесят пятого.

Я чуть не назвала точный день, но поняла, что все испорчу, и промолчала. Но и он тоже молчит. Думает о чем-то, морща лоб и не спуская с меня глаз. Я сижу до скончания века, сердце бьется так громко, что боюсь, он тоже услышит. Потом он встает и уходит.

Я остаюсь, как дура, сидеть на своем стуле до второго пришествия. Наконец он возвращается с толстенной тетрадью в черном клеенчатом переплете, садится, показывает мне наклейку на корешке: «1955». Переворачивает страницы, слюнявя палец, и говорит:

– Да, помню, отец все подробно расписал. Механическое пианино.

Я понимаю, что не должна этого делать, но это сильнее меня: встаю, обхожу стол – мне тоже хочется взглянуть. Он не поднимает глаз, ничего не говорит. Открывает на субботе 19 ноября 1955, и я могу прочитать вместе с ним запись черными чернилами, сделанную мелким почерком в самом низу страницы:

Лебалек/ грузовик «берлие».

Лес на сруб, участок Бонне, Ла-Фурш.

Лес на ограду, месье Понсе, Арам.

Пианино Монтеччари, перевал Комб.

На полях проставлены цены. Мне они кажутся неслыханными, но это в старых франках, а под ними другой рукой приписано:

Перевал закрыт. Пианино в понедельник вечером.

Ферральдо говорит, не поднимая головы:

– Вот видите?

Он переворачивает страницу, чтобы посмотреть, что записано в понедельник, 21-го, но больше ничего нет, только отмечено, что Лебалек на том же «берлие» доставил два телеграфных столба.

Ферральдо страшно горд своей учетной книгой. Он говорит:

– Мой отец научил меня фиксировать каждую мелочь и был прав. А почерк этот моей матери. Приятно увидеть снова.

Он закрывает тетрадь и гладит переплет. Я немного отодвигаюсь, и мы молчим до бесконечности, пока он вспоминает всех своих предков. А потом говорит:

– Да, помню, Лебалек застрял в снегу и не вернулся в субботу вечером. Мой отец был очень недоволен, когда его грузовики оставались на ночь под открытым небом.

Он качает головой, перебирая свои воспоминания, и встает:

– Вскоре после этого Лебалек уволился от нас.

Я говорю:

– Моим будет приятно узнать, что с ним стало. Благодарю вас, месье Ферральдо.

Он провожает меня из кабинета по коридору, я останавливаюсь, строю из себя совсем безголовую, которая забывает все на свете:

– Господи, я ведь не за этим приходила, а чтобы пригласить на свадьбу! Боялась, что Микки не осмелится вам передать приглашение, раз вы его начальник.

Он почти катается со смеху и говорит:

– Ну, чтобы Микки не осмелился мне что-то сказать, такого еще не бывало. Чем-чем, а вот робостью он не отличается.

Он вздыхает, видимо, пытается прикинуть, сколько всяких глупостей натворил мой будущий деверь с тех пор, как здесь работает, но, передумав, делает жест, как бы перечеркивающий все.

– Не беспокойтесь, он меня уже пригласил.

Я говорю:

– Тогда будьте добры, не говорите ему, что я приходила. Вы же его знаете.

Очередной вздох, он сжимает мне плечо своими худыми пальцами, то ли хочет проверить его округлость, то ли ведет себя по-отечески, поди разбери. Он говорит:

– Во всяком случае, поздравляю вас. Мне очень по душе Пинг-Понг.

Когда он возвращается к работе, я иду в кабинет Элизабет. Она печатает на машинке, непокорная прядь падает ей на нос. Чтобы дотянуться до клавиатуры, она подложила под задницу несколько телефонных книг, а дальше начинается настоящий цирк – пока она находит наконец ту, которая мне нужна. Твердит как заведенная:

– Ну конечно, Динь – это в Приморских Альпах.

С географией я не в ладах с момента своего рождения и вряд ли когда-нибудь смогу с ней разобраться, поэтому возвращаю книгу Элизабет. В результате оказывается, что Динь – это соседний департамент: Альпы Верхнего Прованса. Она все время долдонит:

– О, совсем рядышком, совсем рядышком!

Уверена, что с Элизабет сейчас можно говорить обо всем, что придет в голову, для нее главное – возможность протрепаться до конца рабочего дня.

Я ищу Лебалека в телефонном справочнике. Пью из бутылки тоник, который она мне достала, он еще холодный. Она, не отрываясь, пялится на меня в своих совиных очках. Я изо всех сил стараюсь не подать виду, что у меня путаются буквы и что в поисках Диня я попала совсем в другой регион, и наконец протягиваю ей книгу и прошу поискать, а я пока буду звонить по делу.

Звоню я в мастерскую Генриха Четвертого. Подходит Жюльетта. Я говорю:

– Жюльетта? Это Элиана. Я вас ни от чего не оторвала?

Я – сама любезность, только подпускаю легкий акцент. Нет-нет, я ее не отрываю. Я говорю:

– Моя мама как раз переделывает мне платье. Хотела поблагодарить вас, оно очень, очень красивое.

Господи Иисусе. Следующие десять лет она описывает мне свою свадьбу, но я уже не слушаю. Элизабет показывает знаком, что нашла Лебалека, и я говорю в трубку:

– Жюльетта, можно, мы перейдем на «ты»? Послушай. Передай Пинг-Понгу, что я буду ужинать у своей учительницы в Брюске, она потом подвезет меня домой, пусть он не беспокоится.

Она обещает, но потом просит еще раз сто повторить, что именно ему нужно передать, последний раз я говорю уже без акцента, боюсь, что именно из-за него она не врубается. Наконец закругляюсь:

– Обнимаю тебя. Разрешаешь тебя обнять?

Она отвечает, что разрешает.

– Тогда обнимаю. Вот увидишь, ты будешь гордиться мною в этом платье. Оно потрясное.

Когда я вешаю трубку, Элизабет протягивает мне мою недопитую бутылку тоника и открытый справочник. Я просто вырываю страницу, на которую она указывает. Она сначала пугается, а потом смеется. Я спрашиваю:

– Ты знаешь, что я выхожу замуж?

Она серьезно кивает, но готова расхохотаться. Я ей говорю:

– Это не помешает нам дружить, ведь так?

Внезапно я готова любить весь мир, сама не знаю почему. Кладу сложенный вчетверо листок из телефонного справочника в свою полотняную сумку. Смотрю на часы на запястье, мать заказала мне их по каталогу «Труа сюис» в подарок на день рождения, который наступит только послезавтра. Современные, выглядят очень стильно, потому что на циферблате нарисованы римские цифры. Почти пять часов.

Я повторяю свой вопрос Элизабет:

– Ведь так?

Она отвечает:

– Конечно, я – за.

Мы обе смеемся, и я ухожу. Правда, через заднюю дверь, чтобы не столкнуться во дворе с Микки.

Я иду прямо на автобусную станцию. Но, даже если я расплющу себе нос, вчитываясь в расписание под стеклом, раньше шести часов в Динь ничего не идет. Попробую пешком. Если меня никто не подхватит на выезде из города, я всегда успею остановить проходящий автобус. Как правило, когда я голосую на дороге, тормозит первая же машина. Наверное, я внушаю жалость, но мне наплевать.

Иду через площадь и захожу в аптеку Филиппа позвонить мадемуазель Дье. С ним его ассистентка, просто рвотный порошок, и я не хочу звонить в ее присутствии. Он отводит меня в подсобку, где еще в прошлом году по вечерам – раз или два в две недели – заставлял меня раздеваться. Он обходился тем, что только смотрел на меня или, в редчайших случаях, чтобы окончательно довести меня до безумия (от него я могла идти прямиком в психушку), он гладил мне груди или живот кончиками пальцев. Как я ни издевалась над ним, как ни умоляла, он хотел только смотреть на меня, и ничего больше. И тем не менее в конечном итоге я влюбилась в него так, как ни разу ни в кого другого. За день до нашего свидания у меня сердце выпрыгивало из груди. Вот и поди разбери, что к чему.

Даже сейчас, перед висящим на стене телефоном, среди стеллажей с разложенными на них лекарствами, в том же оранжеватом, льющемся с потолка свете, у меня снова возникло что-то похожее на волнение. Филиппа вроде опять разобрало – когда он меня видит, то тоже исходит на мыло, а я звоню мадемуазель Дье – сначала в мэрию, потом домой. Когда она подходит, можно подумать, что она сейчас где-то на другом конце света, в Австралии или, скажем, на Северном полюсе, – так она холодна со мной. Она говорит, что я обещала ей прийти и она прождала меня весь день, что пироги зачерствели, что она даже приготовила мороженое и подарок мне на день рождения – пришлось кричать, чтобы остановить ее. Она замолкает, я представляю себе, как она кусает нижнюю губу, уставившись в пол, в своей ярко-желтой плиссированной юбке, которую наверняка надела, потому что в прошлый раз я сказала, что она ей идет. Тогда я говорю:

– Хорошо. Выслушайте меня, Горе Луковое.

Так она называла меня, когда я у нее училась, а теперь так называю ее я, но мы никогда так и не смогли перейти с ней на «ты». Я говорю:

– Вы сядете в машину и приедете в Динь увидеться со мной.

Господи, она едва не задохнулась. В Динь! Ей тридцать один год, десять лет водительского стажа, малолитражка, которую можно вести, нажимая одной ногой на все педали, но она и трех раз не выезжала дальше указателя с названием своей деревни. Я говорю:

– Это очень важно. Вы должны приехать. Времени навалом. Нужно быть там к восьми.

После ее бесконечных «Почему?» – «Я вам объясню», после всех «Как?» – «Черт возьми, прямо по дороге!» она затихает на веки вечные, чтобы свыкнуться с этой мыслью, потом спрашивает плаксивым голосом:

– В восемь часов, а где именно? Я в жизни не была в Дине.

Я тем более. Поэтому обязательно найдемся.

Говорю ей подождать минуту. Иду к Филиппу в аптеку. Он обслуживает клиента, которого я знаю с виду, и тот дает мне подойти к прилавку. Я спрашиваю, где лучше назначить свидание в Дине, чтобы бедняжке не пришлось там зимовать. Вдвоем они вычисляют такое место.

Когда я возвращаюсь к телефону, мадемуазель Дье не отвечает, но трубку она не повесила. Я жду, проявляя бездну терпения, – в этом мое главное очарование. Я смотрю на запертый на ключ шкаф, где Филипп держит всякие ядовитые и сильнодействующие лекарства. Вначале я пыталась закрутить с ним шашни только для того, чтобы он мне объяснил кое-что из медицины и чтобы в промежутке между двумя божественными экстазами улучить возможность и открыть этот поганый шкаф. Когда такая возможность наконец представилась и я получила то, что хотела – за день то того, как мне исполнилось девятнадцать – год назад, почти день в день, – я продолжала встречаться с ним в надежде, что будут еще другие экстазы, а может быть, потому что я немного мазохистка. А он говорил:

– Ты не мазохистка, ты нарциссистка. С двумя «с» и чудной попкой.

Не думаю, что он заметил пропажу в своем шкафу, в любом случае, плевать я хотела.

Горе Луковое, вся запыхавшись, говорит в трубку:

– Я ходила искать дорожную карту Мишлена. Ты хоть представляешь себе, сколько мне придется ехать?

Я отвечаю:

– Восемьдесят три километра через Сент-Андре-дез-Альп, не больше и не меньше.

Когда я считаю, меня на ошибке не подловишь, уж она-то это прекрасно знает. Она громко дышит. Наверное, пришлось подняться наверх в комнату, которую она именует «своим кабинетом». Это спальня ее матери. Под ее крылышком мадемуазель прожила всю жизнь, понятное дело. С тех пор как старая швабра дала дуба – забавная была старушенция, ей палец в рот не клади, – Флоранс Дье живет одна со своими павлиньими голубями[52] и целой тонной книг. Книги у нее валяются даже на полу. Так она самоутверждается. Переспала она с мужиком один-единственный раз, когда ей стукнуло двадцать пять, в машине, он был торговым агентом фабрики игрушек – это она, разумеется, так рассказывает; и она так испугалась, и было так больно и так отвратительно, что она не желает больше это повторять. Род человеческий вообще вызывает у нее омерзение. Разумеется, кроме меня, я ведь такая необычная. Она говорит, что прекрасно может без всего этого обойтись.

Я объясняю ей по телефону, что она должна ждать меня в восемь часов в кафе «Ле-Провансаль» на бульваре Гассенди в Дине, это единственный там большой бульвар, она не может его проскочить, даже если будет вести машину с закрытыми глазами, – но, кажется, это как раз тот самый случай, вообразите, что она мне отвечает:

– Нет, я знаю, что ни за что не найду, ни за что, бессмысленно даже объяснять.

И это говорит учительница. Тонна книг, и все до одной прочитаны. Когда я плеснула ей в лицо чернилами «Ватерман» в тот ужасный год, она испуганно уставилась на меня, потом на свою юбку и блузку, которые приказали долго жить, и разрыдалась. Я говорю ей в трубку:

– Послушайте, я в жизни еще не встречала такой дуры.

Она молчит, опускает голову, закусывает нижнюю губу, вижу ее так отчетливо, словно стою рядом. Повторяю последний раз с невероятным терпением, которое составляет мое главное очарование, где именно она должна меня ждать. Я говорю ей, что, если Пинг-Понг позвонит ей до того, как она выйдет из дома, она должна ему сказать, что мы с ней вдвоем сидим и ужинаем, но как раз сейчас я вышла к ее соседке или же что я кайфую в саду, короче, неважно что.

Спрашиваю ее:

– Горе Луковое, вы слушаете?

Она отвечает:

– Да. Не будь такой противной. Не кричи на меня. Я приеду.

Я изображаю звук поцелуя и вешаю трубку.

Потом до конца своих дней неподвижно стою, прислонившись к стене, меня переполняет ненависть к самой себе, к остальным, вообще ко всем на свете. Треть мыслей о папе, треть о маме, но то, что вечером я собственными глазами смогу увидеть Лебалека, заставляет меня воспрянуть духом. Филипп в белом халате появляется на пороге. Он говорит мне шепотом, как в церкви:

– Тут только и разговоров, что о тебе. Что происходит? У тебя неприятности?

Я повожу плечом, мотаю головой и ухожу.

Первой мимо меня по шоссе проезжает большая машина – корпус серый с металлическим отливом, и черная крыша. Я неплохо разбираюсь в марках машин, но такую не видела. Водителю далеко за тридцать, белая рубашка поло, в его возрасте такие длинные волосы уже не носят. Я открываю дверцу, сажусь рядом с ним, говорю спасибо, само очарование, как я умею, и мы едем. Говорю, что внутри прохладно, а он отвечает, что это кондиционер. Я киваю головой, показываю, что оценила. Он адвокат, едет за женой и пятилетним сыном в Систерон. Парижанин, кто бы сомневался. Снял дом, а там окно не закрывается. Ночью ветер не дает спать. А жена все время боится, что заберутся воры. А еще он взял напрокат цветной телевизор, но вот уже десять дней эти мерзавцы не могут установить антенну.

Проезжаем через Анно. На стенах уже висят плакаты о празднике 14 июля. Водитель включает радио. Жан Ферра, обожаю. Он поет: «Мы будем спать вдвоем». Этот тип, чтобы похвастаться, что у него стерео, переключает звук то на передние, то на задние колонки, а я говорю:

– Не стоит, дайте послушать.

Он строит недовольную мину и замолкает до Барема. Там предлагает мне выпить на обочине шоссе, в каком-то заведении для отдыхающих. Рассказывает про свою жизнь, про жену – очень красивую, в стиле княгини Грейс[53], и про сына. Потом едем дальше, и до самого Диня примерно одна и та же песня.

В половине седьмого он высаживает меня на большой площади, кажется, здесь главное место встречи, куда съехались все окрестные грузовики и мотоциклы. Первая улица, куда я сворачиваю, – длинная, широкая, сплошь кафе и магазины – это и есть бульвар Гассенди. Даже Горе Луковое его найдет, если доедет досюда.

Перед кафе «Ле-Провансаль» у нее начнется паника – здесь нельзя запарковаться, но она найдет где. Это огромное, очень шумное помещение, похожее на вокзал, пол посыпан опилками, и они прилипают к ногам. Хозяйка стоит за стойкой бара. Здороваюсь с ней, говорю, что неместная и тому подобную чушь, а потом спрашиваю:

– А вы, случайно, не знаете месье Лебалека?

Да, она знает. У него лесопилка при выезде из города, отсюда по прямой. Дает мне пачку «Житан», возвращает сдачу с десяти франков, дважды пересчитав. Говорит клиенту:

– Да, все правильно.

Уже забыла, что я с ней разговариваю. Добавляю на всякий случай:

– Я ищу его свояка.

Она отвечает:

– Туре?

Я повторяю:

– Ищу его свояка.

Ну, а дальше показываю всем своим видом, который способен разжалобить даже камень, что больше я ничего не знаю. Она говорит:

– Ну, конечно же, это Туре, агент по недвижимости. Он свояк месье Лебалека.

Я отвечаю: «Понятно», – с таким тупым выражением лица, что она добавляет:

– Если у Лебалека всего одна сестра, думаю, что и свояк у него тоже всего один, так ведь получается?

У кассы образовалась очередь, и она, наверное, решает, что достаточно со мной возиться. Она говорит мне:

– Перейдите на другую сторону улицы и пройдите еще немного вперед.

Я ее благодарю, но она уже меня не слушает, на меня не смотрит, мечется как угорелая, чтобы наверстать потраченное на меня время.

Мне удается целой и невредимой перебежать на другую сторону бульвара: скопилась огромная пробка, машины передвигаются рывками абсолютно непредсказуемо и так оглушительно гудят, что можно рехнуться. Это похоже на Ниццу или Канны, только тротуары поуже, и кажется, что все эти миллионы прохожих толкутся на них только для того, чтобы помешать вам пройти. Все вырядились в шорты, и все свободное пространство занимают толстенные мамаши в пластмассовых серьгах. Я разглядываю вывески с названиями магазинов, и не проходит и суток, как натыкаюсь на агентство по недвижимости. И тут, неожиданно для себя самой, просто чтобы спастись от палящего солнца и толкотни, захожу внутрь.

Внутри полутьма, и я сперва ничего не различаю. На стене крутится вентилятор, но он только гоняет теплый воздух. В глазах все мелькает, потом мне удается разглядеть чернокожую женщину, которая идет мне навстречу. Через секунду я уже вижу, что она не совсем чернокожая, а так – кофе с молоком. Ей лет двадцать пять, огромная копна курчавых волос, красное платье на бретельках, которое я уже видела в каталоге «Труа сюис», а может, в «Ля-Редут»[54], поди разбери, и она вся потная от жары. А так, она говорит не хуже нас с вами, только с южным акцентом. Это секретарша месье Туре. Месье Туре сейчас нет. Она предлагает мне сесть, но я отказываюсь, говорю, что загляну попозже. Она объясняет, что, к сожалению, агентство закрывается через десять минут. Потом говорит, что ей нравится мое платье. Она постоянно улыбается, потому что самое примечательное в ней – ее ослепительно белые зубы. Я демонстрирую свои – тоже не низшей пробы – и, сама любезность, говорю:

– Я переезжаю сюда из Ниццы, ищу небольшую меблированную студию, не слишком дорогую. Я учительница, так что, сами понимаете, требования у меня скромные.

Она копается в своих бумажонках, расписывает чудо-квартиры, и в этот момент появляется Туре. Едва завидев, как он заходит сюда, как к себе домой, я сразу же понимаю, что это он. По его красноречивому первому взгляду, когда он снимает свои темные очки, сомнений не остается: из тех трех подонков именно он угрожал моей матери, что выбьет ей кочергой все зубы. Первый взгляд этой мрази и не менее выразительный второй направлены именно на то, что больше всего его интересует в женщинах. Только раздев меня глазами и полностью оглядев, как изголодавшийся, он смотрит на меня и снисходит до приветственного кивка и дежурной улыбки.

Ему сейчас от сорока до сорока пяти, и меньше ему не дать, несмотря на светлый костюм из тонкой шерсти и повадки, как у молодого. Он худой, не высокий и не низкий, глаза у него, насколько я могу рассмотреть, серо-голубые, но он все время избегает встречаться со мной взглядом, что типично для лицемера. Понятно, что сердце у меня бьется, как бешеное, и я не могу произнести ни слова.

Он называет меня сперва «мадемуазель», потом быстро переходит на «моя милочка». Сюзи, так зовут его – кофе-с-молоком – секретаршу, объясняет ему, что я ищу, что уже посмотрела и сколько готова заплатить. У него есть именно то, что мне нужно. Продолжая нахваливать говенную студию, которую он хочет мне впарить, он спокойно садится на место секретарши за большим столом из металла. Она отходит в сторону. В эту секунду я перехватываю взгляд ее больших темных глаз и больше не могу отделаться от мысли, что он ее трахает экзотики ради – до, во время и после работы. Он ей осточертел, это я читаю по ее глазам, но поди разбери.

Когда ко мне наконец возвращается дар речи, я говорю, что хотела бы взглянуть на эту студию прямо сейчас. Он смотрит на часы – явная подделка, нужно нажать на кнопку, чтобы они показали время, у Жоржа Массиня похожие, но не такая дешевка, и говорит:

– С удовольствием, это в двух шагах отсюда.

Я сижу напротив него, нога на ногу, специально выставляю их напоказ, но мне становится противно, когда он пялится. Тогда сажусь как положено и натягиваю юбку на колени. Он не глуп, замечает это, так что я наверняка проиграла одно очко. Убить себя готова, когда строю из себя такую.

Он говорит, взяв лист бумаги:

– Назовите ваше имя, моя милочка.

Я отвечаю:

– Жанна Дерамо.

Это девичья фамилия Коньяты.

– Вы из Ниццы?

Я говорю:

– Улица Фредерика Мистраля, дом 38.

Не знаю, есть ли там такая улица, но вообще-то они есть везде. Он говорит себе под нос и записывает: «Учительница». У него плоское золотое обручальное кольцо, загорелые до черноты руки, слишком крупные для его роста. Я робко говорю:

– Вообще-то я живу одна, но мне хотелось бы, чтобы это было совершенно изолированно.

Он смотрит на меня, и тут я понимаю, что отыграла очко. Опускаю глаза, потом поднимаю и улыбаюсь, как дура, глядя на него в упор. Он тут же представляет себе, как трахает меня в этой распрекрасной студии, которую знает как свои пять пальцев, заводится и говорит:

– Не годится жить одной. Особенно такой красивой девушке, как вы.

Короче, он берет у Сюзи ключи, говорит ей, что можно закрывать лавочку, и мы уходим. Не успевает захлопнуться за нами стеклянная дверь, как он хватает меня под руку своими волосатыми пальцами – якобы желая помочь перейти через улицу с таким безумным движением. Поворачиваем, не спеша, сперва на одну улочку, потом на другую, я не мешаю ему молоть языком и нести всякую ахинею. Когда мы подходим к обветшалому дому, где находится студия, которую он собирается мне показать, я понимаю, что дела у него идут из рук вон плохо, что он действительно женат на сестре Лебалека Анне уже больше двадцати лет и у них двое детей, но я напрасно пытаюсь узнать, сколько им лет, он не отвечает, а разглагольствует о своем «Ситроене СХ» с электрическим стеклоподъемником, мы на нем не поехали, потому что это тут рядом. Я стараюсь говорить поменьше, во-первых, чтобы не сделать ошибку в грамматике или еще как-то проколоться, для учительницы это было бы странно, а во-вторых, чем меньше я выболтаю, тем труднее потом будет меня найти.

Студия на четвертом этаже, окнами во двор. Это комната четыре на четыре метра, малюсенькая кухонька, совсем крошечный санузел с душем и унитазом. Все недавно отремонтировано, очень стильно – стены в комнате белые, а в остальных помещениях покрашены красной глянцевой краской, и мебель модерновая. Вполне сносно. Он говорит, что это все – его дизайн, но не верю ни одному его слову. Пока я осматриваю студию, он садится в кресло и закуривает сигарету. Предлагает мне, я благодарю и отказываюсь.

Мы молчим целую вечность, очень тихо, ковер заглушает звук моих шагов, и он, не двигаясь, меня разглядывает. Я смотрю через окно во двор и снова спрашиваю его:

– А сколько лет вашим детям?

Он колеблется только секунду, но этого достаточно, чтобы я поняла, что он врет, и отвечает со смехом:

– Кажется, одному семь, а второму не то тринадцать, не то четырнадцать. Так много работы, даже не замечаешь, как они растут.

Я встаю перед ним, изо всех сил напрягаюсь, чтобы принять задумчивый вид, и говорю:

– Послушайте, месье Туре. Я не могу прямо сейчас принять окончательное решение. Мне нравится. Даже очень. Именно то, что я ищу. Но восемьсот франков в месяц мне не потянуть.

Он исполняет целую арию по поводу того, как я буду сожалеть, если откажусь от его халупы, от блаженства, которое приносят жильцам душ, собственный телефон и электроплита фирмы «Шолтес», которую даже чистить не надо, и – внимание! – огромный платяной шкаф – мечта любой женщины – размером с танцевальный зал. Он вскакивает и открывает этот самый мерзейший шкаф. И вот тут он действительно перестает понимать эту милочку. Совершенно. Я опускаю голову и упрямо повторяю:

– Я не могу прямо сейчас дать окончательный ответ, месье Туре. Может быть, вы покажете мне что-то подешевле?

Он спрашивает, вытаращив глаза:

– Прямо сейчас?

Я говорю, мол, нет, в другой раз, я приеду снова.

Он вздыхает и говорит:

– Как угодно.

Я спускаюсь первой, пока он запирает дверь. Мне становится легче, когда я выхожу на улицу. Над домами еще стоит солнце. Половина восьмого. Я никогда не думала, что события будут развиваться по этому сценарию. Придется менять планы. Разве что Лебалек окажется именно таким, каким все эти годы я его представляла. Хотя неважно – такой он или другой, это никак не влияет на то, что я собираюсь сделать. В конце концов, я сказала Туре правду: я не могу прямо сейчас ничего решить.

Он снова хочет взять меня под руку, когда выходит, но на этот раз я отстраняюсь. Не то чтобы раздраженно, скорее стыдливо, я ведь как-никак учительница. Идет себе рядом, косолапит. Если бы он днем и ночью носил баскский берет – я всегда представляла себе этого подонка в баскском берете, как описывала его мать, – наверное, не облысел бы так рано. Он на редкость плешивый, наверное, солнце сильно припекает ему кожу в пролысинах на голове, но мне не рассмотреть. Он говорит, что Динь – хороший город, когда узнаешь его лучше, что мне здесь понравится. А в какой школе я буду работать? Чтобы он подавился и сдох так, как стоит, открыв рот. Видно, что я колеблюсь, но в конечном счете это мне на руку. Я просто отвечаю, что пока не могу сообщить официально.

Он говорит:

– Ах так?

Но не настаивает. Мы идем еще целый час, пока я сама не добавляю:

– Сами понимаете, столько завистников.

Мы прощаемся на большой площади, куда выходит бульвар Гассенди. Я спрашиваю, как она называется – площадь Освобождения, а улица, где находится студия, – д’Юбак. Говорю, что загляну в агентство на следующей неделе, в среду или четверг, а в Динь перееду, видимо, в августе. Он становится похож на сморщенный финик – недоволен, что должен так быстро отпустить меня, и говорит:

– Ну, аперитив хотя бы успеете со мной выпить?

Я отвечаю, мол, спасибо, в следующий раз, сейчас у меня встреча, а я и так опаздываю.

– Подвезти вас?

Я протягиваю руку, он зажимает ее своим толстенными пальцами и удерживает в своей. Самый отвратительный момент этого говенного дня. Прежде чем грохнуться в обморок, я говорю:

– Нет, мне совсем рядом. До свидания.

И моя рука, как рыбка, выскальзывает из его сети. Я иду вперед, не оглядываясь, но знаю, что он не тронулся с места и провожает меня взглядом.

На углу площади стоит такси. Неподалеку мужчины играют в шары, я подхожу спросить, кто из них шофер. Это старичок в фуражке, который наблюдает за партией. Он не очень доволен, что нужно оторваться, но, видимо, сообразил – чем быстрее меня довезет, тем быстрее вернется. Он несется к машине сломя голову, я еле за ним поспеваю. Остальные мужчины, как водится, отпускают плоские шуточки в наш адрес:

– Послушай, Туан, если станет грустно одному, только кликни, мы подсобим!

И все в таком духе. В любом случае, если речь идет не о мерзком Туре, то Эль обожает, когда на нее смотрят, представляя себе, как они могли бы с ней поразвлечься. Это, пожалуй, единственное, что придает ей уверенности и поднимает настроение.

Я сажусь на заднее сиденье. Старикан еще не забыл, как заводится его драндулет, и спрашивает, куда ехать. Я говорю:

– На лесопильню Лебалека, на дороге Ла-Жави. Сможете подождать меня там? Я очень быстро.

Выезжаем из Диня и через три или четыре километра он останавливается возле больших открытых ворот. Слышно только, как поют птицы. Выходя из машины, я чувствую, как вдруг сильно забилось сердце, потому что прямо перед собой вижу указатель с названием соседней деревни – Ле-Брюске. Конечно, это не мой Брюске, но все равно, это ужасно или кажется мне ужасным, словно в этот миг откуда-то сверху за мной наблюдает ангел-хранитель моей матери.

Здесь тихо, должно быть, рабочие уже ушли, но в любом случае лесопилка Лабалека не очень похожа на заведение Ферральдо. Она гораздо меньше: цех, складское помещение и небольшое современное здание в глубине большого двора, где припаркован один-единственный черный «пежо». Неподвижный воздух пропитан запахом смолы и деревянных досок. Повсюду валяются опилки.

Заслышав мои шаги, в домике лает собака, открывается дверь, и появляется девушка, она придерживает за ошейник огромную немецкую овчарку, похожую на Люцифера. Чуть старше меня, скорее блондинка, довольно пышная, в обтягивающих джинсах. Я – сама любезность – говорю, что хотела бы увидеть месье Лебалека. Девушка отвечает:

– Кого из них? Моего отца или брата?

Она поворачивает голову в сторону дома и что-то говорит, со смехом обращаясь к кому-то, кого я не вижу, но что именно, я не могу разобрать. Выходит ее брат, это ясно. Он на голову выше нее и младше меня, веселый малый, тоже в джинсах. Волосы длинные, как у Бу-Бу, но тот стройнее и красивее. Девушка говорит мне:

– Отец у себя в кабинете.

И указывает пальцем на цех. Я говорю «спасибо» и иду туда.

Он стоит в небольшой комнате со стеклянной перегородкой, через которую видны неподвижные станки. Он говорит:

– Слушаю!

И идет мне навстречу. Сердце колотится еще сильнее, чем при виде Туре, потому что я уже понимаю, что из них двоих я должна буду иметь дело именно с этим, с ним общаться мне будет легче. Он высокий – наверное, даже выше Пинг-Понга, грузный, волосы с проседью. Без пиджака и в развязанном галстуке. У него тоже голубые глаза, похожие на мои, но я знаю, что это не имеет никакого значения, у меня глаза точно, как у матери, тут даже спорить нечего. Я говорю, и голос срывается:

– Месье Лебалек? Простите. Я, вероятно, буду снимать студию у вашего свояка. Я учительница.

Он ждет продолжения, и я делаю усилие, чтобы смотреть ему прямо в глаза, и стараюсь проглотить огромный ком, застрявший в горле. Это он вел грузовик. На нем была теплая куртка. Если мама правильно его описала, ему сейчас должно быть лет пятьдесят. Я говорю:

– Хотела узнать, сколько будет стоить, если я закажу у вас стеллажи для книг? У меня их целая тонна.

Он сначала удивленно поднимает брови, потом понимает, что тонна – это преувеличение, и отвечает:

– Но я не столяр. Все, что могу, – это продать вам материал для стеллажей.

Мы молчим оба лет эдак сто, я делаю вид, что очень расстроена. Наконец он говорит:

– Подождите, я вам кое-кого порекомендую.

Возвращается в свой застекленный кабинет, а я иду следом за ним. И от его походки, и от лица исходит врожденное спокойствие, которое должно вселять уверенность в окружающих. Я знаю, что именно он первым ударил мать. В тот день из троих он был, наверное, самым спокойным. И ударил ее спокойно, я ничуть не сомневаюсь, но следы как раз от его удара заживали очень долго.

Он дает мне визитную карточку лесопильни, на обороте которой старательным почерком ученика начальной школы фломастером написан адрес. Я и то пишу лучше. Руки у него еще грубее, чем у Туре, но пропорциональны росту. Золотое обручальное кольцо так впилось в палец, что вокруг набухла кожа, теперь его ни за что не снимешь. Он спрашивает:

– Это какая студия?

Я говорю:

– На улице д’Юбак.

Мне очень трудно смотреть ему в лицо, потому что у него безмятежные и совсем не злые глаза. У Туре жесткий и пронзительный взгляд, даже когда он напускает на себя вид славного малого, который уступает за бесценок встроенные шкафы, о которых могут только мечтать такие дерьмовые училки, как я. Лебалек кивает и говорит:

– Да, знаю. Но полок там можно разместить немного. Лучше купите готовые в универмаге «Новые галереи».

При этом он перемещает свое огромное тело к двери, давая понять, что мне пора уходить. Но если я не желаю чего-то понимать, то это может продолжаться сколько угодно, пусть даже на улице меня ждет такси. Я поглядываю на свои накладные ногти и, прислонившись задом к столу, говорю с занудным видом:

– Вообще-то это еще не наверняка, что я ее сниму. Я уже сказала вашему родственнику, что для меня дороговато.

Ему, понятное дело, на это нечего возразить, но он отвечает:

– Это его студия, с ним и разбирайтесь. Чем меньше я встреваю в дела моего свояка, тем спокойнее живу.

Теперь он направляется в цех, а я за ним по пятам.

Во дворе я протягиваю ему руку, он ее пожимает. Я говорю:

– В любом случае, спасибо.

Он спрашивает:

– Сколько вам лет?

Я прибавляю себе два года. Он говорит:

– И вы уже работаете учительницей?

Я читаю по его глазам, что я так же похожа на учительницу, как он на папу римского. Я секунду размышляю и говорю с многозначительной улыбкой:

– Приходите делать мне полки, сами увидите.

Я держусь достаточно уверенно, чтобы он не усомнился, что я говорю правду, но при этом я – типичная Эль, пусть подумает кое о чем. Иду к воротам. Глаза слепит заходящее солнце. В последний момент непроизвольно оборачиваюсь, он стоит на том же месте, высокий и массивный, и смотрит на меня, и я знаю, ведь я настырная, что все будет именно так, как я постоянно, изо дня в день себе представляла в течение пяти лет. Он смотрит на меня.

Старичок-таксист открывает мне дверь машины, не ругает, что долго. По дороге сюда он начал перечислять мне всех местных крестьян, которые, мол, рвут на себе волосы из-за засухи, теперь он продолжает дальше по списку. На моих часах восемь двадцать, на его приборной панели – восемь двадцать пять. Я чувствую, что во мне стихает какая-то боль. Поудобнее устраиваюсь на сиденье. Вижу, как мимо проносятся поля. Говорю:

– Ваши часы спешат.

Он отвечает:

– Нет, это ваши отстают.

Я довольна. Пусть говорит, что хочет.

Горе Луковое ждет меня не на террасе и не в кафе «Ле-Провансаль», а прямо на улице. Она с прошлого года ходит взад-вперед по тротуару, и прохожие, скорее всего, принимают ее за проститутку. Она старается не выпускать из виду свою машину, боится, что ее украдут. Как я и думала, напялила свою ярко-желтую плиссированную юбку и прозрачную блузку с дурацкой отделкой, которая совсем сюда не подходит, белокурые волосы собрала в большой пучок и перевязала желтым бархатным бантом. Клянусь, если бы она попалась на глаза продавцу птиц, он точно засадил бы ее в клетку.

Разумеется, первое, что она мне говорит, что я противная, ужасно противная, потому что заставила ее торчать на тротуаре, где ходят люди, и интересно, за кого они ее принимают, хотела бы она знать. И вообще, она уже вся извелась. Что это за история? Я ей говорю, чтобы она заткнулась:

– Вот ведь, когда вы захотите, то можете потрясающе выглядеть. Это для меня одной вы так шикарно нарядились? Ну надо же!

Она пожимает плечами с обиженным видом, но краснеет до самых серег, разумеется, тоже желтых, как и блестящая пластиковая сумочка, вязаная шаль и что-то еще. Я беру ее под руку, и мы идем по тротуару. Она говорит:

– А моя машина?

Я говорю:

– Она подождет нас там, где стоит. Начнем с того, что я проголодалась.

Она в отчаянии оглядывается – бросает свою бандуру на четырех колесах с таким видом, словно внутри нее испускает дух ее мамаша-маразматичка.

На маленькой улочке, почти на углу бульвара мы находим пиццерию. Обе берем пиццу с анчоусами и жареные креветки. Я иду пописать, помыть руки и слегка привести себя в порядок. Когда возвращаюсь, вижу, что она положила какой-то квадратный пакетик на мою красную салфетку. К нему прикреплен золотой бант. Я ей улыбаюсь, она – мне в ответ, только немного бледная. Я молча открываю пакет, да, убила так убила. В желто-синей картонной коробке лежит флакон с чернилами «Ватерман».

Едва я успеваю понять, что это, как слезы мгновенно застилают мне глаза. Единственное, что я вижу, причем так ясно, что даже не знаю, как мне удается не орать и не кататься по полу, не знаю, как я вообще могу это пережить, – я вижу его, его, его. На нем кожаная куртка, я сижу возле синей эмалированной плиты в Араме и смотрю, как он набирает чернила в ручку, которую только что подарил мне. У него каштановые кудрявые растрепанные волосы, он наклонился вперед, поднимает на меня глаза, а на щеках, как всегда, когда он улыбается, играют ямочки, он говорит мне:

– Как знать? Можешь ты будешь прилежнее учиться? Ведь правда?

И почти в то же время, в ту же секунду – деревья в лесу, я ощущаю запах прелых листьев и влажной земли, я знаю, что держу в руках лопату и что случится страшное, и я кричу.

Я закричала.

Все за соседними столиками смотрят на нас. Кровь пульсирует в голове. Мадемуазель Дье, бледная как смерть, проступает сквозь пелену моих слез. Я чувствую, как они текут по щекам, и вытираю их салфеткой. Глотаю ртом воздух. Я сижу до скончания века, обхватив голову руками, и ни о чем не думаю. Микки. Он сказал вчера или позавчера, что будет соревноваться в Дине, не помню точно когда. Будет повод снова сюда приехать. Я принимаю как-то вечером душ во дворе и специально не до конца задергиваю занавеску, чтобы он мог меня увидеть. После того как я предстану перед мэром, обязательно устрою так, чтобы Микки меня трахнул. Мне этого особенно хочется, когда я вяжу, сидя на лестнице в кухне, слегка расставив ноги, а он не спускает с меня глаз, но думает, что я не замечаю. И Бу-Бу. Я исхожу на мыло от одной мысли. Он, должно быть, еще мало что умеет, разве что трогал за разные места свою отдыхающую – хотя, может быть, я слишком наивна – или же по ночам тешил себя собственноручно, думая обо мне. Я шепотом спросила его об этом в коридоре наверху, но он только пожал плечами. Я умираю от одной только мысли. Мой брат, мой младший брат.

Я говорю, обхватив голову руками:

– Простите меня.

Горе Луковое молчит до второго пришествия. Она перегнулась ко мне через стол. От нее пахнет «Диором», точно, как от Миккиной Жоржетты. Я говорю:

– Это не из-за вас, это совсем другое.

Я смотрю на нее. Она убрала этот гнусный флакон с чернилами подальше от моих глаз. Показывает знаком, что поняла, и улыбается со встревоженным видом. На самом деле она ничего не поняла, потому что набитая дура.

Я оглядываюсь вокруг, но мы уже не вызываем интереса, посетители о чем-то беседуют и едят. Я говорю убедительно, насколько могу:

– Давайте есть, остыло.

Наконец она бормочет минуту спустя:

– Знаешь, но это ведь не настоящий подарок на твой день рождения. Настоящий у меня в сумке, но теперь я боюсь.

Говорю так мило, как умею только я:

– Не дуйтесь. Покажите.

У меня ломит затылок. Это золотая зажигалка фирмы «Дюпон», а на ней выгравировано «Эль». Она что-то написала на карточке, которую вложила в футляр, но в последний момент почувствовала неловкость, она боится, что я прочту, короче, целая драма. Она написала:

«Чтобы быть твоим пламенем».

Мне кажется, что это так же бессмысленно, как и сама жизнь, но перегибаюсь через стол, притягиваю к себе ее голову и чмокаю в щеку. Говорю:

– Когда мы сядем в вашу машину, я вас поцелую по-настоящему.

По крайней мере, так к ней возвращается нормальный цвет лица. Я обожаю, когда она заливается румянцем и не знает, куда девать глаза. Я представляю ее с агентом фабрики игрушек на разложенном сиденье ее драндулета, с поднятыми ногами, платье задрано и нахлобучено на голову, а сама стиснула зубы, не может дождаться, когда все это наконец закончится. Она смешит меня до слез.

Когда приносят креветки, она уже так подробно изложила мне, какие яства приготовила дома к моему дню рождения, что я больше не голодна. И мне уже не больно. Смотрю, как она ест, и делаю вид, что слушаю ее. Она заказала бутылку кьянти, и, поскольку я не пью, она точно назюзюкается. Она спрашивает, зачем я приехала в Динь, но я ей говорю «Тсс!», просто нужно было перед свадьбой кое с чем разобраться. Она делает вид, что поняла, и вздыхает так, что на ней вот-вот лопнет кружевной лифчик. Он просвечивает под ее прозрачной блузкой. Самое лучшее, что в ней есть при ее мягкости, присущей блондинкам, это великолепная белая грудь, но она всегда ее стыдилась, поскольку ее отвратная мамаша внушила ей, что она у нее слишком большая. И теперь я единственная, кому она пытается ее показать. Если бы я поехала к ней домой, как мы договаривались, она бы, скорее всего, даже не надела лифчик под блузку. Была бы возбуждена, как целка, но при этом тряслась бы от страха, открывая мне дверь. Это Горе Луковое еще та ханжа! Хотя я ее очень люблю. Примерно так же, как люблю Пинг-Понга. Не вижу, что между ними общего, но люблю. Если бы я поехала к ней домой, как мы договаривались, она бы бесконечно ходила вокруг да около, подавала бы чай дрожащими руками, как тогда, когда мне было пятнадцать, примеряла бы свои наряды, чтобы я оценила, стала бы разглагольствовать об «этой потрясающей актрисе» или «этой потрясающей певице», которая любит только женщин, – «ну да, уверяю тебя, это все на свете знают» – или о Мэрилин, если уж больше не о чем говорить, чтобы я радовалась, что оказалась в такой чудесной компании. Клянусь, она никогда не выразит удивления по-простому, а обязательно, как в театре, приложит ладонь тыльной стороной ко лбу, закатит глаза, как бы вопрошая Боженьку, что, мол, такое с ней стряслось.

Когда дошло до клубничного мороженого, она мне говорит:

– Ты меня не слушаешь.

Я говорю:

– Я думаю о вас.

Она не верит.

– А о чем именно?

Я говорю:

– У вас лифчик просвечивает сквозь блузку. Уверена, что вы бы его не надели, если бы я приехала к вам в Брюске.

Густой румянец. Она больше не произносит ни слова до скончания века. Я наклоняюсь через стол и говорю:

– Ну, нашли что-нибудь про этот грузовик?

Она меня убивает. Не глядя на меня, кивает. Я жду. Говорит, упрямо ковыряя свое мороженое:

– В ноябре тысяча девятьсот пятьдесят пятого года они привезли лес месье Понсе, для строительства изгороди. У него сохранилась накладная. Это были водитель грузовика и грузчики из компании Ферральдо.

Допустим. Люди не столь глупы, как я полагаю. Она поднимает глаза и спрашивает как-то неискренне:

– А зачем тебе это нужно?

Я говорю:

– Там к этому пианино прилагалось много валиков с разными мелодиями. По крайней мере, так говорят. Они, наверное, где-то забыли этот ящик. Вот я и хотела узнать.

Она так и застыла с поднятой ложкой.

– Так ведь прошло уже двадцать лет!

Я опускаю голову, смотрю с несчастным видом, способным разжалобить кого угодно, на свое лимонное мороженое и говорю:

– Да, вы правы, это идиотизм. Очень жалко.

Потом смотрю на нее с улыбкой и говорю – сама любезность:

– Сделайте мне что-то приятное на мой день рождения. Пойдите в туалет и снимите лифчик.

Густой румянец. У нее колотится сердце. Она шепчет:

– Ты с ума сошла! Здесь же люди.

Я беру под столом ее руку и говорю, вся такая милая-премилая:

– Ну пожалуйста.

Она смотрит на меня с пылающим лицом. Он умирает от желания сделать это, чтобы показать, какая она современная, но не может решиться. Говорит:

– Предупреждаю, я это сделаю.

Я не отвечаю. Ем мороженое и смотрю на нее, как на идиотку. Внезапно на ее покрасневшем лице проступают белые пятна, она перемещается на своей банкетке, встает, и я вижу, как она лавирует между столами, направляясь в сторону туалета.

Ем свое мороженое. Мне охота поставить на всем крест – на Лебалеке, Туре, Горе Луковом, Дине. Думаю о Филиппе, который заставлял меня раздеваться в подсобке аптеки. И конечно же, о той другой дуре, которая с плачем снимала свое разодранное платье и говорила «да», потому что их было трое, и она боялась, что они ее изобьют. Или оставят изуродованной, поди разбери. И еще немного о нем, чтобы тоже поставить очень маленький крест, скорее даже крестик. Синяя изразцовая плита. Я говорю себе: «Все. Хватит». Давлю ложкой мороженое и отодвигаю от себя.

Когда мадемуазель Дье возвращается, она держится очень прямо, лицо – красное, как помидор, а тяжелые белые груди трясутся, сильно просвечивая, под блузкой. Никто не обращает на нее внимания, за исключением одного официанта в красном жилете, но в этой парилке все, кроме меня, и так расстегнули и распахнули все, что можно. Но она-то воображает, что все взгляды устремлены на ее буфера, и идет «с захлестом», словно на подиуме, выбрасывая одну ногу перед другой, как курица, которой отрезали голову. Не могу передать, что я почувствовала, увидев ее такую жутко несуразную, ненавижу себя за то, что я пережила в ту минуту, и готова себя убить. Она-то понимает, что хорошо, а что плохо. Я умоляла ее написать в моей метрике «Габриэль Девинь». Обещала ей, что она сможет тогда делать со мной все, о чем мечтает. И даже если это будет безумно смешно, я сделаю вид, что испытываю райское блаженство, честное слово, буду кричать как шальная, объясняться ей в любви, короче, выполню все по полной программе. Отец неизвестен. Занавес. Я закуриваю ментоловую сигарету от подаренной ею зажигалки.

На обратном пути, по дороге в Анно она ведет машину так, будто только вчера сдала экзамен на права, щурится, всматриваясь в дорогу, освещенную фарами. Я дремлю. Время от времени, когда она уверена, что еще десяток километров не будет ни единого поворота, она кладет руку мне на колено. Говорит:

– Я постоянно о тебе думаю. Ты не понимаешь, что это такое, любить так, как люблю тебя я.

И все в таком духе. Она не ревнует к Пинг-Понгу, она с ним не знакома. Она довольна, что я выхожу замуж и буду счастлива. Говорит, что горда собой, что осмелилась показаться «всем на глаза» без лифчика, чтобы сделать мне приятное. Я говорю:

– В следующий раз нужно будет показать вашу задницу.

Она восклицает: «О!» – и смеется, но голос дрожит. Не знаю, то ли от этой мысли, то ли из-за выпитого кьянти, но мы движемся на скорости тридцать километров. Я говорю:

– Давайте ускоримся, а то мы никогда не доедем.

Мы проезжаем через пустой город, пересекаем мост, и тут она останавливается на обочине. Ей нужно удалиться в сосны пописать. Жду в машине. Она залезает обратно, смотрит на меня вечность, вздыхает, и мы едем дальше. Она подвозит меня почти к воротам Монтеччари. Я целую ее в губы, она, кстати, классно целуется, что невероятно, и обещаю ей, что позвоню из кафе Брошара. Она целует меня еще раз, на минуту впивается пальцами в мои трусики, тяжело вздыхает, а потом я вылезаю. Я говорю:

– Мне нужно будет снова приехать в Динь. Приедете туда?

Она грустно кивает. У нее горит лицо, а желтый бант в волосах поник и свесился набок. Я его снимаю, скатываю трубочкой и кладу ей в руку. Говорю ей нежно:

– Горе Луковое.

Она снова слегка кивает с грустной улыбкой, и я ухожу.

В кухне под низко опущенной над столом лампой – почти на уровне лица – сидит Пинг-Понг, протирает спиртом какие-то детали машины и едва смотрит в мою сторону. У меня на часах без четверти двенадцать.

Я говорю:

– Ты сердишься?

Вместо «нет» он качает головой. Я сажусь рядом, но он еще долго молчит. Потом произносит:

– Я звонил мадемуазель Дье около семи. Ее не было дома.

Я говорю:

– Она повела меня ужинать в ресторан, отметить мой день рождения. Подарила мне зажигалку «Дюпон».

Достаю зажигалку из сумки и показываю ему.

Он говорит:

– Она что, так шутит?

С начала июля почти каждую ночь вспыхивают лесные пожары, и ему редко удается выспаться. Я говорю:

– Ну вот, сегодня мог поспать, а ждешь меня.

Он отвечает:

– Не могу уснуть, пока ты не вернулась.

Я наклоняюсь и целую его всклокоченную шевелюру. Мы смотрим друг на друга, и я говорю:

– Пойдем сегодня ночевать в сарай?

Он улыбается, гладит мне попу через платье и говорит:

– Хорошо.

Тогда, чтобы не шуметь, мы идем в сарай, и там он любит меня так, что я забываю, на каком я свете.

А потом однажды я просыпаюсь, и мне уже двадцать лет.

Пью кофе в кухне с глухопомешанной теткой и с Матерью Скорбящих, выгоняю Бу-Бу из душа во дворе, чтобы помыться самой, а потом поднимаюсь к себе, надеваю белые шорты, белую футболку-поло и босоножки и иду к матери.

Она примеряет на меня свадебное платье. От платья Жюльетты почти ничего не осталось. Повсюду кружева, как мне хотелось. Я смотрю на свое отражение в большом зеркале комнаты на первом этаже, где мы едим, – высокая, с тонкой талией, и сама страшно себе нравлюсь. У бедной дурынды слезы на глазах, когда она видит меня в этом платье. Она придумывает какие-то хитрости, чтобы моя попка выглядела еще привлекательнее, и, пока она сидит за машинкой, а я ем свою любимую кашу «Нестле», она говорит мне:

– Хочу что-то тебя спросить, но только не сердись.

Она обдумала то, что я ей говорила, когда познакомилась с Пинг-Понгом, и теперь сама не своя. Она попросила мадам Ларгье, к которой ходит убирать, описать ей папашу Монтеччари. Короче, она хочет увидеть его фотографию.

После этого мы молчим, пока мертвые не восстанут. У меня комок в горле. А она даже перестала строчить на машинке. Я говорю:

– Папаша Монтеччари вообще не имеет отношения к этой истории. Теперь я это знаю точно.

Она отвечает:

– Об этом могу судить только я. Поэтому принеси мне фото.

Когда она так себя ведет, я готова кататься по полу от бешенства. Говорю:

– Проклятье! Надеюсь, ты не будешь устраивать весь этот цирк и портить мне свадьбу? Что ты придумала?

Она отвечает, не поднимая на меня глаз, разглядывая свои распухшие от стирок руки:

– Если у меня возникнет хоть малейшее подозрение, я не дам тебе это сделать. Я все расскажу. Я поклялась в церкви.

Я отодвигаю от себя кашу «Нестле», надеваю снова шорты, поло и босоножки. И хлопаю дверью.

От нее до дома Монтеччари пять или шесть минут ходьбы. Одна минута, чтобы найти Сломанную Колонку и без свидетелей попросить у нее фото ее любимого, похороненного в Марселе. Она спрашивает:

– Зачем? Зачем?

Я говорю, что хочу показать ее кому-то в городе, чтобы нарисовать его портрет. Хочу, мол, сделать ей такой подарок на свое двадцатилетие. Она льет слезы как безумная. Говорит мне:

– Только ты способна до такого додуматься. У тебя удивительно доброе сердечко, и все твои мысли идут оттуда.

Я снимаю в ее комнате фотографию месье, прямо в рамке из золоченого гипса, захожу к себе в комнату, беру большой мешок из супермаркета и кладу ее туда. Еще минута уходит на то, чтобы успокоить старую перечницу. Я ей говорю:

– Только никому не говори, это наш секрет.

Она целует меня в щеку высохшими губами и до боли сжимает запястье. Я говорю:

– Эй, прекрати, мне больно.

Проходя мимо кафе Брошара, я вижу, как моя будущая свекровь спорит с двумя другими деревенскими молодками. Она смотрит на меня, я улыбаюсь ей голливудской улыбкой, которую с таким же успехом могла бы адресовать памятнику солдату на братской могиле. В довершение всего Пинг-Понг возится с каким-то двигателем возле гаража и видит меня. Я кричу:

– Нужно немного переделать платье! Все в порядке?

Он отвечает:

– Да.

Ему не нравится, что я напялила шорты, он уже говорил мне об этом. Он бы мечтал, чтобы я ходила в рыцарских доспехах до нашей с ним золотой свадьбы. Пусть тогда и трахал бы Жанну д’Арк.

Не прошло и двадцати минут, как я дома. Придурок наверху опять голосит. Хочет суп или газету или услышал, что я пришла. Я не видела его с тех пор, как он парализован. Ни разу не заговорила с ним, даже через стену. Когда на него находит, он начинает меня проклинать. Мать говорит, что он в своем уме, но я не уверена.

Она сидит на том же месте перед швейной машинкой. Ждет. Я не знаю никого на свете, кто умел бы так терпеливо ждать, как она, разве что я сама. Скажите ей: «Я скоро вернусь», – и вернитесь через год, она невозмутимо будет ждать вас там, где вы ее оставили, светлые волосы безупречно причесаны, руки скрещены на животе. Она родилась 28 апреля, Телец. Я плохо в этом разбираюсь, но мне говорили, что Тельцов притягивают Раки, только они могут их понять.

Я говорю:

– Смотри, дурочка!

Она осторожно берет рамку, изучает улыбающееся лицо, от которого уже ничего не осталось. У него темные, аккуратно приглаженные волосы, острый, как лезвие, нос, красивые, очень темные глаза, весьма уверенный вид, он вполне ничего. Мать говорит:

– Это папаша Монтеччари? Мадам Ларгье сказала мне, что у него были усы.

Я отвечаю:

– Ты что, совсем хочешь меня доконать? Бывают периоды в жизни, когда носят усы, бывают – когда не носят. Здесь он без усов.

Она долго смотрит на фото и говорит:

– Во всяком случае, это не итальянец.

Самое противное, что она явно не успокоилась. Или же поняла, что не уверена, сможет ли узнать мерзавца через столько лет, поди разбери. Я говорю:

– Если бы это был он, ты бы его тут же узнала. Даже без усов.

Она пожимает плечами. Я кладу фотографию обратно в мешок из супермаркета и говорю:

– Если бы Пинг-Понг знал, что мы подозреваем его отца, он бы нам обеим головы оторвал.

Она смотрит на меня. Улыбается. Она убивает меня, когда улыбается. Занавес. Потом она возится с моим платьем, и я снова примеряю его перед большим зеркалом и выгляжу все так же божественно.

Днем Пинг-Понг отвозит меня в город на хозяйском «ситроене», чтобы я составила список свадебных подарков для гостей. Я надела джинсы и белую футболку. Сам он хочет вернуться в деревню и, пока есть свободное время, что-то подкрутить в своей «делайе». На прошлой неделе он приволок раздолбанный в хлам «ягуар» – трое погибших, об этом писали в газете, купил его за гроши. Объяснил мне, что мотор еще в отличном состоянии, и он сможет его использовать. В городе он должен подхватить другого механика, Тессари, который работает у месье Лубе, мужа Лулу-Лу. Говорят, он волшебник. Бросаю ему, вылезая из машины на площади:

– Не вздумай воспользоваться этим поводом и снова с ней повидаться и закрутить все по новой.

Он смеется, как дурачок. Любит, когда я напускаю на себя ревнивый вид.

Я отношу фотографию мужа Коньяты одному знакомому парню по фамилии Вареки, которого все зовут Вава. Он работает в типографии, а летом рисует портреты туристов на террасах кафе. Он соглашается за сто франков, специально для меня, и сделает на следующей неделе. А если я попозирую ему обнаженной, то бесплатно. Он, конечно, шутит. И я говорю, мол, там видно будет. Мы стоим на его лестничной площадке на самом верхнем этаже, у него в комнате люди. Я прошу его, чтобы краски были поярче, это подарок для человека, которого я очень люблю, а еще пусть не сломает эту мерзкую рамку. Потом спускаюсь, как старуха, цепляясь за перила, ужасно боюсь поскользнуться на натертом полу и сломать ногу.

Потом я занимаюсь списком подарков. Захожу в три магазина, выбираю, не глядя, то, что мне советуют, только добавляю две или три фигни, которые нравятся моей матери, я ей их отдам, тогда, по крайней мере, появится новая тема для разговоров. В четыре иду на почту, но Жоржетта сидит в своем окне, оттуда мне звонить нельзя. Здороваюсь, спрашиваю, как дела, и покупаю десть марок для приглашений. Пойду звонить из кафе напротив кинотеатра «Ле-Руаяль».

Там стоит телефонная кабина, на стенах которой нарисовано много чего поучительного. Лебалека нет на месте, пойдут его искать. Я слышу его голос в трубке, и ощущение, будто знаю его тысячу лет. Мне кажется, в этот треклятый полдень я обращаю внимание на все детали – лица, голоса, всякие мелочи; в моей кукольной головке все отпечатывается очень четко. Я говорю:

– Извините, месье Лебалек, вы не помните меня? Я учительница.

Он помнит. Я спрашиваю, не оставила ли я у него кулон – серебряное сердечко на цепочке. Он говорит:

– Я нашел его в своем кабинете. Я так и подумал, что он ваш. Я спросил ваш адрес у свояка, но он не смог найти номер вашего телефона.

Я говорю:

– У меня нет телефона, я звоню из кафе.

Он отвечает:

– А, понятно.

Я жду до потери пульса. Наконец он спрашивает:

– Послать его вам по почте или вы заедете и сами заберете?

Я говорю:

– Лучше заеду, а то вдруг не дойдет. Он мне очень дорог. А потом это будет повод вас повидать, ведь так?

Целая вечность. Он говорит:

– Да.

И ничего другого, только «да». Я говорю:

– Я рада, что вы его нашли. Я знаю, это глупо, но я была почти уверена, что он у вас.

Голос у меня слегка дрожит – как раз то, что надо. У него нормальный, только звучит чуть ниже и слегка неуверенно.

– Вы когда будете в Дине?

Я вкрадчиво говорю:

– А в какой день вам удобнее?

Если он не будет сейчас возражать, я завладею его сердцем, клянусь жизнью. Но он и не думает возражать. Долго молчит. Я спрашиваю:

– Месье Лебалек?

Он отвечает:

– Во вторник днем? Я поеду в банк в Динь. Могу куда-то его завезти.

Теперь молчу я, чтобы он понял, что мы друг друга понимаем. Потом говорю:

– Буду ждать вас на углу площади Освобождения и бульвара Гассенди в четыре часа. Там стоянка такси, я буду ждать напротив.

Он думает. Я мягко повторяю:

– В четыре? Удобно?

Он говорит, что да. Я говорю «хорошо».

Я не вешаю трубку, жду, чтобы он первым повесил. Больше ни он, ни я не произносим ни слова.

Я выхожу из кабины, ноги меня не слушаются. Внутри у меня пусто и холодно, а щеки горят. Я сажусь за стол, пью чай с лимоном, делая вид, что изучаю список подарков, и машинально, не думая, складываю в уме цифры. Вообще ни о чем не думаю. Сын хозяина, мы знакомы, подходит ко мне поболтать. На улице я оказываюсь около пяти. Я долго иду по солнцу. Снимаю с шеи красный платок и перевязываю волосы, глядя на свое отражение в витрине.

Иду сначала к Арлетте, потом к Жижи, но ни той ни другой нет дома. Когда Лебалек сказал мне по телефону: «Во вторник днем», – я подумала, что вторник – тринадцатое, и вся его история с банком просто выдумка[55]. Чтобы удостовериться, прохожу мимо банка «Креди агриколь». Тринадцатого они работают полдня и закрываются в двенадцать часов. Точно так же банк «Сосьете женераль». Да, его сердцем я завладела. Теперь его семейка поплачет у меня кровавыми слезами.

Не знаю, чем еще заняться в городе, чтобы отвлечься. Иду в бассейн, там иногда бывают Бу-Бу, или Арлетта, или Жижи, или кто-то из своих. Но сейчас там тысячи незнакомых отдыхающих, и такой стоит гул, что просто сил нет. На улице солнце. Я наступаю на собственную тень. Говорю себе: «После вторника ты бы разом могла покончить с двумя». Я сумею за это взяться, я себе представляла это целых пять лет – и так и эдак. Хозяйка кафе «Ле-Провансаль». Сюзи – кофе-с-молоком. Дочь Лебалека и сын. Нет, никто не вспомнит меня, я уверена, и меня никогда не найдут.

Пинг-Понг не виноват. Не больше, чем Микки или Бу-Бу. Но я хочу, чтобы они тоже заплатили, вернули долг за своего мерзавца-отца, хотя я никогда не думала, что их наказание должно быть таким же, как для тех двоих. Не знаю. Другой план, который я задумала с тех пор, как познакомилась с Пинг-Понгом, требует времени – трех, четырех недель? – но тогда руки у меня останутся чистыми, я просто воспользуюсь тем, чем наградил меня Господь. Не знаю.

Думаю о встрече во вторник с Лебалеком и о следующих встречах. Внезапно Эль становится почти такой же реальной, как если бы она шла рядом со мной. Эль наплевать на то, что нам предстоит сделать. Ей даже этого немного хочется. Она не любит неопределенность. Она сама – сплошная неопределенность, а ей хочется обнять кого-то за шею, и чтобы ее приласкали, а еще хочется быть стервой или вообще не быть ничем и никем. Эль – это я, но не совсем, мне приходится думать за нее обо всем. Она никогда не повзрослеет, сейчас ей было бы легче, если бы она умерла. Она с криками проснулась в тот момент, когда Горе Луковое и я сидели в пиццерии. Я совсем недавно чувствовала, как она зашевелилась там, в телефонной кабине. Он царапает меня своими длинными ногтями, сжимает сердце, и тогда мне кажется, что я задыхаюсь, и ломит затылок.

Я говорю ей:

– Вечером в день свадьбы я пойду посмотреть на него в своем прекрасном белом платье. Я наберусь смелости. Ты же знаешь, я смелая.

Он будет сидеть в своем кресле, как он выглядит? Наверное, худой – кожи да кости – и постаревший. Когда мы навсегда покидали Арам, я сбежала, чтобы Эль не было при переезде. До самого вечера я слонялась по заснеженным холмам. Когда я явилась в наш новый дом, мать бродила как потерянная среди мебели, ящиков с посудой и прочим барахлом. Она сказала мне:

– Ты совсем бессердечная. В такой день бросить меня одну…

Я ответила:

– Не хочу его видеть. Если бы ты была одна, ты же знаешь, я бы осталась тебе помочь.

Я расстегнула верхние пуговицы ее платья, мы обе сидели на диване, который еще не подняли наверх, и я сказала: «Умоляю тебя», – потому что ей всегда стыдно, и она считает, что это плохо, а Эль заснула, наконец успокоилась после тяжелого дня в объятиях своей любимой мамочки.

Я на берегу реки, но не помню, ни как я здесь очутилась, ни по какой дороге сюда пришла. Я сижу на валуне у журчащей воды, которая увлекает за собой мелкие камешки. Мокрая от пота футболка прилипает к телу. Недалеко на мосту стоят люди, поэтому я не могу снять ее и высушить. Шесть часов. Солнце по-прежнему нещадно палит. Я пытаюсь нашарить конфетку в своей полотняной сумке, но не нахожу. Беру зажигалку «Дюпон» и прикуриваю ментоловую сигарету.

Я решила, что во вторник возьму с собой пузырек матового стекла, на который я приклеила этикетку лака для ногтей. Он лежит в кармане моего красного блейзера, там же, где деньги. После обеда Коньята попросила помочь ей подняться в ее комнату. Она велела мне достать из изразцовой печки картонную папку и вручила мне четыре новенькие банкноты по пятьсот франков на мой день рождения. Я просто обалдела. Когда я клала их к остальным в карман красного блейзера, я нащупала этот пузырек. По-моему, мне захотелось его разбить, выбросить к черту этот порошок, не знаю. Я плакала без слез из-за этой старой грымзы, мне стало тепло и нежно внутри, а когда я дотронулась до этого пузырька, мне показалось, что я прикоснулась к змеиной коже. Но теперь, когда я решила взять его с собой во вторник, мне захотелось немедленно подержать его в руке, крепко-крепко зажать и больше не выпускать. Возьму его с собой, а там посмотрим, понадобится он мне или нет.

Я иду по дороге к Пинг-Понгу, он должен меня забрать около семи. Но догадайтесь, кто меня догоняет в красно-белой футболке велогонщика, пыхтя, как тюлень, крутит педали, так что только икры мелькают в воздухе? И говорит хриплым голосом:

– Черт возьми, заметил тебя еще на мосту, но вот только догнал, после третьего виража. Завтра соревнуемся в Пюже-Тенье, похоже, я приду к финишу, когда все уже разойдутся по домам.

Слезает со своего коня. Черные шорты обтягивают все его выпуклости. Их он тут же и потирает, ничуть не заботясь о том, что меня это может смутить, а потом начинает массировать шею, мотая при этом головой.

Мы садимся на траву на краю дороги, он вытирает лицо бейсболкой и говорит мне:

– Подожду вместе с тобой нашу машину-метлу[56]. Совсем выдохся.

Я спрашиваю, сколько он проехал километров, он отвечает:

– Для братьев – сто. А вообще-то пятьдесят, да еще выпил три банки.

Он пожимает плечами и говорит смиренно:

– Что поделать, такова жизнь.

Мы сидим на пригорке в тени деревьев, и мне хорошо. Смотрю на небо. В какой-то момент смотрю прямо на Микки, он сидит, сцепив руки на коленях, и морщит лоб, как будто о чем-то размышляет. Я говорю:

– О чем ты думаешь?

Он отвечает:

– Я предсказал, что марсельский «Олимпик» возьмет кубок, и он взял. А теперь я говорю, что выиграю гонку. Я чувствую.

Я спрашиваю:

– После Пюже какие у тебя соревнования?

И он идет по списку, так что конца не видно. В Дине гонки будут 25-го, через неделю после свадьбы. Вкруговую, вокруг города, двадцать раз по бульвару Гассенди, и каждый раз получаешь приз, если на этом этапе опередишь остальных. Если выиграешь все заезды, получаешь металлическую штуковину, на которой выгравировано твое имя, и велосипед дерьмового качества, который можно толкнуть за пятьсот франков. Мне бы хотелось, чтобы он выиграл. Он говорит:

– Если Дефидель и Мажорк будут на подъеме идти со мной бок о бок, тогда есть шансы выиграть. Они не меньше двадцати раз созерцали на финише мою задницу.

Я, лежа на спине, вытаскиваю из джинсов заправленную футболку и обмахиваюсь ею, чтобы было попрохладнее. Микки курит мою ментоловую сигарету. Он говорит:

– Пинг-Понг сказал, что сегодня вечером у нас праздник.

Он не смотрит на меня. Я говорю «да» и закрываю глаза. Я воображаю, что мы вдвоем в лесу. Я поглаживаю под футболкой, как будто машинально, свою левую грудь. Она горячая и набухшая, а под ней бьется сердце. Не знаю, смотрит ли на меня Микки. Я воображаю, что мы с ним в лесу, он ласкает мне грудь, и тут появляется Пинг-Понг.

С ним на «ситроене» приехал Тессари. Пинг-Понг говорит, высунув голову в окно:

– Я отвезу его и вернусь.

Я все же иду к машине, чтобы его чмокнуть, и, перегнувшись через Пинг-Понга, подаю Тессари левую руку. Говорю:

– Простите, но левая – это сердце.

Я знакома с племянником Тессари, терпеть его не могу, гаденький такой, любитель подсматривать. Я спрашиваю:

– Твоя «делайе» работает?

Тессари ржет. Пинг-Понг невозмутимо отвечает:

– Никуда не денется. Но с мотором «ягуара» проблем оказалось еще больше. Будет работать со старым.

Микки стоит рядом, обняв меня за талию. Он говорит Тессари:

– Все нормально?

И, как я, протягивает ему левую руку, перегнувшись через Пинг-Понга.

Когда они уезжают в город, мы возвращаемся на пригорок, где он бросил свой велик, и он по-прежнему держит меня за талию. Отпускает, чтобы мы могли сесть. Но я остаюсь стоять, глядя на солнце, которое уходит за горы. Микки говорит:

– Стемнеет не скоро.

Просит еще одну сигарету, и я ее зажигаю для него зажигалкой «Дюпон». У него вокруг глаз сеточка из морщинок, потому что он постоянно смеется. Я валюсь на траву рядом с ним, мне так тошно, что не передать словами. Микки, кстати, это чувствует и говорит:

– Да, когда солнце уходит, всегда грустно.

Я говорю «да», но это не столько про солнце, сколько про Пинг-Понга, и его самого, и Бу-Бу, и про то, что мне хорошо с ними – со всеми вместе.

Когда мы возвращаемся в тот вечер на «Ситроене 2 CV» с велосипедом Микки, прикрепленном сзади, через ветровое стекло машины я вижу во дворе Монтеччари свою мать. Меня не предупредили, что она приглашена на мой день рождения, и первое, что мне приходит в голову: а вдруг она заходила в дом и в комнате Командирши ей попалась на глаза фотография усатого мерзавца – настоящего? Мне становится плохо, но потом она меня целует и улыбается своей ангельской улыбкой, и тогда я успокаиваюсь.

Я говорю:

– Поужинаешь с нами?

Она отвечает:

– Нет, что ты! Только выпью аперитив. Не могу же я оставить его одного так надолго.

Она обнимает меня за плечи. Она счастлива, что попала сюда и увидела все святое семейство, а еще, что мне исполнилось двадцать. Она принарядилась, как могла, – надела летнее платье кремового цвета, которое обшила тесьмой, накрасилась – в самый раз – и идеально причесалась. Микки говорит, что ее можно принять за мою сестру. Мне хочется расцеловать ее, Микки и всех остальных, так я счастлива. Даже Мать Скорбящих надела новое платье в мелкий лиловый цветочек.

Во двор выставили большой стол, и я помогаю Пинг-Понгу разливать «Чинзано», пастис и игристое «Кларет-де-Ди». Коньята, которая очень давно не выходила из дома, рассказывает моей матери про Сосет-ле-Пен. Я пью воду, чуть подкрашенную «Чинзано». А потом из кухни появляется Бу-Бу с подносом, и там горят двадцать свечек. Все смеются, что я так удивлена, и поют в мою честь «С днем рождения тебя!» и хлопают. Поскольку мама не может остаться к ужину, они поставили свечки не на торт, а на луковый пирог – фирменное блюдо свекрови. Свечки сделал Бу-Бу, потому что у Брошара их не было, а Микки – голова дырявая – забыл купить их в городе. Клянусь, если снять эту сцену в кино, то, когда зажжется свет, у всех зрителей будут зареванные лица. Теперь уже Пинг-Понг обнимает меня за талию, и я говорю:

– Внимание! Смотрите, как я могу!

Делаю вдох и разом задуваю все свечки. Пинг-Понг говорит:

– Ну вот, теперь можно не сомневаться, примета сбудется – ты выйдешь замуж в этом году.

Затем, когда возвращается Микки, так и не снявший формы гонщика, – он отвез маму на том же «ситроене» домой, – мы все ужинаем во дворе, и постепенно темнеет. Горы становятся красными, слышно, как бредут стада с пастбища. Я, единственная, вообще не пью, мамаша Монтеччари совсем немного – и все ужасно веселятся, даже Коньята, она прямо кашляет и задыхается от смеха. Пинг-Понг часто целует меня то в шею, то в волосы. Рассказывает, как служил в армии в Марселе. Бу-Бу рассказывает про свою училку по математике, сорокалетнюю старую деву в чулках на круглых резинках чуть выше колен, ну и про все пакости, которые они ей подстраивали.

Микки вспоминает про гонку, которую он то ли проиграл, то ли выиграл, уже не помню. Я думаю о том, что моя мать сейчас со всеми подробностями описывает придурку те три секунды, которые она здесь провела, и сообщает, что принесла ему кусок лукового пирога, и все такое. Я, конечно, все время смеюсь. Я умею себя вести.

После ужина молодые идут переодеться. В комнате Пинг-Понг достал розовое платье, которое я надевала в первый вечер, когда ходила с ним в ресторан. Мне же оно только напоминает выволочку, которую я получила на следующее утро, когда вернулась домой. Он разложил платье на кровати, а сверху положил пакет с подарком. Пока я разворачиваю его, он стоит сзади, задрал мне футболку и ласкает грудь. Я говорю ему нежно:

– Если ты начнешь, то мы уже никуда не уйдем.

Но мне противно, хочется, чтобы он оставил меня в покое. Он купил мне красное бикини, которое я однажды показала ему на витрине. Купальник ему не понравился – почти ничего не прикрывает, но все-таки он его мне купил. Я не поворачиваюсь. Говорю:

– Какой ты невероятно милый.

Он оставляет в покое мои сиськи и начинает одеваться.

Проводим вечер всей компанией сперва в городе, а потом в Пюже-Тенье, где у Микки завтра соревнования. Он говорит, что ему придется привязать к велосипеду собаку, чтобы та показывала дорогу. Компания – это Пинг-Понг, Бу-Бу и его отдыхающая, барышня с сильным акцентом, и Микки с Жоржеттой. Отдыхающая в длинном прозрачном платье на голое тело, просвечивает даже пушок внизу живота, а Бу-Бу выглядит полным дебилом. Смотрит на нее, как на хрустальную вазу, и, обращаясь к ней, тоже начинает говорить с акцентом. Она то и дело его целует. Он расстегнул рубашку, мне не слышно, о чем они говорят, но эта сука все время просовывает ему руку на грудь, как будто это он – девушка, у меня сразу же возникает желание уйти, послать все подальше – дерьмовую музыку, крутящиеся лампы, недопитые бокалы, которые постоянно опрокидывают и разливают вино по столу, короче, все на свете.

Ладно. В Пюже, в клубе, где играют гитаристы, говорю себе: «Не психуй. Он знает, что тебя это бесит, и делает нарочно».

Танцую с Пинг-Понгом под какую-то песню Джо Дассена, так прижимаюсь, что почти повисла на нем, как на вешалке. С Пинг-Понгом все в порядке, я чувствую, как и он прижимается ко мне всем телом, а вот Бу-Бу на меня почти не смотрит, курит на банкетке, откинув голову, губы отдыхающей впились ему пониже шеи, и он с ней говорит, говорит нон-стоп, возведя глаза к потолку, на котором намалевано небо – то ли Испании, то ли Италии. Всего в одной обращенной к ней фразе звучат все слова, которые я от него слышала за все то время, что мы знакомы. Наверное, это самое для меня обидное. И все. Чувствую себя дико несуразной в розовом платье, которому сто лет в обед, оно слишком короткое и соблазнительное для того, чтобы кого-то соблазнить, но мне плевать. Беру со стола сигарету и зажигалку «Дюпон», выхожу в теплую ночь, иду к фонтану.

Пинг-Понг, разумеется, выскакивает вслед за мной. Я говорю ему:

– Мне нужно было подышать свежим воздухом. Все уже прошло.

Он весь в черном, как в тот первый вечер. Я – в розовом, он – в черном: это он так придумал, и ему нравится. Он говорит мне:

– Если тебя что-то волнует, ты можешь мне сразу же сказать, не нужно ждать, пока мы поженимся.

Я повожу плечом и даже не отвечаю. Он говорит:

– Когда сейчас мы с тобой танцевали, я понял, почему ты так крепко за меня держалась.

Я смотрю на него. У него такое милое, такое наивное лицо, что я злюсь еще больше и говорю противным голосом:

– Интересно, что ты там такое понял? Ну-ка говори, что ты там понял?

Он хватает меня за запястья и говорит:

– Успокойся! Тебе было очень одиноко в городе. Я знаю, что это такое. А потом ты возвращаешься домой. А у нас твоя мать и свечи, и все такое. Ты потрясена, кажется, я начинаю лучше тебя понимать.

Он отпускает мои руки и говорит:

– Ты только что думала о нашем ребенке, ты боишься будущего, тебе кажется, что больше уже ничего не будет, как раньше.

Мы стоим возле фонтана до светопреставления. И потом я говорю:

– Оʼкей, хоккей, ты все потрясающе понимаешь. Пошли обратно.

Возвращаемся в клуб, он идет за мной, грустный, руки в карманах. Ладно, жду, обнимаю за талию. Говорю:

– Роберто. Роберто Фиоримондо Монтеччари. Элиана Мануэла Хэрта Вик, супруга Монтеччари.

Смеюсь. Говорю:

– Правда, хорошо звучит?

Он говорит на ходу:

– Да, неплохо.

В машине – мы сменили «Ситроен 2СV» на «Ситроен DS» Генриха Четвертого – сидим, тесно прижавшись друг к другу, я – между Пинг-Понгом, который ведет машину, и Бу-Бу, потому что он самый худой. Отдыхающую выбрасываем в городе, и Бу-Бу вылезает, они обнимаются, говорят друг другу «До завтра!» и всякую другую хренотень. Чуть погодя – аналогичная сцена, но с участием Микки и Жоржетты, разве что они не рассусоливают так долго. Вечером они вдвоем исчезли на добрых три четверти часа. Куда делись, непонятно. Жоржетта мне как-то призналась, потупив глаза, что он ее имеет где угодно, и она всегда боится, что их застукают. Например, как-то вечером – у Монтеччари, на ступеньках в подвал, когда Пинг-Понг, Бу-Бу, Коньята и я играли в рами. Она слышала наши голоса через дверь. Честное слово.

Наконец возвращаемся домой. Я почти заснула в машине. Бу-Бу и Микки надо мной подтрунивают. Пинг-Понг говорит:

– Кончайте ваши дебильные выходки, слышите?

Они замолкают. Пинг-Понг с Мики едут поставить машину в гараж Генриха Четвертого, а мы с Бу-Бу идем по двору. Полнолуние, слышны только наши шаги. Дверь в кухню заперта изнутри. Бу-Бу говорит:

– Мать все равно не разбудить. Нужно ждать Пинг-Понга.

Молча стоим до второго пришествия. Я забыла, что злюсь на него, беру его за руку и говорю, что мне страшно. Прошу его:

– Поговори со мной.

Чувствую, что ему хочется вырвать руку, но он не осмеливается. Спрашивает, почему в Пюже-Тенье я вдруг так неожиданно бросила их и ушла из клуба. Отвечаю:

– Сам знаешь.

Пожимает плечами, чтобы я подумала, что не знает. Я нежно говорю:

– Приревновала тебя к твоей отдыхающей. Хотелось плакать.

Он не убирает руку. Молчит. Я спрашиваю еще тише:

– Ты считаешь, что она красивее, чем я?

Он качает головой, что якобы «нет», и все. Не знаю, как мне удается сдержаться, не встать с ним рядом и не зацеловать до смерти, а потом – будь, что будет. Я говорю:

– Поговори со мной, Бу-Бу, прошу тебя.

Он мне рассказывает, что отдыхающая по имени Мари-Лор учится на медицинском и старше его на два года, с ней приятно проводить лето, но не больше. Я говорю:

– Хорошо, тогда я упокоилась.

Сильно сжимаю ему руку. Она у него большая, и поэтому кажется, что из нас двоих – он старший. В конце концов он ее выдергивает и стучит в окно, чтобы разбудить мать. Я не успеваю удержать его. Он кричит:

– Мам, это мы!

Больше мы не произносим ни слова.

Мать Скорбящих открывает нам в ночной рубашке из плотного хлопка и спрашивает Бу-Бу:

– А почему вы сразу не постучали?

Он отвечает:

– Не хотели тебя будить. Ждали Пинг-Понга.

Она пожимает плечами и говорит сварливо:

– Ты же знаешь, я все равно не могу сомкнуть глаз, пока вас нет дома.

Я поднимаюсь за ней, а Бу-Бу остается внизу ждать братьев. В комнате снимаю платье и вешаю его на плечики. Щупаю флакон в кармане красного блейзера, перед тем как закрыть зеркальный шкаф. Ложусь голой, глядя в темноту, и думаю о Бу-Бу, о том, что рука, которая только что держала его руку, теперь гладит меня между ног.

Когда Пинг-Понг возвращается, естественно, он испытывает желание, но отнюдь не читать газету. Напрасно я ему говорю, что устала, что ему нужно спать, мне становится мерзко от одной мысли, что Бу-Бу может услышать нас в эту ночь, но от первого же толчка я кончила и уже не помню, сколько еще раз, вжавшись ртом в подушку, чтобы заглушить крики.

А потом наступило ужасное воскресенье. Утром я столкнулась во дворе с Бу-Бу, он со мной не говорит и старается на меня не смотреть. Я в красном бикини преграждаю ему путь, чтобы поздороваться. Он отталкивает меня, как дикарь, просто чудо, что я не упала на землю со всем своим барахлом – солнечными очками, кремом для загара и ментоловыми сигаретами. Он говорит:

– Отстань!

В его черных глазах злость, он едва на меня смотрит. Я говорю умоляюще:

– Бу-Бу!

Но он идет к дому, не оборачиваясь, переступая своими длиннющими ногами. Я думаю о нем еще битый час, вся такая несчастная-пренесчастная.

За столом еще хуже. Завтракаем рано, потому что Микки нужно ехать в Пюже на гонки. Бу-Бу за весь завтрак не произносит ни слова и только в конце открывает рот, чтобы унизить меня перед всеми. Мы с Микки треплемся о кино. Я говорю без всякой задней мысли, что если бы захотела, то тоже могла бы стать актрисой. Есть среди них и пострашнее, чем я. Господи, кого я из себя корчу! И хотя одета-то я с ног до головы не в ширпотреб, как другие, но при этом, во-первых, полная невежда, а во-вторых, выпендриваюсь в деревне, где живут-то одни древние старухи. Ну, и напоследок, мол, на панели в Ницце или в Париже я бы ничем не выделялась среди тамошних, самых что ни на есть заурядных девиц. Я не умею отвечать, когда на меня орут. Швыряю салфетку на середину стола и ухожу к себе в комнату. Когда Пинг-Понг поднимается поговорить со мной, запираюсь на ключ. Не хочу больше ехать с ними в Пюже и вообще ничего не хочу. Не хочу успокаиваться. Пусть меня оставят в покое.

Днем – настоящий ад. Все уехали, кроме двух развеселых вдовушек, и теперь каждая минута тянется, как год, а каждый час – как вся жизнь. Я даже не хочу спуститься смотреть телевизор с Коньятой. Открываю окно, чтобы шел свежий воздух, но закрываю ставни. Даже не хочу сходить навестить мать. В конце концов достаю из кармана красного блейзера пузырек с белыми таблетками. Лежу на кровати, крепко сжимая его в руке и пытаясь вызвать в памяти воспоминания, связанные с отцом. Например, вот я болтаюсь на кухне в Араме, мне семь лет. Что потом? Допустим, играю в домино. Он специально поддается, улыбается, и на щеках у него появляются ямочки. Говорит, что я невероятно сообразительная. Я всегда у него была самая красивая, самая сообразительная, и все такое. Он ни на секунду не замолкает и не перестает называть меня своей любимой крошечкой. Могу так лежать и думать до конца своих дней, сжимая пузырек в кулаке, чтобы отомстить за обоих. За маленькую Эль и за папу, который ее обожает. Как говорит Коньята: «Какое чудное тогда было время».

Потом я заснула или отвлеклась и теперь не могу найти пузырек. Нашла под подушкой. Я завернула в салфетку тридцать таблеток, раскатала их бутылкой и растолкла в порошок. В течение двух часов пять или шесть штук способны убить человека. «Сердце разрывается», – сказал мне Филипп. Разрывается сразу же, едва становится плохо. Я пальцем положила чуть-чуть на язык и попробовала. Горький, это правда, но крестьяне так усыпляют собак – добавляют им в корм две растолченные в порошок таблетки – так рассказывал Филипп, – и бедное животное все-таки съедает. Полтаблетки – это лекарство длительного действия от серьезной болезни, забыла название. Но пять или шесть – это наповал. У меня будет около двух часов, чтобы исчезнуть и не оставить о себе никаких воспоминаний. Наверняка причину смерти определят, но с того момента, как им станет плохо, и до того момента, как они отдадут концы, пройдет так мало времени, что они просто не успеют ни с кем поделиться, в чьей компании развлекались.

Я проглядела городские газеты, здесь другое издание, чем в Дине. Единственный, кто мог бы меня заподозрить, – это Филипп, но я таскала таблетки из разных пузырьков, и даже если бы он обнаружил кражу и прочел местную газету, что было бы очень странно, то в ней все равно не будут сообщать о двух отравлениях, случившихся в соседнем департаменте. От такого ежедневно дохнут всякие мерзавцы.

Уже стемнело, когда я слышу, как они все вернулись и стоят в кухне. Зажигаю лампу на ночном столике. Прячу еще теплый пузырек в карман красного блейзера. Натягиваю на голое тело платье в голубые цветы, надеваю белые туфли и немного привожу себя в порядок, глядя в зеркало. Я вся заплаканная, но мне наплевать, пусть заметят. Я поворачиваю ключ в двери, сажусь на кровати, и почти сразу же появляется Пинг-Понг. У него сильно обгорело на солнце лицо.

Он садится рядом и говорит, что Микки недоумок. Я говорю, что это их фамильная черта. Он смеется и говорит, что Микки пришел к финишу, когда победитель уже добрался к себе домой в Тулузу. Ладно. Он видит, что я все еще злюсь, и говорит:

– Бу-Бу вовсе не имел в виду то, что тебе показалось.

Я отвечаю:

– Я знаю. Я-то полагала, что это комплимент, но теперь, после твоих слов, я поняла, что он назвал меня шлюхой.

Пинг-Понг дико раздосадован. Ему неохота связываться ни со своим братом, ни со мной. Наконец он сообщает, что поговорит с Бу-Бу и потребует, чтобы тот извинился передо мной. Мне смешно от одной мысли. Я воображаю, как Бу-Бу, низко опустив голову, просит у меня прощения. Мечтать не запретишь. Когда я спускаюсь к ужину, его вообще нет дома, пошел встречаться со своей отдыхающей.

Коньята и Микки держат себя со мной очень мило, как обычно. Смотрим фильм по телику. За весь этот гнусный вечер я не раскрываю рта. Если бы знала, где отыскать Бу-Бу, то пошла бы, даже рискуя получить затрещину от его Мари-Лор. Но я не знаю. Занавес. Мать Скорбящих, которая свою затрещину вполне заслужила, приносит мое вязанье и кладет мне на колени. Говорит ехидно:

– Лучше займись немного, чем грызть ногти. Ты же не хочешь, чтобы твой ребенок остался в чем мать родила?

Кладу вязанье под стул, даже отвечать неохота.

Понедельник, 12-е

Днем Мать Скорбящих идет на кладбище. Коньята спит с открытыми глазами в своем кресле. Я поднимаюсь в комнату Бу-Бу, он читает, лежа на кровати в купальных шортах в цветочек. Я стою, прислонившись к закрытой двери. Говорю ему:

– Прошу тебя, не нужно на меня так смотреть.

Он смотрит на меня так, будто перед ним черт из преисподней, и говорит:

– Предупреждаю, если ты сейчас сама не выйдешь, я тебя отсюда выведу силой.

Дергаю плечом, чтобы показать ему, что мне наплевать. Говорю:

– Ты злишься на меня за то, что мы друг другу наговорили той ночью? Ты жалеешь об этом?

Он не отвечает. С упрямым видом рассматривает обои в своей комнате, считает ромбики. Я говорю:

– Я иду к реке. Буду ждать тебя там. Если не придешь, даже не знаю, что я с тобой сделаю.

Он поворачивается ко мне, чтобы что-то сказать, но потом опускает голову и молчит. Я подхожу и треплю его по щеке. Говорю:

– Прошу тебя, Бу-Бу, приходи.

Оставляю его, а сама иду в свою комнату, чтобы надеть под платье красное бикини и захватить полотняную сумку. Спускаюсь. Коньята спокойно дрыхнет. Иду не по дороге. Прохожу по лугу за домом и по тропинке, ведущей к реке. Прыгаю по большим валунам и булыжникам прямо к пляжу, который здесь называют Palm Beach[57]. Сюда мы ходим загорать с Мартиной Брошар. Здесь лежат два огромных плоских камня, на них можно лечь и растянуться во весь рост, а позади – настоящий сосновый лес. Народ сюда ходит только по воскресеньям.

Я достаю из сумки махровое полотенце, ложусь на него в бикини и жду. Бу-Бу появляется через час или чуть меньше, приходит той же дорогой, что и я. На нем полотняные брюки и футболка с напечатанной на груди фотографией – это мой портрет, который он сейчас и выгуливает. Да, мой. Мое лицо, мои волосы, моя улыбка. Все это выполнено красным цветом на его футболке. Обалдеть.

Он стоит в двух метрах от меня, чуть смущенно улыбается, руки в карманах. Я говорю:

– Черт побери, где ты это раздобыл?

Он говорит:

– В Ницце. Один приятель привез на прошлой неделе. Я дал ему твое фото.

Снимает футболку и протягивает ее мне. Говорит:

– Это для тебя. Кажется, будет чуть велика.

Становлюсь на колени и надеваю ее. Спрашиваю:

– Ну а фото ты где взял?

Говорит, в моей комнате, выбрал то, которое ему больше всего понравилось. Футболка великовата, это факт, но все равно потрясная.

Я протягиваю ему руку, а он тянет меня, чтобы я встала на ноги. Мы смотрим друг на друга всего несколько коротких секунд, лет эдак тысячу, а потом он говорит, опустив голову:

– Ты выходишь замуж за моего брата. Ты мне как сестра, понимаешь?

Я чувствую, что он сейчас развернется и уйдет, и говорю:

– Бу-Бу, не уходи, прошу тебя, ну прошу.

Он говорит:

– Я специально пришел, чтобы сказать тебе это.

Я говорю:

– Мне наплевать, останься со мной.

В результате он остается. Я лежу в своем красном бикини, а он сидит в купальных шортах в цветочек и ничего мне больше не говорит. Он очень худой, загорелый, и волосы чуть светлее моих. Через минуту он ныряет в холодную воду. Мне кажется, он хорошо плавает. Что бы он ни делал, неважно, мне все равно нравится на него смотреть. Он прямо убивает меня, чувствую, что убивает. Когда он залезает на камень, я своим полотенцем вытираю ему спину. Говорю умоляюще в самое ухо:

– Ну разок, всего один разок. Никто ничего не узнает.

Он, не поворачиваясь, пожимает плечами и шепчет:

– Но я-то буду знать.

Я прижимаюсь губами к его спине, обхватив его руками, и говорю так же тихо, как он:

– Но ведь все равно это когда-нибудь случится.

Он отталкивает меня и выпрямляется в полный рост. Я остаюсь стоять на коленях, уставившись в пустоту. Я слушаю, как журчит река, и думаю о том, что он ведет себя со мной точно так же, как я – с Горем Луковым. Невероятно. Я качаю головою, чтобы сказать «ладно», «хорошо», не глядя на него. Потом тоже встаю. Мы оба одеваемся и уходим.

Мы расстаемся на тропинке. Я убрала футболку к себе в сумку, теперь он голый по пояс. Я пытаюсь выдавить из себя улыбку, но это катастрофа. Я говорю:

– Я иду к Пинг-Понгу, не хочу возвращаться вместе с тобой. Если твоя мамаша выскажет какое-то соображение на этот счет, я больше не выдержу.

Я идиотка, но это сильнее меня, я тяну к нему губы для поцелуя. Он целует меня в щеку и уходит.

Вторник, 13-е

Около полудня захожу к Брошарам. Звоню Горю Луковому. Прошу, чтобы приехала за мной в то же место и в тот же час. Думаете, она поняла? Ничегошеньки не поняла. Не могу с ней говорить, потому что мамаша Брошар не нашла себе другого занятия, чем без конца протирать стойку как раз напротив телефонной кабины, а несчастная дура орет во все горло:

– В Дине? Правильно? В Дине? А как называется кафе? Я забыла.

Я говорю:

– Вы найдете. До скорого.

И вешаю трубку в самый разгар ее стенаний. Теперь я не уверена, что она приедет. Но мне плевать. По просьбе Матери Скорбящих покупаю стиральный порошок, расплачиваюсь, указываю из вредности на ошибку в десять сантимов и иду на террасу поболтать с Мартиной.

Мартина на несколько месяцев старше Бу-Бу, у нее круглое лицо и вечно смеющиеся глаза, а темные волосы подстрижены, как у Мирей Матье. Я часто видела ее голой на пляже, она вся пухленькая, ужасно аппетитная. Мысль о Бу-Бу сидит во мне занозой, о нем и говорим. Я спрашиваю:

– Думаешь, он спит со своей курортницей?

Она поворачивает голову к шторе из жемчужных бусин, висящей на двери, проверить – не притаилось ли там материнское ухо, – и говорит шепотом:

– Наверняка. Когда мы ходим вместе собирать лаванду, они всегда уединяются, а у Мари-Лор лицо потом так и пылает.

Я говорю:

– Но сама ты их ни разу не застукала?

Теперь краснеет она. Качает головой и до скончания века собирается с духом. Я не отстаю. Она шепчет:

– Один раз. Случайно наткнулась, я за ними не следила. И сразу же ушла.

Она действует мне на нервы, мне хочется вцепиться ей в волосы и хорошенько встряхнуть. Я говорю:

– Ну, и что они там делали?

Она чувствует по моему голосу, что я злюсь, и вся заливается краской. Смотрит снова на штору из бусин и говорит:

– Это Мари-Лор ему делала.

Жирная точка. Она пьет свой кофе с молоком, ест бутерброд, неотрывно глядя на залитую солнцем церковь.

Я говорю:

– Ну ладно.

Оставляю ее сидеть возле шторы, а сама ухожу. Затыкаю уши, чтобы не слушать бред, который несет мадам Командирша, из-за того, что я купила стиральный порошок не той марки. Поднимаюсь к себе и хлопаю дверью. Вижу свое отражение в зеркале, и у меня сразу же возникает желание чем-нибудь в него запустить. Стою, не двигаясь, до тех пор, пока мертвецы из гроба не восстанут, и стараюсь ни о чем не думать. Каждую минуту чувствую себя еще более опустошенной, с тех пор как он отпустил мою руку. Мне уже кажется, что ехать в Динь вообще не стоит. Я не смогу. Я вообще больше ничего не смогу. Я именно такая, как он сказал: жалкая, невежественная, эдакая деревенская нескладеха. Я оставляю его совершенно равнодушным. Рядом со мной худосочная Мари-Лор кажется ему мечтой поэта. Даже когда рот у нее занят совсем другим, она наверняка продолжает изрекать что-то сверхумное. Все, я сыта по горло. Надоело.

За обедом опускаю голову, чтобы не смотреть на него. Ковыряю жареную картошку в тарелке, есть неохота. Пинг-Понг спрашивает:

– Что с тобой?

Говорю:

– Мерзкое настроение.

Он затыкается. Они все, конечно, думают, что я не в духе из-за ребенка. Когда Бу-Бу, который до этого молчал, подает голос и начинает обсуждать «Тур де Франс», я встаю и иду в комнату одеваться.

Я надеваю то, что и собиралась, чтобы довести Лебалека до кондиции. Я больше в это не верю, но делаю все механически. Небесно-голубое платье с большим вырезом и прошивкой под грудью, чтобы она казалась больше. Не слишком короткое, но очень легкое, летящее. Юбка расширяется книзу, и, когда я кручусь на месте, мое тело просвечивает на солнце. Туфли с тонкими перемычками. Белые кружевные трусики. Беру белую кожаную сумку. Кладу в нее деньги и пузырек с этикеткой от лака для ногтей. Перехватываю волосы лентой из той же ткани, что и платье. Чуть-чуть помады, немного туши, чтобы удлинить ресницы, и я готова.

Пинг-Понг провожает меня к церкви и удивляется, что я так часто езжу навещать свою учительницу. Я говорю ему:

– По-твоему, лучше валяться весь день в комнате?

Он закрывает варежку и правильно делает, потому что в такой день, как сегодня, очень легко получить сумкой по физиономии. Оставляет меня на автобусной остановке и уходит, даже не прощаясь. Но меня сегодня это меньше всего волнует.

Сажусь в автобус, полный отдыхающих. Они едут в город, в бассейн. Со мной никто не заговаривает. Потом пересаживаюсь, остановив на ходу двухчасовой автобус на Динь. Рядом сидит какой-то тип и читает газету. Выучив ее наизусть, передает мне. Засуха. Жискар[58]. Пулидор[59]. Загрязнение пляжей. Олимпийские игры в Монреале. Элизабет Тейлор. Проезжаем Баррем[60]. Целая страница анекдотов, но могу прочесть только заголовки. Если я попытаюсь разобрать то, что помельче, сосед решит, что я хочу сожрать его газету. В любом случае я плохо понимаю анекдоты. Один из десяти, при хорошем раскладе. Чтобы я смеялась, когда читаю, меня нужно щекотать. Чем ближе к Диню, тем сильнее у меня колотится сердце.

Я выхожу на площади Освобождения, на моих часах без десяти четыре. Идет подготовка к вечернему празднику. Везде развешаны фонарики. Здесь еще жарче, чем в автобусе. Я потею, чувствую себя грязной и помятой, хожу туда-сюда. Останавливаюсь напротив стоянки такси. Смотрю в пустоту перед собой, слышу гул голосов вокруг, и внезапно у тротуара тормозит черный «пежо» Лебалека. Ровно в четыре я сажусь в машину рядом с ним.

Очень мило говорю:

– Вы на удивление пунктуальны.

Достаточно увидеть его взгляд, обращенный на меня, как сердце успокаивается, и я мгновенно чувствую, что во мне просто зашкаливает уверенность в себе. Отличный сюжет для нового фильма: представьте себе, пятидесятилетний тип является на роковое свидание, чтобы вернуться в свою тошнотворную юность. Дьявол в четыре ноль-ноль[61], и все такое. Уверена, что сердце у него колотится, как сумасшедшее, пока я закрываю дверцу и машина трогается с места.

Сказать, что он говорит заунывным голосом, – ничего не сказать. Сообщает мне, что его знает весь город. Что на него не похоже – гулять с девушкой, которая моложе его собственной дочери. Что он не думал, что я приду. На нем светло-серые брюки, отутюженные женушкой, и рубашка-поло чуть темнее оттенком. У него руки боксера, как у Пинг-Понга, цвета выжженной земли, поросшие светлыми, а может быть, уже седыми волосами, не знаю. Чувствую запах знакомого мужского одеколона, но не могу вспомнить ни марки, ни того, кто так же пахнет. Он раз или два поглядывает на меня, пока мы едем по бульвару, разукрашенному сине-бело-красными флагами, и я повторяю про себя, что мои глаза похожи на его, но гораздо больше – на глаза моей матери, потому что мне они достались от нее. Цвет и пышность волос у меня от Монтеччари, в этом я абсолютно уверена, как и длина ног и их пропорция к верхней части туловища, точно такая же, как у трех моих братьев.

С круговой развязки, куда меня привез автобус, мы выезжаем на длинный мост, который тянется над умирающей под солнцем рекой. Лебалек говорит:

– Это река Блеон.

Потом мы едем вдоль нее, в сторону реки Дюранс и города Маноск, это написано на указателе. Спрашиваю, куда мы направляемся. Он отвечает, что не знает, но не хочет оставаться в городе. Он говорит для проформы:

– Может быть, вы хотите получить свое украшение, и разойдемся?

Я смотрю через ветровое стекло и говорю «нет». Он ведет машину дальше. Мы больше не произносим ни слова целую тысячу километров. «Пежо» у него не новый, бардачок без крышки, но идет машина плавно и почти бесшумно. Обожаю ездить на машине, сидеть молча и смотреть на деревья. Потом он шепчет:

– Я не понимаю.

Я говорю:

– Правда?

Я-то догадываюсь, что именно ему непонятно. И пусть я невежда, но это мой уровень – владелец убогой лесопилки, которому вдруг преподносят конфетку вроде меня, хотя он даже ее не просил. Он говорит:

– Я сто раз думал о вашем звонке. Вы говорили так, словно между нами уже что-то решено. Короче, как будто мы давным-давно знакомы.

Я повторяю:

– Правда?

Мы останавливаемся в глубине дороги у здания, похожего на замок, там лошади, бассейн и миллион полуголых людей, которые потеют на всех языках мира. Внутри, в зале со стенами, выложенными из массивных камней, с огромным камином, куда можно запихнуть, например, всех никому уже не нужных старух, довольно прохладно, мы садимся за низкий стеклянный столик, я заказываю чай с лимоном, он пиво. Теперь он смотрит на меня нон-стоп и замечает, что не только он один.

Он возвращает мне серебряное сердечко на цепочке и говорит:

– Вы действительно решили снимать студию у моего свояка?

Он наклонился ко мне – массивный, брови с проседью, такие же, как и шевелюра, он мог бы раздавить меня одной рукой. Я отвечаю, опустив голову, с видом дурочки, которая боится спросить, где тут туалет:

– Вообще-то я больше не думала, но, если вы хотите, чтобы я сняла, я сниму.

Жду лет сто, не меньше, рассматривая стол, чтобы дать ему время сглотнуть слюну, а потом добавляю:

– Знаете, в тот день, когда я к вам приходила, я мало на что надеялась. Я тоже думала над нашим телефонным разговором. Даже не могу вам объяснить. Мне было страшно и хорошо.

Я поднимаю свои большие глаза, чтобы взглянуть на него, такая наивная, как я умею быть со всеми, кроме Бу-Бу, и он дважды кивает головой и сжимает губы, чтобы показать, что он понял и с ним происходит ровно то же самое. Да, жизнь все-таки интересная штука. Я снова разглядываю стол, орнамент на красном ковре. Если меня сейчас снять в кино, то зрители начнут усыновлять сирот прямо на выходе из кинотеатра.

Теперь я вообще не поднимаю глаз. Он говорит после долгого молчания:

– Вы ведь не учительница, правда?

Я знаком показываю, что нет. Он спрашивает:

– А чем вы занимаетесь?

Я повожу плечом и отвечаю:

– Ничем.

Он смотрит то ли в пустоту, то ли в мое декольте, не знаю. Потом шепчет:

– Жанна.

Я грустно улыбаюсь, слегка опустив подбородок. Подступают слезы, я это чувствую, он тоже. Он кладет ладонь на мою голую руку и говорит:

– Уйдем отсюда. Сядем в машину и немного покатаемся. У вас есть время?

Я говорю:

– До восьми – восьми тридцати.

Его ладонь скользит по моей руке, он говорит:

– Вы не выпили свой чай.

Я пью свой чай, он пьет свое пиво, мы держимся за руки, опустив их между стульями, и все это, не проронив ни слова.

В машине, пока он за рулем, я придвигаюсь и кладу голову ему на плечо. Он говорит:

– Жанна, для чего вы приехали в Динь?

Я отвечаю:

– Не знаю. Мне бы подошел любой город, но я очень рада, что приехала именно в Динь.

Да, Бу-Бу прав, что смеется надо мной, актриса я никудышная. В школьных спектаклях я так волновалась, что мадемуазель Дье кричала:

– Говори разборчиво! Разборчиво!

Она утверждала, что я переигрываю. В жизни я могу говорить естественно, особенно когда не задумываюсь над словами. Ну, или почти естественно, не знаю. Например, когда лежу у него на плече. Даже если это плечо человека, которого я в результате убью своими же или его руками.

«Gold for men»[62]. Внезапно я вспомнила, вот чем он пахнет. «Gold for men». Этот одеколон продавался в аптеке у Филиппа. Был один португалец, Рио, он им обрызгивал лицо и шею. Два года назад я была влюблена в него по уши. Он целовал меня в губы, я стояла, прислонившись к дереву, он задрал мне юбку, чтобы погладить ноги, но я ее опустила, вот и все. Перед танцами он брился прямо в лесу – достал флакон из золотой картонной коробки и попрыскался холодным одеколоном. «Gold for men». Между нами никогда ничего не было, только это – он целовал меня, когда я стояла, прислонившись к дереву, чтобы прихвастнуть перед приятелями, с которыми они строили летние домики на самом верху перевала. Я говорю:

– Вернемся в Динь, и я сниму студию.

Лебалек останавливается на обочине, на выгоревшей траве. Мимо на полной скорости проносятся машины. Он берет меня за плечи и пристально смотрит. Я вижу в его зрачках, где-то очень глубоко, свое отражение. Я порывисто дышу, изображая одновременно страх и желание, всю эту фигню. А потом – свершилось! Он целует меня в губы, шарит своим вонючим языком у меня во рту, и тогда возвращается Эль, она здесь, ей то ли семь, то ли двенадцать, то ли четырнадцать, она смотрит на меня с любовью, она знает, что я никогда ничего не забуду и убью обоих, как я ей обещала.

Мы едем в ближайшее придорожное кафе, и я звоню Туре. Его нет на месте. Отвечает Сюзи. Я напоминаю ей, кто я такая, говорю, что хочу снять студию и подъеду к семи часам подписать бумаги. Лебалек стоит рядом и взглядом одобряет каждое мое слово. Когда я вешаю трубку, он кладет руку мне на затылок. Я улыбаюсь ему с видом храброго солдатика, выполнившего свой долг. Он тоже улыбается, кивая головой, и пьет вторую кружку пива у стойки, я не пью ничего. В какой-то момент я иду к двери, чтобы и он, и другие клиенты увидели на свету мое тело, просвечивающее сквозь платье, потом возвращаюсь. Я прижимаюсь головой к его плечу, пусть думает, что ему завидуют, раз у него такая девушка. Потом мы садимся в машину и едем в сторону Диня, тридцать один километр.

Он говорит по дороге:

– Знаешь, у меня, как и у всех, бывали приключения. Но я уже давно стал благоразумным отцом семейства. Только семья и работа. И то, что мне выпало, – просто невероятно.

У меня уже почти сорвалось с языка, что ему всего-навсего выпал мой зад под голубым платьем, но говорить грубости – не в моем стиле. Пусть декламирует свой катехизис, один и тот же у всех негодяев-мужиков, похоже, они все заучили его у одного и того же кюре. Меняются только имена благоверной и детишек. Когда мне сообщают, что святую величают Фернанда, а ангелочков Эстель и Юбер, я могу дальше уже не слушать. Я смотрю на дорогу, на деревья. Думаю о том, что буду есть вечером. В конце его дурацких излияний, а может быть, еще до них, говорю ему:

– Я понимаю. Ни вы, никто другой в этом не виноваты. Так случилось.

Он покровительственно обнимает меня за плечи и продолжает вести машину, прижимая к себе.

В Дине он высаживает меня на улочке – специально для притворщиков и ханжей. Она идет параллельно бульвару Гассенди, «в двух шагах от агентства». Он говорит:

– Мне нужно заскочить к себе, но я буду ждать тебя здесь через час.

Я говорю, посмотрев на часы:

– У меня будет не очень много времени.

Он отвечает:

– Я хочу увидеть тебя снова хотя бы на пару минут, до того как ты уедешь.

Он кладет руку мне на колено, и она медленно ползет вверх, приподнимая подол юбки. Я не двигаюсь и молчу. Он пристально, почти со страдальческим видом смотрит на продвижение своей руки, потом говорит сдавленным голосом:

– Я захотел тебя сразу же, как только увидел.

Я говорю, просто выдыхаю:

– Я знаю.

Он останавливается, наткнувшись на краешек белых трусиков. Проводит пальцами там, где у меня самая нежная кожа, потом опускает платье. Говорит:

– Иди быстрее. Я подожду.

Я выхожу, иду по улочке, выходящей к бульвару, и оказываюсь почти напротив агентства Туре. Когда я открываю стеклянную дверь, он сидит за металлическим столом. Вентилятор по-прежнему гоняет теплый воздух. Сюзи на месте нет. Я говорю:

– Добрый день, месье.

Он встает, очень возбужденный, и пожимает мне руку. Потом не выпускает ее по своей всегдашней привычке. Говорит:

– Я ждал вас.

Он в том же тонком шерстяном костюме, что и на прошлой неделе, с той же улыбкой злого Серого Волка. Он объясняет, не сводя глаз с моего декольте, что пойдет мне навстречу. Обычно вместе с платой вперед за первый месяц проживания удерживается также залог, равный месячной аренде, которая не возвращается, если обнаружится порча недвижимости или имущества. Но он не будет требовать с меня этого залога.

– Нет, нет, моя милочка.

Я благодарю и говорю, что это очень любезно с его стороны.

Он наконец отпускает мою руку, чтобы я могла подписать документ. Я его не читаю, во-первых, потому что без очков это будет непросто, а во-вторых, мне наплевать. Я подписываюсь: Жанна Дерамо. Вернее, Жанна и неразборчиво. Он спрашивает дату рождения, я старю себя на два года, как и для Лебалека. Говорю, что родилась в Гренобле. Он заполняет форму и засовывает к себе в карман. Достает из ящика стола ключи от студии и говорит мне:

– Я провожу вас, чтобы проверить инвентарь по описи.

Переминается с ноги на ногу, поглядывая на мою грудь, как будто не может больше сдерживаться и готов броситься на меня или же просто умирает от желания пи́сать.

На сей раз он везет меня на улицу д’Юбак в своей новенькой СХ. Говорю, что хочу пить. Прежде чем карабкаться на четвертый этаж, мы заходим в кафе неподалеку. Он пьет пиво, как Лебалек, разве что нажимает на кнопку часов, прежде чем решиться. Объясняет, что пьет аперитивы только после семи тридцати. Нас еще не обслужили, а он вынимает деньги, чтобы рассчитаться. Я цепляюсь обеими руками за стойку, сердце просто выпрыгивает из груди, не понимаю, как мне удается не заорать во все горло. Я была уверена, что узнаю, боялась увидеть его, но от этого еще хуже: я его вижу. Точь-в-точь, как описала мать, и от одного этого у меня стынет кровь. Это золотая монета в оправе из двух колец того же металла, которые защелкиваются между собой.

– Сколько с меня?

Словно издали слышу издали голос Туре, потом он спрашивает:

– Вам нехорошо?

Я делаю вдох, и сердце начинает снова биться. Я говорю:

– Нет, это от жары.

Нам подают напитки, и я медленно пью свою минеральную воду с мятой. Он берет сдачу. Смотрю, как он аккуратно складывает купюры. Я говорю как можно естественнее:

– Какой у вас красивый зажим для денег. Наверное, ценный.

Он показывает мне его, не выпуская из рук. И говорит с мерзкой улыбкой:

– Эта монета – наполеон.

И все. Боюсь, что он может что-то заподозрить, если я не остановлюсь, но это сильнее меня.

– А где вы его купили?

Он делает неопределенный жест над головой:

– Он у меня уже сто лет. Подарил один друг, итальянец.

Слова застревают у меня в ушах, пока он рассматривает вещицу, что-то вспоминает, отпивает из кружки. И говорит:

– Мы вместе с ним проворачивали одно дело. Но он уже умер, бедняга.

Он качает головой и прячет деньги в карман. А я смотрю на его пиво. Инстинктивно придвигаю к себе сумку, которую положила слишком далеко от себя на стойке. Сумка меня успокаивает. Я хотела убить их обоих сегодня вечером, но знаю, что этого делать не надо. Секретарша кофе-с-молоком, имя которой я вдруг забыла, опишет клиентку – та звонила и хотела увидеть босса. Нужно набраться терпения, дать ей меня забыть.

И все же. Из-за этого зажима для денег почему-то все стало вдруг невозможным. Я не смогу теперь подняться с ним вдвоем в студию, просто не выдержу. Не смогу отталкивать от себя его волосатые ручищи. Я знаю, что схвачу лопату и буду бить его по голове, бить до тех пор, пока он не останется лежать неподвижно среди грязи и прелых листьев. Я пытаюсь за что-то зацепиться левой рукой и слышу крик.

А потом я лежу на полу в баре, и вокруг куча людей. Кто-то говорит:

– Не трогайте ее! Нужно вызвать «скорую». Главное, не трогайте ее.

Он не умер. Мама сказала, что он не умер. Он не может двигаться, не может говорить, он ничего не скажет полиции. Я не была с ним в лесу, вот и все. Он упал с лестницы, подрезая ветки на дереве. Нужно ждать. В больнице маме сказали, что нужно ждать. Я лежу на полу в баре. Я знаю, где я нахожусь. В Дине. Я говорю:

– Где моя сумка? Дайте мне мою сумку.

Мое платье страшно испачкается. Эль не должна плакать. Я уверена, что смогу подняться.

Уже почти восемь, когда мы выходим из бара. У меня, наверное, вид как у утопленницы. Волосы прилипли ко лбу и к вискам. Они пытались заставить меня отхлебнуть коньяку, но я выплюнула. Дали мне крепкий кофе. Болит затылок. Но мир вокруг перестал кружиться. Я говорю точь-в-точь, как моя дуреха-мать:

– Ой, столько хлопот из-за меня.

Он говорит:

– Вовсе нет.

Просто я его напугала. У меня часто бывают такие недомогания? Я отвечаю:

– Нет, это все жара, меня укачало в машине, ну и нервы.

Я выбрасываю одну ногу перед другой, как Горе Луковое, когда она возвращалась из туалета, сняв лифчик. Бедная дурында уже, наверное, вышагивает взад-вперед по тротуару. Внезапно мне кажется, что я отдала бы все на свете, чтобы сейчас, немедленно оказаться рядом с ней.

Мы останавливаемся перед обветшалым зданием, и Туре спрашивает, с тревогой вглядываясь в мое лицо:

– У вас будут силы подняться по лестнице?

Я киваю в ответ. Когда я хватаюсь за перила, он выпускает мою руку. Он идет за мной, но не думаю, что его сейчас интересуют мои ноги. Должно быть, у него была масса времени сосредоточить на них свое внимание, пока я валялась на полу в баре, у него и еще у полусотни зрителей. Я останавливаюсь на третьем этаже, чтобы передохнуть, а он говорит:

– Не торопитесь. Дышите глубже.

В конце концов он отпирает дверь студии, и я сразу же устремляюсь в туалет.

Я ничего не ела днем, и меня рвет одной жидкостью. Я вытираю раковину, стаскиваю платье и мою лицо холодной водой. Вытираюсь носовым платком, причесываюсь, крашу губы. На левой руке отвалились два накладных ногтя. Наверное, когда при падении пыталась зацепиться за стойку. Трясу платье и пытаюсь оттереть с него мокрым носовым платком не поддающиеся пятна.

Когда я выхожу, Туре сидит в том же кресле, что и на прошлой неделе. Он говорит:

– Ну как, вам теперь лучше? Правда?

Мне удается улыбнуться. Он говорит:

– Действительно, совершенно безумное лето. Кажется, уже сбились со счета, сколько народу умирает от солнечных ударов.

Я сажусь на краешек кровати. Она широкая, двуспальная и покрыта красным плюшевым покрывалом. Сейчас она сложена, как диван из больших подушек. Я чувствую, что мокрое платье прилипает к бедрам.

Я оглядываюсь по сторонам, и Туре говорит, поднявшись, чтобы потушить сигарету:

– Не буду докучать вам описью имущества. Всегда уладим, если у вас разобьется что-то из посуды. Договорились?

Мне наплевать, я вообще плохо понимаю, что он имеет в виду. Говорю:

– Я заплачу вам за первый месяц.

Он отвечает, по-прежнему не садясь:

– Как вам угодно. Но это не горит.

Я открываю сумку, вынимаю купюру Коньяты в пятьсот франков и три сотни, которые дала мать. Говорю:

– Правильно?

Он повторяет, что это не горит, что он должен дать мне квитанцию, а у него с собой ее нет. Я говорю:

– Как неудачно! А я надеялась получить ключи сегодня вечером.

Он отвечает:

– Ключи-то я могу вам дать.

Пока я была в туалете, он открыл окно. Издалека доносятся звуки уличного оркестра и шум перебранки: какая-то женщина кричит на мужа. Он закрывает окно со словами:

– Во всяком случае, в доме прохладнее, чем снаружи.

По его голосу чувствую, что наступил неприятный момент. Встаю и отхожу от постели. Проходит вечность, потом он спрашивает:

– Вы назначили здесь свидание сегодня вечером?

Я, не глядя, киваю.

– Другу?

Я слегка повожу плечом и не отвечаю. Он говорит:

– Не хочу выглядеть нескромным. Это совершенно нормально.

Когда я смотрю на него, он потирает подбородок тыльной стороной руки. Я улыбаюсь смущенно, как умею, и говорю:

– Это не то, что вы подумали.

Мы стоим друг против друга, как два придурка. Я беру сумку с кровати и говорю:

– Мне нужно идти, у меня до этого еще одна встреча.

Я знаю, что сейчас он схватит меня за руку и попробует поцеловать, короче, устроит весь этот балаган. Но на каблуках всего четыре сантиметра я почти одного с ним роста, к тому же здесь нет двух других мерзавцев, чтобы держать меня. Он ничего не делает. Только вздыхает. Я медленно иду к двери с сумкой в руке. Он говорит:

– Погодите! Мне нужно кое-что у вас спросить.

Я поворачиваюсь и вижу, что он закуривает еще одну сигарету. Он спрашивает, была ли я до приезда в Динь знакома с его шурином Жаном Лебалеком. Отрицательно мотаю головой:

– Мне нужны книжные полки, и мне посоветовали обратиться к нему.

Он говорит:

– Он звонил, хотел узнать ваш адрес.

Говорю, что знаю.

Он хочет задать еще вопрос, но в результате только смотрит сперва на меня, а потом на ковер.

Затем бросает мне совершенно другим тоном:

– Не рассердитесь, если я скажу, что мне редко встречались такие красивые девушки, как вы?

Я смеюсь:

– Такое всегда приятно слышать.

Смотрим друг на друга до скончания века, я – широко раскрытыми глазами, как я умею. Говорю:

– Надеюсь, что, когда мы увидимся в следующий раз, я не вырублюсь, как последняя идиотка.

Он тоже смеется, стоя против света. И отвечает:

– Ну что вы, в этом тоже, несмотря ни на что, был свой шарм.

Предполагаю, что он имеет в виду цвет моих трусиков или что-то в этом духе. Я повожу плечом с видом невинного агнца, заливаюсь краской, но Туре уже у меня в печенках.

На улице он предлагает подвезти меня. Я пожимаю ему руку и отказываюсь, у меня встреча совсем недалеко отсюда. В сумке лежат ключи от студии, я чувствую огромное облегчение, что мне удается улизнуть от него вот так, запросто, и теперь я наверняка буду выглядеть намного лучше.

Он говорит мне:

– Теперь вы выглядите намного лучше. Когда я увижу вас снова?

Невозможно высвободить руку, похоже, он взял ее в задаток. Я говорю:

– На следующей неделе. Я вам дам знать, когда приеду, и приглашаю вас на аперитив. У себя в студии.

Достаточно заглянуть мне в глаза, и уже можно предаваться грезам. Он говорит:

– Прекрасно.

А когда я выдергиваю руку, добавляет, будто умыкнул ее у меня совершенно случайно:

– Простите!

Я иду. Темнеет, и до меня долетают нестройные звуки праздничной музыки. Пинг-Понг предлагал, чтобы мы с его братьями поехали танцевать в город, но я сказала «нет», потому что терпеть не могу толкучку 14 июля. Я не выдержу, если придется весь вечер наблюдать, как обжимаются Бу-Бу и его Мари-Лор.

Лебалек ждет меня за рулем там, где и обещал. Я усаживаюсь рядом, понося на чем свет стоит его свояка:

– Такой приставучий! Не уйти было.

Потом добавляю:

– Вы на меня сердитесь? Честное слово, я просто с ума сходила. Так боялась, что вы меня не дождетесь. В довершение всего мне стало дурно из-за жары, а может, из-за волнения, сама не знаю.

Он меня успокаивает, тискает мне грудь через платье. Говорю нежно-пренежно:

– Прошу вас, не здесь и не сейчас.

И показываю ключи от студии. Он с важным видом улыбается, и мы сидим, как в дешевом сериале, уставившись в лобовое стекло и размышляя о нашей большой любви и о том дивном времени, которое мы подарим друг другу в нашем маленьком любовном гнездышке.

А потом я наношу ему удар под дых:

– Ваш свояк, похоже, редкий бабник.

Даже не глядя на него, я чувствую, как он напрягся. Он спрашивает с угрюмым видом:

– Он что, к тебе приставал?

Я отвечаю еле слышно:

– Приставал? Да я чуть не рехнулась от страха. Не знаю, как мне удалось удержать его в рамках. Он просто маньяк.

Даю ему возможность поскрипеть зубами, пока он их не раскрошит, и добавляю:

– Простите, что так отзываюсь о вашем родственнике, но, честное слово, я два раза оставалась с ним наедине и оба раза была до смерти напугана.

Он говорит:

– Ну, это меня не удивляет. Ничуть не удивляет.

Снова обнимает меня, трет мне спину, будто я замерзла. Занавес. На моих часах без четверти девять, часы в машине уже не работают. Горе Луковое точно увезли на каком-нибудь воронке.

Я говорю:

– Дорогой мой, мне действительно пора.

Грустно так и вообще. Он целует меня еще тысячу лет, я вздыхаю так, что платье трещит по швам, и вылезаю из машины. Говорю, глядя ему в глаза с несчастным видом:

– Смогу вернуться только через неделю, не раньше. Надеюсь, вы меня не забудете?

Он даже не дает себе труда ответить, а сразу спрашивает:

– Когда?

Я позвоню ему, чтобы услышать его голос, и назначу свидание. Я буду очень осторожной. Буду говорить насчет полок. Буду ждать его в гнездышке. Самое позднее – во вторник, клянусь жизнью. Когда мы расстаемся, все звучит так красиво, так волнующе, что я сама почти готова в это поверить. Клянусь, у меня пересохло горло, и я все время вздыхаю. Когда я с ними со всеми разделаюсь, уеду в Париж и буду сниматься в кино.

Уже час ночи, когда Горе Луковое привозит меня на своей «инноченти»[63] к дому моей дурынды-мамаши. Она плачет. Я говорю ей спокойно:

– Черт возьми, может, уже хватит? Мне не легче, когда вы тут рыдаете в три ручья.

Я тяну ее за плечо, чтобы она ко мне повернулась. Когда зажигаю свет, она смотрит на меня большими покрасневшими глазами и говорит:

– Не-могу-ничего-не-могу-с-собой-поделать.

Выключаю. Обнимаю ее до скончания века. Она каждый раз начинает рыдать по новой, когда я вытираю ей лицо рукой. И так до бесконечности и без передышки.

Наконец я ей говорю:

– Вы же прекрасно знаете, что мне нужно не сюда, а к Пинг-Понгу.

Она оглядывается вокруг, как полная дегенератка. Рыдает еще пуще. Мы едем из Брюске, где она сварганила на ужин салат и омлет. Она уже плакала, когда мы выходили из ее дома. Она практически не просыхает с тех пор, как я ей призналась, что мне угрожают два подонка, которые могут меня изувечить или убить, как повезет, и заставляют меня заниматься понятно чем. Ей, бедной дуре, совсем не понятно. Когда я ей объяснила, что они сняли для меня студию, где я должна принимать мужчин, она в ужасе закрыла рот рукой, и градом полились слезы. Просто чудо, что она довезла нас сюда и даже не включала дворники, но зато останавливалась по дороге по меньшей мере раз пять. Рыдала, уронив голову на руль. Кстати, я плакала не меньше. Я ведь как мартышка. Когда кто-то что-то делает, я обязательно копирую.

Мы лежали на диване в гостиной на первом этаже, когда мне пришла в голову эта мысль. Она сняла с меня платье и трусики и довела до полного кайфа, хотя обычно с ней я до кайфа почти никогда не дохожу, только притворяюсь. Я не проделываю с ней и четверти того, что выделывает со мной она, как-то не получается, но стоит мне до нее дотронуться, она уже кончает. Мне ужасно нравится смотреть на нее, когда она улетает. Она не кричит, а стонет, будто ей больно, но у нее совершенно меняется лицо, и это невероятно: оно все хорошеет и хорошеет, пока она вдруг окончательно не отрубается, словно уже ничего не чувствует. И каждый раз, когда она потом открывает глаза, вы ни за что не догадаетесь, что она говорит. Она говорит:

– Боже мой, какой стыд!

Клянусь, слово в слово. К тому же у нее крошечные ступни, как у китаянок, кажется, тридцать пятый размер, и, когда она кончает, пальцы ног у нее сводит судорогой все сильнее и сильнее, и уже нет никакого желания смеяться, и я даже не знаю, как это можно назвать. Что-то безнадежное, нет, не совсем так. Безнадежное, изголодавшееся, беззащитное, что говорит, что так долго продолжаться не может. Как назвать все это короче? И я нашла такие слова – это ее отвратительные пальчики, пальцы на ногах.

Я обняла ее на синем диване и прочитала ей нотацию точно таким же голосом, каким она поучала меня в школе. Во-первых, она должна хранить все в тайне. После того, как я выйду замуж, двое подонков, наверное, оставят меня в покое. А если нет… Она подняла голову, посмотрела на меня красными от слез глазами, в которых не было страха, а только тревога:

– А если нет?

Я ответила:

– Если нет, я так или иначе избавлюсь от них. Или расскажу Пинг-Понгу, и он с ними разберется.

У нее прохладная кожа, а я вся горю.

Говорю, когда садимся в машину:

– Горе Луковое, довезите меня до самого дома. Я не могу больше оправдываться, почему так поздно возвращаюсь.

Она много раз кивает в знак согласия, сдерживая рыдания, и трогается с места. Мы едем по деревне, у Ларгье и в одном окне над кафе Брошара еще горит свет. У моей матери на втором этаже тоже. У меня в глазах осталось черное пятно – так долго я вглядывалась в это окно, пытаясь успокоить бедную дурочку. Перед возвращением стараюсь пригладить волосы, но понимаю, что бесполезно, Пинг-Понг все равно увидит, на кого я похожа.

Горе Луковое останавливает машину возле открытых ворот. Я не выхожу, пока она не развернется. Фары рассекают темноту двора, я вижу, как убегает какой-то кот. Если Мать Скорбящих заметит, как он крутится вокруг ее кроликов, его дни сочтены. Говорю Горю Луковому:

– Я вам верю. Если вы кому-то проболтаетесь, то даже не представляете, что со мной будет.

Она кидается ко мне и начинает целовать, как потерянная. Говорит:

– Любовь моя, деточка!

Я держу ее за плечи и вдалбливаю:

– О полиции и речи быть не может, понимаете? Мне никто не поверит. Они оба – люди респектабельные, вовсе не такие, какими представляют сутенеров. У них жены и дети и собственные дома. И если они меня прикончат, то даже трупа моего не найдут. Такое уже случалось.

Она снова закрывает рот рукой. Нет, она не плачет. Еще хуже. Она смотрит на меня так, словно меня уже расчленили. Ужас! Не знаю, как она сумеет добраться до дома. Я говорю:

– Ладно. Надеюсь, вы поняли. Единственный человек, кроме вас, кому я доверюсь на случай, если что-то пойдет не так, это Пинг-Понг.

Прикладываю палец ей ко лбу и говорю:

– Это должно остаться здесь.

Выхожу из машины, а она старается ухватить меня за руку. Чтобы удержать меня, она упала плашмя на сиденье, как-то злобно хрипит и смотрит безумным взором. Я говорю:

– Не волнуйтесь! Я буду очень осторожной.

И высвобождаю свое запястье. Когда она выпрямляется, я хлопаю дверцей. Иду к дому большими шагами. Она кричит за спиной:

– Элиана!

Я поворачиваюсь и говорю довольно громко:

– Приезжайте завтра днем. Клянусь вам, теперь все в порядке. Ведите осторожно. До завтра!

В кухне меня ждет не Пинг-Понг, а свекровь. Она стоит у стола в допотопной ночной рубашке. Я закрываю дверь и прислоняюсь к стене. Она в ярости, но, возможно, еще больше удивлена, когда видит, как я выгляжу. Спрашивает:

– Что случилось?

Я закрываю глаза. Слышу, как уезжает машина Горя Лукового. Говорю:

– Я упала в обморок у мадемуазель Дье. Мне было очень плохо.

Целую вечность остаюсь в темноте. Слышу только ее дыхание и свое. Она говорит:

– Срочно вызвали всех пожарных. Над Грассом горят леса.

Говорю в темноту:

– Бедный Пинг-Понг.

Когда я открываю глаза, она подошла ко мне почти вплотную в своих шлепанцах. Смотрит беззлобно, но и не слишком приветливо. У нее загорелое и морщинистое лицо. Глаза совершенно выцвели. Она говорит:

– Послушай, иди. Тебе нужно поспать.

Мы поднимаемся. В коридоре, прежде чем открыть дверь себе в комнату, я целую ее в щеку. От нее пахнет так же, как от Коньяты. Она говорит:

– Я положила старую квитанцию тебе на кровать. Водитель грузовика, который привез механическое пианино, был знакомым моего мужа, его звали Лебалек.

Я думаю о том, что Горе Луковое на обратном пути может не вписаться в поворот. Говорю усталым голосом:

– А мне что с того?

Она не обижается, говорит:

– Я думала, тебе это интересно. Я целый день рылась в старых бумагах – искала эту квитанцию.

Я опускаю голову и говорю:

– Я думала, что, когда была маленькой, видела ваше пианино. Для меня очень важно все, что было, когда я была маленькой.

Она молчит какое-то время, потом отвечает:

– Да, это правда. По крайней мере, это единственное, что я в тебе поняла.

В комнате беру лист бумаги с кровати, а очки с тумбочки и читаю. Этой квитанции много лет, цены еще в старых франках, наверху напечатано название фирмы «Ферральдо и сыновья». Выписана на 19 ноября 1955 года и очень разборчиво подписано чернилами: Монтеччари Лелло. От руки, как и все остальные записи, кто-то, скорее всего мать Ферральдо, добавил фамилию перевозчика: Ж. Лебалек. Ниже можно прочесть: оплачено наличными 21.11.55 – и подпись. Достаю из сумки визитную карточку Лебалека, он написал на ней адрес для заказа полок. За двадцать лет он не слишком продвинулся. Я больше думаю о Горе Луковом, чем о нем и обо всем этом. Я уже решила раз и навсегда, еще в Брюске, после того как мне пришлось прибегать ко всяким уверткам в последнее время. А теперь я устала.

Прежде чем заснуть, чувствую на себе запах мадмуазель Дье, смешанный с тем, другим, диоровским. Странная вещь – чужой запах. Мой папа – нет, хватит. Моя мама. Больше всего на свете люблю ее запах. Бу-Бу. Отгоняю мысль, что он еще на танцах. Нет, он спокойно себе спит в своей комнате. Не буду больше на него злиться. Я точно пересплю с ним, я уверена в этом так же, как в том, что я жива. А потом, потом, потом… У меня до сих пор перед глазами дорога, убегающая в свете фар. Господи, иже еси на небеси, сделай так, чтобы эта кретинка нормально добралась до дома.

Просыпаюсь я на рассвете вся в поту. Мне снился страшный сон. Я не закрыла ставни, и комната постепенно наполняется холодным светом. Я слышу, как Микки внизу, как раз под нами, варит кофе. Я встаю и иду к шкафу, чтобы проверить, что пузырек точно лежит в кармане моего красного блейзера. Вынимаю его, хочу удостовериться, что это тот самый. Во сне отравили мою маму. Прямо у меня на глазах, в баре Диня. Я знала, что она умрет, и кричала от ужаса. Потом у нее стали вырывать пучки волос, у нее все лицо было в крови. Там были мадемуазель Дье, и Пинг-Понг, и Туре. Лебалека не было. Говорили, что он скоро придет, и все смеялись и заставляли меня есть волосы моей матери.

Не знаю, сколько времени я стою в комнате совершенно голая. Слышу, как Микки во дворе заводит свой грузовичок. Иду к окну. Интересно, что он собирается делать в такую рань 14 июля? Может быть, с ним сегодня ночевала Жоржетта? Мне не видно, сидит ли она в кабине. Я смотрю, как он отъезжает, потом надеваю свой белый халат с вышивкой «Эль», спускаюсь на кухню. Никого. Варю себе кофе, все время оглядываюсь, потому что мне кажется, что позади меня кто-то стоит. Потом выхожу на улицу и сажусь на каменную скамейку возле двери, пью кофе. В первых лучах красного солнца, встающего между горами, видно, как над кружкой поднимается пар.

Потом мне, как всегда, становится лучше. Я иду по двору босиком к лугу, туда, в глубину, где нежная и влажная трава. Я не знаю, который час. В большой палатке в низине, где живут туристы, тихо. Я не подхожу туда. Захожу по щиколотку в речку, но вода ледяная, и я тут же выскакиваю обратно. Долго сижу на большом камне, стараясь ни о чем не думать. Когда я ни о чем не думаю, я всегда думаю о той же ерунде. На сей раз я вижу, как умираю на синем диване в Брюске, голова мадемуазель Дье между моими высоко поднятыми коленями. Она сказала, что у меня это было так сильно, что я, сама того не замечая, дергала ее за волосы. Поэтому, наверное, мне и приснился этот кошмар.

Через какое-то время один из двух парней-туристов – самый высокий – идет к реке набрать воды в парусиновое ведро. Он в поношенных спортивных трусах, загорелый до кирпичного оттенка, волосы на груди совершенно выцвели. Он говорит:

– Доброе утро, ну вы и ранняя пташка.

Мы с ним раньше и словом не перекинулись. Он называет свое имя, Франсуа, я показываю мое, вышитое на халате. Он говорит:

– Но это же не имя.

Говорю:

– Правда? Ну, придется вам расстаться с еще одной иллюзией.

Он спрашивает, пила ли я кофе. Говорит:

– Идите, выпейте еще чашку вместе с нами.

Соглашаюсь и иду за ним следом.

Мы оба доходим босиком до палатки, я узнаю, что все они из Кольмара в департаменте Верхний Рейн[64]. Я понятия не имею, где это, но говорю: «Понятно», – словно провела там всю жизнь. Он спрашивает, откуда у меня такой акцент. Отвечаю:

– Моя мать из Австрии.

Он пытается говорить со мной по-немецки, а я повторяю:

– Ja, Ja[65].

Я немного понимаю, но сказать могу только это. Тогда он перестает.

Его приятель и две девушки только что проснулись. Приятель в полотняных брюках, одна из девиц в старых джинсах, обрезанных ниже колена, а вторая в трусиках, на заду напечатана растопыренная пятерня. У обеих грудь наружу. Загорелые, спортивные, и все такое. Мне представляют Анри, и я ему пожимаю руку. Он не такой красивый, как Франсуа, но тоже ничего, разве что сильно небритый. Блондинку с льняными волосами в обрезанных джинсах зовут Диди, а вторую, ту, что посмазливее, с твердыми небольшими и круглыми грудками, – Милен. Они готовят кофе, и мы пьем его на траве перед палаткой. Им здесь очень спокойно. Вокруг ни души. Диди рассказывает мне, что у них не хватило денег, чтобы поехать на Сицилию, поэтому они остались здесь. Оба парня работают в банке в Кольмаре. Я говорю:

– Почему же вы не прихватили с собой кассу?

Они улыбаются из вежливости, вышло не слишком-то остроумно. Внутри палатки лежат надувные матрасы. Нет никаких перегородок, и я спрашиваю:

– А как же вы тут трахаетесь?

Но и это звучит плоско. Наконец до меня доходит, что они думают, будто я туповатая, совсем не такая, как им показалось сначала, и я закругляюсь.

Я здесь сижу от Рождества Христова, уже представляю всю их убогую жизнь, начиная с крестин, но тут слышны чьи-то шаги, и кто бы это мог быть? Совершенно измученный тип, лицо и руки все черные, грязная рубашка, мятые брюки, жуткие ботинки. Вид у него такой же радостный, как у любимого гонщика Микки, когда у того берут интервью по телику. Кстати, он чем-то даже на него смахивает, только здоровее его раза в два. Он жестом приветствует всех собравшихся и говорит:

– Простите, у меня немытые руки.

А мне говорит:

– Ты уже встала?

Нет нужды снова идти в первый класс, чтобы догадаться, что теперь он будет дуться на меня весь день, потому что халат у меня надет на голое тело, и все это, наверное, уже заметили. То, что остальные девицы выставили напоказ свои сиськи, ему наплевать. Точнее, он на них вообще не смотрит, а смотрит только на меня. Я встаю, говорю «до свидания», благодарю за кофе, и все такое, и мы вдвоем возвращаемся домой через луг. Я говорю:

– Послушай, Пинг-Понг, я там оказалась совершенно случайно.

Он отвечает, не глядя на меня:

– Я тебя не упрекаю. Я устал, только и всего.

Я делаю несколько шагов, чтобы догнать его, беру под руку. Он говорит:

– А потом, не зови меня больше Пинг-Понг.

Когда мы приходим, Бу-Бу, Коньята и уже вернувшийся Микки сидят на кухне. Бу-Бу в пижаме поглощает свои бесчисленные бутерброды. Он мне говорит:

– Только что заезжал Брошар. Звонила твоя школьная учительница, передавала, что добралась нормально.

У меня сразу ком в горле, мне кажется, то, что ей пришло в голову позвонить, – это высшее проявление любви, но вслух говорю:

– Как тебе удается все это умять?

Он пожимает плечами и улыбается. Я умираю, когда он улыбается. Чмокаю Коньяту и иду наверх.

В комнате Пинг-Понг раздевается и ложится на незастеленную кровать. Он говорит:

– Я должен немного поспать. Вечером мы с братьями пойдем на танцы.

Я сажусь возле него. Он даже не успел помыться, и от него пахнет дымом. Какое-то время он лежит с открытыми глазами. Потом закрывает и говорит:

– Вердье сломал ключицу. Помнишь, такой молодой парень, мы с ним были вместе в «Динь-доне», когда с тобой познакомились?

Говорю, что помню.

Он говорит:

– Он сломал ключицу.

Я довольна, что мадемуазель Дье позвонила. Это высшее проявление любви. Во всяком случае, мне так кажется. Да, самое большое проявление – бояться, что кто-то за вас волнуется. Все, кроме матери, думают, что мне совершенно наплевать, волнуется ли кто-то за меня. Неправда. Честное слово. Просто я не должна показывать свои чувства, только и всего. Она позвонила Брошару, и тем самым гораздо больше проявила свою любовь, чем когда пыталась доказать мне ее вчера вечером в своей машине в Дине. Она сидела в ней очень долго, ждала меня, припарковавшись напротив «Ле-Провансаль». Пропустим стенания, которыми она встретила меня из-за опоздания, но первое, что она потом мне сказала:

– В субботу днем я ездила навестить твоих родителей. Твоя мама показала мне свадебное платье. Я привезла твоему папе заявление о признании отцовства, но не смогла убедить его подписать, но вот увидишь, в один прекрасный день его имя внесут в твое свидетельство о браке.

Вот так. В субботу днем я болталась по городу, так сама себе осточертела, что уже не знала, куда себя деть. Позвонила Лебалеку, а потом плакала, правда, беззвучно, но так же безутешно, как эта дурочка способна плакать во весь голос. А она пошла к нам домой. Решила, что осчастливит меня, что все будет чудесно, и я наконец поверю, что она любит меня так сильно, как говорит, с моих четырнадцати или пятнадцати лет, короче, с незапамятных времен. Неправда, что я нечувствительная. Ни нечувствительная, ни асоциальная, ни отличающаяся девиантным поведением, как напечатала на машинке дура-консультантша по образованию в Ницце после своих дурацких тестов. С ней был психолог, он буквально требовал, чтобы меня упекли в дурдом. Но только… Но только в голову мне пришло совсем другое. Пока я слушала, как Горе Луковое рассказывает мне о своих благодеяниях, я подумала не о том, что она меня любит или что я должна так прыгать от радости, что рискую пробить себе голову о потолок ее малолитражки. Мне в голову пришло, что она видела его, говорила с ним, заходила к нему в комнату, а я нет. Не я, а она. Вот так.

Я стою у окна, прижавшись лбом к стеклу. Прямо в лицо мне светит солнце. Я говорю себе, что пойду к нему в день свадьбы в своем красивом белом платье, когда все остальные будут пить, смеяться и нести всякую чушь. В первый раз за четыре года, девять месяцев и пять дней. А потом, еще июль не успеет закончиться, как Пинг-Понг увидит, что вся его семья разлетится на кусочки, так же как когда-то разлетелась моя. Он потеряет братьев, как я потеряла отца. Где мой отец? Где он? Мне так больно, когда я представляю себе свою дурынду-мать с этими тремя подонками в тот снежный день, я ненавижу их за то, что они с ней сделали. Но по большому счету, мне наплевать, и это чистая правда. Мне наплевать, когда я думаю о том, что они сделали нам – ему и мне. Где он? Я била лопатой какого-то мерзкого типа, который вовсе мне не отец, ведь своего отца я совсем не знала – ты должна остановиться, немедленно, остановись, – он говорил мне: «Я дам тебе денег. Повезу тебя в путешествие. В Париж».

Солнце слепит глаза.

Я сделаю так, что от Пинг-Понга ничего не останется. Он возьмет ружье своего подонка-отца, и я ему скажу: «Это Лебалек, это Туре», – и пусть он убьет обоих. Я стану Эль. Все исправлено. Я приду к своему папе и скажу:

– Теперь они умерли, все трое. Я вылечилась, и ты тоже.

Я понимаю, что сижу на лестнице, на ступеньке и держусь рукой за перила. Щекой я прижимаюсь к полированному дереву и иногда вижу отсветы из кухонного окна снизу. Очень тихо, никаких звуков, только мое дыхание. Кажется, я отодрала один за другим все накладные ногти, такое со мной бывает, я чувствую, что держу их в другой руке, которую прижимаю к губам. Я думаю о его лице и плачу. Он идет по дороге к нашему дому. Останавливается в нескольких шагах от меня, чтобы я могла побежать ему навстречу, прыгнуть, а он подхватит меня на руки. Он смеется. Он кричит:

– А что принес папа своей любимой крошке? Что же он ей принес?

Никто и ничто на свете не заставит меня поверить, что это было раньше. Я хочу, я ужасно хочу, чтобы это было сейчас. И чтобы это никогда не кончилось. Никогда.

Казнь

Все эти огни, это лето.

Ночью я не могу заснуть. У меня перед глазами снова сосны, горящие на холмах, и пожарные самолеты, которые летают низко-низко, сбрасывая воду, которая обрушивается с грохотом пулеметной очереди, переливаясь всеми цветами радуги в солнечных лучах, пробивающихся сквозь просветы туч и дым.

Еще я вижу свадьбу. Эль в длинном белом платье, так любовно и ловко подогнанном для нее матерью, что кажется, будто оно сидит на ней, как вторая кожа. Фату она сняла во дворе и разорвала на кусочки, чтобы досталось всем. Ее улыбка в тот день. Я смотрел в ее глаза в церкви, когда надевал ей кольцо на палец. И снова увидел в них эти тени, еще более волнующие, чем обычно, похожие на метущихся, сбившихся с пути птиц в горах, осенью. Ее улыбка одними уголками губ, такая робкая и мимолетная, вызывала во мне жалость, да, жалость к ней, я бы отдал все на свете, чтобы ее понять и помочь. А может быть, я это придумываю теперь, может быть, я уже все забыл.

Нас было тридцать пять или сорок за столом. А потом стали приходить все новые гости, из нашей деревни или по соседству, и в середине дня, когда начались танцы, их собралось уже вдвое больше, чем вначале, или даже сверх того. Мы с Эль открывали бал. Вальс, чтобы сделать приятное ее матери и нашей тоже. Она придерживала платье рукой, чтобы не испачкать, и кружилась, кружилась, а в конце со смехом чуть не упала на меня, потеряв равновесие. За все утро она почти ничего мне не сказала, но эти слова я расслышал: «Какое чудо, какое чудо…» Я прижимал ее к себе. Я держал ее за талию, когда мы пробирались назад к столу среди гостей, а они изо всех сил хлопали меня по спине. Даже сейчас стоит мне подумать об этом, как я чувствую под рукой нежность ее кожи.

Потом я смотрел, как она танцует с Микки, моим шафером, он снял у нее под столом голубую подвязку, переходившую в нашей семье от одной женщины к другой, единственную, которую мы смогли отыскать, чтобы не нарушать традицию. Все мужчины были уже без пиджаков и галстуков, но даже в одной рубашке мой никудышный гонщик больше походил на принца, потому что танцевал с принцессой. Я сказал Бу-Бу, сидевшему рядом:

– Ну, осознал?

Он обнял меня и громко чмокнул в щеку, впервые с тех пор, как вбил себе в голову, что целовать брата ниже его мужского достоинства. Он сказал:

– Потрясный сегодня день.

Да, солнце стоит над горами, вокруг смеются гости, потому что Генрих Четвертый корчит из себя клоуна, вино льется рекой, без конца меняют пластинки, чтобы и молодые, и пожилые могли танцевать, все было здорово. В городе я нашел сиделку, которая согласилась побыть до восьми вечера с парализованным тестем. Ева Браун была здесь. Несколько раз я встретился с ней глазами, такими же голубыми, как у ее дочери, и она улыбалась мне, чуть прикрыв веки, чтобы показать, что она довольна. Я уверен, так оно и было, мы потом это обсуждали. Она знала не больше моего, что нам готовила Вот-та.

В какой-то момент я оказался у ворот сарая, слышал музыку и крики и вдруг начал смеяться в полном одиночестве. Я подумал: «Это моя свадьба. Я женился».

Я много выпил, и звуки раздавались у меня в ушах как-то необычно. Мне показалось, что я смеюсь в каком-то другом мире, не там, где идет свадьба. Люди, танцевавшие в пыли, казались мне нереальными. И двор вообще был какой-то чужой, не тот, который я видел всю свою жизнь.

Только чуть позже, насколько я помню, я начал искать Эль, и никто не знал, где она. Бу-Бу в сарае налаживал стереоустановку, которую ему одолжил приятель по коллежу. Он сказал:

– Я видел, как она заходила в дом пять минут назад.

Я пошел на кухню, где толпились гости, пили и смеялись, но ее там не было. Я сказал матери:

– Слушай, я уже потерял свою жену.

Она тоже не видела ее какое-то время.

Я поднялся наверх. В нашей комнате было пусто, я взглянул в окно на тех, кто танцевал во дворе. Ева Браун сидела за столом рядом с мадам Ларгье. Мадемуазель Дье стояла одна возле родника со стаканом в руке. Я заметил Жюльетту и Генриха Четвертого, Мартину Брошар, Муну-парикмахершу и еще каких-то подружек Эль, которых не знаю по имени. Я не видел Микки и постучал в его комнату. Жоржетта закричала диким голосом:

– Нельзя! Не заходите!

И я понял, что помешал. Каждый раз, когда стучишь в какую-то дверь, за ней оказывается Микки, который с помощью Жоржетты приближает проигрыш очередной гонки.

Я спустился во двор, обошел его, старясь найти ее. Вышел на дорогу посмотреть, а вдруг она стоит там с кем-то из гостей. Потом решил спросить у Евы Браун. Она тревожно огляделась по сторонам и сказала:

– А я думала, она с вами.

В сарае я наткнулся на мадемуазель Дье, они с Бу-Бу и его приятелем, хозяином стереоустановки, отбирали пластинки. Она тоже много выпила, у нее был затуманенный взор и неестественный голос. Она сказала, что видела, как Элиана шла по лугу, чтобы «пригласить туристов», но это было какое-то время назад. Она одна и Ева Браун называют ее Элианой, меня это злит, сам не знаю почему. С ней я встречался всего один раз, она приезжала днем 14 июля, три дня назад – и с первого же взгляда я понял, что она мне не понравится. Пытаться сейчас объяснить почему, бессмысленно. Во всем виновата моя глупость, но и ее тоже.

Я пересек двор, заставляя себя идти нормальным шагом, чтобы не волновать гостей, но на лугу не мог сдержаться и побежал. «Фольксвагена» туристов под деревьями не было, и палатка тоже оказалась пустой. Я дышал часто-часто. Не знаю, что я себе навоображал.

Я вспомнил 14 июля, когда она вернулась так поздно – в половину второго ночи, сказала мне мать, а потом я отыскал ее – в махровом халате на голое тело, когда солнце только вставало из-за вершин. Я немного посидел в палатке, стараясь сосредоточиться. Я огляделся: надувные матрасы, разбросанные вещи, грязная алюминиевая посуда. Стоял запах резины и пищи. Мне по-прежнему казалось, что все это не по-настоящему, но я не был пьян. Я вспомнил, что туристы собирались уехать в конце месяца, а если решат остаться дольше и снимать этот участок луга, я найду предлог и откажу им.

Когда я вышел, то почти столкнулся с Бу-Бу, который меня искал. Он спросил:

– Что происходит?

Я пожал плечами и ответил:

– Не знаю.

Мы пошли к речке, и я ополоснул лицо холодной водой. Он сказал мне, что я перепил, а пьяные все всегда видят наперекосяк, даже самые обычные вещи. Вполне возможно, что Эль захотелось немного побыть одной. Для нее это очень непростой день. Он сказал мне:

– Ты же знаешь, она ужасно возбудимая.

Я потряс головой, чтобы сказать, что он наверняка прав. Снова завязал галстук-бабочку, и мы медленно вернулись к дому по лугу.

Во дворе теперь искали меня. Я потанцевал с Жюльеттой, потом с Муной, потом с Жоржеттой, которая спустилась из Миккиной спальни. Я старался заставить себя смеяться с гостями. Генрих Четвертый пошел к навесу для велосипедов, там стояла бочка с вином, и налил мне стакан. Я выпил залпом. Это вино с нашего виноградника, урожай небольшой, но качество отличное.

Время от времени я поглядывал на Еву Браун. И хотя она мило улыбалась, когда кто-то проходил мимо, я знал, что она все больше волнуется. Мадемуазель Дье грустно сидела за соседним столом перед пустым стаканом. Я видел, как она встала и пошла налить себе еще. Ей стоило так же много усилий идти прямо, как и мне – делать вид, что веселюсь. На ней было черное, очень открытое платье, оно натягивалось, плотно облегая зад, так что она постоянно его одергивала. Мне она и раньше казалась нелепой, и потому я даже обрадовался, что она такая и есть.

В семь часов Эль так и не вернулась. Меня спрашивали, где она, я отвечал, что она пошла немного передохнуть.

Я все больше и больше осознавал, что мне не верят, а когда проходил мимо гостей, те вдруг замолкали. Наконец я решил поговорить с Микки. Отвел его к воротам и сказал:

– Давай возьмем машину Генриха Четвертого и объедем вокруг – посмотрим, нет ли Эль где-то на дороге.

Мы проехали по пустой деревне – все или почти все были у нас в гостях – и сперва остановились возле кафе Брошара. Мамаша Брошар не захотела закрывать заведение, побоялась упустить выручку от английской булавки на случай, если у какого-нибудь курортника порвутся брюки, но на свадьбе ей не терпелось побывать, потому на посту оставили папашу Брошара. Он сидел в полном одиночестве, на холодке, и читал журнал, который не осмеливался бы открыть в присутствии жены, попивая пивко с пиконом[66]. Он не видел Эль с тех пор, как она утром вышла из церкви напротив рука об руку со мной. Он сказал, что и я, и новобрачная прекрасно выглядели.

Потом мы поехали к Еве Браун. Это было последнее место, где могла бы находиться Эль, поскольку ее мать была у нас, но Микки сказал:

– А что нам стоит туда заглянуть? Мало ли что.

Когда мы вошли, сперва без толку постучав в стеклянную дверь, в доме стояла глубокая тишина. Кухня не соединена со столовой, как у нас, а отделена перегородкой. Микки был здесь впервые. Он смотрел по сторонам, сощурив глаза от любопытства. Он сказал:

– Отлично. На редкость толково устроено.

Я громко спросил:

– Есть тут кто-нибудь?

Наверху раздались какие-то звуки, и к нам, приложив палец к губам, спустилась мадемуазель Тюссо, сиделка, которую я нанял. Она сказала:

– Он заснул.

По ее пришибленному виду мы сразу поняли, что что-то произошло. У нее были красные глаза, будто она плакала. Она села, пододвинув стул, вздохнула, потом сказала:

– Бедный мальчик, не знаю, кого вы взяли в жены, это не мое дело, но я пережила что-то ужасное.

И повторила, глядя мне прямо в глаза:

– Что-то ужасное.

Я спросил, наверху ли Эль, и она ответила:

– Боже сохрани, нет. Но она приходила.

Мадемуазель Тюссо лет сорок. Она не дипломированная медсестра, но умеет делать уколы и сидит с больными. В тот день поверх голубого платья на ней был надет белый передник, и сейчас он был разорван. Она показала на него со словами:

– Это она.

Потом отвернулась с глазами, полными слез, говорить она не могла.

Я сел напротив нее и Микки. Ему было неловко, и он сказал мне, что, если я хочу, он может подождать меня в машине. Я сказал, что нет, пусть лучше останется. Я уже не понимал, пьяный я или трезвый. Все казалось еще более нереальным, чем у нас дома. Мадемуазель вытирала глаза скатанным в комок платочком. Пришлось долго ждать, прежде чем она рассказала, что произошло, а еще дольше – чтобы дождаться конца ее монолога, потому что она постоянно пускалась в отступления, желая показать, как все в городе ее высоко ценят и что она многим помогла облегчить страдания, и все такое. Менее терпеливый или не такой осоловевший от вина, как я, Микки все время твердил:

– Ладно, а что дальше?

Сегодня днем – по версии мадемуазель Тюссо, – но другой у меня нет, Эль появилась около пяти часов, одна, в своем подвенечном платье. Она пришла с пустыми руками – ни кусочка свадебного торта, ни бутылки клерета, ничего. Она только хотела видеть отца. Видеть его. Она была «очень взволнована», это было заметно и слышно по голосу. Мадемуазель Тюссо подумала, как мило со стороны невесты уйти со свадьбы, чтобы показать парализованному отцу, что она его не забыла. Она сама, например, так и не вышла замуж только из-за состояния здоровья ее родителей, когда они еще были на этом свете.

– Ладно, а что дальше?

Они обе стали подниматься по лестнице, и тут все началось. Старик в своей комнате узнал дочь по шагам и начал орать и поносить ее. Он орал, чтобы Эль не смела входить к нему. Но, прежде чем мадемуазель Тюссо успела ее удержать, она побежала по коридору и вошла в его комнату.

Он тогда заорал еще громче, он не желал, чтобы она его видела, извивался в своем кресле, закрывая лицо руками, будто лишился рассудка. Эль все-таки подошла к нему, «с дикой яростью» оттолкнув мадемуазель Тюссо. В этот момент она и порвала ей передник. У Эль по лицу текли слезы, грудь у нее просто ходуном ходила, как будто она задыхалась. Она смотрела в упор на отца. Говорить не могла. Постояла несколько мгновений перед ним, а он по-прежнему закрывал от нее лицо, было видно, что она делает страшные усилия, чтобы что-то сказать, а потом рухнула на колени, обняла его безжизненные ноги, прильнула к нему и тоже начала кричать. Нет, слов она не произносила, один сплошной бесконечный крик.

Мадемуазель Тюссо постаралась расцепить ее руки, угрожая вызвать полицию, но она отбивалась «как фурия», и было очень страшно, потому что она могла потянуть за собой отца и опрокинуть его кресло. Старик больше не кричал. Он плакал. Прошло какое-то время, она тоже успокоилась и продолжала сидеть, прижавшись головой к его ногам. Она шептала: «Прошу тебя, прошу тебя». Монотонно, как молитву. Наконец старик сказал ей, все еще пряча от нее лицо:

– Уходи, Элиана. Пойди приведи мать. Я хочу твою мать.

Она поднялась, не ответив. Она долго еще смотрела на него, стоя, а потом сказала:

– Скоро все будет так же, как раньше. Ты увидишь. Я в этом уверена.

По крайней мере, так поняла мадемуазель Тюссо. Старик не ответил. Когда Эль ушла, он еще плакал, сидя в своем кресле, и его пульс ее «очень встревожил». Мадемуазель Тюссо дала ему успокоительное, но только через час у него снизился сердечный ритм, и он уснул.

Но произошло еще что-то. С Эль всегда бывает «еще что-то». Когда она спустилась в кухню, собираясь уйти, то пошла ополоснуть лицо водой и взглянула на себя в зеркало над раковиной. Она увидела тогда, что мадемуазель Тюссо на нее смотрит. Не оборачиваясь, она сообщила со свойственной ей прямотой, не затрудняясь в выборе слов, что именно она думает о старых девах и о том, чем им следовало бы заняться вместо того, чтобы совать свой нос в чужие дела, и, если я правильно понял, Эль добавила еще что-то такое, что мадемуазель Тюссо сочла особенно «ужасающим», потому что даже не знала, что такое возможно.

Когда мы подошли к машине, Микки решил сесть за руль. Он не сразу завел мотор. Мы стояли перед воротами, которые Ева Браун украсила вьющимися розами, он курил, я размышлял. Потом он сказал мне:

– Ты же знаешь россказни этих кумушек… Они такого наплетут, нужно всегда делить на два.

Я ответил, что, конечно, он прав.

Он добавил:

– К тому же бедный старикан совсем чокнулся. Круглый год сидит взаперти в своей комнате. Представляешь?

Я ответил, что, конечно, он прав. Микки кажется, что все очень просто, такое случается во всех семьях, а потом все устаканивается. Когда Эль ушла жить со мной, не записавшись, отец поклялся больше ее не видеть. Я должен поставить себя на ее место. А она, девушка не из трусливых, решила, что день свадьбы – лучший момент для примирения. А ее гонят взашей, да еще в присутствии чужого человека. А ну-ка, поставь себя на место Эль.

Я ответил, что, конечно, он прав. Он спросил меня, вполне миролюбиво, могу ли я для разнообразия отвечать как-то иначе? Он думает, что Эль где-то прячется, как маленькая, ей сейчас никого не хочется видеть. Я-то должен прекрасно понимать, хоть она и напускает на себя независимый вид, в душе она еще совсем ребенок.

Я посмотрел на него. На моего брата Микки.

От жары и пота волосы стояли у него торчком во все стороны. Они у него от отца, типичные волосы «макаронников». Я подумал, что он прав во всем, только не в главном, дикая сцена между Эль и тем, кого она иначе как «придурок» или «тот придурок» не называет, произошла из-за чего-то другого. Тогда выходит, что он не прав ни в чем, но я сказал:

– Все точно. Поедем, посмотрим, вдруг она уже вернулась.

Но она не вернулась. Микки отвез домой Еву Браун, чтобы отпустить сиделку, и уже начинало темнеть. Я ничего не сказал Еве Браун, поскольку все равно она все узнает сама, как только откроет дверь. Я расцеловал ее в щеки, а она крепко пожала мне руку и грустно сказала со своим немецким акцентом:

– Не сердитесь. Она не виновата. Клянусь вам, что она не виновата.

Я хотел задать ей один ужасный вопрос, он уже почти сорвался у меня с языка, но потом посмотрел в ее голубые глаза, на ее доверчивое лицо и не смог. Я хотел спросить: а тогда, пять лет назад, не была ли Эль как-то замешана в том несчастном случае, который произошел с ее отцом? Бывают минуты, когда я совсем не тот Пинг-Понг, за кого меня принимают.

Многие гости уже разошлись, другие рассаживались по машинам. Они наигранно весело говорили мне «спасибо» и «до свидания». Во дворе валялись пустые бутылки, пустые стаканы, кусочки фаты Эль, поднятая пыль почти неподвижно зависла в нескольких сантиметрах над землей. Рядом с сараем, за самодельным столом из досок, поставленных на козлы, оставшиеся гости слушали байки Генриха Четвертого. Там были Бу-Бу и его приятель по коллежу, Мартина Брошар, Жоржетта, Тессари и его жена и еще несколько человек, которых я знал только с виду. Жюльетта и моя мать постелили на стол самую чистую скатерть и ставили приборы. Мать сказала мне:

– Съешь все-таки хоть кусочек.

Мадемуазель Дье сидела на кухне возле кресла Коньяты. Она тоже мне сказала:

– Не сердитесь, пожалуйста, когда она вернется.

И добавила:

– Иначе потом, когда вы лучше ее узнаете, будете жалеть.

Коньята хотела узнать, о чем мы говорим. Я отмахнулся, чтобы она замолчала, и ответил мадемуазель Дье:

– Почему? Вы полагаете, что знаете ее лучше, чем я?

Она опустила голову, потому что я говорил очень громко, и сказала:

– Я знаю ее дольше вашего.

Она выглядела протрезвевшей и причесалась. В вырезе ее черного платья выступали белые груди такого размера, что сразу притягивали к себе внимание. Она почувствовала, что я на них поглядываю, и прикрыла вырез рукой. Не знаю почему, но моя враждебность к ней сразу прошла. Я сказал:

– Конечно, конечно. Вы же ее школьная учительница, все верно.

Я вытащил из шкафа бутылку вина и налил, не спрашивая, три стакана. Блондинка моей мечты взяла протянутый и слегка кивнула вместо благодарности. Я чокнулся с Коньятой и сказал:

– За ваше здоровье, мадемуазель Дье.

Она ответила:

– Можете называть меня Флоранс.

Я сказал, что ее ученица всегда называет ее мадемуазель Дье. Она засмеялась. Совсем тихо, но я впервые увидел, как она смеется. Она сказала мне:

– Вот и нет. Знаете, как она меня называет? Горе Луковое. Совсем не уважает.

И снова, продолжая пить, прикрыла рукой слишком открытую грудь. Мы переглянулись, и я сказал:

– Она вообще никого не уважает.

Позже мать поставила на стол остатки свадебной еды. Бу-Бу протянул из сарая провод, чтобы закрепить лампу над столом, но в этой части двора электричество работает по собственному усмотрению или же когда его не просят, а провод из кухни сюда не доходит. После совещания было решено, что переносить стол ближе к дому слишком тяжело, и просто зажгли керосиновые лампы и свечи. Коньята заявила, что это «прямо как в сказке», а Жюльетта и Флоранс-Горе Луковое стали поддакивать.

В результате нас оказалось полтора десятка. Приятель Бу-Бу и Мартина Брошар ели молча, поглощенные неожиданно обрушившейся на них любовью с первого взгляда, это было очевидно, и, когда все друг с другом прощались, им было впору еще только здороваться. Генрих Четвертый загадывал загадки и смешил Микки до колик, Жюльетта и Жоржетта изо всех сил старались не участвовать, а я вообще не слушал. Воздух был просто горячий, у меня болело горло, как когда-то в детстве, и я боялся выглядеть как плачущий ковбой.

Я пожал руку мадемуазель Дье, которая собралась домой. Пожал руки какой-то незнакомой паре. Потом Бу-Бу сказал мне:

– В следующее воскресенье Микки выиграет в Дине. Эта гонка специально для него, вот увидишь.

Я сейчас скажу. Хотя не знаю, что я такое несу. Но я подумал, как нечто само собой разумеющееся, что ни для Эль, ни для меня уже не будет следующего воскресенья.

Было почти одиннадцать, когда она вернулась. Я специально сел спиной к воротам, чтобы не смотреть на нее, когда она вернется. Я догадался по взглядам остальных, направленным на меня, и все сразу замолчали – им было интересно, как я отреагирую. Я на секунду обернулся, она стояла неподвижно у входа во двор, подол ее белого платья был испачкан в земле, длинные волосы рассыпались по плечам, а лицо ее не берусь описать. Ну, или можно сказать – усталое. Я уставился в тарелку. Она подошла, я слышал ее шаги у себя за спиной. Остановилась совсем рядом, нагнулась и поцеловала меня в висок. Она сказала мне, но было так тихо, что услышали все остальные:

– Я не хотела возвращаться до того, как ты останешься один. Я думала, что вся публика уже разошлась.

Бу-Бу встал со своего стула рядом со мной, и она села на его место. Посмотрела, что лежит у него на тарелке, и начала есть. Не потому, что была голодна, а просто чтобы что-то делать, я уверен. Она никогда не бывала голодной. Изредка с удовольствием ела хлеб с шоколадной пастой. И никогда не пила много. Минеральную воду с мятой, и то не дома. Родниковую воду из пригоршни. Чтобы разрядить обстановку, Микки сказал:

– Теперь будем звать тебя не Элиана, а Дезире[67].

Она улыбнулась с набитым ртом и, не глядя на меня, сжала под столом мою руку. И ответила, прожевав:

– Пошли вы все подальше.

Она произнесла это таким тоном, что после секундного замешательства все решили засмеяться. Коньята не услышала и попросила, чтобы ей объяснили. Она тоже засмеялась и, обращаясь скорее ко мне, чем к остальным, поскольку смотрела прямо на меня, произнесла то, что осталось у меня в памяти навсегда. Она сказала:

– Малышка совсем не понимает значения слов. Произносит какие попало, чтобы дать понять, что она существует, так дети колотят по клавишам, не зная нот, чтобы было громко.

По-моему, никто никогда не слышал, чтобы моя тетка так говорила, кроме Эль, которая продолжала лениво ковырять овощи у себя в тарелке и, казалось, вообще витала где-то в облаках.

Коньята сказала:

– Ну-ка, слушайте, раз у вас есть уши!

Она постучала пальцами по столу, и я сразу же понял, еще до того, как она закончила, что она хотела дать мне понять. Она не спускала с меня своих выцветших глаз, и адресовано это было мне одному. Три точки, три тире, три точки. Она сказала мне своим надтреснутым старческим голосом, которого сама не слышит:

– Ну что, я права? Согласись.

Я ничего не ответил. За столом тоже не все поняли, и она сказала, продолжая смеяться:

– В молодости я была вожатой у скаутов. Это все, что я помню от азбуки Морзе.

И со смехом закончила:

– Вот видите, если это все, что я помню, то это лишь доказывает, что многие люди хотят сказать одно и то же. Просто мы издаем разные звуки, только и всего.

И Эль внесла последний штрих в этот день. Она продолжала держать меня за руку под столом и совершенно беззвучно говорила с Коньятой, одними губами – никто ничего не слышал, – и Коньята снова начала смеяться, кашляя и задыхаясь, так что Генрих Четвертый и Микки вскочили со своих мест и начали хлопать ее по спине. Разумеется, всем хотелось узнать, что же такое сказала Эль, но Коньята выпучила глаза, пытаясь дышать нормально, и только качала головой. Тогда я повернулся к Эль и впервые заговорил с ней после ее возвращения. Я спросил:

– Что ты ей сказала?

Она сжала мне руку. И ответила громко, так, чтобы все слышали:

– Сказала, что сама себе завидую, что у меня будет первая брачная ночь, что прямо не могу дождаться, а вся ваша трепотня – чушь собачья.

Слово в слово. За столом еще сидело несколько человек, они все могут подтвердить.

Она просидела несколько часов на берегу реки, это место называют Palm Beach. Потом возвращаться было слишком поздно – я бы закатил ей сцену перед всеми гостями, и она ждала, пока наступит ночь и все разойдутся. Но чем больше проходило времени, тем больше она боялась, что я ей врежу, и тем меньше ей хотелось идти домой. Ее пугали не столько мои тумаки, сколько страх, что я учиню расправу на глазах у всех.

Так она сказала мне на следующее утро. В доме на кухне была одна Коньята, и мы могли спокойно говорить. Я лежал на кровати, как обычно в воскресное утро, а уж тем более, если женился накануне, а она сидела рядом голая, опустив ноги на пол, зажав ляжками мою левую руку, – утверждала, что у нее поднимается настроение, если моя левая рука лежит там, что это ее собственный вариант йоги.

Она не упомянула о своем походе к отцу, пока не узнала, что я в курсе. Сначала сказала «Черт!», пристально глядя на себя в зеркало шкафа, а потом, уже глядя на меня, добавила, что это неважно, что ей глубоко наплевать на этого старого придурка, от которого несет мочой. А все, что могла наболтать мне старая корова, которая у него в няньках, это чистые враки. И вообще, от такой мымры даже мухи дохнут. Может, поговорим о чем-нибудь повеселее?

Я спросил у нее, почему, если ей на все плевать, она все-таки пошла навестить отца. Она ответила, не раздумывая:

– Он обещал, что признает меня официально, когда я выйду замуж. Мне хотелось, чтобы его имя значилось в моем свидетельстве о браке.

У нее было гениальное свойство – заткнуть вам рот таким доводом, которого вы от нее совершенно не ждали. Но тем не менее я спросил, почему ей так важно, чтобы там стояла его фамилия, если она все равно уже носит мою? И она снова ответила, не раздумывая:

– Чтобы нагадить ему. Если его сестрица Клеманс откинет копыта раньше, чем он, то когда-нибудь мне достанутся ее денежки. По крайней мере, я смогу тогда хоть как-то вознаградить мать за ту жизнь, на которую он ее обрек. А это, уж поверь мне, ему не понравится.

Я впервые слышал о существовании этой сестры Клеманс, и, если бы она не упомянула мать, я бы вообще ей не поверил, думать о каком-то наследстве – совершенно не в ее характере. У Эль наверняка есть куча недостатков, но уж корыстной ее не назовешь. Даже наша мать была вынуждена признать это. Эль снова спросила, нельзя ли найти тему для разговора повеселее, а эту пока оставить.

Тогда я рассказал ей про мадемуазель Дье. Она засмеялась и сказала:

– Вот видишь, я бы ревновала, если бы ты снова закрутил с Лулу-Лу, женой месье Лубе, или с Мартой, которая писала тебе письма. Но если тебе нравится мадемуазель Дье, мне совершенно безразлично, чем ты с ней будешь заниматься, вот только я бы хотела при этом присутствовать.

Она смотрела на мое отражение в зеркальном шкафу, и, должно быть, я скорчил такую рожу, что она расхохоталась и повалилась на матрас. Все, что я нашелся сказать в ответ:

– Ты что, читала мои письма?

Она стала серьезной, засунула мою левую руку туда, где она поднимала ею настроение, и ответила:

– Нет, не все, уж слишком они дурацкие.

Потом сказала:

– Она ведь тоже была учительница.

Подумала какое-то время, глядя в зеркало, чтобы мы могли видеть друг друга, потом глубоко вздохнула, скорее, нет, выдохнула прямо перед собой и сказала:

– Пошевели рукой. Я хочу саму себя.

Днем мы пошли вдвоем в кафе Брошара. Мы на пару с Генрихом Четвертым сыграли партию в шары на площади и выиграли по сто франков у молодых отдыхающих, которые жили в отеле возле Алоса. Эль надела голубое нейлоновое платье, она сидела на террасе с Мартиной и папашей Брошаром и смотрела, как мы играем. Самая красивая женщина из всех, кого я встречал: длинные загорелые ноги, густая копна темных волос, которые она постоянно откидывала назад гибким движением шеи, светлые неподвижные глаза, словно два пятна, попавшие сюда из других миров, – и она принадлежала мне, была моей женой. Играть я больше не мог.

Мне хотелось задать ей столько вопросов, чтобы понять, что творится у нее в душе, что не хватило бы целой жизни. Но накануне в палатке туристов я понял, по крайней мере, одно: теперь я могу только ее потерять. Нет, я не желал с этим смириться. Я говорил себе, что никогда не смирюсь. Лучше возьму одно из отцовских ружей. Господи, что я несу. Но правда здесь одна: я понял, что я ее потеряю, потому что другие – скажем, турист из Кольмара – красивее меня, а она слишком молода и слишком чувственна, и что чем больше я буду ее расспрашивать, тем большей занудой Пинг-Понгом и рвотным порошком стану в ее глазах; у меня не оставалось ни единого шанса. Там, на площади, предоставив Генриху Четвертому возможность в одиночестве обставить парижан-любителей, я повторял себе, что у меня нет ни единого шанса.

Потом мы пошли вдвоем взглянуть на «делайе». Она еще была не на ходу, но ждать оставалось недолго. В начале июля мне пришла в голову мысль переставить на нее мотор от «ягуара», который достался мне после аварии за перевалом. До этого я выточил на фрезерном станке по меньшей мере полсотни деталей за восемь месяцев. Каждую из них переделывал по два-три раза. Только мой шеф и Тессари могут понять, что это за адский труд. В результате оказалось, что мотор «ягуара» вовсе не стоил того, чтобы я столько ломал голову, пытаясь закрепить его. Тессари мне сразу сказал, еще до того, как я сам все разломал, что я трачу время впустую. У него глаз-алмаз. Он тогда пришел помочь мне снять мотор с «ягуара» и помог, раз пришел, но, по сути, оказался прав. Вообще жуткая история. Они погибли все трое на месте, но даже если бы водитель проскочил тот поворот и не свалился в пропасть, все равно через несколько километров двигатель разлетелся бы на куски. Шатунные вкладыши полностью износились.

Я хорошенько надраил «делайе», она осталась бежевой, как и была, внутри и снаружи, и на Эль произвела впечатление. Разумеется, она не сказала ничего больше, чем обычное «черт возьми», но я понял по ее глазам, что машина ей нравится. Она потрогала приборную панель из красного дерева, кожу на сиденьях и прошептала:

– «Делайе».

Посмотрела на меня с тем выражением, которое я любил, – наивным, нежным и одновременно серьезным – и сказала:

– А ты классный муж, если хочешь знать.

Мы пробыли там минут десять, она расспрашивала, откуда у меня такая тачка. Мне, кстати, говорили, что раньше она принадлежала одному из министров бывшей республики[68], но поди теперь узнай, кому именно. Потом спустилась Жюльетта, и пришел Генрих Четвертый.

Мы выпили аперитив и поужинали с ними. Я удивился, что Жюльетта разговаривает с Эль милым и спокойным тоном, словно они закадычные подруги. Потом мы сыграли вчетвером в белот, я уже говорил, что Эль хорошо играет – она запоминает все сброшенные карты, и еще до одиннадцати мы выиграли у них сто пятьдесят франков. Чуть позже подошел Микки. Мы все сидели на деревянных ступеньках у дома, и, чтобы доставить удовольствие шефу, я выкурил его сигару. Потрясающая штука! И вообще потрясающе – сидеть вот так, на деревянных ступеньках летней ночью, когда твой голос звучит по-особенному, потому что Эль рядом, положила голову тебе на плечо, а ты думаешь: «Может быть, я ее и не потеряю. Нет, она действительно меня любит, именно меня и никого, кроме меня». И предвкушать, как вы будете медленно возвращаться домой по заснувшей деревне, Микки впереди будет бросать на дорогу камешки, словно отмечая вехи своей жизни, а Эль рядом с тобой, и ты чувствуешь под платьем нежное тепло ее тела.

Это было 18 июля, в воскресенье вечером. Я ее потерял в среду 28-го. Наш брак продолжался одиннадцать дней, включая день свадьбы. А потом я сделал то, чего нельзя было делать. Нужно было терпеть и мучиться молча. А я всюду ходил, везде задавал вопросы, стараясь найти ее. Я был смешон. Я нашел ее в пятницу, 6 августа. Я взял отцовское ружье. Самозарядный «ремингтон», вместимость магазина – два патрона, по одному в каждом стволе, калибр 280. Прошлой зимой я убил из него двух кабанов. Я пришел в мастерскую, чтобы подпилить ствол. Я вспоминал тот воскресный вечер, когда я курил сигару, прижимая к себе свою любовь.

Уехать в отпуск в разгар лета было невозможно. Мы с Генрихом Четвертым решили, что я возьму две недели в конце сентября, когда полчища курортников двинутся назад в города, а также, что для меня немаловажно, прекратится засуха и связанные с ней пожары. С начала июля я не провел дома и трех ночей подряд.

Я сказал Эль, что тогда мы поедем в свадебное путешествие на безупречной «делайе», именно так, как я и мечтал. Мы еще не выбрали, куда именно, в Италию или Швейцарию. Я видел, что ее это не интересует. Она отвечала:

– Как хочешь.

Мне бы хотелось в Южную Италию или Меццоджорно, как называл ее мой отец, и увидеть те места, откуда он родом – Пескопагано[69], в ста километрах южнее Неаполя. Я искал это название на карте автомобильных дорог, оно было напечатано таким же крошечным шрифтом, как, скажем, наши Баррем или Антрево. Думаю, я легко нашел бы там родственников, которые про нас вообще ничего не знают, детей сестер, оставшихся в Италии. В 1960-е годы мы еще получали рождественские открытки, подписанные целой кучей имен: Пеппино, Альфредо, Джорджа, Джамбатиста, Антонио, Витторио. Коньята отклеивала марки на пару́ для коллекции своего деверя из Марселя. Но Эль поводила левым плечом, даже не слушая, ее это совсем не интересовало. В любом случае до сентября еще нужно было дожить. В отличие от меня она знала, что мы никуда не поедем, сегодня я это понимаю.

За неделю до свадьбы она дважды возвращалась очень поздно, и оба раза в компании мадемуазель Дье. Нашей матери и тем, кто не обращал на Эль особого внимания, казалось, что она в своем репертуаре: в какой-то момент бывает очень милой, в другой – невыносимой, один день готова смеяться по любому поводу, другой – замыкается в себе, как улитка. С первого же вечера, когда мы ужинали вместе, я понял, что без всякого внешнего повода она способна переходить от одного настроения к другому. Ни с того ни с сего. Я уезжал после обеда, оставив ее подавленной неизвестно по какой причине, а вечером, когда возвращался, она смеялась по любому пустяку, задирала мою матерь и Бу-Бу, изрекая разные непристойности, и обуздать ее было невозможно.

То же самое в постели. Она никогда не отказывала мне, кроме, наверное, одного или двух раз, когда ей нездоровилось, более того, ей всегда хотелось, но всегда по-разному. Иногда любовь была для нее желанной, как убежище, эта ее потерянность разбивала мне сердце. Должен признаться, так бывало чаще всего. А потом без всякого перехода, разве что после молчания за столом или просто проявления неожиданного упрямства, когда она хотела оказаться правой вопреки здравому смыслу или выступая против всех в каком-то пустячном споре, в моих объятиях оказывалась другая женщина – совсем не она, а ненасытное и развратное существо, вызывающее у меня тревогу, потому что меня тревожит все, что связано с развратом. Она как-то мне сказала:

– Все эти кувыркания в постели – это не плохо и не хорошо. Это все равно как пить и есть. Можно наесться и напиться до отвала, а назавтра захочется снова.

Или я совсем не понял, что она имела в виду, а просто словами выражала отчаяние, или же так говорила о любви: «кувыркания в постели».

Да, наша мать, или Микки, или даже Коньята, которая обожала ее, потому что Эль подарила ей портрет маслом моего дяди, сделанный по фотографии, или даже Бу-Бу, который каким-то образом умудрился напечатать ее портрет на футболке, короче, все видели ее такой, какой она впервые переступила порог нашего дома. Только теперь они знали ее чуточку лучше. Даже я сам, куда внимательнее остальных, не заметил в ней каких-либо перемен, которые мог бы описать. Глаза у нее бывали то голубыми, то серыми, в зависимости от освещения, такими же, как всегда. Мне они теперь казались чуть светлее, а их взгляд чуть пристальнее, они чаще напоминали мне два холодных и незнакомых островка на лице, ставшем для меня ближе, чем мое собственное. Но, с другой стороны, солнце уже с мая подчеркнуло контраст между ее глазами и кожей. То же относилось и к ее душевному состоянию. Мне казалось, что моменты беззаботности все сокращались, а периоды молчания, неподвижности и подавленности становились все длиннее и наступали все чаще. Но жара донимала всех нас, кроме Коньяты, старевшей на тенистой кухне, а к тому же я считал, что она носит ребенка.

Когда во вторник после свадьбы я вернулся с работы, мать сообщила мне, что она ушла сразу после полудня, не сказав куда. Она надела красное платье, которое застегивалось впереди снизу доверху, и взяла белую сумку. Мне ничего не передавала. Вид у нее был озабоченный, но не больше. Коньята спросила ее, куда она идет, и она ответила своей излюбленной мимикой: надула щеки и выдохнула прямо перед собой.

Я сказал:

– Ладно.

Ни Микки, ни Бу-Бу еще не вернулись. Я поднялся в нашу комнату, переоделся. Пошарил в ящике, где она хранила белье, просто так, наугад, но предчувствуя недоброе. Просмотрел хранившиеся там фотографии. Большинство – ее конкурс красоты в Сент-Этьен-де-Тине. Она в раздельном купальнике, в туфлях на высоких каблуках, ноги ужасно вызывающие, да и все остальное тоже. Мне эти фотографии никогда не нравились. Были другие, ее детские, в Араме. Она совсем на себя не похожа, только глаза такие же светлые. Два пятна, от которых становится даже как-то не по себе, потому что радужная оболочка вообще не выделяется на бумаге. Она всегда рядом с матерью. Ни одной фотографии отца, наверное, я так и не узнаю, как он выглядел. Она как-то сказала, что порвала все, что были.

Я лег на кровати и стал ждать, подложив руки под голову. Чуть позже вернулись Микки и Бу-Бу. Бу-Бу поднялся ко мне. Мы о чем-то поболтали, но на душе у меня было скверно. Потом мы спустились к ужину, без Эль, и успели посмотреть по телику кусок какого-то фильма, сюжет которого я так и не уловил, когда во двор въехал Генрих Четвертый на своей DS. Все встали, кроме Коньяты, которая ничего не слышала и не видела через окно. Странно, мы привыкли, особенно в этом году, к появлению Генриха Четвертого, который приезжал сообщить, что звонили из казармы, но сейчас, не знаю почему, все вдруг подумали, что это из-за Эль, что с ней что-то случилось.

Генрих Четвертый сказал мне:

– Девочка в городе. Она пропустила последний автобус. Я велел ей взять такси из Казенав, но она не хочет, просит, чтобы ты за ней подъехал.

Мы все окружили его возле двери. Я спросил, все ли с ней в порядке. Он удивился. Сказал:

– Она злится, что опоздала на автобус. А что с ней могло случиться? Она идет в твою сторону, навстречу.

Мать вздохнула. Микки и Бу-Бу вернулись досматривать фильм. Генрих Четвертый сказал:

– Возьми машину. Я подожду тебя здесь.

Я ушел, когда Уильям Холден[70] находит свою девушку, а та собирается замуж за другого. Так она решилась или нет в результате?

Я мчался, срезая повороты. Чуть не врезался в переполненный 504-й автобус, а водитель, оправившись от испуга, начал, как бешеный, жать на клаксон. Она ждала на обочине перед въездом на мост. Я остановился возле нее и вышел. Она отпрянула на несколько шагов и произнесла совершенно бесцветным голосом:

– Имей в виду. Если ты меня ударишь, то больше никогда не увидишь.

Я все-таки подошел вплотную, отвел руку, которой она защищала лицо, и наотмашь дал ей пощечину, поддержав, чтобы она не упала. У нее только голова дернулась назад. Сразу же брызнули слезы, и через секунду она прошептала:

– Да пошел ты, дерьмо!

Она тяжело дышала. Не отпуская ее, я спросил:

– Где ты была?

Она ответила, тряхнув волосами:

– Мне наплевать, что ты мне врезал.

У нее на щеке остался отпечаток моей ладони. Она смотрела на меня с такой ненавистью, что я вдруг вспомнил слова мадемуазель Тюссо в кухне Евы Браун три дня назад. Я отпустил ее. Вытер рукавом пот со лба, перешел через дорогу и присел на пригорке. Я тоже тяжело дышал. Сердце колотилось.

Она тоже перешла через дорогу, но подальше от меня. Потом целую вечность стояла, не двигаясь, в своем красном платье, с сумочкой в руке. Солнце давно опустилось за горы, но было еще светло, воздух был теплым и пах соснами. Я злился на себя, дать ей пощечину – так на меня не похоже, последнее дело, теперь она всяко не заговорит. Я со средней школы ни на кого не поднимал руку. Потом я сказал:

– Хорошо, извини. Ну, подойди ко мне.

Она не стала упрямиться и подошла.

Легла на траву рядом и обняла меня. Она сказала:

– У меня отлетел каблук, я хромаю.

Самым обычным голосом. Потом сказала, положив голову мне на грудь:

– Я ездила в Динь пошататься по магазинам. Опоздала на семичасовой автобус, иначе я бы уже давно вернулась.

Я спросил:

– Ты ходила по магазинам и ничего не купила?

Она сказала:

– Нет. Мне ничего не нужно. Просто, чтобы вырваться из дома. Так весело в обществе твоей матери и тетки, просто обхохочешься, боюсь, наживу морщины от смеха.

Мимо нас прошли две машины в сторону перевала. Она отодвинулась от меня только потому, что я сам пошевелился, стараясь высвободиться. Я лежал чуть-чуть выше, чем она, и мне была видна ее грудь без лифчика в вырезе платья, а нижние пуговицы она тоже никогда не застегивала. Я сказал ей:

– Застегни платье. Тебе по-прежнему не кажется, что оно слишком короткое?

Она молча подчинилась. Мне было плохо от одной мысли, что она, вот так вырядившись, весь день разгуливала одна по улицам Диня, а прохожие раздевали ее взглядами. Я представлял себе, как кто-то пихал локтем своих дружков и отпускал шуточки в ее адрес. Некоторые, наверное, пытались клеиться, полагая, что девушка вполне доступная, раз столько выставила напоказ. Я неотрывно смотрел на дорогу, на лбу снова выступила испарина, наверное, нетрудно было угадать мои мысли, потому что она нежно сказала:

– Да плевать я хотела на это платье, я больше никогда его не надену.

Я отвез ее домой. Никто за столом не проронил ни слова. Она что-то поела, глядя одним глазом на Уильяма Холдена, а другим на свои накладные ногти на левой руке. И только в этот момент я заметил, что на ней нет обручального кольца.

Когда фильм закончился, все пошли наверх, мы остались вдвоем. Она хотела перед сном помыться в своей цинковой ванне. Я спросил:

– Ты что, потеряла кольцо?

У нее даже ресницы не дрогнули. Она только ответила:

– Я, когда вернулась, помыла руки и сняла его.

Она действительно мыла руки. Я повернулся к раковине, но Эль валилась с ног от усталости, она сняла свою сумочку, висевшую на спинке стула. Достала обручальное кольцо и показала мне. Сказала:

– Если ты когда-нибудь положишь свое на эту гнусную раковину и его смоет, придется потом ломать все трубы, чтобы его достать. Я слежу за такими вещами.

Я пошел в кладовку за ванной. Вернулся, поставил большой таз с водой греться на газовую плиту. Было слышно, как наверху ссорятся Микки и Бу-Бу. Эль неподвижно сидела за столом, подперев подбородок. Я спросил:

– Дорого стоит билет в Динь?

Она не ответила. Снова выдохнула, но теперь с раздражением и взялась за сумку. Она не стала в ней рыться – всегда знала, где что лежит, – спокойно достала два автобусных билета и положила на стол. Сказала, вставая:

– Это уже перебор.

Когда ванна была готова, а вода на ощупь чуть теплая, я сел и взглянул на билеты. В Динь и обратно. Я подумал, что мать и Коньята родились в Дине, а потом, что в следующее воскресенье у Микки там гонка. Она расстегивала свое красное платье и сняла его, повернувшись ко мне лицом. Бросила прямо мне в руки. Сказала:

– Твоя мамаша может пустить его на тряпки для чистки обуви.

У нее был ровный загар почти на всем теле, когда она сняла трусы, стало видно, что попа лишь слегка светлее, и от этого – как глупо – я вдруг почувствовал грусть и ревность. Когда я впервые это заметил, она мне сказала, что ходит одна или с Мартиной Брошар купаться в безлюдное место на берегу реки. Но я-то знаю, если вы думаете, что в деревне, как наша, есть такое безлюдное место, то, наверное, вы здесь не живете.

Я смотрел, как она моется. Она часто мылась по два раза в день, словно отработала смену на шахте. Мылилась, терла себя губкой, снова намыливалась и так тщательно, что в этом было что-то патологическое. В тот вечер я еще ей сказал:

– Ты когда-нибудь протрешь себе кожу до дыр.

Она ответила:

– А не пойти бы тебе спать? Ненавижу, когда на меня смотрят, пока я моюсь.

Я проверил, лежит ли рядом с ней махровое полотенце, взял со стула ее сумку, билеты на автобус и начал подниматься. Я был еще на третьей ступеньке, когда она сказала:

– Не будь идиотом. Положи на место мою сумку.

Голос у нее был спокойный, слегка грустный, такой, когда она забывает говорить с акцентом. Я спросил:

– Почему? Боишься, что я там что-то найду? Ты ведь читала мои письма.

Она повернулась ко мне спиной в своей ванне. Только повела плечом и все. Ничего не ответила. Я продолжал подниматься.

Двери в комнаты братьев были закрыты, но у Бу-Бу в глубине коридора очень тихо играла музыка. Когда он делает домашние задания по математике, то всегда слушает Вагнера, а на каникулах – «Рок-Фоли»[71] и «Путешествия в будущее». Однажды он мне дал почитать одну из своих книг. Какой-то человек постоянно уменьшался в размерах и в конце концов стал добычей не то кошки, не то паука. Просто жуть. В тот вечер, не могу объяснить почему, но я чувствовал себя примерно так же.

В нашей комнате я снова взглянул на автобусные билеты в Динь, потом вытряхнул на кровать содержимое ее белой сумки. Отложил в сторону всякие женские вещицы: тюбик губной помады, расческу, коробочку для накладных ресниц, пузырек с лаком для ногтей, бумажные носовые платки, маленький несессер с иголками и вдетыми в них нитками и даже зубную щетку с пробником зубной пасты. Она всегда таскает с собой зубную щетку. Маниакально. Я также отложил в сторону деньги: чуть меньше трехсот франков. Она не была транжиркой, никогда ничего не просила, разве что на парикмахера или на какие-то мелочи. Остались только сложенный вчетверо листок бумаги, ее зажигалка «Дюпон», ментоловые сигареты, обручальное кольцо, ее детское фото размером с паспортное, на обороте которого синими, уже выцветшими чернилами кто-то написал: «Милая-премилая». Я подумал, что, наверное, это отец или мать. Скорее, отец, у женщин другой почерк.

Я развернул листок бумаги. Он был вырван из рекламного блокнота фирмы «Тоталь», который я принес из мастерской и положил в нижний ящик буфета.

Две строчки, написанные очень старательно и с таким количеством орфографических ошибок, что можно подумать, она сделала их нарочно. Она написала:

«Ну, кретин, чего ты добился, порывшись в моей сумке?»

Я не засмеялся, мне это смешным не показалось. Наоборот. Я представил себе, как она сидит за кухонном столом, пока я ходил за ванной. Только в этот момент она оставалась одна. Если она уже тогда поняла, что я буду рыться у нее в сумке, то могла вытащить оттуда все подозрительное. Либо она не хранила при себе то, что от меня скрывала, либо эта записка была написана раньше и лежала наготове у нее в сумке, но, как бы то ни было, это означало, что она мне не доверяет. А не доверяют, когда чего-то боятся. Или она хотела заставить меня волноваться, хотела пощекотать мне нервы, но зачем?

Я положил ее вещи обратно в сумку и лег. Она вошла в комнату голая, с лица смыта вся косметика, я даже не слышал, как она поднималась по лестнице. Она вывесила полотенце в открытое окно, сверху положила трусики и улеглась рядом со мной. Мы долго лежали бок о бок и молчали. Потом она протянула руку и выключила лампу. Сказала мне в темноте:

– Щека до сих пор горит, так сильно ты меня ударил.

Я не ответил. Она сказала:

– Если бы кто-то решил вот так меня ударить, ты бы защитил?

Я не ответил. Через минуту она вздохнула. По-настоящему вздохнула. И сказала:

– Я уверена, что ты бы меня защитил, иначе это означало бы, что ты меня не любишь.

Она поискал мою руку, положила ее себе между бедрами, чтобы поднять настроение. А потом заснула.

На следующий день на работе у меня без конца все валилось из рук. Если Генрих Четвертый и заметил, то не сказал ни слова. Я всякий раз начинал то, что забыл сделать, или исправлял то, что испортил, но в голове была одна Эль, я постоянно думал: что же такое она могла от меня скрывать.

К середине дня я не выдержал, все бросил, сел в малолитражку и махнул домой. Ее не было. Коньята сказала:

– Наверняка пошла загорать. Имеет же она право немного развеяться.

Я бросился к палатке на лугу, но она снова оказалась пустой. Я пошел вдоль речки к Palm Beach. Никого. Вернулся в мастерскую пешком по дороге, ведущей на кладбище. По пути я остановился у дома Евы Браун. Но не решился зайти и спросить, не у нее ли Эль.

Чтобы было понятно, я должен признаться в одной вещи, за которую мне теперь стыдно. В ночь после свадьбы, когда она спала, я встал, чтобы осмотреть ее платье, и обнаружил на спине следы смолы. Значит, в какой-то момент она стояла, прислонившись к стволу сосны. Я вдруг вспомнил про того португальца, о котором она рассказывала мне в первый вечер в ресторане «У двух мостов», якобы тот целовал ее, прижав к дереву. Я лег обратно. Долго размышлял, как полный идиот. Она не обратила внимания, что испачкала платье, потому что была еще под впечатлением от сцены с отцом, это очевидно. И все-таки я представил, как она стоит с кем-то, опершись спиной о дерево. В подвенечном платье. С кем-то, кто ей сказал:

– Я хочу увидеть тебя в день твоей свадьбы.

И выходит, она согласилась и пошла туда. Иногда я бываю еще больше Пинг-Понгом, чем можно себе представить.

В среду вечером, как обычно, я должен был поехать в город, в казарму. Я вернулся домой забрать малолитражку, но Эль еще не вернулась. Мать сказала, не глядя на меня:

– Если ты будешь так себя изводить, то конца этому не будет.

Я крикнул в ответ:

– Что? Что ты хочешь этим сказать?

Она ответила, сильно побледнев:

– Не смей кричать на меня! Был бы жив твой отец, ты бы ни за что не посмел говорить со мной таким тоном.

Она поняла, что мне стыдно, что я на нее накричал, и сказала:

– Бедный мой мальчик. А теперь спроси у нее, что за приданое она там вязала. Спроси-ка у нее.

Я понял по ее глазам, что она не злится на Эль, а только жалеет меня. Я вышел, прихватив с собой каску. Сел в машину, долго ждал, прежде чем завести мотор. Все надеялся, что она вдруг вернется. В конце концов поехал в казарму.

Я приехал туда около восьми. Эль была там, в окружении полдюжины пожарных. Юбка у нее задралась выше головы, а они подбрасывали ее, как блин на сковородке, на каком-то откуда-то взявшемся брезенте – на него, спасаясь при пожаре, прыгают с шестого этажа, но мы-то им никогда не пользуемся, у нас не только нет шестого или пятого, но даже второй этаж в нашем захолустье – большая редкость. Она орала так, что могла бы всполошить весь город, хохотала, будто была вне себя от счастья, а они подкидывали ее снова и снова, гоготали почти так же громко, как она, и хором скандировали: «Але гоп! Але гоп!» Можете мне поверить, Пинг-Понг был весьма горд своей женой. Когда, внезапно почувствовав себя неловко, они опустили ее на землю, Ренуччи сказал мне:

– Послушай, мы же ничего плохого не делали.

Я охотно плюнул бы ему в рожу.

Я не остался с ними, а отвез ее домой. Обогнал желтый грузовичок Микки на подъеме к перевалу. Он стал сигналить, но у меня не было сил ответить. Она махнула ему рукой через окно. Сказала мне:

– Ну все, хватит. Перестань дуться.

Я ответил:

– Я в полном восторге оттого, что все мои приятели полюбовались задницей моей жены.

Она тут же замкнулась, прижавшись плечом к двери, и до ужина мы больше не говорили.

За столом мы собрались все шестеро, но она ничего не ела. Мать сказала ей:

– Знаешь, в конце концов я решу, что тебе не нравится моя стряпня.

Она ответила:

– В десятку. Мамина мне больше по вкусу.

Бу-Бу засмеялся, Микки тоже. Мать не стала принимать ее слова всерьез, Коньята тем более. Она ничего не поняла, но похлопала малышку по руке с маразматической улыбкой. А я сказал:

– Ты что-то забросила свое вязанье.

Она не ответила, а посмотрела на мать. Потом бросила Бу-Бу:

– Ты должен поделиться со мной аппетитом, а я дам тебе взамен что-то другое.

Я спросил:

– Интересно, что ты ему можешь дать взамен?

Все почувствовали, что я злюсь, и посмотрели на меня. Она поковыряла еду в тарелке, словно искала там муху, и ответила немного тише – я чувствовал, что она была на взводе, но боялась, что я отреагирую так же, как накануне на дороге:

– Немного того, что ты не желаешь показывать своим дружкам.

И поскольку с моей стороны ничего не последовало, она закончила:

– Я прибавила целый килограмм с тех, как к вам переехала. И весь жир откладывается прямиком в пятой точке. А твоя мать еще на меня наезжает, что я не ем.

Бу-Бу и Микки захохотали. А я думал только о том, что она ведь так и не ответила на мой вопрос про приданое.

Я дождался, пока мы не остались вдвоем в комнате, и спросил ее еще раз. Она разделась и сказала, не глядя на меня:

– Я ужасно вяжу. Лучше купить готовое.

Она повесила юбку, и я перехватил ее взгляд, когда она закрывала шкаф. В этом взгляде я прочел все ее отношение ко мне. Я сказал, стараясь сдержаться:

– Ты считаешь, что беременной женщине показано вести себя как сумасшедшей – так, как ты вела себя сегодня в казарме?

Она не ответила. Просто выдохнула прямо перед собой. Надела махровый халат и стала стирать свои трусики в фаянсовой миске, которую мы используем для мытья. Она всегда стирала трусики, едва успевала снять их, или колготки, в тех редких случаях, когда их надевала: под черное выходное платье, ей казалось, что так шикарнее. Я сказал, чувствуя, что у меня пересохло в горле:

– Ребенок – это что, выдумка? Ответь мне.

Она на секунду замерла, не поворачиваясь, только слегка склонила голову набок и опять промолчала. Я сделал два шага, которые разделяли нас, и ударил ее наотмашь.

Она тут же закричала, пытаясь сохранить равновесие, но я ударил снова, удары приходились ей по макушке или по рукам. Я тоже кричал. Уже не помню, что я ей наговорил. Может быть, только требовал, чтобы она мне ответила. Или кричал, что она стерва и не нужно было такое выдумывать, чтобы выйти замуж. Братья сидели в кухне, но вдруг ворвались в комнату, схватили меня и стали оттаскивать. Я хотел дотянуться до нее и заставить говорить, я отшвырнул Бу-Бу, и тогда в меня вцепилась мать, бледная как полотно. Микки все твердил:

– Черт подери! Не будь идиотом, прекрати!

Она стояла на коленях посреди комнаты, закрыв голову руками, плакала, и рыдания сотрясали все ее тело. Когда я увидел кровь у себя на руках и у нее на халате, моя ярость вдруг пропала, и я почувствовал, что абсолютно обессилел. Бу-Бу стоял рядом с ней на коленях и пытался приподнять ей голову. Она поняла, что это он, обняла его за шею, продолжая дрожать и плакать. Я увидел, что все лицо у нее в крови.

Мать схватила полотенце, намочила его и сказала:

– Выйдите, оставьте нас!

Но Эль невозможно было отцепить от Бу-Бу. Она заорала, прижимаясь к нему все сильнее и сильнее. В конце концов она так и не разжала рук, вцепившись в него, и, пока мать мыла ей лицо, она смотрела на меня в упор расширенными, полными слез глазами. В них читались удивление и какая-то детская мольба, но, что странно, не было злобы. У нее шла кровь из носа и вспухла скула, она сдерживала рыдания и потому прерывисто дышала. Мать говорила ей:

– Ну все, все. Успокойся. Все прошло.

Микки взял меня за руку и вывел из комнаты.

Гораздо позже к нам на кухню спустилась мать. Она сказала:

– Она не хочет отпускать Бу-Бу.

Села за стол напротив меня и обхватила голову руками. Сказала:

– Ты всегда был самым спокойным и самым добрым. Я тебя просто не узнаю. Не узнаю.

Она вытерла глаза и посмотрела на меня. Сказала:

– Ты бил ее куда попало, даже в грудь.

Я не мог ничего ответить. За меня ответил Микки:

– Он не помнил себя.

Она ответила:

– Вот именно.

И снова обхватила голову руками.

Мы долго сидели так, не двигаясь. Коньята спала. Мы слышали наверху голоса, но не могли разобрать слов. Потом Бу-Бу спустился. Рубашка у него была выпачкана в крови. Он сказал мне:

– Она не хочет сегодня спать в вашей комнате. Я уступлю ей свою, а сам буду спать с тобой.

Он налил воду в стакан и опять поднялся наверх. Мы слышали, как он отвел ее к себе в комнату, они, наверное, еще немного поговорили, потом он снова спустился. Я спросил, успокоилась ли она, он пожал плечами. Смотрел на меня секунду и сказал:

– Успокоиться следовало бы тебе.

Он был явно потрясен увиденным, у него заострились черты лица, и под загаром проступала бледность. Он вышел во двор, не добавив ни слова.

Заснул я только под утро. Бу-Бу мерно дышал рядом. Я ждал в темноте, пока тянулось время. Потом немного поспал. Это все, что осталось у меня в памяти от той ночи. Мысли путались. Я снова видел, как она, вся в крови, цепляется за моего брата. После того, что мне сказала мать, мне стало страшно: а вдруг я так сильно ее ударил, что что-то повредил? Я снова видел, как она начинает стирать трусики. Она не сняла обручального кольца, когда опускала руки в мыльную воду. И сразу же все ее вчерашние объяснения на мой вопрос, почему на ней нет кольца, потеряли силу. Ее удивленное лицо в зеркале шкафа, словно она хотела сказать: «Бедный дурачок». Мой приход в казарму, когда я увидел ее, скачущей на брезенте. То солнечное воскресенье в самом начале, когда мы сидели в баре вместе с Тессари и другими парнями и разглядывали ее тело, просвечивающее сквозь прозрачное нейлоновое платье. И то, что рассказал мне Тессари в то утро. И то, что мне рассказал Жорж Массинь весенней ночью, когда мы сидели на деревенской площади, пока молодежь спала в грузовике.

Я встал и пошел помыться на кухню. Мать уже проснулась. Она, как обычно, сварила мне кофе. Мы не перемолвились ни словом, я только бросил ей, уходя:

– До скорого!

Я пошел в мастерскую и работал все утро, а в голове крутились те же смутные мысли.

В полдень, когда я пришел домой, она еще не выходила из комнаты Бу-Бу. Он поднимался проверить, как она. Он сказал мне:

– Будь добр, оставь ее на какое-то время в покое.

Я спросил у него, остались ли у нее синяки. Он ответил:

– Щека опухла.

Мы пообедали без нее, и я вернулся в мастерскую.

Вечером, около семи, она была во дворе в джинсах и поло, играла в шары с Бу-Бу. Я подошел. Она мило мне улыбнулась, но из-за распухшей щеки выглядело это ужасно. Она сказала мне:

– Да, играть со мной в паре ты решишься еще не скоро. Пока что я полный профан.

Она отряхнула пыль с рук и позволила поцеловать себя, прошептав:

– Осторожно, ужасно больно, когда прикасаешься.

Потом вернулась к шарам, и я сыграл с ними партию. Мы реже, чем обычно, встречались глазами, только и всего.

В ту ночь она вернулась в нашу комнату, и мы долго неподвижно лежали рядом в темноте. Она начала плакать, почти беззвучно. Я сказал ей очень искренне:

– Обещаю, что больше никогда не подниму на тебя руку, что бы ни случилось.

Она ответила, вытирая слезы простыней:

– Я хотела остаться с тобой. Все внушали мне, что ты меня бросишь, когда перестанешь меня хотеть. Все из-за этого.

Мы говорили шепотом. Ее голос было трудно отличить от дыхания, я с трудом разбирал слова. Я сказал, что мне все равно, что у нас не будет ребенка, наоборот, я его не хотел, по крайней мере, так скоро. Но я боюсь, что она от меня что-то или кого-то скрывает, и от этого просто схожу с ума. Она снова замолчала, может быть, на минуту, а может, и больше. Потом обхватила меня руками в темноте, легла здоровой щекой мне на грудь и прошептала:

– Если я что-то и скрываю от тебя, то это вовсе не то, что ты думаешь. Это не имеет к тебе никакого отношения, но я пока не могу ничего рассказать. Через несколько дней я все улажу. И если нужно будет, скажу тебе.

Она почувствовала, что я тяну руку, чтобы зажечь лампу на столике у кровати, удержала ее и сказала:

– Не надо, пожалуйста.

Я спросил в темноте, касается ли эта проблема ее здоровья, это первое, что пришло мне в голову, или ее ссоры с отцом, но она прошептала:

– Прошу тебя, не задавай мне вопросов. Я ведь тебя люблю.

Я думаю, что я, в общем-то, такой же, как и все остальные люди, а мы ведь – странные существа. Даже если она ждала каких-то результатов, надеясь «все узнать» – касалось это анализа крови, или проверки на злокачественную опухоль, или еще чего похуже, – все равно, я почувствовал, что у меня гора свалилась с плеч. Да, гордиться тут нечем, но это чистая правда. Я словно освободился и шепнул:

– Хорошо.

И поцеловал ее в голову. Я накануне не выспался, поэтому заснул мгновенно.

Мать разбудила меня еще до рассвета. Она сказала, что у дома стоит красный пожарный «рено» и что Масар ждет меня. Выше Грасса опять вспыхнули пожары. Я второпях оделся, и мы уехали. Вечером из машины, принадлежащей префектуре, я смог дозвониться до Генриха Четвертого и предупредил, что сегодня не вернусь, огонь перекинулся на много километров ниже. Он сказал, что пожар показывали по телевизору и чтобы я там поостерегся.

В деревню я вернулся в субботу вечером, около полуночи, меня опять подбросил Масар. Эль не отходила от меня, пока я мылся в душе рядом с родником. На скуле у нее еще проступал синяк, но он уже пожелтел и почти сливался с ее загорелой кожей. А может быть, она его замазала тональным кремом, не знаю. Мне она показалось грустной, но она сказала:

– Я переживаю. А потом, я всегда такая, когда наступает ночь.

Весь день солнце палило, как в Африке, воздух был горячий и сухой, но после пекла, из которого я вырвался, дышалось легко и бодряще. Она была в красном бикини, которое я подарил ей на день рождения, кстати, без особой радости, потому что этот крошечный кусочек ткани больше выявлял, чем скрывал, но в тот вечер он только усиливал мое желание и нетерпение. Я попросил ее зайти за занавеску в душ, как она это делала раньше, но она только быстро облилась водой и сразу же вышла.

Мы ужинали во дворе, братья были тоже в купальных шортах, а мать приготовила поленту. Из-за жары есть никому не хотелось. Но зато мы даже не успевали выпить, как снова наполняли стаканы, и мне пришлось останавливать Микки – у него завтра гонка. Он говорил:

– Если напьюсь, буду ехать быстрее.

На самом деле он был действительно готов к гонке, был уверен, что выиграет. На трассе есть приличная горка, Микки на подъеме не особенно силен, но он не сомневался, что в каждом из двадцати кругов нагонит лидеров на спуске и сперва сделает вид, будто рвется вперед, чтобы они выдохлись, а потом, за пятьдесят метров до финиша, вылетит, как пробка от шампанского. В конце концов мы ему поверили, и нам всем стало хорошо. Пока меня не было, мать, похоже, объяснилась с Эль, и видимо, кончилось все мирно, потому что она говорила с ней тем же тоном, что Коньята, и называла «малышкой». Даже сделав ей замечание, что бикини не прикрывает и половину того, чем ее наградил Господь, она засмеялась и добродушно шлепнула ее по попе.

Уже ночью мы еще немного посидели во дворе за столом, с которого Эль, как это ни странно, помогала убрать посуду. Микки с Бу-Бу говорили о Мерксе, Бу-Бу все время уверяет, что его господство подошло к концу и скоро взойдет звезда Мартенса[72], – короче, целая эпопея. Она сидела рядом со мной, я обнимал ее за талию. Кожа у нее была обжигающе горячей. В какой-то момент она вступила в разговор, попросила, чтобы ей объяснили, кто такой Фаусто Коппи, потому что мы с Бу-Бу, наверное, из сентиментальности, в память об отце, никогда не упускаем возможности подразнить Микки на этот счет, утверждая, что это самый великий гонщик. Микки, как обычно, ринулся перечислять все победы Эдди Меркса, начиная с первых любительских соревнований. Никто не стал возражать, иначе это заняло бы добрых четыре часа, и мы пошли наверх ложиться.

В ту ночь я последний раз любил Эль. Но что-то уже надломилось. Я, конечно, тогда еще этого не знал, думал, что мы только недавно с ней ссорились, и ей нужно забыть о том, что я ее ударил. Она стонала в моих объятиях, послушно выполняла все, что я хотел, но я чувствовал, что она встревожена и о чем-то думает, а когда наконец она испытала наслаждение, пройдя через длинный-длинный тоннель, она не кричала и не стонала громче, просто прижала мокрое лицо к моему плечу, с грустной, почти детской нежностью обвила меня рукой за шею, будто знала наверняка, что это последний раз.

На следующий день в Дине мы пообедали в ресторане на бульваре Гассенди, Микки уже ушел на сбор участников за час до начала гонки. Кроме меня и Эль, поехали Бу-Бу, Жоржетта и ее десятилетний братишка, фанат Пулидора. Мы сидели у окна и видели, как у металлических заграждений вдоль тротуаров начинают собираться люди. Было много рекламных растяжек, и болельщики расхаживали в бумажных шляпах с именем местного гонщика Тарраци. В открытые двери долетали голоса и звуки фанфар.

Эль надела свое летнее белое платье. Следы от моих ударов уже прошли. Казалось, она довольна всем – тем, что сидит здесь, что Бу-Бу подшучивает над ней, а в свое оправдание говорит, что она самая красивая, довольна даже тем, что спорит с братишкой Жоржетты.

Я оставил их доедать десерт, а сам пошел подбодрить Микки перед стартом. Последний раз проверил его велосипед и запасные колеса в машине сопровождения. При выстреле из стартового пистолета он в позе танцовщицы[73] вклинился в пелетон[74]. Я мгновение провожал взглядом его красно-белую майку, потом вернулся в ресторан, пробравшись сквозь толпу на бульваре. Я едва успел проглотить мороженое, как объявили финиш первого круга и первого спринта[75].

Мы с Бу-Бу выскочили на тротуар и увидели, что Микки идет в основной группе рядом с Дефиделем, одним типом с Майорки и тулонцем, победителем гонки в Пюже-Тенье две недели назад. Держится он весьма уверенно. Бу-Бу был разочарован, что он не попытался выиграть первый спринт, но я сказал, что осталось еще девятнадцать и в любом случае самый важный – последний.

Им понадобилось около десяти минут, чтобы пройти один круг. Когда заканчивался второй – мы еще сидели за столом. Мы снова с Бу-Бу начали локтями расталкивать толпу, чтобы пробраться к барьерам. Микки по-прежнему шел за спинами этих трех парней, легко крутил педали, руки на руле – в верхнем хвате. По крайней мере, пока не видно было обычной гримасы, которая появляется у него на физиономии после тяжелого подъема. Я сказал Бу-Бу:

– Вот увидишь, мы выиграем.

И повторил это Эль, когда вернулся в зал. Она ответила:

– Я очень хочу.

Вижу, как сейчас, ее лицо. Оно было не таким, каким я увидел его в «Динь-доне» меньше трех месяцев назад, на то было немало причин, но все равно я опять почувствовал что-то прежнее. Мне трудно это объяснить. В ней снова появилось то, что я больше всего люблю в детях. Они смотрят на вас взглядом, в котором нет ни корысти, ни страха – они заранее понимают, кто вы и что вы их любите. А вообще-то, им это неважно. А может быть, в ее глазах я снова превратился в того, с кем она впервые танцевала майским днем в воскресенье. Не знаю. Теперь я стал что-то понимать, но далеко не все.

После обеда мы смешались с толпой на площади Освобождения, чтобы увидеть очередной пробег велогонщиков и нашего Микки, который, начиная с восьмого или девятого круга, выигрывал все спринты. Каждый раз он выскакивал справа или слева из-за спины Тарраци, шедшего очень быстро, и обгонял его на последних метрах, как котенка. Громкоговорители по всему бульвару без конца повторяли: «Лидирует Мишель Монтеччари, Приморские Альпы, стартовый номер 51» – и перечисляли специальные призы от магазинов города, которые ему предназначались. Или же вдруг между двумя проходами начинали объявлять, что его обошли броском на подъеме и он не отыграл на спуске, – всякие глупости, чтобы придать гонке напряжения, но можно было не волноваться: как только первые участники появлялись на круговой развязке, еще очень далеко, под первыми рекламными растяжками, за зеленой майкой Тарраци всегда выглядывала красно-белая майка Микки, и все окружавшие нас жители Диня начинали орать, что мой брат – гнусный жулик:

– Вот увидите, наш ему еще покажет!

И именно в такой момент, когда я переругивался с местными болельщиками после очередного спринта, ничем не отличавшегося от предыдущих, разве что Тарраци попытался удержать моего брата, ухватив его за майку, я отвлекся от Эль и потерял ее в толпе.

Сперва мы стали искать ее вместе с Бу-Бу. Жоржетта ушла за мороженым для братишки, что не облегчало дела: я боялся в довершение всего потерять и мальчугана. Жоржетта вернулась, когда гонщики в пятнадцатый раз показались на круговой развязке, и сказала:

– Наверное, зашла в туалет в бистро. Она ведь все-таки уже большая девочка.

Мы посмотрели, как Микки, строя рожи, напрягся, обошел всех, пересек линию финиша, а потом, расслабившись, влился в общий поток, чтобы немного передохнуть. У меня возникло мимолетное ощущение, что ему это далось легко, но сейчас, после выигранного спринта, он упустил удобный момент, чтобы обойти противников и вырваться далеко вперед, однако это была неприятная мысль, и я ее отогнал.

Я пробирался через толпу болельщиков до самого конца бульвара, заглядывая в окна всех кафе. Ее нигде не было видно. После бесконечной перебранки с полицией я смог перебежать через дорогу и пошел по противоположной стороне к площади Освобождения. Я был настолько поглощен поисками, что даже не слушал, что кричали громкоговорители.

Когда я наткнулся на Жоржетту, она сообщила мне, что пошел восемнадцатый круг и что Микки вместе с основной группой отстает. Выиграв шестнадцатый этап, весьма довольный собой, он расслабился и решил передохнуть: этим воспользовались трое гонщиков, среди них – Арабедьян, тот, что выиграл в Пюже, – они налегли на педали и ускорились. Я волновался из-за Эль и поэтому огорчился еще больше. Бу-Бу нигде не было видно, должно быть, он тоже ее искал. Я сказал Жоржетте:

– Они сейчас вернутся.

Но я даже толком не знал, о ком я – о Микки и гонщиках или об Эль и Бу-Бу. Жоржетта ответила:

– Никто не хотел быть лидером, вот Микки и отдувался за всех.

На самом деле на восемнадцатом этапе Арабедьян и двое других пересекли линию финиша, а Микки с основной группой отставал на сорок секунд. У него опять появилась на лице эта кривая ухмылка, означавшая, что он на исходе сил, а его майка была хоть отжимай. Я закричал, побежав вровень с ним по дороге, он меня услышал, как потом мне сказал, но не отреагировал. Те, кто его плохо знает, могли подумать, что он над всем насмехается и ему наплевать, но на самом деле он понимал, что влип.

В какой-то момент я увидел, что к нам пробирается Бу-Бу. На нем лица не было. Я спросил:

– Ты видел Эль?

Он покачал головой, но даже не взглянул на меня. Я подумал, что у него такое лицо из-за Микки. Теперь-то я знаю, в чем дело. Но рассказываю именно так, как все происходило тогда, не стараясь показаться умнее, чем я есть. Я сказал своему брату Бу-Бу:

– У меня еще есть шанс получить восемьсот франков за велосипед, который достанется победителю. Но если Микки не выработает правильную тактику с лидерами, вперед он уже не вырвется.

Бу-Бу кивнул, но вообще-то он меня не слушал. Чуть позже громкоговорители сообщили, что Микки и Спалетто, трековик из Марселя, оторвались от пелетона и нагоняют Арабедьяна. Все заорали, а Жоржетта засмеялась и начала целовать меня, и тогда я увидел ее, Эль.

Она показалась на другом конце площади, у края тротуара, и напоминала сомнамбулу, именно сомнамбулу, это первое, что пришло мне в голову. Она шла, останавливалась и снова шла, отталкивая тех, кто попадался ей на пути. Она смотрела себе под ноги. Каким-то внутренним чутьем я догадался, что она не понимает ни где находится, ни что делает, что она совершенно потеряна. Я почувствовал это, клянусь вам, а ведь она была больше, чем в ста шагах от меня, только силуэт в белом платье, такая маленькая, такая одинокая, я растолкал стоящих впереди и под свист полицейского побежал через дорогу с криком:

– Элиана!

Когда я схватил ее за руку и развернул к себе, ее глаза, полные слез, были еще больше и светлее, чем обычно. Я сказал:

– Что случилось?

Она чуть тряхнула копной темных волос и произнесла совершенно чужим голосом:

– У меня болит затылок. Болит.

Я вывел ее из толпы, она послушно пошла за мной на боковую улочку, где мы присели на ступеньку у входа в какое-то здание. Я сказал ей:

– Сиди спокойно. Не шевелись.

Она повторила:

– У меня болит затылок.

У нее на лице залегли две глубокие складки, которых я у нее раньше не видел, – от крыльев носа к уголкам нижней губы, глаза были огромные и пустые, совершенно безжизненные. Она словно оцепенела.

Я прижал ее к себе, долго обнимал. С площади доносились крики – финишировали гонщики. Я слышал рев громкоговорителей. Но в то же время ничего не слышал. Я боялся пошевелиться, что-то сделать, я чувствовал, что она совершенно недвижима и где-то далеко отсюда. Она дышала ртом, как обычно, когда сильно волновалась, но сейчас все было иначе, она была спокойна, смотрела прямо перед собой, но ничего не видела и равномерно, почти естественно дышала ртом.

Когда она наконец пошевелилась и отстранилась от меня, она прошептала:

– Теперь хорошо. Хорошо.

Я не хотел сразу же ее расспрашивать, что произошло, а только помог ей подняться. Стряхнул пыль с платья. Спросил, не хочет ли она пить. Она знаком показала, что нет. Посмотрела на меня. Я увидел, как снова в ее светлых глазах собираются слезы. Потом она взяла меня за руку, и мы вернулись в толпу.

Гонка закончилась, Микки выиграл. Жоржетта и ее братишка прыгали от радости, сжав кулаки и истошно вопя. Они были так счастливы, что не обратили на нас внимания. Бу-Бу с облегчением улыбнулся, увидев, что Эль идет со мной. Он сказал мне позже:

– Микки хочет, чтобы ты знал, что Спалетто – человек слова.

Я пошел поговорить с владельцем магазина, который должен был вручить победителю гоночный велосипед. Он завел меня в кафе и на месте отсчитал восемьсот франков. Потолкавшись в давке, я нашел Спалетто и поделился с ним. Эль и Бу-Бу, как тени, следовали за мной. Я видел, что время от времени ее бьет дрожь, но казалось, она довольна, что Микки выиграл, она улыбалась, когда слышала из громкоговорителей имя Монтеччари. Бу-Бу держал ее за руку, как я раньше. Он тоже выглядел довольным, но я-то знаю своих братьев, он переживал именно из-за нее.

Мы вернулись в деревню на «Ситроене DS» шефа, но без Микки – организаторы пригласили его на ужин, Жоржетта, само собой, осталась с ним. По дороге мы говорили только о гонке. Я высадил ее братишку в городе перед домом, и мы двинулись к подъему на перевал уже втроем, и тут она попросила остановить, ее рвало. Я отвел ее к склону, но она рукой показала, чтобы я отошел. Я вернулся к машине и сказал Бу-Бу:

– Наверняка перегрелась на солнце.

Он кивнул, соглашаясь, но ничего не ответил.

Она вернулась в машину, как-то сразу осунувшись, и не произнесла ни слова. Только пошевелила рукой, показывая, что можно ехать дальше, ей не терпелось как можно скорее вернуться домой.

Когда мы подъехали к воротам, она прошептала:

– Нет. К маме.

Я почувствовал и Бу-Бу тоже, что больше она не может ничего сказать, иначе ее снова вырвет, или она потеряет сознание, или еще что-то. Я пересек деревню. На террасе Брошара еще сидели люди. Я въехал во двор Евы Браун, и, когда остановился у двери в дом, нам в лицо ударило ослепительное солнце, показавшееся между двух горных хребтов. Я помог ей выйти. Когда мать увидела ее, она ничего не сказала, но кровь отлила от ее лица.

В кухне Эль очень долго неподвижно сидела на коленях у Евы Браун, не произнеся ни слова. Старик наверху кричал как помешанный, и я тоже закричал снизу, чтобы он заткнулся. Бу-Бу взял меня за руку и сказал:

– Давай поедем.

Я отстранил его и склонился над Эль, она обхватила обеими руками шею матери. Я сказал ей:

– Элиана, поговори со мной. Прошу тебя. Поговори со мной.

Она ничего не ответила, не шелохнулась. Волосы полностью закрывали ей лицо. Ева Браун сказала мне своим спокойным голосом с акцентом бошей:

– Ваш брат прав, оставьте ее здесь на ночь.

Короче, вот как все было. Да, примерно так. А кто может точно сказать, как все бывает? Ведь видишь лишь себя одного. Я не видел ее лица. Я так старался его разглядеть, что не помню ни лица ее матери, ни лица Бу-Бу. Мне казалось, что и мать, и Бу-Бу настроены против меня, потому что несколько дней назад я ее побил. Не знаю. Мне казалось, что и Эль, и они, и весь мир отвернулись от меня, что я совсем один и не могу докричаться, чтобы меня услышали. Я сказал Еве Браун:

– Поговорим завтра.

Очень нежно коснулся волос Эль и вышел.

Я все время просидел один во дворе, пока не вернулся Микки. Его подвезли прямо к воротам. Я окрикнул его, когда он шел к дому, и он сел рядом. Я описал ему, что произошло. Он сказал мне:

– Она расстроена после ссоры с отцом. А потом еще вы поругались. И солнце весь день палило. Асфальт плавился, я-то знаю, что говорю.

Я спросил, как прошел ужин. Он ответил, что неплохо. Многие советовали ему перейти в профессионалы. Он сказал:

– У меня еще есть целое лето на раздумья.

Вообще-то он явно не хотел говорить о себе.

Мы долго молчали, сидя бок о бок, потом он пошел на кухню и принес бутылку и два стакана. Пока мы пили, он сказал:

– Я не знаю, что именно ее беспокоит, но придет время, и она все тебе расскажет. Но я точно уверен, что с тех пор, как она с тобой, ей не в чем себя упрекнуть.

Я сделал вид, что не понимаю, хотя прекрасно все понял, он думал о том же, что и я, – и тогда он объяснил:

– Допустим, до тебя она с кем-то встречалась, и он не хочет отпустить ее, угрожает или что-то в таком духе. Так бывает. Почитай газеты.

Я сказал ему:

– Но, если ей угрожают, почему она не расскажет мне?

Он ответил:

– А если угрожают расправиться с тобой?

Он сказал это как само собой разумеющееся. Я никогда с такой стороны об этом не думал. Я все сильнее и сильнее подозревал ее в том, что она виделась – или ее заставили увидеться – с кем-то, с кем «она встречалась до меня», но я-то полагал, что она пошла к нему оттого, что в ней еще были живы какие-то остатки чувств, что она хотела облегчить свою боль.

Я встал, походил в темноте по двору и сказал Микки:

– Тогда выходит, что днем она встречалась с этим типом в Дине. И в прошлый вторник, когда якобы ходила по магазинам. Наверное, он живет в Дине.

С гор спускалась прохлада, а мой лоб покрылся испариной. Микки сказал мне:

– Послушай, это всего лишь догадки, не больше. Кончай изводить себя. Если бы ты так не психовал, она поговорила бы с тобой гораздо раньше. А ты вместо этого ее отдубасил.

Невероятно, чтобы этот сопляк Микки так говорил со мной, но он был прав. Я уже мечтал, чтобы наступило завтра, и я бы обнял ее, сказал, что она может мне доверять, что я больше не буду злиться.

Я плохо различал лицо Микки, он сидел на каменной скамейке возле двери, а значит, и он не видел моего лица. Я сказал:

– Бедный Микки, хватит! В кои-то веки ты выиграл, а тебя никто не чествует. Мы все должны были бы праздновать сейчас твою победу, а вместо этого…

Никогда не угадаете, что он мне ответил. Он сказал:

– У меня, кстати, налито. А гонки я выиграю еще много раз.

Я снова спал мало и плохо. Если этим моим недосыпом в конце июля и начале августа можно хоть как-то объяснить то, что произошло, я не против. Утром я посмотрел на свое лицо в зеркале шкафа. Вы меня видите, я не красавец и не урод, но полноват, слишком много вешу и ругаю себя за это. Я решил не ходить к Эль, к ее матери раньше двенадцати или часа дня. Я хотел прийти, когда она отдохнет, поговорить с ней спокойно, ободрить. И вот на меня из зеркала смотрел ее муж. Ему за тридцать, груда мышц и жира, восемьдесят семь килограммов чистого веса, и нет сомнения в том, что они вряд ли вызовут у нее одобрение. Я хорошенько помылся и побрился, взял с собой чистые брюки и рубашку, чтобы не являться к ней в рабочем комбинезоне.

В мастерской я постарался выполнить всю работу, насколько это было возможно при сумбуре, творящемся у меня в голове. Около десяти подъехал Микки, он вез в город партию леса и остановился заправиться. Мы пошли выпить кофе к Брошару. Мы почти все время молчали, только перекинулись парой фраз – что жарко и что зря отштукатурили церковь, она выглядела лучше, когда на ней был заметен налет времени. Я знал, что он специально поменял маршрут, чтобы заехать ко мне, и что ему еще достанется за это от Ферральдо. Такой уж он, наш Микки, без царя в голове, но в беде не бросит.

Когда я приехал к дому ее родителей, Эль сидела на плите от разломанной стены в глубине двора, на ней было платье в красную полоску, которого я раньше не видел, наверное, откопала где-то в шкафу. Она сидела, как забытая в углу кукла, – уставившись в землю, руки безжизненно повисли вдоль тела. Услышав мои шаги по гравию, она повернула голову, широко улыбнулась, словно вся как-то расслабилась, и бросилась мне навстречу. Она кинулась мне в объятия и сказала:

– Знаешь, я ждала тебя. Я жду тебя уже, уже…

Но она не могла сказать, сколько времени она меня ждет. Я засмеялся, был счастлив. Она подняла ко мне свое лицо без косметики, без туши, совсем чистое, подняла ко мне свое лицо и сказала:

– Я тебя обижала. Прости меня за все, разом. Я не виновата.

Я засмеялся. Она сказала:

– Идем. Мама нас покормит. Ты увидишь, она очень вкусно готовит.

Я и без того это прекрасно знал, я уже много раз обедал у Евы Браун. И то, что она это сейчас сказала, произвело на меня ужасающее впечатление.

Она за руку привела меня на кухню. Сказала, понизив голос:

– Мама сейчас наверху с папой. Понимаешь, он ведь болен.

Она увидела, что я похолодел, и внезапно, в ту же секунду, снова превратилась в Эль, которую я знал. Все было именно так, как я рассказываю. Она произнесла:

– Понятно, ты думаешь, что я рехнулась.

Улыбка пропала. Разочарованный вид. Она мне сказала:

– Ты ошибаешься.

Вытащила из шкафа бутылку аперитива – дешевый вермут, налила мне стакан. Я спросил:

– Ты вернешься вечером?

Она несколько раз кивнула. Села напротив, подперев руками подбородок, и сказала чуть веселее:

– Ведь мы женаты. Тебе от меня не избавиться, понимаешь?

Мне всегда нравилось ее лицо без косметики. В тот момент я любил ее больше всех на свете, больше жизни.

Мы пообедали с Евой Браун и Эль. Она проводила меня до ворот. Мы мало говорили в присутствии матери. Она шла медленно, обняв меня за талию, казалась нежной и очень милой. Мне не хотелось портить эти минуты, я решил, что потом расспрошу ее, что же все-таки произошло накануне, за ту вечность, пока ее не было со мной.

Я опять работал хуже некуда, потому что время не двигалось, а я сгорал от нетерпения. Потом наконец помылся и переоделся в глубине мастерской и уже собрался уходить, как позвонили из казармы и передали, что Ренуччи заедет за мной, что над Грассом опять вспыхнули очаги пожаров. Я закрыл рот рукой, чтобы не закричать от поднявшейся во мне ярости. Сказал:

– Хорошо. Понятно.

И повесил трубку.

Я помчался к Еве Браун, но Эль уже там не было, она ждала меня дома. Она сидела в кухне с Бу-Бу и Коньятой. Они играли в рами. Она надела джинсы и слишком просторную для нее футболку, где на красном фоне была напечатана ее фотография. Она шпильками собрала волосы в узел на затылке, но по-прежнему была не накрашена. В таком виде мне она казалась восхитительной, и тем более было обидно, что я должен с ней расстаться.

Она поднялась со мной в комнату. Пока я собирался, она сказала:

– Я не хочу, чтобы ты уехал и беспокоился обо мне. Мне сегодня лучше.

Я спросил у нее, что она делала накануне в Дине в течение почти полутора часов. Она ответила:

– Ничего. Мне показалось, что я сейчас упаду в обморок прямо в толпе, а может быть, это жара подействовала. Мне вдруг захотелось вырваться оттуда. А потом так дико заболела голова, что я просто больше не понимала, где я. Наверное, слишком долго пробыла на солнцепеке.

Она смотрела мне прямо в глаза и, казалось, говорила искренне. Разве что я никогда не слышал, чтобы она произносила столько слов за один раз. Я сказал:

– Да. Так обычно начинается тепловой удар. Ты должна была закрыть голову от солнца.

Выходя из комнаты, я поцеловал в губы сперва ее, а потом ее фото у нее на футболке. Она засмеялась. Щекой под тканью я почувствовал ее голые груди. Я хотел поцеловать и их, задрав футболку, но она отстранилась. Пытаясь смягчить резкость этого жеста, она сказала:

– Ну пожалуйста, будет очень обидно, если мне придется кончать в одиночестве.

Это было вполне в ее духе, но не знаю почему, когда я уходил, я чувствовал себя совершенно несчастным.

На высоте больше тысячи метров, между реками Луп и Эстерон полыхали холмы. Поблизости не было доступных дорог, не было водоемов, сплошной огонь. Самая ужасная смена за все лето. Вызвали армию, они в конце концов научились выполнять работу, которой не были обучены, но на самом деле в конечном счете мы рассчитывали только на пожарные самолеты, которые летали взад-вперед над Маврскими горами. Мы не смогли спасти и четверти того, что пожелал уничтожить огонь.

Я вернулся в деревню в ночь на вторник. Мне открыла мать в своей полотняной ночной рубашке, она побыла со мной, пока я мылся на кухне, и приготовила поесть. Она сказала, что Эль не произнесла и десяти фраз за день, но вела себя нормально. Просто как будто отсутствовала. Была где-то далеко. Раскладывала пасьянс у нас в комнате. Помогла погладить белье. Не очень хорошо. Гладить она не умеет. Она не ложились спать, ждала меня до полуночи. Я сказал матери:

– Что ты об этом думаешь?

Она пожала плечами, показывая, что не знает. Она сказала мне:

– Понять ее невозможно. Вчера днем, пока ты был на работе, она захотела пойти со мной на могилу твоего отца. Пробыла там со мной минуту, а может, и того меньше, и ушла.

Я ответил:

– Она хотела сделать тебе приятное, но как-то говорила мне, что не выносит кладбищ.

Когда я тихонько зашел к нам в комнату, Эль спала глубоким сном. Она лежала на своей половине, ближе к двери. Она не могла спать на том боку, где сердце. Я посмотрел на нее при свете лампы из коридора. Ее лицо во сне было совсем не похоже на дневное. У нее были круглые детские щечки, пухлые губы. Она дышала так беззвучно, что мне пришлось наклониться, чтобы услышать. Она скинула с себя простыню и лежала голой, поджав ноги, левая рука зажата между бедрами. Она была красивой и трогательной. Я слегка прикоснулся кончиками пальцев к короткому, вьющемуся пушку внизу живота. Я чуть было не разбудил ее, чтобы любить, но не посмел. Сразу же закрыл дверь, лег рядом и тогда подумал, что никогда не хожу на могилу к отцу, и сразу же заснул.

Когда я открыл глаза, было уже поздно, но я все равно не выспался, мне снились какие-то неприятные сны, но какие, совершенно не помню. Я никогда не запоминаю свои сны, единственное, что могу сказать, хорошие они были или плохие. Эль в кровати уже не было. Я посмотрел в окно и увидел, что она в красном бикини и в очках лежит на животе возле родника и читает старый журнал, откопанный где-то в сарае. Я крикнул:

– Все нормально?

Она подняла голову, прикрыв одной рукой грудь, и ответила:

– Ага.

Я взял кружку кофе и присел рядом с ней. Она лежала на пляжном полотенце. Я сказал:

– Ты считаешь, что недостаточно загорела?

Она объяснила, что хочет оставаться загорелой всю зиму.

– Я загораю впрок.

Она расспросила меня о вчерашних пожарах. Захотела отпить кофе из моей кружки. Потом я попросил ее надеть лифчик, потому что в дверях кухни показался Бу-Бу и шел в нашу сторону в своих цветастых шортах. Она выдохнула прямо перед собой и сказала:

– Знаешь, за то время, что я у вас живу, твой брат уже повидал меня во всех видах.

Но выпрямилась, повернулась к роднику и надела свой лифчик.

Когда я уходил в мастерскую, она прошла со мной метров сто. Она шла босиком и прыгала по камешкам на краю дороги. Я спросил, что она собирается делать днем. Это была та самая среда 28 июля. Она повела плечом и скорчила гримасу. Я сказал ей:

– Если ты будешь валяться на солнце, заболеешь туберкулезом. И надень что-нибудь на голову.

Она ответила «о’кей, хоккей» или что-то в этом духе. Протянула губы для поцелуя, закрыв глаза. Я смотрел, как она возвращается к воротам в своем красном бикини, прыгая по камням и расставив руки на ширину плеч, почти полпопки наружу. Больше я не видел ее до субботы 7 августа.

В полдень мы с Генрихом Четвертым поехали отбуксировать грузовик, который заглох недалеко от Антрона, по дороге съели по бутерброду. Когда я вернулся вечером, мать сказала, что Эль ушла днем со своей полотняной сумкой и чемоданом, не пожелав сообщить куда. Бу-Бу в это время был в городском бассейне с Мари-Лор. Мать не смогла ее удержать.

Сперва я поднялся к нам в комнату. Она забрала свой чемодан из белой искусственной кожи, меньший из двух, туалетные принадлежности, косметику, белье и, насколько я мог судить, две пары обуви, красный блейзер, бежевую юбку, платье с косой застежкой и еще нейлоновое небесно-голубое. Мать сказала, что она была одета в застиранные джинсы и темно-синее поло.

Я пошел к Девиням. Ева Браун не видела ее с позавчерашнего дня. Я спросил:

– Она ничего вам не говорила?

Она медленно покачала головой, потупив глаза. Я спросил:

– Вы не представляете себе, куда она могла пойти?

Она покачала головой. Я задыхался, весь мокрый. Она была такой молчаливой и такой спокойной, что хотелось ее потрясти. Я сказал:

– Она взяла с собой чемодан с одеждой. И вас это не волнует?

Тогда она посмотрела мне прямо в лицо и ответила:

– Если моя дочь со мной не попрощалась, значит, она вернется.

Ничего другого я добиться от нее не смог.

Бу-Бу был уже дома. По моему лицу он понял, что у матери я ее не нашел, отвернулся и ничего не сказал. Микки появился через полчаса. Она с ним не откровенничала. Он не представлял себе, где она может находиться. Я вернулся назад в мастерскую на его желтом грузовичке и позвонил мадемуазель Дье. Я долго ждал, но никто не поднял трубку. Жюльетта сказала, положив руку мне на плечо:

– Не переживай. Она вернется.

Генрих Четвертый уставился в пол, засунув руки в карманы, салфетка заправлена за нижнюю майку.

Я ждал до часа ночи во дворе, братья тоже. Бу-Бу молчал. Я тем более. Один только Микки строил догадки. Вдруг на нее напал очередной приступ тоски, и она отправилась к мадемуазель Дье. Они пошли ужинать в ресторане, как и тогда, в честь ее дня рождения. Или еще подобную чушь, в которую и сам не верил. Я-то знал, что она ушла навсегда и уже не вернется. Я чувствовал это нутром. Мне не хотелось раскисать у них на глазах, и я сказал:

– Ладно. Пошли спать.

На следующий день в восемь утра я дозвонился до мадемуазель Дье. Она ее не видела. Она ничего не знала. Я уже собирался положить трубку, когда она сказала:

– Подождите.

Я подождал. Я слышал ее дыхание, как будто находился с ней в одной комнате. Наконец она сказала:

– Нет. Ничего. Я не знаю.

Я закричал в трубку:

– Если вы что-то знаете, скажите!

Она продолжала молчать. Я слышал, что у нее участилось дыхание. Я сказал:

– Так что?

Она ответила:

– Я ничего не знаю. Если она вернется или будут какие-то новости, прошу вас, сообщите мне.

Если будут какие-то новости. Я сказал, что она может на меня рассчитывать, что я непременно возьму на себя труд сообщить ей, и повесил трубку, не попрощавшись.

В полдень я снова пошел к Еве Браун. Она сидела во дворе, в руке секатор, глаза красные. Она сказала со своим акцентом, напомнившим мне Эль:

– Я уверена, что она непременно пришлет мне весточку. Я свою дочь знаю.

Я сказал:

– А я тогда за кого у нее? За собаку?

Она посмотрела на меня и опустила голову. Ответила:

– Что мешает вам быть уверенным, что она и вам что-то напишет?

Это была логика Элианы, логика, превосходящая мое понимание, затыкавшая мне рот, но при этом, наверное, воздействующая на меня сокрушительно, потому что меня еще больше озадачивала и повергала в растерянность. Я сказал, стоя перед ней:

– В чем я уверен, так это в том, что она отправилась встретиться со своим старым ухажером. И вы знаете с кем.

Она не подняла глаз. Слегка покачала головой, тихонько вздохнула, чтобы сказать мне, что это – полный абсурд.

– Она бы вам сказала это в открытую, и вы это прекрасно знаете.

Оставила меня пообедать, но говорили мы немного. Я впервые заметил, насколько дочь, по крайней мере внешне, похожа на нее. Короткий нос, светлые глаза, медлительность в жестах и походке. Перед уходом она мне сказала:

– Когда-нибудь с ее разрешения я расскажу вам, какой она была очаровательной девочкой и как много ей пришлось пережить.

Она старалась сдержаться, чтобы у нее не брызнули слезы, но я чувствовал, что она уже не сможет остановиться и выплачется, когда я уйду. Я спросил:

– А мужу своему вы сказали?

Она отрицательно покачала головой.

Назавтра около полудня, или, может, это было на день позже, уже не помню, Ева Браун пришла в мастерскую в переднике. Почтальон, проезжавший мимо мастерской в своей желтой малолитражке, мне ничего не привез, а ей вручил открытку от дочери. На открытке был изображен не пейзаж, а какой-то допотопный автомобиль. Стоял штемпель: 29 июля, отправлено из Авиньона. Это первое, на что я посмотрел – откуда она. У меня сразу помутилось в голове.

Шариковой ручкой, без точек и запятых, соблюдая только ей известные правила орфографии, она писала:

«Дорогая мамочка!

Не переживай, я в порядке и скоро вернусь. Не знаю, что мне написать Пинг-Понгу, поэтому покажи ему эту открытку, он не тупой, все поймет. Главное, передайте Коньяте, что у меня все в порядке, ну, и остальным тоже. Больше нет места писать, на этом все. Не переживай. Целую. Твоя дочь».

Похоже, она зачеркнула подпись «Эль» и вывела заглавными буквами в конце последней строчки, рядом с адресом: «ЭЛИАНА».

Я присел на подножку грузовика, который тогда чинил. Держа открытку между двумя указательными пальцами, чтобы не испачкать, я перевернул ее. И тогда прочел подпись под моделью машины, то, о чем я бы никогда не догадался: «1930. “Делайе”. Модель 108».

Я спросил у Евы Браун, есть ли у нее знакомые в Авиньоне. Она показала жестом, что нет. После долгого молчания она, да, именно она, спросила меня, понял ли я, что имела в виду ее дочь. Я показал жестом, что да. Она спросила меня, из хороших ли это побуждений? Я показал жестом, что да.

Теперь-то я точно знаю, что делала Эль в этом городе, где раньше никогда не бывала. Знаю, что, несмотря на свою ужасную одержимость и одиночество, она нашла время поискать в магазине «Призюник» или в газетном киоске именно эту открытку, а может быть, она подвернулась ей случайно, неважно, но это же говорит о том, что она меня любила, разве не так?

У моей «делайе» шестицилиндровый двигатель мощностью 20 л.с., с тремя карбюраторами и правым рулем, она рассчитана на скорость 170 км/час. Скорее всего, она никогда ее не выжмет, но это еще вполне сносная машина, и она очень помогла мне пережить следующую нескончаемую неделю. Я с ней возился до полуночи, оттягивая момент возвращения в пустую комнату, а два или три раза даже ночевал в мастерской. У меня не было желания разговаривать с братьями. О чем вообще можно было говорить?

В воскресенье мой шеф одолжил мне свою DS, и я поехал на ней в Авиньон. Я оставил машину возле крепостной стены и пошел в город пешком. Я заходил наугад в разные отели, узнать, нет ли ее там. Жуткий день. Люди толкали меня на тротуарах. Я видел влюбленные парочки, девушки – ровесницы Эль гуляли за руку с парнями, которым живется куда лучше, чем мне, а я ходил один, было страшно жарко. В любом случае, как я позже узнал, в то воскресенье Эль уже не было в Авиньоне. Она продолжала свою гонку. На исходе дня я сел в машину и долго сидел, разглядывая через стекло каменные укрепления, а потом завел мотор и уехал. У меня с собой была открытка, которую оставила мне ее мать. По дороге я остановился возле Форкалькье поужинать в бистро и там снова вытащил ее. Нет, не перечитывать, я и так знал ее наизусть.

В среду ночью мотор «делайе» впервые плавно заработал. Генрих Четвертый был рядом. Он сказал:

– Нужно еще раз все проверить, но, похоже, ты почти со всем справился.

Он, как и я, имел в виду перебои с выхлопом и положил руку на выход трубы. Я сказал:

– Если вопрос только в этом, я запросто все налажу.

Я заночевал в мастерской. Утром пришла Жюльетта и разбудила меня. Меня вызывали на новый пожар, куда именно, не знаю. Я позвонил и сказал, что не приеду. Я каждый день надеялся, что вернется Эль. Мне хотелось быть при этом дома.

Накануне я смотался в казарму, купил упаковку аспирина в аптеке, чтобы увидеть вблизи этого Филиппа, знакомого Эль. Ему сорок, примерно моего роста. Худой, она говорила, что ей нравятся худые мужчины. Похож на состарившегося студента, можно сказать, интеллектуала: говорит отрывисто, не глядя в глаза, явно застенчивый. Я сказал ему, что я муж Эль. Он уже знал. Я спросил, не видел ли он ее недавно. Он покачал головой. Сказал: «Простите» – и начал обслуживать клиентку. Я заметил, что его помощница, хмурая девица лет тридцати с короткой стрижкой, собралась уходить. Я подождал ее немного поодаль, на тротуаре. Стал ее расспрашивать, но ничего не добился – она только пригрозила, что вызовет полицию.

Потом я прошел мимо кинотеатра «Ле-Руаяль». Как уже сказал в самом начале, я посмотрел на афишу фильма Джерри Льюиса, который показывали в конце недели. Я видел, как к вечернему сеансу пришла Лулу-Лу. Она сказала, что завтра днем свободна, и я назначил ей встречу в четыре на выезде из города.

В захолустье, как у нас, новости разносятся быстро, мне не нужно было пускаться в долгие разговоры, она сразу поняла, на каком я свете. Сказала мне:

– Мой муж в Ницце. Пойдем ко мне.

Она живет в старом доме на дороге Пюже – Тенье. Она дала мне банку пива, мы поговорили. Она сказала:

– Эта девушка не для тебя. Я против нее ничего не имею, я с ней не знакома. Но ты же не знаешь, с какими мужчинами она водилась до того, как сюда переехала, ты вообще ничего о ней не знаешь.

Мы долго болтали, но крутились вокруг одних и тех же тем, из-за которых я лишился сна.

В какой-то момент, когда уже было выпито несколько банок, я полез ей под юбку, Лулу-Лу сидела напротив меня в кухне, я сказал какие-то глупости типа: «Как ты хорошо меня понимаешь», ну и в том же духе. Потом пошли в их спальню, и она начала раздеваться. Мне стало стыдно, когда она осталась голой – даже не могу объяснить почему, – мне показалось, это подло по отношению и к ней, и к Элиане. Я сказал:

– Прости.

Она проводила меня до двери. Перед тем как я ушел, сказала:

– Поговори с братом.

Я не понял, все это было от меня очень далеко. Когда он сказала «с братом», я подумал о Микки. Она добавила:

– С младшим. Если она уехала в среду двадцать восьмого, он знал об этом раньше тебя. Я видела их вместе днем возле городского бассейна.

Я передаю все очень точно. Я спросил с подозрением:

– Что ты хочешь этим сказать?

Она ответила:

– Ничего, кроме того, что видела их вместе, они стояли, прижавшись, в проходе за бассейном и выглядели очень грустными. Только и всего.

Я сказал:

– Ну ты и сука.

Я хотел ей врезать, но у меня дрожали руки. Мне казалось, что я и сам весь дрожу с головы до ног.

Я побежал к машине и вернулся в деревню. Ни Бу-Бу, ни матери дома не было. Я крикнул Коньяте:

– Где Бу-Бу?

Она не знала. Она сказала, пытаясь подняться из своего кресла:

– Господи, что с тобой, Флоримон?

Я хлопнул дверью, но она открыла ее за моей спиной и крикнула, пока я не успел дойти до машины во дворе:

– Ничего плохого Бу-Бу сделать не мог!

Я оглянулся, чтобы ей ответить, и понял, что она меня не слышит, что я все равно не докричусь до нее, и показал жестом, чтобы она шла назад и не волновалась. Я все еще дрожал – или мне казалось, что дрожу. Я никогда еще не чувствовал себя в таком состоянии.

Я не стал садиться в машину, пошел к Брошару. Когда я раздвинул занавеску из жемчужных бусин, солнечные лучи с улицы добрались до самой стойки. Я увидел Жоржа Массиня, а с ним компанию других парней, наверное, его шурины, не знаю. Я чувствовал, как ледяная рубашка липнет к телу. Я услышал, как кто-то сказал среди звяканья бусин:

– А вот и Пинг-Понг, жену ищет.

А может, и что-то другое. Но в том же духе. Я подошел к Мартине. Она сидела за столиком напротив своего нового кадра, которого склеила на свадьбе, того, что дал Бу-Бу напрокат стереосистему. Я спросил, не видела ли она Бу-Бу или, может, знает, где он. Она не знала. Она смотрела на меня удивленно и чуть испуганно. Мамаша Брошар что-то сказала, не помню что, я просто знаю, что она что-то говорила, не больше, – и я вернулся к Жоржу Массиню. Все, кто при этом присутствовал, подтвердят вам, что он не произнес ни слова и ничего не сделал, чтобы меня разозлить. Это правда. Возможно, они скажут, что я специально зашел к Брошару, потому что нарывался на ссору. А вот это неправда. Я не знал, что он там.

Я сказал Жоржу Массиню:

– Ну что, смеешься надо мной, что я так влип?

Он ответил:

– Послушай, Пинг-Понг, никто над тобой и не думает смеяться.

Я сказал, чтобы он не смел называть меня Пинг-Понгом. Он пожал плечами и отвернулся. Я сказал ему:

– Похоже, ты везде треплешь, что имел мою жену раньше, чем я?

Он в ярости посмотрел мне в лицо, раздувая ноздри. Он ответил, что не нужно путать порядок вещей и что это я отбил ее у него, а не наоборот. Он назвал ее Вот-та, а меня Пинг-Понгом. Я двинул ему кулаком в лицо. Я уже говорил, что драться – не в моей привычке и что в моей взрослой жизни это случилось впервые. Я не знаю приемов рукопашной, но взял весом и массой – Жорж Массинь отлетел назад с разбитыми губами. Но как только он поднялся на ноги, еще до того, как вмешались другие, он бросился на меня, а я снова инстинктивно его ударил, чтобы отбросить подальше.

Потом парни стали нас разнимать. У меня внутри была полная пустота, но сердце колотилось как бешеное. У Жоржа Массиня весь рот был в крови. Ему принесли со стойки салфетку, кто-то закричал, что у него выбиты зубы. Мамаша Брошар грозилась, что вызовет по телефону полицию. Жорж сказал «не надо», сказал, что я сумасшедший. Кровь стекала у него по подбородку на рубашку, он добавил:

– Вы разве не видите, что он потихоньку сходит с ума?

И тут, когда я уже собирался уходить, я почувствовал, что кто-то держит меня за руку, это был Бу-Бу. Я не заметил, как он появился.

Я посадил его в машину. Он вернулся с матерью из виноградника, а Коньята сказала ему, что я его искал. Я не хотел выяснять с ним отношения дома и повез на виноградник. Он в стороне от деревни, на крутом склоне над дорогой, и нужно взбираться к нему по тропинке.

В машине я спросил его:

– Это правда, что в прошлую среду ты стоял с Эль возле городского бассейна?

Он явно удивился, что я в курсе, но сказал, что правда. Опустив голову, добавил:

– Только ничего себе не придумывай.

И хотя он одного роста со мной, а может быть, даже выше, я всегда смотрел на него, как на ребенка. Я ответил ему:

– Я ничего не придумываю. Вот ты мне все и расскажи.

Он сел на пригорок возле нашего участка. Я стоял при свете вечернего солнца, и моя тень падала прямо на него. На нем были старые, слишком короткие полотняные брюки, он носит их на работу, рубашка в широкую сине-зеленую полоску. Прядь волос падала ему на один глаз. Он сказал мне:

– В прошлую среду я пытался ее удержать. Но оказалось невозможно.

Я спросил его:

– Но почему ты ничего не сказал мне, если знал, что она уезжает?

Он ответил:

– И это было невозможно.

Он откинул волосы со лба и посмотрел на меня. Он сказал мне:

– Она не хотела, чтобы я тебе говорил, а теперь, когда я увидел, что ты вытворяешь, я рад, что послушался. Она боялась и была права.

Он посмотрел мне прямо в лицо, подняв голову, в его глазах можно было прочесть грусть и вызов. Я спросил его:

– Что именно она не хотела, чтобы ты мне рассказал?

Он пожал плечами, потупился и не ответил.

Я сел рядом с ним. Я сказал:

– Бу-Бу, ты не можешь оставить меня вот так, в полном неведении.

Я сказал это очень спокойно, не поворачивая головы в его сторону. Он долго молчал. Растирал пальцами комок земли. Потом сказал:

– Она говорила со мной той ночью, когда ты ее избил. И на следующий день тоже. Ты помнишь слова Коньяты вечером на свадьбе? Это правда. Она зовет на помощь.

Я хотел от него только одного – чтобы он сказал мне, почему она ушла и куда именно, но я сидел, не двигаясь, и ждал. Я понимал: стоит мне задать лишний вопрос, и он вообще ничего больше не скажет. Я знаю Бу-Бу, я живу с ним всю жизнь. Он сказал:

– Поклянись мне, что, если я тебе расскажу, ты и шагу не сделаешь из деревни и будешь ждать, пока она не вернется.

Я поклялся нашей матерью. На самом деле я не очень-то собирался держать слово, это были пустые слова, но я поклялся.

Он сказал мне:

– Прошлым летом, когда она еще жила в Араме, она ходила днем на поляну в лесу, выше Брюске, иногда одна, иногда с компанией. Загорать. Как-то днем она пошла одна, появились двое мужчин, она не слышала, как они подошли, и они поймали ее.

У меня перехватило дыхание, но так как он замолчал, я спросил у него, что он имеет в виду, когда сказал, что ее поймали.

Он нервно дернул плечами и ответил, не глядя на меня:

– Я передаю ее слова. Но мне ей не пришлось объяснять. Они ее поймали.

После долгой паузы он продолжил:

– Два или три дня спустя они вернулись и стали рыскать вокруг дома. Она никому ничего не сказала, потому что они ее страшно напугали, да и в любом случае в их деревне ей все равно никто бы не поверил. Увидев их неподалеку, она пришла в ужас. Тогда она пошла в лес поговорить с ними.

Я закричал срывающимся голосом:

– Сама к ним пошла?

Он рывком повернулся ко мне с перекошенным от ярости лицом и глазами, полными слез. Он тоже закричал таким же, как у меня, прерывающимся и напряженным голосом:

– Что ты хочешь этим сказать – «сама к ним пошла»?! Ты понимаешь, с какими подонками она имела дело? Они обещали, что сломают ей нос и выбьют кочергой все зубы и что с матерью ее поступят так же, что будут выдирать у матери волосы пучками, а ее заставят их глотать. Они сказали, что еще не такое делали с подобными девицами руками наемных типов, особенно с одной, которую те избили и оставили калекой, потому что она решила, что самая умная, и пошла заявить в полицию. Скажи, тебе понятно?

Он схватил меня за рубаху. Он тряс меня, словно вбивая в грудь каждое вылетавшее у него слово, а по щекам текли слезы. Наконец он меня отпустил, вытер слезы рукавом и отвернулся, закашлявшись, будто старался отдышаться.

Постепенно он пришел в себя. Солнце исчезло. Я словно оцепенел. Бу-Бу сказал очень тихо, голосом, лишенным всяких эмоций:

– В другой раз они отвезли ее на машине в гостиницу. Но больше она их не видела. Строительство плотины над Арамом закончилось. Сначала она уехала оттуда и жила с родителями в шале, которое выделила им мэрия. А зимой, когда они переселились сюда, она была уверена, что все позади. Иногда, когда она об этом думала, у нее возникало чувство тревоги, но потом она решила, что они ее терроризировали только для того, чтобы с ней гнусно развлечься, и на этом все закончилось.

Он несколько секунд помолчал и добавил:

– Месяц назад они ее отыскали.

Я спросил:

– Когда?

– За два дня до ее дня рождения. Она ужинала в Дине со школьной учительницей. Один из них, тот, что говорил самые мерзкие вещи, оказался в том же ресторане.

– Они живут в Дине?

– Этого она не сказала. Они ее нашли, и все тут. Заставили ее приехать в Динь позже, накануне Четырнадцатого июля. Она убеждала себя, что, раз она выходит замуж, они оставят ее в покое. А вышло наоборот. Они показали ей жуткое фото – девушку, которую они изувечили. Сказали, что с ней сделают то же самое. И еще пообещали, что придут сюда и сдерут с тебя шкуру, если она кому-нибудь пикнет. Слово в слово.

Я не видел его лица, а голос его звучал почти монотонно. Он снова вытер глаза рукавом. Я не шевелился. Не знаю, то ли я был так ошеломлен, то ли просто был не в состоянии представить себе что-то столь далекое от моей жизни. Я сказал:

– Нет, этого не может быть.

Он мне ответил:

– Я тоже так думал.

Я попытался вспомнить события 13 июля. Где я был, что делал. Но ничего не всплывало. Я спросил:

– Что им от нее было нужно? Она сказала тебе?

Он ответил совсем тихо:

– Они собирались на ней хорошо заработать. Это все, что она мне сказала.

Это было совершенно немыслимо, и мне кажется, я уже не испытывал ни ненависти, ни горечи. Больнее, чем раньше, мне уже не сделать. Я подумал о сцене с отцом в день свадьбы. Ее слова, которые передала мне мадам Тюссо: «Прошу тебя, прошу тебя», – и ее рассказ про наследство – на следующий день. Мне было очень трудно разобраться в своих мыслях. Я подумал, что самое главное – узнать, где она, и разыскать ее как можно скорее. Я спросил:

– Ты знаешь, где она?

Она отрицательно покачал головой.

– Когда ты с ней разговаривал возле бассейна, она не сказала, куда едет?

Он ответил:

– Она велела забыть про все это, сказала, что сама покончит с этим раз и навсегда. А потом, когда я пытался ее удержать, сказала, что все это она выдумала, и тех двоих вообще не существует.

Я спросил, помолчав:

– Ты ей не поверил?

Он снова покачал головой.

– Почему?

Он сказал мне:

– Потому что я их видел.

Странно, но именно после этой его фразы для меня все стало реальным, слова облеклись в форму, и этот ужас стал частью моей жизни. Я сказал:

– Что ты несешь, в самом деле?

В Дине, в воскресенье, в день гонки, когда она исчезла, мы с ним порознь искали ее. И он увидел ее на какой-то боковой улочке, она сидела в машине, припаркованной возле тротуара. Она сидела впереди рядом с более крупным и старшим из двоих. Второй был сзади. Они что-то говорили ей хором, сперва очень возбужденно, потом поспокойнее, будто старались ее в чем-то убедить. Бу-Бу замер на противоположной стороне улицы, как только заметил ее. Он не мог разглядеть ее лица, потому что она повернулась к ним, опустив голову, но по каким-то ее движениям понял, что она плачет. Они долго говорили с ней, а потом внезапно она открыла дверь, и тот, кто сидел впереди, поймал ее за руку. У нее был абсолютно подавленный вид. Он что-то доказывал ей со злобным и перекошенным лицом, а затем резко отбросил ее руку. Она побежала по улице, но Бу-Бу не мог броситься за ней, потому что боялся, что если они его заметят, то выйдет только хуже. Он попытался нагнать ее, сделав крюк по бульвару, но упустил.

Я вспомнил, что он был сам не свой, когда вернулся. Я тогда подумал, что из-за того, что Микки отстает в гонке. Я вспомнил, как позже он всюду ходил с нами, держа Эль за руку, и как-то по-особому грустно смотрел на нее.

Я почувствовал, что по жилам у меня опять потекла теплая кровь. Мысли выстраивались, потому что я уже так или иначе решил, что нужно делать. Я встал. Поправил рубашку, от которой отскочила пуговица, когда Бу-Бу ее дернул, попросил его описать этих мужчин. Тому, что покрупнее и постарше, было от сорока пяти до пятидесяти. Он не видел его в полный рост, но, должно быть, он не ниже меня и с возрастом стал массивным. Седые волосы и брови, голубые глаза. Вид у него вполне преуспевшего в жизни человека. Наверное, сперва работал руками, а потом завел собственный бизнес. Второй лет на пять моложе, не меньше. Худощавый, с большим носом, редеющие волосы, нервозные жесты. Одет в костюм из легкой ткани, то ли кремового, то ли бежевого цвета, в галстуке. Бу-Бу не нашел ничего лучше, чем сообщить мне, что он больше смахивает на хулигана, чем его «шурин». Я спросил, откуда ему известно, что они родственники.

– Она мне сказала.

Машина – довольно старый «Пежо-504» черного цвета с номером Альп Верхнего Прованса. Из всех цифр он помнит только «04», хотя сперва пытался запомнить все, но был в ужасном состоянии и все-таки забыл. Я спросил, стоя перед ним, называла ли Эль их имена. Он отрицательно покачал головой. Спросил, не помнит ли он других деталей. Он подумал. Помнит название улицы: д’Юбак. Еще немного подумал и разочарованно помотал головой.

Тогда я спросил его:

– А почему Эль говорила именно с тобой?

Он поднял глаза и произнес:

– Потому что в тот вечер, когда ты ее избил, она больше не могла. Ей нужно было кому-то выговориться. На следующий день она рассказала мне все по порядку. Потом она больше ни за что не хотела к этому возвращаться, она даже не знала, что я видел ее вместе с этими типами в машине.

Мы несколько секунд смотрели друг на друга в сгущающейся темноте. Он сказал мне:

– Я от тебя ничего не скрываю. Если ты и вправду хочешь все знать, между ней и мной ничего не было.

Он еле-еле сдерживал готовые политься слезы, я это чувствовал по его голосу. И в то же время он напускает на себя горделивый вид молодого петушка. Я пожал плечами и сказал:

– Только этого мне не хватало.

Я вернулся к машине и ждал его за рулем. Мы ехали молча. Во дворе я увидел желтый грузовичок Микки и сказал:

– Не нужно никого посвящать в эту историю.

Мы тут же сели к столу. Коньята, Микки и мать молча смотрели на нас обоих. Потом я подумал: «Интересно, вечером идет какой-нибудь фильм?» Я встал и включил телевизор. Мы ужинали в тишине, время от времени поглядывая на экран, и что-то смотрели, даже не знаю что. Потом я сказал, что иду обратно в мастерскую поработать над «делайе». Бу-Бу спросил, не может ли он пойти со мной. Я похлопал его по плечу и сказал:

– Нет. Наверное, я закончу очень поздно, поэтому заночую там.

Я видел, что Микки смотрит на мою руку. Я поцарапал суставы фаланг, когда врезал Жоржу Массиню. Я спросил у Микки:

– Тебе не сказали, что я дрался?

Он ответил:

– Мне сказали, что ты сломал ему два зуба. Теперь он уж точно закроет рот на замок.

Я шел по дороге и глубоко вдыхал ночной воздух. В деревне – ни огонька, только светится бензоколонка возле мастерской, а чуть подальше – я специально не ходил смотреть, но уверен – горело окно у Евы Браун. Мне казалось абсолютно невероятным, чтобы Эль посвятила мать в то, о чем она рассказала Бу-Бу. И не ошибся. А мне она сказала как-то ночью, лежа рядом со мной в кровати: «Через несколько дней я все улажу». Это было на следующий день после того, как я ее ударил. Я шел по дороге и думал: «Она надеялась, что ее оставят в покое, что она сможет не впутывать меня в эту историю». Я страшно ругал себя за то, что поднял на нее руку – я отгонял эту мысль, но она возвращалась, – но эти два подонка заплатят за все, и за то, что я ее избил, тоже.

Не знаю, поможет ли мне это оправдаться, но скажу еще кое-что. Решение обрезать ствол ружья я принял в тот же вечер, 5 августа, а вовсе не на следующий день. Во-первых, оно было слишком длинным и не вошло бы в обычный чемодан, вылезало бы из-под куртки или пиджака, но главное, главное, я знал, что стрелять буду с близкого расстояния, чтобы посмотреть прямо в их гнусные рожи, чтобы видеть, как они издыхают. Неважно, пусть теперь мне отрубят голову.

В пятницу до полудня, то есть в прошлую пятницу, я сперва зашел к Еве Браун, потом домой, проверить, не вернулась ли Эль, а потом вывел из мастерской «делайе» с откинутым верхом. Я сказал Генриху Четвертому:

– Прости, оставляю тебя одного, но мне нужно кое-куда прокатиться.

Он вздохнул и покачал головой, но только чтобы показать, кто здесь главный, а вообще он никогда на меня не сердится. Я доехал, сам того не заметив, до города, разве что пропасть справа по ходу выглядела как-то иначе, наверное, потому что с правым рулем я оказался к ней ближе. Мне кажется, что только в первое время, когда я начал водить, я думал о ней, проезжая мимо.

Продемонстрировал мой кабриолет Тессари и его парням. Обмыли его в баре. Потом Тессари сел за руль и сам проехался по шоссе Пюже – Тенье. Когда он вернулся, сказал:

– Не форсируй ее, пусть обкатается, она у тебя совсем как новенькая.

Он пригласил меня пообедать у него, но я не хотел есть и сказал, что занят. Я доехал до Анно, потом до Барема. Сперва заставлял себя прислушиваться к звуку мотора, но он тарахтел очень ровно, и я перестал. Мне еще не хотелось ехать в Динь, слишком далеко. Свернул к югу, на Шаторедон, и вернулся через Кастеллан. Проезжая мимо плотины Кастийон[76], я остановился купить бутерброд в фургончике-закусочной. Несколько минут шел по палящему солнцу, а в голове возникали невыносимые картины. Вокруг озера собралось много туристов. Когда я издали выделял в толпе девушку с длинными темными волосами, мне казалось, это Эль, и я непроизвольно ускорял шаг.

В конце дня я вернулся в деревню. Не успел выйти из машины, как увидел, что по деревянной лестнице ко мне бегом спускается Жюльетта. Она сказала:

– Тебя повсюду ищут. Анри отвез твою тещу на автобус, а может, на поезд, не знаю точно.

Она смотрела на меня с ужасной тревогой. Я почувствовал, что она подготовила свою речь заранее, но сейчас не может ничего сказать. Я спросил:

– Ее нашли?

Я боялся, что ее нет в живых. Жюльетта ответила:

– Она в больнице, в Марселе. Позвонили мадемуазель Дье в Брюске.

Я переспросил:

– В Марселе? В больнице?

Жюльетта посмотрела на меня с каким-то ужасным испугом и сказала:

– Она жива, не в этом дело. Но она в больнице уже с прошлой субботы. До сегодняшнего дня не знали, кто она такая.

Я бросился к телефону. Но не помнил наизусть номер мадемуазель Дье. Ушло время, пока Жюльетта его нашла. Когда я услышал голос учительницы, к бензоколонке подъехал Генрих Четвертый на своей DS. С ним в машине сидела женщина, но я не мог ее разглядеть. Мадемуазель Дье кричала в трубку:

– Я не могу говорить по телефону! Я хочу вас видеть! Вы даже не представляете, что с ней сделали, даже не представляете!

Я тоже заорал, чтобы она успокоилась и объяснила мне все толком. Она сказала:

– Не по телефону. Сейчас она спит, ей дали снотворное. Вы сможете ее увидеть только завтра. Поэтому умоляю вас, приезжайте сначала ко мне, я должна с вами поговорить.

Я сказал:

– Черт возьми, да скажите же мне, что с ней?

Она ответила высоким прерывающимся голосом:

– Что с ней? Она даже не знает, кто она, вот что с ней! Говорит, что ее зовут Элиана Девинь, что живет в Араме, и ей девять лет! Вот что с ней!

Она долго плакала на том конце провода. Я повторил много раз:

– Мадемуазель Дье!

Но ответа не последовало. Наконец я сказал, стараясь проглотить ком в горле:

– Я приеду к вам.

Но несмотря на прилив ярости, который не давал мне ни думать, ни двигаться, я знал, что должен кое-что доделать до отъезда, и сказал:

– Я приеду, но не сразу. Дождитесь меня.

И закончил разговор. Генрих Четвертый положил на рычаг упавшую трубку.

Он привез сиделку мадам Тюссо приглядывать за папашей Девинем. Сейчас со стариком была моя мать. Ева Браун уехала на автобусе в Сен-Обан, а там должна пересесть на поезд в Марсель. Все пытались уговорить ее, чтобы она подождала меня, но не смогли. Она не плакала и никак не выказывала свое волнение. Она хотела увидеть дочь, и точка. Генрих Четвертый только сказал мне, что в машине она, сама того не замечая, несколько раз заговаривала с ним по-немецки. Перед отъездом она просила Жюльетту передать мне, чтобы я привез Эль одежду и белье, потому что, когда ее нашли, при ней не было ни чемодана, ни сумки. Больница называется «Ла-Тимон»[77]. Я должен захватить свидетельство о браке. Я на все отвечал «да».

Я вернулся домой на своей «делайе». Там были Бу-Бу и Коньята, они уже в общих чертах знали, что произошло. Я попросил Бу-Бу отвести тетку наверх, мне нужно помыться. Когда они ушли, я открыл шкаф с ружьями, взял «ремингтон», коробку с патронами и отнес в багажник машины.

Я помылся и побрился, аккуратно отвечая на вопросы Бу-Бу, чтобы не волновать его еще больше, но главное, потому что он допытывался, что я собираюсь делать. Я сказал ему:

– Сперва я ее увижу. А уж там решу. А ты не вздумай никому проболтаться.

У нас в комнате я взял фибровый чемодан, который оставила Эль, положил туда два платья, пару обуви, белье, новую ночную рубашку. Ее белый махровый халат занимал слишком много места, мне не удалось его впихнуть. Для себя я взял трусы и чистую рубашку. Надел черные брюки, черное поло Микки и свою бежевую поплиновую куртку.

Вернулся в мастерскую. Было семь или полвосьмого. Я сказал Генриху Четвертому:

– Окажи мне услугу. Поговори с Жоржем Массинем, пусть не заявляет в полицию. Скажи ему, что я очень сожалею о случившемся и заплачу, сколько с меня причитается. Возьми с собой Жюльетту, она лучше тебя сумеет его убедить.

Он молча смотрел на меня несколько секунд. Жюльетта замерла в дверях кухни на площадке лестницы, ведущей в мастерскую. Я сказал Генриху Четвертому:

– Я вас подожду здесь. Если ты не против, я возьму твою DS и поеду на ней в Марсель. Моя «делайе» может подвести в любой момент.

Думаю, он понял, что я пытаюсь остаться один на полчаса. Генрих Четвертый далеко не дурак. Я не хотел, чтобы кто-то из них увидел у меня ружье, не потому что они стали бы меня отговаривать – сейчас никто на свете не сумел бы меня отговорить, – просто я боялся, что, если меня поймают, их могут в чем-то обвинить. Он не ответил. Наконец повернулся к Жюльетте и сказал:

– Идем со мной, можешь не переодеваться, не на танцы собираемся.

Когда они ушли, я поставил «делайе» подальше в гараж. Вытащил чемодан, положил в него коробку с патронами. Отнес «ремингтон» на верстак, отпилил ствол электропилой и отшлифовал его. Потом подпилил приклад, чтобы он стал вровень с рукояткой, теперь вся его длина была около шестидесяти сантиметров. Захват был не супер, но с двух рук и не дальше, чем с десяти шагов, я не мог промахнуться даже на первом выстреле. Я тщательно почистил и смазал весь механизм. Я не торопился. Пытался сосредоточиться и делать все очень тщательно.

В какой-то момент я услышал, как у бензоколонки остановилась машина, вышел, чтобы ее заправить. Надел брезентовый передник, чтобы не испачкаться. Пока я заливал бензин в «Ситроен GS», водитель – каменщик, который работает на самом верху перевала, – сказал мне:

– А ты, говорят, женился?

Я ответил:

– Как видишь.

Я посмотрел на деревянную лестницу, ведущую в дом. Вспомнил воскресный вечер на следующий день после свадьбы, когда Эль сидела рядом со мной, а я курил сигару. Я тогда подумал, что она любит только меня, и это было правдой. Нет, я не потерял ее, ее у меня отняли, сломали и свели с ума.

Я очистил верстак от опилок и металлической стружки. Завернул «ремингтон» в тряпку, засунул в чемодан и положил туда же отпиленные куски ствола и приклада. Повесил на место передник. Вымыл руки. Вышел на улицу и сел на лестнице, дожидаясь возвращения шефа и Жюльетты. Было жарко, как обычно этим летом, хотя солнце уже давно скрылось за горами, и в деревне стояла тишина.

Эль нашли на пляже в Марселе, напротив парка Борели[78]. Это было в субботу, 31 июля, всего через три дня после того, как она уехала из дома. Она шла по песку в своих туфлях на каблуках, в голубом нейлоновом платье, глядя себе под ноги. Когда у нее спрашивали, все ли в порядке, она молча отстранялась. Волосы падали ей на лицо. Она так странно вела себя, что купающиеся – было около шести вечера – вызвали полицию. У нее не было при себе документов. Она не отвечала ни на один вопрос. Она не могла говорить.

Ее отвезли сперва в одну больницу, потом в другую – «Ла-Тимон», где есть психиатрическое отделение. Ее обследовали. Не нашли никаких следов от ран, кроме синяка на колене, который она могла поставить сама, если падала. Она была в прострации и совершенно ко всему безучастна. От нее не могли добиться ни единого слова. А в остальном она вела себя покорно, выполняла то, что просили.

Сначала ей дали лекарство, чтобы она проспала до вторника, и провели другие исследования. Когда она проснулась, то вела себя так же. Находилась в полной прострации, безучастная, отказывалась от еды и молчала. Полицейские безрезультатно искали на пляже и поблизости тех, кто мог бы сказать, кто она такая. На ней было только сильно испачканное платье, что говорило о том, что она падала, трусики, самые обычные туфли, такие продаются где угодно, и обручальное кольцо. Я заказал на внутренней стороне кольца гравировку «Э. и Ф.» и дату нашей свадьбы.

Ее снова погрузили в искусственный сон и кормили внутривенно до пятницы. Когда она проснулась, то улыбнулась и заговорила. Она не могла ответить на вопросы, которые ей задавали – она не знала, почему она в Марселе, – но сказала, что ее зовут Элиана Девинь, что она родилась в Араме 10 июля 1956 года и живет там и по сей день, на дороге О-де-ла-Фурш, и что ей девять лет. Ее лечащий доктор, мадам Соланж Фельдман, выяснила, что Арама больше не существует, что на его месте теперь водохранилище, и позвонила мадемуазель Дье – мэру соседнего Брюске.

Я слушал, как мадемуазель Дье рассказывала мне все это голосом, лишенным всякой интонации. У нее покраснели и распухли веки, но она уже не плакала. Голова была обмотана белым махровым полотенцем. В ожидании моего прихода она много выпила и продолжала пить.

Дом ее стоял на пригорке, сад спускался уступами, и откуда открывался вид на озеро. Внутри было уныло и запущенно, кроме одной комнаты, которую она называла гостиной и переоборудовала после смерти матери. Повсюду лежали книги. К моему приходу она, вероятно, очистила место на диване, чтобы я мог сесть. Я тоже пил, думаю, часа три или больше, все то время, пока сидел у нее. Я совсем не помню ни что я делал, ни что говорил, помню только, что когда она молчала, то прикусывала нижнюю губу, а я инстинктивно протягивал руки к ее лицу, стараясь остановить ее, не мог больше этого выносить.

Эль тоже откровенничала с ней, как и с Бу-Бу, но чуть раньше, в ту ночь, когда я потом избил ее. Это было с 13-го на 14-е июля, она очень поздно вернулась домой. Я услышал почти слово в слово ту же историю, что рассказал мне брат, правда, одна подробность заставила меня подскочить: эти двое мерзавцев сняли для Эль студию в Дине, «чтобы она принимала там мужчин». Бу-Бу ведь говорил мне: «Они собирались на ней хорошо заработать». Я было подумал, что они запросят выкуп, какую-то сумму, обещая оставить ее в покое.

Мадемуазель Дье тоже не знала их имен, но, когда Эль разоткровенничалась с ней, она сказала, что старший из них – владелец лесопилки на выезде из Диня, а у второго – агентство по недвижимости на бульваре Гассенди. Эль сказала:

– Вполне респектабельные буржуа, отцы семейства, совсем не шантрапа, как можно подумать. Если я пойду в полицию, то не смогу ничего доказать. А потом даже труп мой не отыщут.

Еще она ей сказала, и у меня сжалось сердце от этих слов: «Если они не оставят меня в покое, я с ними так или иначе расквитаюсь. Или все расскажу Пинг-Понгу, и он точно это сделает».

Она трижды просила мадемуазель Дье приехать за ней в Динь, два раза до свадьбы, а потом в тот вторник, когда она якобы ходила по магазинам в своем красном платье, а когда вернулась, я дал ей пощечину на дороге. Мадемуазель Дье встретилась с ней ближе к вечеру, в студии, о которой она говорила, значит, она действительно существует. На четвертом этаже старого дома в глубине двора, дом 173 по улицед’Юбак. Та самая улица, на которой Бу-Бу в воскресенье видел Эль и двух мужчин в черном «пежо».

Думая о том вторнике, когда я ее ударил, я вспомнил автобусные билеты, которые Эль достала из сумочки на кухне, чтобы показать мне. Я спросил у мадемуазель Дье:

– В тот вечер это вы привезли ее из Диня?

Она ответила, отводя глаза:

– Нет, она осталась в студии. Она не пожелала со мной ехать.

Искусав до крови нижнюю губу, она добавила:

– Я хотела идти в полицию, была сама не своя, мы повздорили. Она больше мне не звонила, а я больше не видела ее с вечера вторника.

Она опорожнила свой стакан. По-прежнему не смотрела мне в глаза. Потом сказала словно через силу:

– Ключи от студии должны лежать в ее почтовом ящике. Последний по счету от входной двери на первом этаже. Она боялась держать их при себе, чтобы вы не нашли, но в то же время думала, что, если все сложится неудачно, вам придется туда поехать.

Я никак не выдал своих чувств. Только повернул голову, будто счел эту информацию полезной, после того что узнал от нее. Она все-таки спросила меня глухим голосом:

– А что вы теперь будете делать?

Я ответил:

– Сначала поеду в Марсель увидеть ее. А уж потом решу.

Она покормила меня на кухне. С прошлого дня я съел только один бутерброд и, кажется, теперь ел с аппетитом, но совсем не помню, что именно, вообще ничего не помню. Только вижу, как она сидит напротив меня со стаканом в руке, в платье-рубашке из шелковистой ткани персикового цвета – такие были в моде несколько лет назад и продавались в магазине «Призюник». Она опьянела. Снова принялась мне рассказывать, как Эль обнаружили в Марселе на пляже, напротив парка Борели. Когда я заметил, что она уже это говорила, она ответила:

– Ах да!

И по щекам у нее скатились две слезинки.

Она хотела оставить меня переночевать – было уже за полночь, – но я отказался, предпочел ехать в Марсель, ведь я все равно не смогу уснуть. Она проводила меня до калитки. Луна была почти полной и отражалась в озере. Она сказала мне:

– Я тоже хотела бы ее увидеть. Как только будет возможно.

Я пообещал позвонить ей. Она стояла с полотенцем на голове и смотрела, как я сажусь в машину. Она так и не выпустила из рук стакана.

От Брюске до Диня около восьмидесяти километров, но много крутых поворотов перед выездом на автомагистраль. Я запарковался на бульваре Гассенди в два часа ночи перед единственным еще освещенным зданием, чем-то вроде дискотеки, хозяин которой старался выпроводить оттуда последних посетителей. Он объяснил мне, как найти улицу д’Юбак. Я пошел пешком. Было тихо и пустынно, я слышал только эхо своих шагов.

В доме, который описала мне мадемуазель Дье, освещение в подъезде автоматически не включилось. Я на ощупь в отблесках света уличного фонаря нашел последний по счету деревянный почтовый ящик. Он был заперт на навесной замок. Я рванул его изо всех сил и сорвал вместе с ушком. Внутри лежала связка из трех ключей: один длинный и два коротких, английских. Насколько я мог рассмотреть, на ящике не было написано имени хозяина квартиры.

По лестнице в глубине двора я поднялся на четвертый этаж. На площадку проникал свет снаружи. На нее выходили две двери – по одной с каждой стороны, но в левой была только одна замочная скважина. Я с большими предосторожностями открыл правую. После каждого поворота ключа прислушивался, не разбудил ли кого-то в доме.

Я вошел и включил свет. Запер дверь, быстро осмотрел узкую кухню, выкрашенную красной глянцевой краской. На мойке стояло два вымытых стакана, в холодильнике – початая бутылка пива. Я так и не узнал, кто здесь пил пиво. Во всяком случае, наверняка не Эль. Рассказываю именно так, как все видел.

В главной комнате, где тоже преобладал красный цвет, не было заметно чужого присутствия. Кровать, покрытая бархатным покрывалом, аккуратно застелена, шкафы пустые. Никаких следов, что Эль приходила сюда. На столике пепельница, но чистая. Я открыл один из ящиков шкафа – ничего.

Затем заглянул в ванную. Разумеется, я не ждал, что в зеркале, висящем над раковиной, сохранилось отражение моей жены, даже если она и смотрелась в него несколько дней назад, но одна вещица на полочке тут же привлекла мое внимание, и мне показалось, что я получил удар под дых. Это была ее зажигалка «Дюпон» с гравировкой «Эль» внутри отшлифованного квадратика на верхней панели.

Я размышлял, держа ее в руке. Во вторник, перед тем как я ее ударил, я вытряхнул на кровать содержимое белой сумочки, и эта зажигалка точно там была. Потом Эль приезжала из Диня всего один раз – в воскресенье, в день гонки. По крайней мере, насколько мне известно. Выходит, она оставила здесь свою зажигалку случайно, что было на нее непохоже, или же нарочно, чтобы я увидел.

Я стал искать дальше. Мне пришла в голову одна мысль, и я вернулся на кухню. Вытащил из-под раковины небольшой белый мусорный бак, который открывается, когда нажимаешь ногой на педаль. Он был почти пустой: окурки «Житан» и пустая пачка из-под печенья к аперитиву. Я не знал, что и думать.

Какое-то время я посидел на кровати. Снова осмотрел все ящики. Я говорил себе: «А вдруг она рассчитывала, что ты когда-нибудь придешь сюда, вдруг оставила ключи в почтовом ящике специально для тебя, тогда где-то должна быть и записка, какое-то сообщение». Стрелка на моих часах уже давно перевалила за три. Я старательно отгонял от себя мысли об окурках «Житан», брошенных в мусорный бак, и о том, что сюда до меня приходил какой-то мужчина. Я подумал, что если она боялась этих двух ублюдков, что вполне естественно, то должна была обращать внимание на каждую мелочь. Вы даже представить не можете, что мне вдруг пришло в голову: «Ну, кретин, чего ты добился, порывшись в моей сумке?»

Я тогда решил, что это адресовано мне. Но с чего я это взял? А вдруг она написала ее кому-то из этих двоих, которые следили за ней и рылись в ее вещах. Если она действительно оставила мне какое-то сообщение, то оно должно быть там, куда те двое не догадались бы заглянуть, а я, насколько она меня знала, сообразил бы.

Было десять минут пятого, и за окном уже начинало светать, когда я все понял. Я вернулся в ванную. Снял с кронштейнов над раковиной пластиковую полочку, на которой стояла зажигалка, и тогда увидел, что внутрь этого полого прямоугольника засунуты две визитные карточки. Я потряс полочку, на всякий случай, но из нее больше ничего не выпало. Одна была официальной карточкой лесопильни на дороге Ла-Жави, которой владел Жан Лебалек. Другая принадлежала Мишелю Туре, агенту по недвижимости, на ней был указан адрес офиса на бульваре Гассенди и домашний – переулок Бурдон. На обороте карточки Жана Лебалека незнакомым почерком написан адрес столяра в Дине, но много раз перечеркнут.

Ни слова от Эль, только эти две карточки. Я положил их в карман куртки, поставил на место полочку, проверил, не осталось ли следов моего визита, и ушел. Внизу я ненадолго замешкался, но все-таки решил оставить ключи у себя.

Я сел в машину на пустом бульваре, уже занимался бледный рассвет, предвещавший очередной жаркий день. Сначала я поехал взглянуть на план города, выставленный в витрине туристского агентства, потом к дому Туре. Это был особняк в псевдопровансальском стиле, такие встречаются во всех рекламах. Переулок Бурдон выходит на улицу, ведущую к термальным источникам, на нем еще много других домов. Когда я проезжал по бульвару Гассенди в сторону дороги Ла-Жави, то заметил с левой стороны агентство по недвижимости.

До ворот лесопильни, точно по спидометру – пять километров. Чуть подальше стоит указатель на Ле-Брюске. На меня это очень странно подействовало – именно в этот момент снова увидеть это название, причем так далеко от плотины Арама. Как будто кто-то, ну не знаю, специально, что ли, поставил сюда этот указатель, чтобы я знал, что он читает мои мысли. Я не верю в Бога – разве что иногда, во время пожаров, – но, правда, это название подействовало на меня очень странно. И кроме того, я устал.

Во дворе у Лебалека стоял черный «пежо», тот самый, о котором упоминал мой брат. Одно из окон в жилом доме уже светилось. Я подумал, что это кухня и кто-то, растрепанный, с опухшими от сна глазами готовит себе кофе, как Микки или я по утрам. До телефонного провода, который был протянут с дороги в цех, а потом к дому, было не дотянуться без лестницы. Я внимательно осмотрел двор, чтобы запомнить расстояние и расположение зданий, и вернулся в машину.

Я проехал еще три километра по той же дороге. Немного не доезжая той самой деревни Ле-Брюске, я заметил, что справа от меня дорога ведет в лес, и свернул на нее. Оставил «ситроен» у поворота, а дальше пошел пешком. Поблизости не было никаких построек, но на возвышенности виднелись огороженные пастбища, а рядом с одним из них – разрушенная овчарня. Я подошел взглянуть. Дверей не было, крыша провалилась внутрь.

Я взглянул на часы и побежал к машине. Меньше двух минут ушло на то, чтобы сесть в нее, подать назад и выехать на шоссе в сторону Диня. И еще две минуты, чтобы добраться до лесопильни Лебалека.

Там я на несколько секунд остановился и двинулся дальше. На въезде в город я свернул на улицу справа, потом налево, на бульвар, параллельный бульвару Гассенди, и оказался на какой-то площади, где была парковка. Если ехать на обычной скорости, не плестись, но и не лихачить, рискуя нарваться на вредного жандарма, сюда от лесопилки можно добраться за шесть минут. Правда, сейчас дороги еще практически пустые, но будут забиты, когда мне придется проделать тот же маршрут, спасая свою шкуру.

Проезжая по мосту через Дюранс, я на ходу выбросил из окна отпиленные куски ружья. Дальше, между Маноском и Эксом, я остановился в зоне отдыха для водителей, опустил сиденье и решил немного передохнуть. Я заснул. Когда я открыл глаза, по шоссе вовсю сновали машины и грузовики. Было уже больше девяти.

В Марсель я приехал через час. Я был уверен, что хорошо знаю город, потому что проходил здесь военную службу. Без труда нашел больницу «Ла-Тимон», но психиатрическое отделение, где лежала Эль, находилось в отдельном здании, и мне пришлось как следует покрутиться, чтобы его найти. На парковке я вынул из чемодана «ремингтон» и коробку с патронами, засунул их поглубже в багажник и закрыл его на ключ.

Ева Браун ждала меня в холле. Она сидела на скамейке очень прямо, закрыв глаза. Она осунулась и постарела. На ней было то же кремовое платье, в котором она приходила к нам в гости отмечать день рождения дочери, но теперь казалось, что оно с чужого плеча. Когда она открыла глаза и увидела меня перед собой с чемоданом в руке, она сказала:

– Бедный мой зять, сколько я вам доставила напрасных хлопот. Багаж Элианы нашли в гостинице.

Я спросил, видела ли она ее. Она кивнула с грустным видом и сказала:

– Выглядит она неплохо. Даже нормально. Но она как будто живет совсем в другом мире, понимаете? Требует своего папу. Спрашивает, почему он к ней не приходит. Это единственное, что ее печалит.

Я увидел, как у нее из глаза выкатилась слеза, но она тут же ее смахнула. Глядя в пол, она добавила:

– Сейчас ей дали снотворное. Ей нужно много спать.

Чуть позже медсестра отвела меня в палату Эль. Я сидел возле ее кровати один, прислушиваясь к ее ровному дыханию, и тогда дал волю слезам, накопившимся за последнее время. Она лежала на спине, волосы собраны в пучок, руки на одеяле. На нее надели рубашку без воротника из грубого серого хлопка, в которой она напоминала заключенную и вызывала жалость. Во сне ее лицо казалось мне исхудавшим и печальным, но губы по-прежнему были пухлыми, и мне это всегда очень нравилось.

Когда медсестра вернулась, я отдал ей вещи Элианы, которые привез с собой. Забрал голубой чемодан, в котором остались только мои рубашка, трусы и туалетные принадлежности. Пустой чемодан из белой искусственной кожи стоял в углу. Я спросил у медсестры шепотом, в каком отеле его нашли. Она ответила:

– В отеле «Бель-Рив». Это рядом с вокзалом Сен-Шарль. Кстати, вам нужно туда заехать, ваша жена не заплатила за номер.

Я сказал:

– У нее еще была с собой большая полотняная сумка.

Медсестра покачала головой: нет, ее не вернули.

Перед уходом я нагнулся к Эль, поцеловал ее в теплый лоб, дотронулся до руки. Я не осмелился поцеловать ее в губы в присутствии медсестры и потом себя за это проклинал, потому что, когда я увидел ее позже, у меня уже не было такой возможности.

Докторша, которая ее лечила, мадам Фельдман, приняла меня в своем кабинете на первом этаже. У нее за спиной было открыто окно, и я видел, как по саду, окруженному арками, разгуливают мужчины в домашних тапочках и халатах. Мадам Фельдман была женщина лет пятидесяти с темными волосами, невысокого роста, довольно пухленькая, но с очень красивым добрым лицом и смешливыми глазами, вокруг которых разбегались морщинки, как у Микки. До этого, утром, она разговаривала с Евой Браун. Она стала задавать мне вопросы, некоторые, мне казалось, совсем не относились к делу, другие ставили в тупик. Она сказала мне без раздражения:

– Если бы я не хотела во всем разобраться, я не стала бы вас так подробно расспрашивать.

Она не старалась оглушить меня заумными, непонятными словами. Объяснила мне, что моя жена давно, возможно уже много лет, психически неуравновешенна, поскольку девять лет – это тот счастливый возраст, который она себе сейчас сама определила, и что до прошлой субботы, вероятно, она единственная временами отдавала себе отчет в том, что с ней, с ее собственной личностью происходит что-то неладное. Невроз. Мадам Фельдман не сомневалась в том, что ее невроз развивался постепенно, звено за звеном, в результате тяжелейшей психотравмы. Но обнаружилось кое-что еще, что выявили только что проведенные в больнице исследования: внезапное и тревожащее ослабление притока крови к головному мозгу. Под воздействием событий, вызывающих стресс, оно способно вызвать потерю сознания или слуха: «У меня очень болит затылок». Оно также может спровоцировать диффузные повреждения мелких сосудов, которые называются капилляры.

Мадам Фельдман сказала мне:

– В прошлую субботу, не знаю где и почему, ваша жена пережила эмоциональный шок, столь же сильный, как и первый. На сей раз она не смогла остаться в том мире, который создала для себя при своем неврозе. Вам когда-нибудь случалось видеть здание, крыша которого провалилась внутрь? Это что-то похожее. С ней произошло то, что случается редко и еще несколько лет назад вызвало бы у моих коллег полное недоумение. После состояния ступора ее невроз переродился в психоз, иначе говоря, в заболевание, отличающееся не только по тяжести, но и по своей природе. Теперь всем заметно, что ее личность разрушена, но сама она этого не осознает. Ей действительно девять лет. Когда вчера она посмотрела на себя в зеркало в палате, она ничуть не усомнилась в том, что она маленькая девочка, только попросила, чтобы зеркало убрали. Понимаете?

Я сказал, что понимаю. У меня тоже было много вопросов, но я сидел на стуле в больничном кабинете, рядом стоял чемодан, а передо мной был человек гораздо более осведомленный, чем я, и вызывающий у меня уважение, поэтому я просто опустил голову.

Тогда мадам Фельдман вытащила из ящика стола какой-то предмет и положила его передо мной. Я узнал флакончик с лаком для ногтей из дымчатого стекла, который видел во вторник, в тот вечер избиения, когда я вытряхнул себе на кровать содержимое ее сумки. Мадам Фельдман сказала мне:

– Когда вашу жену нашли на пляже и доставили сюда, она не разжимала руки, в которой держала этот флакон. Пришлось буквально вырывать силой.

Я не мог понять, к чему она клонит. Она потрясла его и показала, что в него насыпан какой-то порошок. Она сказала:

– Знаете, чего только нет теперь на свете. Возможно, существует и лак для ногтей в порошке. Но это другое.

Я подумал о наркотике. Словно прочитав мои мысли, она покачала головой и сказала:

– Это очень опасный препарат от сердечно-сосудистых заболеваний «Дреболюдетал»[79]. Абсолютно исключено, чтобы вашей жене его мог выписать врач. Не представляю, как она могла его раздобыть. В любом случае речь идет о тридцати довольно грубо измельченных таблетках, в которых содержится производное бактериотоксина – если угодно, это яд во много сотен раз сильнее стрихнина. Чтобы вам было понятнее, содержимого этого флакона достаточно, чтобы умертвить целую семью.

Какое-то время я сидел как оглушенный. Потом она сказала:

– Возможно, у нее не было намерения использовать этот порошок ни самой, ни против кого бы то ни было. Мне встречались молодые больные, которые хранили при себе опасные вещи – бритвенные лезвия или отравляющие вещества. Это создавало им ощущение безопасности.

Я поднял голову и сказал:

– Да, наверняка.

Но я так не думал. Я думал о том, что сказала Эль в разговоре с мадемуазель Дье: «Если нет, я так или иначе избавлюсь от них». Она хотела попытаться сама, но у нее не вышло. Я встал и поблагодарил мадам Фельдман. Она сказала, что я смогу увидеть жену, когда она проснется завтра днем, часа в три, но что я должен приготовиться к тому, что она меня не узнает. Я ответил, что постараюсь.

После больницы я отвез Еву Браун в отель «Бель-Рив», что возле парадной лестницы вокзала Сен-Шарль. Конечно, не дворец, но довольно комфортабельная и приличная гостиница. Человек в бюро обслуживания – дневной консьерж – запомнил лишь светлые глаза Эль. Регистрировал ее именно он, это было в пятницу 30-го, в конце дня. Значит, она уже уехала из Авиньона. Он попросил ее заполнить карточку. Она написала: «Жанна Дерамо, улица Фредерика Мистраля, 38, Ницца». Я объяснил ничего не понимающей Еве Браун, что это имя и девичья фамилия моей тетки. Консьерж показал нам комнату окнами на улицу, в которой Эль провела одну ночь. Там сейчас распаковывала багаж какая-то пара из Германии. Моя теща поговорила с ними по-немецки.

Когда мы спустились, я заплатил по счету Эль. Я увидел, что в субботу утром она заказала кофе и много раз звонила по телефону – но только в Марсель. Я спросил консьержа, приходил ли к ней кто-нибудь, но он не знал. Он запомнил только ее глаза, которые произвели на него «странное впечатление», они были «голубые, это факт, но при этом почти бесцветные».

Потом мы пошли на вокзал посмотреть расписание поездов. Ева Браун хотела вернуться, чтобы быть возле мужа. Она сказала мне:

– Я приеду сюда вместе с ним на следующей неделе, если вы сможете привезти нас.

Через час шел поезд на Динь. Она не захотела пойти в ресторан, боялась опоздать к отправлению. Мы перекусили какими-то холодными закусками в кафе у подножия вокзальной лестницы. Марсель – очень шумный город, а жара мешала говорить. Она сказала мне с застенчивой улыбкой:

– Такое ощущение, будто я пьяная.

Когда ее поезд тронулся, она помахала мне рукой через окно, словно уезжала на другой конец света и мы никогда больше не увидимся. И хотя она немка или австриячка – она той же породы, что и мой отец, братья и женщины в нашей семье, – из породы тех, кто должен все выдержать, и увы, все выдерживают. Знаете, что я сказал себе, когда ее поезд скрылся из виду и я шел к вокзальной лестнице? Эта мысль наполняла меня каким-то удовлетворением, даже восторгом, что-то похожее я испытал, увидев бейсболку Микки в группе других гонщиков, когда он пришел первым в Драгиньяне. Я говорил себе, что мы – то есть, Эль и я, – мы совсем из другого теста.

Я объехал весь Марсель. По дороге к пляжу Прадо зашел в магазин «Монопри», купил пару солнечных очков, красную рубашку, очень длинную и узкую черную пластиковую сумку непонятного назначения, возможно, для рыбной ловли, но достаточно вместительную для ружья.

Я снял номер в «Кристотеле», далеко от центра, в районе Мазарг. Он дорогой, зато просторный, современный, есть бар и два ресторана, полторы сотни одинаковых комнат, тут никто никого не замечает. Я увидел на вокзале рекламу этого отеля, все оказалось так же безлико, как и было обещано.

Я заполнил формуляр у стойки бюро обслуживания. Сказал, что долго не спал и прошу меня не будить. Мне ответили, даже не взглянув на меня, что достаточно повесить на ручку двери снаружи табличку «Не беспокоить». Я сел в лифт вместе со служащим, который повел меня потом по коридору к номеру – я не стал доверять ему свой фибровый чемодан. Хотя не было ни единого шанса на миллион, что он настолько прозорлив, что сможет разглядеть его содержимое и увидеть там «ремингтон» и коробку с патронами, я все-таки побоялся. Я дал ему на чай. Как только он вышел, повесил на дверь табличку «Не беспокоить».

Я снова проверил ружье и зарядил его. У меня не было запасного магазина, и если в первый раз мне придется сделать два выстрела, то понятно, что продолжать стрельбу, имея всего одну пулю, бессмысленно; в этом случае мне пришлось бы в считанные секунды перезаряжать ружье в овчарне, сохраняя при этом хладнокровие. Эта мысль меня тревожила, потому что я никак не мог представить себя в подобной ситуации.

Мысль том, что придется звонить Лебалеку, тоже вызывала беспокойство. Я вспомнил провод над дверью в цех. Он окажется слишком далеко от меня, и я вряд ли смогу уложить его одной пулей из ружья с обрезанным стволом. Во всяком случае, попытаюсь. Но при этом я не должен далеко отходить от ворот. Мадемуазель Дье сказала, что это «отцы семейства». Я ведь не знаю, сколько в доме сыновей или дочерей, которые могут помешать мне скрыться после того, как я прикончу Лебалека. И хотя я не слышал лая, мне показалось, у них есть собака. Поэтому подходить ближе мне не стоит.

Вот о чем я думал в этом гостиничном номере с голубыми стенами, шторами в цвет обоев и мебелью цвета красного дерева. Я положил ружье и коробку с патронами вместе с красной рубашкой в только что купленную сумку и поставил ее возле кровати. Спустил в унитаз целлофановую упаковку от рубашки, потом разделся и принял ванну. В комнате стоял небольшой холодильник, я открыл банку пива, поставил крестик в соответствующей клеточке списка продуктов из мини-бара, он лежал на подносе наверху, а на цепочке был прикреплен карандаш – такое вот суперобслуживание.

Я вытянулся на кровати в чистых трусах, выпил пиво, думая о том, что завтра увижу Эль, когда она проснется. Стал представлять себе всякие глупости – что она внезапно узнает меня и выздоровеет, – но я сказал себе, что это глупости, и перестал думать. Закрыл глаза. Я не спал по-настоящему, потому что осознавал, что я в гостинице, слышал голоса в коридоре и какой-то глухой шум, доносившийся снаружи.

Я встал, когда мои часы показывали четыре дня. Снова надел черные брюки и черную рубашку-поло, поверх – свою бежевую куртку. С собой прихватил только пластиковую сумку. Из отеля я вышел через бар. Там сидела куча иностранных туристов. Я положил ключ от номера в бардачок в машине, туда же – купленные накануне солнечные очки. Перед тем как выехать на автомагистраль по направлению к Эксу, я залил полный бак бензина и проверил уровень масла.

Я двинулся в путь. Мне нужно было быть в Дине не раньше семи. Добрался туда примерно в это время. Поставил машину на маленькой площади, которую приметил накануне. Пешком пошел на бульвар Гассенди, там была куча народу.

Я не надеялся, что агентство недвижимости будет еще открыто, но оно было. Внутри, за металлическим письменным столом сидел мужчина. Он давал подписывать бумаги какой-то паре средних лет. Я посмотрел на него через окно, не останавливаясь. Чуть поодаль пересек широкую улицу и зашел в большой бар-магазин «Ле-Провансаль». Было впечатление, что я попал на собрание – столько вокруг сидело людей, и так громко они галдели. Я устроился у стойки, попросил кружку пива и жетон для телефона.

Телефонная кабина находилась в глубине второго зала, где играли в бильярд. Я позвонил в агентство по недвижимости. Попросил Мишеля Туре. Он ответил:

– Я слушаю.

Я сказал:

– Добрый день, месье Туре, я продаю земельный участок на выезде из Диня, на дороге Ла-Жави. Хороший участок, около гектара. Я бы хотел, чтобы вы на него взглянули.

Он спросил мое имя. Я ответил:

– Планно. Робер Планно.

Он хотел договориться на следующую неделю. Я сказал ему:

– Знаете, я не местный, я из Ментона. Вечером у меня поезд обратно.

Он не очень-то горел желанием приехать прямо сейчас. Но я сказал ему:

– Послушайте, месье Туре, уверяю вас, это выгодное предложение. Мне позарез нужны деньги, понимаете, к чему я клоню? А это меньше чем в десяти километрах от города, почти целый гектар пастбищных угодий плюс овчарня, требующая ремонта.

Он еще колебался, стал задавать вопросы о расположении участка. Потом сказал:

– Сначала я должен заехать домой.

Я ответил:

– Отлично, потому что я все равно не смогу быть там раньше половины девятого. Но больше четверти часа нам не понадобится.

Он сказал:

– Ладно. С вами всегда так – одна и та же песня.

Я решил, что он имеет в виду своих клиентов, а может быть, и нет. Я спросил, знает ли он лесопилку Лебалека. Он ответил почти с раздражением:

– Мне ли не знать? Это же мой шурин.

Я сказал ему:

– Так вот, от нее еще три километра, там по правую руку начинается дорога и идет через лес. Буду ждать вас у въезда на дорогу. Какая у вас машина?

Он ответил:

– «Ситроен СХ».

Я сказал:

– Меня узнать легко. Я буду в красной рубашке.

Я выпил пиво, заплатил по счету и прошелся по тротуару напротив агентства. Туре еще был там и собирался уходить. Я не мог хорошенько рассмотреть его из-за отблесков на оконном стекле, но не стал задерживаться. Очень скоро я и так увижу его лицо вблизи. Я больше не думал о том, что он и его шурин сделали с Эль. Это было так же нереально, как и вся моя остальная жизнь. Я думал только о том, что должен буду предпринять. Мне кажется, что, начиная с какого-то момента, я уже не смог бы объяснить ни почему я здесь нахожусь, ни что делаю, я вообще вряд ли мог себе представить, что когда-нибудь еще взойдет солнце и наступит завтрашний день.

Я вернулся к машине. Оставил в ней куртку. Взял черную сумку и надел темные очки. Я запер все дверцы и бодрым шагом двинулся к выезду из города. Солнце опускалось за холмы, но все еще обжигало. На маршруте, выбранном мной для обратного пути, было всего два светофора и движение, как обычно.

Когда я поравнялся с лесопильней, то на две секунды повернул голову, этого хватило, чтобы разглядеть во дворе немецкую овчарку, а рядом парня с длинными волосами возраста Бу-Бу. Из ворот был выезд на шоссе, по которому на приличной скорости проносились вереницы машин. Я надеялся, что через час их станет меньше, но кто знает, куда надумают ехать люди в субботу вечером в августе? По пути мне захотелось пить. Наверное, горло пересохло от волнения, но с этой минуты жажда уже не отпускала.

В овчарне я напялил поверх поло красную рубашку, закатал рукава до локтя. Вытащил ружье и положил его в нишу, проделанную где-то на середине высоты стены справа от входа. Два или три раза проверил, смогу ли быстро схватить его. Сумку поставил ровно под нишей. Потом уселся на пороге и стал ждать половины девятого. Уже не помню, о чем я тогда думал. О том, что хочу пить. Об этом совпадении – провалившейся крыше, о которой говорила мадам Фельдман. А может быть, вообще ни о чем.

Когда настало время и я пошел по дороге, из леса показалась пара – мужчина и женщина. Они обнимали друг друга за талию и были заняты только собой. Меня они не заметили и скрылись по направлению к Брюске. Мне показалось, что машин на шоссе поубавилось. У меня билось сердце и перехватило горло.

Туре опоздал минут на десять. На своем «ситроене» он свернул с шоссе на дорогу, как я и предполагал. Выключил мотор, положил ключи от зажигания в карман пиджака. На нем был летний костюм в тонкую синюю полоску, как на блузах мясников, аляповатый красно-оранжевый галстук. Он сказал мне, вылезая из машины:

– Извините, месье Планно. Знаете, эти женщины…

Протянул мне руку. Он был именно среднего роста, ни больше ни меньше, лоб с залысинами, и серые глаза. Его улыбка, замашки умелого коммивояжера, передние зубы – все было искусственным. Я сказал:

– Это немного дальше, пойдемте посмотрим.

С первых же секунд мне показалось, что я уже где-то видел его лицо, но это было лишь мимолетное впечатление, больше я про это не думал.

Мы пошли по дороге. Он сказал:

– Ах да, вижу. Я здесь уже продал один участок.

Я шел перед ним по лугу. Он остановился, чтобы оглядеть окрестности. Уже не помню, что он мне говорил. Слова совсем не доходили до моего сознания. Я первым вошел в развалившееся здание. Протянул руку, схватил ружье, а потом оглянулся. Он замолчал на середине фразы, не отрывая глаз от «ремингтона». Сказал еле слышно:

– Что это?

Я подал ему знак отойти к дальней стене. Он чуть не упал на куче гравия. Я спросил его:

– Это вы отослали ее в Авиньон?

Он смотрел на меня, раскрыв рот, но потом перевел взгляд на ружье. Он прошептал:

– Какой Авиньон?

Потом понял. Сказал:

– Вы про эту девушку?

Я ответил:

– Это Элиана. Моя жена.

Он выставил вперед руку, чтобы я не стрелял. Он сказал:

– Послушайте! Я тут вообще ни при чем! Клянусь вам! Это все по вине моего шурина!

Я молчал, тогда он сделал движение, чтобы переместиться вдоль стены из сухой кладки, но замер, когда я поднял «ремингтон». Я держал его двумя руками, целясь ему в верхнюю часть груди. Его лицо исказилось гримасой, вероятно, он пытался изобразить улыбку и совсем тихо, задыхаясь, сказал:

– Нет, вы этого не сделаете. Вы хотели меня попугать, понимаю. Клянусь вам, во всем виноват мой шурин.

Я не ответил. Он, видимо, решил, что я не могу нажать на курок. Отошел от стены и сказал, вдруг набравшись мужества:

– Ну послушайте, неужели вы поверили тому, что она сказала? Вы разве не видите, что она не в себе? Конечно, я тоже был к этому причастен, но если какая-то шлюха…

Я выстрелил.

Выстрел был такой оглушительный, что на долю секунды я закрыл глаза. Он сделал шаг вперед, вытянул руку, словно стараясь оттолкнуть ружье, и его буквально отбросило к стене. В течение какого-то времени, показавшегося мне бесконечным, он продолжал стоять с дырой в груди и с удивленным лицом, а потом – еще не рассеялся дым от выстрела – рухнул вперед, и по тому, как он падал, я понял, что он уже мертв.

Я вышел на дорогу, прислушался. Было тихо. Потом я осознал, что в зарослях и на деревьях, совсем близко от меня, поют птицы. Я вернулся в овчарню. Убрал ружье в сумку. Мне пришлось посмотреть на Туре, когда я нагнулся над ним, чтобы вытащить ключи от машины. Его пиджак на спине превратился в лохмотья и был пропитан кровью. Он упал на груду старой разломанной черепицы, глаза у него были открыты.

Я побежал. Расстояние, которое я с легкостью преодолел утром, теперь меня совершенно вымотало. Когда я садился за руль «Ситроена СХ», казалось, у меня в легких кончился весь воздух, и я втягивал в себя какую-то огненную массу. Я выждал мгновение, потом подал назад. Переждал, пока мимо прошли две машины, но они загудели, потому что я слегка выдвинулся на дорогу. Я ехал и повторял про себя: «Будь осторожнее! Будь осторожнее!» Я не хотел ни о чем думать. Огромные капли пота стекали у меня по бровям, и я снял очки, чтобы вытереть лоб рукавом.

Я остановился на шоссе с левой стороны, прямо перед въездом на лесопилку. Вынул ружье из сумки и оставил его на водительском кресле. Я не стал ни глушить мотор, ни поднимать окно. Сделал десяток шагов. Красноватое солнце уже садилось, и его последние лучи светили мне в спину. Я крикнул:

– Месье Лебалек?

В доме залаяла собака. Женщина в переднике открыла дверь. Она заслонялась рукой от солнца, старясь разглядеть, кто пришел. Я сказал:

– Месье Лебалек дома?

Она спросила:

– А в чем дело?

Я показал рукой на «Ситроен СХ» позади меня и сказал:

– Должен кое-что передать ему по просьбе свояка.

Она пошла позвать его. В воздухе пахло смолой и землей, кое-где лежали кучи белых опилок, похожих на снег.

Он вышел, солнце тоже его слепило. Я не двинулся с места. Он был высокий и грузный, примерно такой же комплекции, как я, только на двадцать лет старше. Голый по пояс, в руке держал салфетку. Спросил:

– Ну что там еще?

Я ответил:

– Посмотрите сами.

И быстро пошел к машине. Он закрыл дверь в дом, и я слышал, как он идет по двору. Я стоял, склонившись над сиденьем, делая вид, будто что-то ищу, пока не почувствовал, что он совсем рядом – в нескольких метрах от меня. Тогда я развернулся, держа ружье в руках, и подошел к нему ближе, чтобы меня не заметили с дороги.

Он остановился как вкопанный в семи или восьми шагах от направленного на него ружья. Прищурив глаза, пристально смотрел на него, точно как Туре, но реагировал иначе. Он сказал:

– Интересно, что это еще за игры? Кто вы такой?

Он был ошарашен, но не испугался, и голос у него звучал спокойно. Мне опять показалось, что я его где-то видел. У меня за спиной вихрем проносились машины. Я сказал:

– Я муж Элианы.

Волосы у него на груди были с проседью, как и на голове. Мне кажется, только в этот момент, один-единственный раз среди всего этого ужаса, я подумал, что и он, и Туре спали с Эль. Эта мерзкая шерсть на груди, грязные лапищи. Он сказал:

– Ах вот в чем дело.

Он комкал в руках салфетку и зло смотрел на меня. Бросил взгляд на дом и негромко сказал мне с презрением в голосе:

– Ну ты и дурак. Неужели веришь в ее россказни? Я в жизни никого никогда не насиловал, зачем мне это нужно? А меня она теперь вообще не интересует, можешь оставить ее себе.

Потом он пожал плечами и повернулся ко мне спиной, определенно собираясь вернуться назад. Я нажал на курок. Он закачался от выстрела, выронил салфетку, но устоял на ногах. Согнувшись пополам, обхватил себя руками и сделал усилие, стараясь двигаться к дому. Я услышал, как он прошептал:

– Вот мразь!

Я выстрелил снова, сделав несколько шагов вслед за ним, и он рухнул навзничь с размозженной головой.

Почти в ту же секунду открылась дверь, послышался лай и крики. Я видел, как во двор выскочила овчарка, и по-моему, я просто застыл на месте. Но она бежала не ко мне. Она начала прыгать и крутиться вокруг своего хозяина, лая и скуля. Я увидел, как из дома с воплями выскочило несколько человек. Я бросился к «ситроену». Мне показалось, правда, не очень отчетливо, что между первым и вторым выстрелами я слышал дикий лязг тормозов, но так оно и было на самом деле. Из остановившейся чуть поодаль машины выскочили испуганные мужчина и женщина, не понимая, что происходит. Я, как безумный, стал угрожать им ружьем и кричал:

– Не стойте здесь! Убирайтесь!

Мотор «ситроена» работал. Я рванул с места в тот самый момент, когда парень с длинными волосами, которого я видел раньше, должно быть сын Лебалека, схватился за ручку дверцы. Он отпустил ее, когда я проехал несколько метров, и я помчался в сторону Диня на скорости сто двадцать – сто тридцать километров в час. Я чуть притормозил перед въездом в город и повернул направо. Пришлось остановиться на светофоре среди других машин. Я воспользовался этим и засунул в сумку ружье и очки. Перед самой площадью я въехал прямо на тротуар и выключил двигатель. Снял красную рубашку, вытер ею руль и рычаг переключения скоростей, понимая, что это излишняя предосторожность, и засунул ее в сумку.

Я выскочил из «ситроена», когда воздух уже разрывался от воя сирен, две полицейские машины мчались в сторону Ла-Жави. Я старался не бежать к DS, чтобы не привлекать внимания прохожих и любопытных, глазеющих из окон. Приподнял заднее сиденье и спрятал под него сумку. Прежде чем тронуться с места, я надел свою куртку.

На круговой развязке по направлению к мосту через Блеон, как обычно, образовалась пробка, полицейский автомобиль прокладывал себе дорогу звуками сирены. Улицу еще не успели перегородить, и я поехал в сторону Маноска в длинном потоке других машин. В какой-то момент нас на огромной скорости обогнали два мотоцикла, на них, пригнувшись к рулю, сидели полицейские. Я увидел их снова на выезде на Милижаи рядом с жандармами. Они заставляли съезжать на обочину все «ситроены» СХ и GS, потому что эти две модели очень похожи внешне, несмотря на разницу в размере. А дальше – тишина и спокойствие. Я даже перестал волноваться, только ужасно хотелось пить.

Было чуть позже одиннадцати, когда я свернул с автомагистрали и оказался в центре Марселя. Я доехал до Ла-Корниш. Среди прибрежных скал отыскал большой булыжник, вдребезги расколотил ружье и выбросил обломки в темную воду. Вышвырнул один за другим неиспользованные патроны, разорвал на мелкие кусочки коробку от них и избавился от сломанных солнечных очков. По пути в «Кристотель» я еще дважды останавливался. Выбросил разодранные в клочья сумку и красную рубашку в два канализационных люка, находившихся на расстоянии один от другого.

В полночь в баре было еще многолюдно. Никто не обратил на меня внимания. Я поднялся к себе в номер. Выпил две банки пива, принял душ, стоя в ванне, и лег спать. Меня снова мучила жажда. Я хотел встать и достать из холодильника бутылку минеральной воды, но, прежде чем смог подняться, провалился в глубокий, без сновидений сон. Проснулся я, не знаю почему, когда еще было темно. Я чувствовал какую-то подспудную тревогу, но потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, что я убил двух человек. А потом меня выручила усталость, сердце стало биться ровнее, и я заснул.

Я увидел Эль во второй половине следующего дня, в ее бело-голубой палате в больнице. Она стояла возле кровати – волосы распущены по плечам, глаза еще светлее, чем обычно. На ней было белое летнее платье, одно из тех, которые я привез. Мне было приятно, что она надела именно это. Она стояла очень прямо, смотрела на мое лицо с внимательной, какой-то смутной и нежной улыбкой, но, как бы сказать точнее, совершенно ей не свойственной.

Мадам Фельдман, которая пришла в больницу, несмотря на воскресенье, сказала ей:

– Этот господин тебя знает, он знает твоего папу.

И Эль слегка наклонила голову, показывая, что она довольна. Я не знал, что ее порадует, и купил цветы и коробку шоколада. Она сказала:

– Спасибо, месье.

Потом тихо говорила сама с собой, пока медсестра ходила за вазой и ставила букет в воду.

Я сказал:

– Элиана.

Она посмотрела на меня с этой чужой улыбкой, и я понял, что она ждет, чтобы я заговорил. Я сказал ей:

– Если тебе что-нибудь хочется, скажи мне, и я принесу.

Она ответила:

– Мне хочется мое серебряное сердечко и мишку, а еще я бы хотела…

Она не закончила фразы и заплакала, глядя на меня.

Я спросил:

– Что? Что бы ты хотела?

Она слегка повернула голову, продолжая пристально смотреть на меня сквозь слезы, но промолчала. Мадам Фельдман у меня за спиной сказала ей:

– Этот господин – очень большой друг. Через несколько дней он привезет сюда на машине твоего папу.

И тогда Эль засмеялась, продолжая плакать, она ходила по комнате, повторяя:

– Да-да, я бы очень этого хотела. Вот это да!

Она снова начала очень тихо говорить сама с собой, казалась возбужденной, но счастливой, а по щекам текли слезы.

Мадам Фельдман осторожно показала мне знаком, что ее нужно оставить в покое, и мне пора уходить. Я пробыл всего-то минут пять. Я сказал:

– До свидания, Элиана.

Она повернула ко мне голову и опять улыбнулась. Щеки у нее ввалились, она как-то очень прямо держала шею, и я заметил, оглядев ее всю целиком, чтобы сохранить в памяти ее облик, что у нее забрали обручальное кольцо.

В коридоре я прислонился к стене, а мадам Фельдман сказала мне:

– Ну послушайте, я же вас предупреждала, будьте разумны.

Я сделал над собой усилие, потому что мне было стыдно. Мы дошли вместе до лифта. Я спросил у нее:

– Но она же не может остаться такой? Это ведь нереально?

Она ответила:

– Неизлечимых болезней не существует. Если бы я сама всем сердцем не верила в это, то сидела бы сейчас перед телевизором и смотрела передачу про крокодилов. Обожаю крокодилов. Они выглядят такими древними.

Я ехал по Марселю. Поставил машину на аллее Гамбетта и зашел в кафе. Мне постоянно хотелось пить. У стойки я не мог решить, что заказать. В конце концов взял минеральную воду с мятой, любимый напиток Эль, который утоляет жажду лучше, чем пиво. Мне казалось, что мне хочется чего-то такого, чего вообще не существует.

Потом я пешком прошелся по Канебьер[80], дошел до Старого порта, не обращая внимания на толчею и глазея на витрины. Ее серебряное сердечко. Где оно может быть? Мишка был в нашей комнате, сидел на дровяной печке. Я видел его там перед отъездом. Я смотрел на море в Старом порту, на масляную пленку на воде, на пароходики, курсирующие на остров Иф[81] и набиравшие пассажиров. Когда я шел обратно по Канебьер, я купил в киоске воскресную парижскую газету «Журналь де диманш» и, зайдя в какое-то кафе почитать ее, взял еще одну порцию «Виттель» с мятой.

Там уже сообщалось о том, что произошло накануне вечером в Дине, правда, очень кратко. Владелец лесопильни убит у себя дома каким-то неизвестным. Исчез свояк жертвы, агент по недвижимости. Обнаружили его машину, но его самого ищут. Я понимал, что в газетах в понедельник утром будет больше подробностей, но не почувствовал ничего похожего на страх. Мне было все безразлично.

Я сел в машину около шести и решил вернуться домой, а завтра приехать снова повидать Эль. Привезу ей мишку, она будет счастлива. Вечером смогу поговорить с Микки. Я не скажу ему, что я сделал, чтобы не подставлять его, но мне станет намного легче, когда я увижу его лицо и послушаю чушь, которую он несет. Он расскажет мне о Мэрилин Монро, Эдди Мерксе и Марселе Амоне. И о Рокаре[82], если придется к слову. По его мнению, Рокар – настоящий социалист и говорит одни только умные вещи. Клянусь, когда его выносит на эти темы, остается только затыкать себе уши.

Я поехал совершенно непроизвольно в сторону Обань и Бриньеля. Но нельзя было и помыслить о том, чтобы возвращаться домой через Динь. Я доехал до Драгиньяна, перехватил сэндвич, а потом через Анно добрался до Кастеллана. Сто восемьдесят километров.

Первый, кого я увидел, въехав в город, был Вава, тот парень, который нарисовал портрет мужа Коньяты. Он болтался возле террас кафе с огромной картонной папкой, предлагая свои произведения туристам. Сказал, что Микки с Жоржеттой в кино. Моего младшего брата он не видел. Спросил, как себя чувствует Эль. Я ответил:

– Спасибо, нормально.

Я припарковал машину на улочке недалеко от кинотеатра, за площадью, где был старый рынок. Лулу-Лу сидела в кассе, но мне не хотелось ее видеть. Я устроился в кафе напротив, чтобы дождаться антракта, как я вам уже говорил в начале нашего разговора.

А когда мы начали этот разговор? В понедельник ночью, на следующий день. Я говорил с вами в понедельник ночью и во вторник днем, а сегодня среда. Да, всего лишь среда, 11 августа, я только что с удивлением узнал это из своего еженедельника, который завел, и на каждой странице записываю несколько слов, понятных мне одному, о каждом из этих весенних и летних дней, о том что произошло, начиная с того самого дня, когда я танцевал с Эль, с того дня, когда в первый раз обнимал ее. Как это было давно.

Да, как я вам уже сказал, я смотрел на висящую напротив освещенную афишу фильма Джерри Льюиса в ожидании антракта, в ожидании, пока не появится Микки. Я не мог понять, куда делся мой чемодан. Помню, что, когда я платил по счету в «Кристотеле», он стоял у моих ног, а дальше – полный провал. Я не мог восстановить в памяти тот момент, когда я кладу его в багажник DS. А может, он там и лежит? Уже несколько дней я тоже постепенно теряю рассудок.

Молодежь начала выходить из кино, кто-то закурил, кто-то доедал эскимо, и наконец я увидел Микки с Жоржеттой. На нем были черные брюки, такие же, как на мне, и поло ярко-синего цвета. И в этом своем ярко-синем поло он шел горделиво, как павлин, выпячивая грудь. Если вы не видели, как Микки выходит в перерыве из кинотеатра, выпячивая грудь и приветствуя всех подряд: «Как дела, старина?» – улыбаясь при этом голливудской улыбкой, как у Хамфри Богарта[83], то вам не понять, что значит иметь такого брата. Он вас и смешит, и помогает воспрянуть духом.

Я встал со стула и постучал по стеклу, он меня увидел. Он сразу увидел многое, только взглянув на меня. Жоржетта было пошла за ним следом, но он что-то ей сказал, и она осталась стоять в свете ламп, а он пришел ко мне один. Я пил пиво, он заказал себе тоже. Он спросил, что слышно от Эль. Я рассказал о моих посещениях больницы – вчерашнем и сегодняшнем. Сказал, что мадам Фельдман производит хорошее впечатление, и я ей доверяю. Он выпил свою кружку, все время морща лоб, как обычно, когда он думает, и сказал мне:

– У тебя такой вид, будто ты дошел до ручки. Скоро, чего доброго, тоже окажешься в больнице.

Мы посидели так молча несколько минут напротив друг друга, а потом он сказал, что его шеф Ферральдо хочет меня видеть. Я встречал Ферральдо много раз – здрасьте, как дела, – он даже был у меня на свадьбе, но по-настоящему я не был с ним знаком и никогда о нем не думал. Я удивился, что он хочет меня видеть, и тогда Микки сказал мне:

– Это по поводу бывшего работника лесопилки по фамилии Лебалек.

Я почувствовал, что у меня екнуло сердце, но виду не подал. Он добавил:

– Две недели назад Эль приходила к Ферральдо и наводила о нем справки. Это водитель грузовика, который привозил в деревню отцовское механическое пианино. Помнишь, когда его хотели сдать в ломбард?

Лебалек, наш отец, механическое пианино – я совершенно запутался. Я сказал:

– Что ты такое несешь? Что это за бред?

Наверное, я сказал это очень громко, потому что Микки посмотрел вокруг со смущенным видом. Он ответил:

– Я сам не в курсе. Ферральдо сказал, что хочет поговорить именно с тобой.

Я заплатил. Было слышно, как звенит звонок в кинотеатре на противоположной стороне улицы – конец антракта. Когда мы вышли из кафе, уже не было ни души, недовольная Жоржетта одна стояла на тротуаре в ожидании моего брата. Я расцеловал ее в щеки. Она спросила, как дела у Эль. Я ответил:

– Микки тебе все расскажет.

Микки сказал мне:

– Пойдем с нами. Развлекательный фильм, как раз для тебя.

Я отказался, сказал, что у меня сейчас нет особого желания развлекаться. Я смотрел, как они возвращаются в зал. Лулу-Лу стояла у входа, проверяла билеты после антракта. Я просто поднял руку, чтобы поздороваться, и пошел к машине. Чемодан, как миленький, лежал в багажнике.

Когда я приехал к нам в деревню, мать и Коньята сидели на кухне, смотрели телик. Мать при этом латала белье. Она выключила телевизор, и я рассказал о своих двух походах в больницу. Два или три раза я поворачивался к Коньяте, которая все время спрашивала: «Что? Что?» – и повторял, стараясь произносить очень внятно, чтобы она могла прочесть по губам. Бу-Бу не ужинал, поэтому осталось рагу из баранины, но я сказал, что не голоден. Мне казалось, что я до сих пор не переварил сэндвич из Драгиньяна.

Я спросил у матери:

– Ты не знаешь, кто вел грузовик, на котором привезли механическое пианино, когда я был маленьким?

Она сказала:

– Я даже нашла квитанцию. Я показала ее малышке. Его зовут Жан Лебалек. Меня в тот вечер дома не было, я пошла к Массиням, папаша Массинь скончался в тот день. Но я часто видела Жана Лебалека и твоя тетя тоже, спроси у нее.

Она поднялась к себе поискать эту квитанцию, а я остался с Коньятой. В какой-то момент, когда она представила себе, что Эль находится в сумасшедшем доме, у нее на глазах выступили слезы. Она сказала мне своим слишком громким и лишенным интонации, как у всех глухих, голосом, но он соответствовал тому, что она хотела выразить:

– Это Жан Лебалек и его свояк. Они сидели здесь, в этой комнате, с твоим бедным папой. Я прекрасно все помню. Это был в понедельник вечером, в ноябре тысяча девятьсот пятьдесят пятого года. Выпал снег. Они привезли пианино и выпили вина, вот прямо здесь, и ты тоже тут был, тебе исполнилось десять.

Я ничего не помнил. Осталось только впечатление, что я когда-то раньше видел Туре, а особенно – Лебалека, когда он бросил мне, пристально глядя на ружье у меня в руках: «Интересно, что это еще за игры?» Я несколько раз задавал вопрос Коньяте, пока она наконец поняла:

– Когда ты точно рассказала об этом Эль?

Коньята ответила:

– Малышке? За два дня до ее дня рождения, когда она ездила навестить учительницу и вернулась очень поздно.

Я сидел за столом, положив руки на колени. Мне хотелось подумать, но не получалось. Я даже не понимал, о чем именно я должен думать. Какое отношение к этой истории двадцатилетней давности имеют пианино, мой отец и та зима? Я чувствовал себя опустошенным и словно заледеневшим внутри.

Мать положила передо мной листок бумаги. Квитанция, о которой она говорила. Я увидел в ней фамилии Ферральдо, Лебалека и моего отца. Дата наверху – 19 ноября 1955 года. Отец расписался внизу – 21-е. Я посмотрел на мать и на Коньяту. Я сказал:

– Не понимаю. Почему она интересовалась этим водителем грузовика? Она ведь тогда еще не родилась.

И хотя я говорил почти беззвучно, словно самому себе, Коньята поняла. Она сказала:

– Ноябрь тысяча девятьсот пятьдесят пятого – это за восемь месяцев до ее рождения. А родилась она от неизвестного отца. Ты просто глупец, если не понимаешь, почему она собирала сведения об этом водителе грузовика.

И она уселась поудобнее в своем кресле, уставившись в пол.

Я посмотрел на будильник на каминной полке. Сказал матери, что отвезу DS хозяину. Она спросила:

– В такое время?

Было почти одиннадцать вечера, но я должен был увидеть Еву Браун, я не мог ждать до завтра. Я сказал:

– Идите ложитесь. Мы еще поговорим об этом.

Перед уходом я выпил два стакана воды из-под крана.

У Евы Браун горел свет на втором этаже. Я постучал в застекленную дверь кухни. Помню, что луна светила так ярко, что я чуть не налетел на свое отражение. Потом я отступил на несколько шагов и почти крикнул:

– Это я, Флоримон.

Несколько минут я ждал, думал, что она не услышала, и хотел крикнуть снова, но в кухне зажглась лампа, и открылась дверь.

Ева Браун накинула светлый легкий халат поверх ночной рубашки и сейчас завязывала пояс. Волосы были гладко зачесаны и закреплены сзади заколкой. Она широко улыбалась, думая, что раз я пришел к ней, не дождавшись до завтра, значит, принес хорошие новости, чтобы ее обрадовать. Но выражение ее лица резко изменилось, едва она увидела мое.

Я вошел в кухню и прислонился к стене. Она предложила мне сесть, но я отказался. Я сказал – у нее были такие же глаза, как у дочери, только чуть темнее:

– Я должен знать правду, теща. Я больше не могу. Вы же видите, что я больше не могу. Что произошло в Араме в ноябре тысяча девятьсот пятьдесят пятого?

Вы уже знаете, что рассказала мне в ту ночь Ева Браун. Вам она сообщила это вчера, когда вы ездили к ней в деревню. Скорее всего, она рассказала вам теми же словами, теми же предложениями, что и мне, они сложились у нее в последние годы, когда дочь изводила ее вопросами.

Я прервал ее только один раз: в тот момент, когда понял, что Элиана считала, будто черноглазый и усатый итальянец, который был с этими двумя, это мой отец. Я буквально лишился дара речи, настолько был возмущен. Я никак не мог объяснить, что это совершенно невозможно. Впрочем, как это объяснишь? Невозможно, и все тут.

Потом я взял себя в руки и дал Еве Браун рассказать до конца все, что я должен был знать. О ее встрече с Габриэлем Девинем в Германии во время отступления. О загубленном счастье девочки, которую потом называли Эль или Вот-та, во время семейной поездки в Гренобль. Я снова выслушал рассказ про собаку, которой бросали кусочки мяса под столом в ресторане. Ее звали Люцифер, «как дьявола». Ева Браун сидела на ступеньках лестницы, которая вела на второй этаж, и упорно смотрела в пол. Она говорила грустным, невыразительным голосом, негромко, только чтобы можно было расслышать. Я взял стул и придвинулся к ней.

Наконец она рассказала мне, что по вине ее пятнадцатилетней дочери тот, кого раньше девочка считала своим отцом, остался парализованным калекой, получив множественные удары лопатой по голове на лесной тропинке близ Арама. Она еще хотела объяснить мне, почему это произошло, но ей мешали рыдания. Я дотронулся до ее руки, чтобы дать ей понять, что это не важно. Придя дома в сознание, Габриэль Девинь заявил, что упал с верхней ступеньки лестницы, когда подрезал дерево, и вероятно, доктор Конт сделал вид, что верит ему.

Мы долго сидели молча. Ева Браун перестала плакать. Моей единственной отчетливой мыслью в путанице остальных было то, что я убил двух ублюдков – по ложному обвинению, по выдуманной причине. Они не знали Эль, которая могла быть дочерью одного из них, это она их разыскивала, когда собрала сведения про механическое пианино, и в результате нашла. Она опоздала, наш отец умер, тогда она решила использовать меня, чтобы покарать остальных.

Я сказала Еве Браун:

– Я хорошо знал своего отца. Он не мог быть среди тех, кто напал на вас.

Она ответила, не глядя на меня:

– Я знаю. И моя дочь не так давно тоже это поняла. В то воскресенье, когда ваш брат выиграл гонку, а она ночевала у меня, она это поняла, я совершенно уверена. Я думаю, что она уехала, чтобы найти того, кого называли Итальянцем.

Я вспомнил, как себя вела Эль в последние дни. Она действительно изменилась по отношению ко мне. Была какой-то очень милой и более отстраненной, словно я стал для нее другим, совсем не тем человеком, с которым она танцевала в «Динь-доне».

Я спросил у Евы Браун – был уже почти час ночи:

– Но, в конце-то концов, неужели она никогда не делилась с вами тем, что задумала?

Она грустно повела плечом и сказала:

– Она боялась, что я ей помешаю. Не сердитесь на меня, но я хотела увидеть фотографию вашего отца. В день свадьбы ваша тетя была так счастлива, что Элиана подарила ей портрет маслом ее мужа, и показала его нам – мне и мадемуазель Дье. И я тогда поняла, что дочь меня обманула. Она принесла мне фотографию вашего дяди, а не отца.

Она секунду смотрела на меня и снова опустила голову. Она сказала:

– Я очень боялась, я ведь верующая, а брак уже был заключен. Тогда я пошла на кладбище. На могиле вашего отца есть фото в мраморной рамке. Да, у него тоже были черные глаза и усы. И конечно, мои воспоминания за двадцать лет стали уже не такими четкими, но я сразу поняла – это не Итальянец.

Она повторила:

– Не сердитесь на меня.

Я поднялся и сказал:

– А вы об этом говорили Эль, когда она у вас ночевала?

Ева Браун слегка кивнула, подтверждая. Я вспомнил, как на следующий день Элиана решила пойти на кладбище вместе с моей матерью, но пробыла там не больше минуты. Ровно столько, сколько нужно, чтобы удостовериться, что на надгробном памятнике есть фотография. Я сказал:

– Если она никогда не посвящала вас в свои дела, почему же вы подумали, что она отправилась на поиски Итальянца?

Ева Браун ответила не сразу. Какое-то время она сидела, не шевелясь, потом тоже встала, подошла к буфету и открыла нижнее отделение. Из-за стопки тарелок она извлекла какой-то тяжелый предмет, завернутый в синюю клетчатую материю, и положила передо мной на стол. На глаза у нее навернулись слезы, и она сказала:

– Она просила дать ей, но я не дала.

Я развернул материю. Внутри лежал пистолет в кобуре из парусины защитного цвета с маркировкой США, он был перемотан ремнем такого же цвета. Я взял его в руки. У меня есть навык пользоваться ружьями, а не ручным огнестрельным оружием, но оно было настолько узнаваемо, что даже не читая гравировки на стали, я уже понял, что это кольт 45-го калибра, известный как «Кольт – правительственная модель», который был на вооружении американской армии и в Первую, и во Вторую мировые войны. Он был явно в рабочем состоянии, Ева Браун сказала, что Габриэль Девинь раздобыл его в 1945-м, когда работал на американцев в Фульде. Она сказала, что периодически перепрятывала его, чтобы дочь не нашла.

Я положил пистолет в кобуру. Я сказал:

– В любом случае она не сумела бы им воспользоваться. Докторша мадам Фельдман говорила вам о флаконе с лаком для ногтей?

Ева Браун с удивленным видом покачала головой. Я мог бы и промолчать, но все же сказал ей:

– Ваша дочь отыскала орудие, более подходящее для ее нужд. Но им она тоже не сумела воспользоваться.

Мы посмотрела друг на друга. Бедняжка была примерно в том же состоянии, что и я, – держалась из последних сил. Я добавил:

– Она должна была поговорить об этом со мной, и вы тоже.

Я положил руку ей на плечо, а потом ушел.

Я ехал на «ситроене» по деревне. Братья вышли мне навстречу. Они ждали меня, расположившись на ступеньках мэрии. Садясь сзади, Бу-Бу удивился:

– Ты оставляешь себе машину на ночь?

Я ответил, что она понадобится мне с утра, чтобы поехать в Марсель. Я сказал ему:

– Сходи к Генриху Четвертому, объясни ему, в чем дело. А если ему нужна помощь, постарайся, как сможешь, заменить меня.

А Микки молчал. Я поставил DS во дворе, возле его желтого грузовичка, и какое-то время мы сидели втроем, опустив окна. Я спросил:

– С кем первым из вас Эль заговорила об этом сраном пианино?

Бу-Бу ответил:

– Со мной. Вернее, я сам упомянул о нем. Она не знала, что оно у нас. Это было в день танцев в «Дин-доне», после того как ты отвалил. Я попросил, чтобы она объяснила мне, что случилось, ведь ты ушел сам не свой.

Так вот почему она заинтересовалась мною, вот почему назавтра явилась в мастерскую с проколотой шиной. Из-за механического пианино. По крайней мере, теперь все стало ясно.

Микки сидел рядом со мной. Он закурил. Я сказал ему:

– Хороший был фильм?

Он ответил:

– Неплохой.

И все. Я рассказал Бу-Бу то, что объяснила мне в больнице мадам Фельдман. Я сказал, что она не теряет надежды и производит впечатление знающего специалиста. Потом я сказал:

– Знаешь, Бу-Бу, забудь о том, что тебе рассказывала Элиана. Я проверил. Она все это выдумала.

Он не ответил.

Когда я остался один у себя в комнате, я посмотрел на мишку, сидящего на дровяной печке, на его обнадеживающую мордочку. Я поискал серебряное сердечко, которое просила Эль. Но его нигде не было. Я лег, но не знаю, спал я или нет.

Только на следующее утро, перед отъездом я случайно взглянул на книгу о Мэрилин Монро, которая лежала на тумбочке, и перелистал ее. Внутри лежал листок бумаги – страница, вырванная из другой книги и сложенная пополам. Речь в ней шла не о Мэрилин Монро, не о какой другой кинозвезде, а о велогонщике Фаусто Коппи. Конечно, я удивился. Мы с Бу-Бу говорили о Фаусто Коппи, только чтобы позлить Микки. Эль что-то нас о нем спрашивала, но я не помню, что именно.

Мне нужно было увидеть Ферральдо. Нужно было идти. Вот уже больше тридцати часов, что бы я ни делал, о чем бы ни думал, меня не отпускает одна подспудная тягостная мысль. Иногда возникали образы Лебалека или Туре, падающих на землю прямо передо мной. Я положил книгу о Монро на тумбочку и больше о ней не думал.

Это было в понедельник, позавчера.

Только сегодня утром, после разговоров с вами часть ночи в понедельник и весь вечер во вторник, я понял, почему Эль в последние дни изменила ко мне отношение. Я понял, что с первых же произнесенных мною фраз, когда я начал рассказывать вам о событиях этого лета, я уже дал вам ключ, который открывает всю подноготную этого безумия. Она оказалась более внимательной и расчетливой, чем я предполагал, она тоже навела справки, как умела, о смерти Фаусто Коппи. Но слишком поздно.

Сперва, когда надзиратель сообщил мне то, что именно вы хотите у меня узнать, я разозлился. Я сказал себе: «Сколько времени я с ним проговорил в общей сложности? Семь, восемь часов? Я выложил ему все, что мне приходило на ум и когда приходило, я не врал. И все, что он счел нужным сделать, расставшись со мной и зная о том, сколько мне пришлось пережить, это куда-то пойти, возможно, в какую-нибудь захудалую пивную и выяснять у какого-нибудь жалкого пьянчужки точную дату смерти Фаусто Коппи. И даже если так, он все равно ее не узнал».

Подождите, я сам вам ее назову.

Я также узнал – на сей раз уже от вас, – что снег в моей истории имеет какое-то отношение к моему отцу, к чему-то, что я невольно, даже в словах, которые выбираю, как-то связываю с отцом. Бедный мой отец. Он связан и со снегом, и с весной, и с только что закончившимся летом, и с осенью, когда я шел рядом с ним по листьям, облетевшим с каштанов. Он связан со всем, о чем я рассказываю, потому что во всем, о чем я рассказываю, я, как умею, грущу о том, что его уже нет с нами.

Ну а что касается остального, вы поняли это раньше меня, в ноябре 1955-го отец был еще безусым, он стал отращивать усы в знак траура после смерти одного известного итальянского велогонщика, своего кумира, которого считал просто великим. Вы могли сами обнаружить эти сведения на странице, грубо выдранной из какой-то книги:

«Анжело Фаусто Коппи умер 2 января 1960 года около девяти часов в больнице “Тортона” в Италии».

Я выехал в город, наезжая то на полосы солнечного света, то на островки утренней тени. Остановился на площади купить газету. Я прочел ее в машине, а плюшевый мишка Эль сидел рядом со мной.

Четверть первой страницы занимал материал о двойном убийстве в Дине и фотографии Лебалека и Туре. Его тело в овчарне нашли дети. По описанию свидетелей – членов семьи Лебалека убийца выглядел так: мужчина лет двадцати пяти, не старше, гораздо выше среднего роста, в красной рубашке или куртке, вероятно, из Северной Африки. Женщина, которая вышла из машины с мужем в момент стрельбы, утверждала, что я угрожал им по-арабски. Она прожила много лет в Алжире. Не знаю, к какой точно расе она меня приписала.

В окрестностях арестовали двух подозрительных алжирцев, но в воскресенье после допроса отпустили. Специалист по баллистике без труда определил, что пули были выпущены из ружья «ремингтон» с обрезанным стволом. В жизни убитых не было обстоятельств, которые могли бы пролить свет на столь жестокую расправу. Говорили о «хладнокровном убийстве», о мести уволенного рабочего, о возможном сведении счетов, связанных с делами по недвижимости. В конце статьи, окончание которой переходило на следующую страницу, высказывалось предположение, что «убийца облачился в красное одеяние палача».

Я бросил газету на тротуар и поехал на лесопильню Ферральдо. Его я теперь опасался, но он хотел меня видеть, и поэтому я все равно должен был к нему пойти.

Как только он пожал мне руку, я понял, что газеты он еще не читал. Он приготовил кофе на плитке и предложил мне чашку. Ему было явно не по себе. Он сказал мне:

– Видишь ли, мой мальчик, мне не хочется выглядеть ханжой. Но, возможно, тебе важно знать то, что я расскажу. Я был потрясен, когда Микки сказал, что твоя жена в больнице. И решил с тобой поговорить.

В четверг, 8 июля, за два дня до своего дня рождения, Элиана в середине дня пришла в его кабинет, где мы сейчас сидели. На ней было новое, сшитое матерью белое платье в сине-бирюзовый узор. По-видимому, именно в этот день Коньята сообщила ей, кто привез к нам в дом механическое пианино.

Она хотела получить сведения о Лебалеке. Ферральдо сказал ей, что Лебалек ушел от них много лет назад и открыл собственную лесопильню на дороге Ла-Жави в Дине. Он показал ей учетную книгу за 1955 год. И мне тоже ее показал. Запись внизу страницы: «Перевал закрыт. Пианино в понедельник вечером» – должна была объяснить, почему Лебалек не приехал к нам в субботу 19 ноября, как предполагалось. Но я-то знал истинную причину. Они с приятелями покинули дом Евы Браун поздно ночью, и все трое были смертельно пьяные. Ублюдки.

Ферральдо молчал и пил кофе, учетная книга лежала рядом. Я решил, что ему больше нечего мне рассказать. В какой-то мере я испытывал облегчение и уже хотел было поблагодарить его и уйти. Но тут он посмотрел на меня – он почти лысый, а голова сильно загорела на солнце – и сказал:

– Она приходила ко мне через неделю после свадьбы. Если точно, в субботу, двадцать четвертого. Я хорошо помню, потому что твой брат должен был на следующий день участвовать в гонке в Дине. На щеке у нее был синяк, она сказала, что ударилась, когда неудачно открыла дверцу машины. Она задала мне дурацкий вопрос, вернее, я счел его в тот момент дурацким, потому что не мог себе представить, чтобы двадцать лет спустя я мог бы помнить такую деталь. Она спросила, работал ли у нас в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году итальянец, который вместе с Лебалеком привез к вам то самое пианино.

Я нахмурился, делая вид, что тоже ничего не понимаю. Но Ферральдо не дал мне подумать и добавил:

– Я должен извиниться, мой мальчик, но я считаю, что поступил правильно. После ухода Элианы я позвонил Лебалеку.

Он смотрел мне прямо в лицо своим проницательным взглядом. В этот момент я уже не был уверен, читал он газету или нет.

А теперь послушайте меня. Когда в ту субботу часов в одиннадцать утра Ферральдо искал номер телефона Лебалека, он обратил внимание, что в телефонном справочнике нет именно этой страницы. Его секретарша, коротышка Элизабет, призналась, что эту страницу вырвала Эль, когда приходила к нему в первый раз. Затем он дозвонился до Лебалека, нашел его номер в телефонной книге за прошлый год или как-то иначе, и рассказал ему все – и тогда на том конце провода наступила долгая тишина, он даже подумал, что их разъединили. Но нет. Помолчав, Лебалек спросил Ферральдо:

– Вы можете описать мне эту женщину?

И через минуту он сказал:

– Я заеду к вам днем. Это не телефонный разговор.

Днем он приехал в город на стареньком черном «Пежо-504». Ферральдо не видел его лет пять или шесть. Они как-то раз случайно встретились в Дине. Лебалек поседел и набрал несколько килограммов. Он сказал:

– Знаешь, я круглый год слушаю лязг пил. Пойдем куда-нибудь отсюда, выпьем.

И они пошли в кафе на площади. Лебалек заявил:

– Я не знал, что эта Элиана замужем. Мне она сказала, что ее зовут Жанна. А кроме того, когда она явилась к моему свояку снимать студию, она сообщила, что работает учительницей.

Потом он грустно рассмеялся, потешаясь над собой, и сказал:

– А я – старый дурак.

И поскольку Ферральдо не стал его ни о чем расспрашивать, добавил:

– Она и вправду красивая.

И он пожал плечами, но тоже как-то насмешливо. Ферральдо сказал, что он выглядел огорченным и разочарованным, но больше ничего ему не сказал и не стал разъяснять почему.

Тогда они стали вспоминать тот ноябрьский день 1955 года, когда Лебалек и его свояк привезли к нам механическое пианино. Лебалек сказал:

– Вы, конечно, не помните, ведь прошло уже столько лет, но в то время мой свояк Туре изредка помогал мне. Он уже занимался недвижимостью, но у него еще не было агентства, и он никогда не отказывался от возможности немного подзаработать.

Ферральдо спросил его:

– А этот Итальянец, о котором она говорила, кто это?

Лебалек ответил:

– Один тип по имени Фьеро. Мой свояк устроил его потом, два или три года спустя, управляющим в бар в Марселе. Но в конечном счете это ему удачи не принесло. Наверное, слишком тесно якшался с разным сбродом. Его убили в тысяча девятьсот шестьдесят втором году, в этом самом баре, двумя выстрелами в голову.

Тогда Ферральдо спросил его:

– Так почему же Эль, вернее, Элиана, которая переехала сюда из Арама, по ту сторону перевала, так всем этим интересуется?

Лебалек не знал. Она ему ничего на этот счет не говорила, ни слова. Он видел ее всего-то три раза, но об этой истории она ни разу его не спрашивала. Странно, этого он никак не мог объяснить. Он подумал минуту, потом сказал:

– Послушайте, Ферральдо. Мы со свояком привезли механическое пианино к Монтеччари двадцать первого ноября. Я отлично помню этот день. И Фьеро с нами тогда не было. Он вел грузовик девятнадцатого, в субботу, это точно, но теперь я могу ручаться: в субботу девятнадцатого, когда грузовик ушел в Арам, ни меня, ни моего свояка с ним не было.

Вот так.

Не знаю, как я сумел усидеть на стуле и не завыть, когда Ферральдо произнес эту последнюю фразу. Думаю, у меня была та же реакция, что и у Эль, когда она узнала правду. Я безнадежно цеплялся за мысль, что это вранье, что Лебалек солгал. Ферральдо молчал, недоумевая, почему меня так взволновали его слова. Я сказал ему как можно более естественно:

– Продолжайте, продолжайте.

В субботу, 19 ноября, Лебалек должен был вместе со свояком поехать посмотреть лесопильню в Дине, которую купил через несколько месяцев, и договориться насчет отсрочки и платежей. Тогда он работал у отца Ферральдо, который, в отличие от сына, сидящего передо мной, обращался со своими служащими весьма сурово, и его все боялись. Лебалек не осмелился посвятить его в свои планы. И в ту субботу он, за определенную сумму, доверил свой грузовик и оборудование безработному Фьеро и еще одному высокому, стриженному ежиком местному шоферу по имени Памье, который позже устроился агентом по перевозкам в Авиньоне.

Условились, что эти двое привезут назад пустой грузовик в субботу вечером. Но они вернулись только в воскресенье днем, с ними был третий – намного младше, лет двадцати, которого они, должно быть, прихватили где-то по пути, он был не местный. Лебалек даже помнил его имя. Ростолан. Фьеро и Памье утверждали, что машина якобы увязла в снегу, и им пришлось ждать до утра, чтобы вернуться в город, но тот, третий, Ростолан, которому было наплевать на возмущение Лебалека, в конце концов заявил:

– Зато хотя бы классно развлеклись! Разве нет?

Они так и не привезли нам пианино. Его доставил Лебалек ближе к вечеру в понедельник, 21-го, а Туре пришел ему подсобить. Отец предложил им выпить у нас на кухне, я тоже был с ними, но теперь, даже если изо всех сил напрягаю память, то все равно возникают какие-то расплывчатые и непонятные образы. Мне было тогда десять. Жизнь казалась чудесной. Она текла плавно и, как легкий ветерок на воде, не оставляла следов.

Я ехал в Марсель, не замечая ни городов, ни деревень, через которые проезжал. Кажется, через Драгиньян. Не знаю. Я хотел только одного – успеть к Эль, в ее больничную палату, до того как Ферральдо узнает об убийствах в Дине и пойдет в полицию. Я не думал, что он может поступить иначе, несмотря на то что был тесно связан с нашей семьей.

Мне пришлось остановиться на бензоколонке, заправиться. На прилавке у кассы лежали номера «Нис-Матен»[84]. Рассчитываясь, я старался не смотреть на беззаботные лица Лебалека и его свояка. Заправщик сказал мне:

– Этим двоим больше не нужно платить налогов.

И засмеялся. Он проводил меня до машины, чтобы протереть стекла. Он снова засмеялся, когда увидел рядом со мной на сиденье плюшевого медведя. Он сказал:

– Вы должны пристегнуть его ремнем безопасности. Такое правило.

Мне снова захотелось пить и есть тоже, я остановился подальше, возле кафе, чтобы что-то проглотить, меня тошнило и хотелось рвать. Газета лежала на прилавке, но повернутая к хозяйке. Та обсуждала происшедшее с официанткой, накрывавшей столы к обеду. Я быстро выскочил, не взяв свой сэндвич.

Остальной путь до Марселя я не помню. Я все еще убеждал себя, цеплялся за мысль, что Лебалек солгал. Дальше вижу себя с медвежонком под мышкой в приемной больницы с черно-белым плиточным полом. Пришла мадам Фельдман. Она сказала:

– Сейчас вы не можете увидеть жену. Возвращайтесь к трем часам дня.

Она была не столь оптимистична, как вчера, я почувствовал это по ее голосу. Объяснила мне, что уже неделю они пытаются нормализировать мозговое кровообращение Элианы, но улучшения не происходит. Что касается остального, чем глубже она погружается в свое болезненное состояние, тем труднее ей будет выйти из него, но ее главный козырь – ей всего двадцать лет.

Я опустил голову. Сделал вид, что понимаю. Я сидел рядом с докторшей на скамейке в приемной. Мимо шли люди. Тогда она сказала мне:

– Сегодня утром приходил инспектор полиции. Он принес полотняную сумку и очки вашей жены. Их нашли в помещении редакции газеты «Ле-Провансаль». Инспектора зовут Пьетри, и он хочет вас видеть. Вы найдете его в префектуре.

Я кивнул, показывая, что схожу. Спросил, можно ли забрать сумку. Она ответила, вставая:

– Ее вам вернут. Нужно расписаться. А очки я оставлю у себя и передам Элиане.

В каком-то кабинете женщина в белом халате попросила меня проверить по списку, все ли из перечисленного находится в сумке. Она также попросила подписать документы для больничной администрации и медицинской страховки. Я несколько раз ошибался, потому что заметил среди вещей Эль клочок бумаги – обрывок упаковки сигарет с ментолом, на котором было написано имя Фьеро и номер телефона.

Сев в машину на больничной стоянке, я снова пересмотрел содержимое сумки. Было двенадцать дня или чуть позже, солнце палило, я снял пиджак от своего бежевого костюма и галстук, расстегнул рубашку. Капли пота катились по лбу и падали на предметы, которые я держал в руках. По сути, смотреть стоило только на два из них. Все остальное – то, что Эль всегда таскала с собой. Первый – клочок бумаги, оторванный от упаковки ментоловых сигарет. Цифры, которые я принял за номер телефона, оказались датой:

«Фьеро.

18.8.1962».

Второй – страница, вырванная из телефонного справочника. Сперва я решил, что эта та самая, которую Эль выдрала у Ферральдо, но ошибся. Это была телефонная книга Авиньона. Я поискал и нашел в столбце фамилию Памье. Людей с такой фамилией было несколько.

Я поехал к Старому порту. Я сперва узнал, где находится редакция «Ле-Провансаль», а потом поставил машину прямо на тротуаре на улице Сент и пошел туда пешком. Я объяснил привратнику, что хочу видеть того, кто нашел сумку моей жены. Им оказался служащий архива газеты, но у него был обеденный перерыв. Я ждал на улице, расхаживая по тротуару. Пиджак я перекинул через руку. Жара стояла несусветная. Только тени от зданий имели цвет и очертания, все остальное слепило.

Не хочу рассказывать вам ни об угрызениях совести, ни о чем другом, похожем на раскаяние. Это было бы ложью. Вы ничего не сможете понять. Я думал только об Эль. Я наконец начинал узнавать, что она делала вдали от меня. Фьеро, Памье, Ростолан. Иногда мне в голову приходили мысли, заставлявшие сердиться на нее. А потом нет, отпускало. Например, я говорил себе: «Если она трижды виделась с Лебалеком, значит, у нее были с ним свидания. Она сняла эту студию в Дине, чтобы встречаться там с ним». И пот струился с меня градом. А потом я говорил себе: «Она не виновата. Это ей причинили зло. Ей казалось, что она все понимает, но она ошибалась. Когда Лебалек и Туре сказали ей в черном “пежо” в воскресенье, в день гонки, что она ошиблась, она им не поверила или же это было для нее таким ударом, что она забыла про зажигалку, которую оставила для тебя на полочке».

В какой-то момент – и это чистая правда – я стал сомневаться в том, что совершил собственными руками. Словно после ночи, проведенной в лихорадке, просыпаешься при ярком свете солнца и уже не знаешь, то ли это все тебе снилось, то ли было на самом деле. Я, Флоримон Монтеччари, убил из ружья двух человек, действительно убил, спустив курок и испытывая к ним такую ненависть, что смог по-настоящему их убить, – я, Флоримон Монтеччари, отшлифовал отпиленный ствол, купил в «Монопри» красную рубаху, нажал на газ, чтобы сбросить на ходу длинноволосого парня, цеплявшегося за дверцу моей машины, – нет, все это не явь, это ужасный сон. Такое не может присниться нормальному человеку. Такое могло присниться немецкой овчарке во дворе лесопилки, и тогда она внезапно залаяла во сне. Или той, другой собаке, которая подбирала мясные объедки под столом. И мне потребовалось немало времени, пока, прохаживаясь по тротуару в полосе тени, падающей от домов, я сумел отогнать от себя мысль, что на самом деле меня нет, что я существую только во сне какой-то собаки.

В два часа вернулся служащий, который видел Эль в субботу, в тот самый день, когда ее потом нашли на пляже, бесцельно блуждающую там в туфлях на высоких каблуках. Ему с виду лет шестьдесят, похож на добродушного дедушку. Зовут его Мишлен, как путеводитель[85].

Он сказал мне, глядя на меня снизу вверх из-за своего маленького роста:

– Она приходила посмотреть подшивку газет. Примерно в то же время, как и сейчас. Я не заметил, когда она ушла. А позже обнаружил, что она забыла сумку и очки. Я их отнес к себе в кабинет, полагая, что она за ними вернется. И больше про них не вспоминал. Ни в понедельник, ни во вторник. И обнаружил только в среду, когда открыл ящик. И сразу отнес в полицию. Сегодня утром ко мне заходил главный инспектор.

Он поколебался, глядя на меня своими светлыми глазками, потом добавил, понизив голос:

– Пьетри, из уголовной полиции. Они размещаются в префектуре.

Он знаком велел мне идти за ним в комнату, где стояли два потемневших от времени больших дубовых стола, на них лампы с зелеными абажурами, а вдоль стен тянулись полки с рядами огромных фолиантов. Он показал на дальний стол:

– Она сидела там одна. Я принес ей то, что она хотела посмотреть. Не знаю, сколько времени она тут пробыла. Я уже говорил, что не видел, как она ушла. И забыла сумку и очки.

Я спросил, не помнит ли он, что именно она хотела посмотреть. Он вздохнул, а потом ответил:

– Я уже показывал утром инспектору Пьетри. Она просила подшивку за тысяча девятьсот шестьдесят второй год.

Я не удивился, потому что был к этому готов. Я сказал:

– Я бы тоже хотел на нее взглянуть.

Я сел за тот же стол, что и Эль. Месье Мишлен принес мне три тома в черных переплетах – номера газеты «Ле-Провансаль» за июль, август и сентябрь 1962 года. Он сказал:

– Только не уходите, как она. Дайте знать, когда закончите.

Я не взял из полотняной сумки, оставшейся в машине, обрывок сигаретной пачки, на котором Эль записала имя Фьеро, а под ним дату, но запомнил: «Август 1962», – и первой открыл подшивку за август.

Нашел без труда. 18 августа 1962-го между 11.30 и полуночью неизвестный двумя пулями из пистолета застрелил Марчелло Фьеро сорока трех лет, когда тот закрывал свой бар в районе Капелет в Марселе. Женщина, которая, заслышав выстрелы, выглянула из окна, увидела убегавшего мужчину, но не смогла его описать.

Об этом убийстве сообщали и в последующие дни, но вы же понимаете, все меньше и меньше, а потом вообще перестали. Я долго разглядывал фото Фьеро. Такие фотографии делают в тюрьмах. Он дважды сидел, за что, уже не помню. Женщинам, наверное, нравятся такие лица: большие темные глаза, усы, придающие мужественности, потому что иначе, не знаю, говорю то, что почувствовал, мне оно показалось невыразительным, лицом человека скорее даже застенчивого, который плывет по течению жизни. Или же я запомнил слова Евы Браун, что он был добрее двух остальных.

Затем я просмотрел страницу за страницей все номера за август, но больше ничего не нашел, тогда взялся за июльские. Думаю, я шел по тому же пути, что и Эль, и так же медленно, как она. 21 июля 1962 года около одиннадцати вечера в Авиньоне, у себя в гараже был убит агент по перевозкам по имени Антуан Памье. Три пули из пистолета, последняя прямо в сердце. Он был один, гараж расположен на отшибе. Никто ничего не видел и не слышал. Рано утром тело обнаружил один из его сыновей. В газете также писали об этом деле в течение нескольких дней – о том, что ведется расследование, что опрашивают людей, а потом тишина.

Я снова снял пиджак. Пот тек градом. Но временами меня знобило. Я уже понял, что именно не смогла пережить Эль, прочтя то же, что и я, понял, что именно лишило ее рассудка. Я открыл третий том в черном переплете – за сентябрь – и стал перелистывать страницу за страницей, как и до этого. Долго листать не пришлось. В Марселе, в районе Эстак 9 сентября 1962 года выстрелом в затылок из пистолета прямо за рулем был убит шофер такси двадцати восьми лет. Было около двух часов ночи, возможно, чуть позже. Его звали Морис Ростолан. На первой странице была его фотография. Он улыбался с очень самодовольным видом. Казалось, говорил мне, как и Лебалеку двадцать лет назад: «Зато хотя бы классно развлеклись! Разве нет?»

Я просмотрел еще несколько номеров. На следующий день следователи высказали предположение, что это убийство связано с убийством Фьеро в баре, 18 августа. Им не пришло в голову соединить преступления в Марселе и в Авиньоне, разве что гораздо позже, но я не в курсе. Во всяком случае, Фьеро и Ростолан были застрелены из одного оружия. Автоматический пистолет 45-го калибра, это легко определить по пулям. Для читателей его называли «семизарядный пистолет Кольт, вероятно, купленный или украденный у рядового американской армии во время последней войны».

Я долго сидел, подперев голову руками, над закрытыми томами подшивки. Я думал об Эль, сидевшей на том же месте десять дней назад, думал о Габриэле, которого не знал, запертого в четырех стенах, о том, что сказала о нем Ева Браун: «Он боялся всего на свете». Я представил себе, как он надевает пиджак или куртку, как я, и говорит Еве Браун и маленькой голубоглазой девочке, которая огорчена, что папа уходит: «До завтра». Они смотрят, как он едет по дороге, как всегда по субботам, когда отправлялся навестить свою сестру Клеманс. Фьеро, Памье, Ростолан – все трое погибли за одно лето, по ночам с субботы на воскресенье. Четырнадцать лет назад.

Ну вот, я подхожу к концу. Я не знаю, что я почувствовал тогда, что чувствую сейчас. Она наверняка была уверена, что, когда все те, кто причинил им столько горя, будут наказаны, ее отец станет таким, как раньше. Именно это она сказала ему в день нашей свадьбы, когда исчезла, чтобы повидать его. Мадемуазель Тюссо повторяла эти слова Микки и мне: «Скоро все будет так же, как раньше. Ты увидишь. Я в этом уверена».

Я не знаю, что произошло с ней, когда она прочла то, что прочитал я, поняла то, что я понял. Она зажала в руке пузырек с ядом. Она ходила по пляжу. Ходила и ходила, пока не дошла до… как бы это выразить? Нет, это нельзя назвать местом, но это и не состояние. Это что-то другое. Следы, которые вопреки всему может оставлять на воде легкий ветерок.

Я могу рассказать вам, как она выглядела, когда я увидел ее в палате, после редакции. Я отдал ей медвежонка и серебряное сердечко, которое нашел у нее в полотняной сумке. Я надел цепочку ей на шею, продев под волосами. Она смеялась. Дала мне поцеловать себя в щеку. Сказала мне:

– Вы мне снились сегодня ночью. Вы были с моим папой на лестнице, мы играли в бутылку и пробку на веревке.

Прошло несколько минут, казалось, что она забыла то, что мне сказала. Она больше не обращала на меня внимания. Расправляла красный бант на своем мишке. А потом посмотрела на меня и сказала:

– Пробку нужно вытащить веревкой, а я должна ее поймать. Знаете, мы так веселились. Да, было здорово!

Потом она увидела, что я сижу и плачу, и подошла ко мне. Она погладила меня по голове. Сказала:

– Не плачьте. Не плачьте.

Очень нежно. Показала мне свои ногти, искусанные почти под корень. Сказала мне:

– Видите, они отрастают.

Я вытер слезы. Сказал:

– Да, это хорошо.

Она смотрела, не мигая, глаза у нее ввалились, белки были испещрены красными прожилками. Под кожей лица проступали кости. Только волосы оставались такими же, как тогда, в деревне. На ней было платье с боковой застежкой. Я спросил:

– Тебе отдали твои очки?

Она сказала:

– Они плохие. Папа купит мне новые. А вообще-то папа не любит, когда я их ношу.

Мадам Фельдман была в палате, она не хотела оставлять меня одного с Эль, но не произнесла ни слова. Я поцеловал свою любовь в щеки, сказал ей:

– Я позабочусь, чтобы папа приехал к тебе.

Когда я выходил из палаты, она сидела поперек кровати, уже забыв обо мне, говорила сама с собой, а может быть, обращалась к медвежонку, который лежал у нее на коленях.

В коридоре меня ждали двое мужчин. Высокий показал мне пластиковую карточку с красной и синими полосками по диагонали. Представился: главный инспектор Пьетри. Ему уже было известно о том, что я заходил в редакцию газеты. Он хотел узнать, что я думаю о прочитанном. Рядом было открыто окно. Я слышал, как на деревьях в саду поют птицы, а чуть дальше раздавался городской шум. По моим красным глазам было видно, что я плакал. Я сказал:

– Я собирался прийти к вам. В Дине в субботу вечером были убиты двое. Это я их застрелил.

Машину «Ситроен DS» оставили на больничной парковке. Я отдал ключи инспектору Пьетри, но он не мог мне точно сказать, когда Генриху Четвертому разрешат ее забрать. Я больше волновался из-за его машины, чем за свою участь.

Из кабинета, куда меня привели на допрос, мне разрешили позвонить Микки на лесопилку Ферральдо. Я сказал ему, что убил Лебалека и Туре, потому что считал, что они виноваты в том, что случилось с Элианой, и что я сам сдался полиции.

Его голос звучал грустно, но спокойно. И хотя он гоняет на своем желтом грузовичке, как ошалелый, он вовсе не такой балбес, каким я его стараюсь представить. Еще накануне вечером он почувствовал, что я совершил что-то ужасное. Когда утром он прочел газету, а потом расспросил Бу-Бу и Ферральдо, он домыслил все остальное. Он мне сказал так:

– Правильно сделал, что сдался. А теперь, пока ты один, следи за тем, что говоришь. Чем меньше скажешь, тем лучше.

Уже днем они втроем – с Бу-Бу и Ферральдо – нашли адвоката, и Микки спросил:

– Ты знаешь, куда они тебя отвезут?

Я ответил, что следователь хочет увидеть меня уже сегодня вечером, и я жду, когда меня повезут в Динь. Микки сказал мне:

– Мы так и подумали. Там и встретишься с адвокатом. Его зовут мэтр Доминик Жанвье. Молодой, лет тридцати, но он согласен тобой заняться, говорят, очень стоящий.

У меня перехватило горло. Я столько хотел ему сказать того, что не сказал раньше, и теперь жалею об этом. Уже поздно. Я сказал:

– Заботься как следует о Бу-Бу, и матери, и о Коньяте. И об Эль тоже. Обязательно привези к ней отца, она должна его увидеть.

Прежде чем повесить трубку, мы какое-то время оба молчали. Только слышны были помехи на линии. Я тогда сказал:

– Бедный мой брат. Если бы они захотели взять тогда в заклад это мерзкое пианино, ничего не случилось бы.

Помолчав, Микки сказал:

– В субботу утром мы с Бу-Бу поедем под окна банка «Креди мюнисипль» и устроим им обещанный концерт. Уж они наслушаются в свое удовольствие «Розы Пикардии», можешь даже не сомневаться.

Потом меня отвезли в Динь. Я долго сидел с жандармом в какой-то комнате во Дворце правосудия, потом за мной пришел другой жандарм и повел к адвокату. Пока я шел по длинному коридору, где гулко раздавались наши шаги, я мало-помалу различал лицо мужчины в темном костюме и темном галстуке, он ждал меня, стоя против света у окна.

Это были вы.

Ла-Фортель,

сентябрь-октябрь 1976,

апрель-май 1977

Примечания

1

В переводе В. Сирина (В. В. Набокова) название книги звучало как «Аня в Стране чудес». Берлин: Издательство «Гамаюн», 1923.

(Здесь и далее прим. переводчика)

2

Меркс Эдуард (Эдди) (р. 1945) – бельгийский профессиональный шоссейный велогонщик, пятикратный победитель «Тур де Франс», трехкратный чемпион мира.

3

«Тур де Франс» – самая известная многодневная шоссейная велогонка, которую проводят во Франции более ста лет.

4

Коппи Фаусто – крупнейший итальянский велогонщик конца 1940-х гг. Одержал победу в 118 профессиональных и 20 любительских велогонках, два раза побеждал в «Тур де Франс».

5

Папиросная бумага Jоb – популярный бренд тонкой рисовой бумаги для сигарет, которую с 1838 г. производили в Перпиньяне в виде буклетов. Известность бумаге Jоb принесли рекламные плакаты, выполненные художником Альфонсом Мухой (1860–1939).

6

Динь-ле-Бен – город в Провансе, бальнеологический курорт. Население – 17,6 тыс. жителей.

7

Пинг-Понг – прозвище пожарного из популярного детского фильма.

8

Трезор Мариус (1950) – футболист, защитник, выступал за сборную Франции.

9

Принцип двойного сцепления – переключение автомобильной передачи под нагрузкой, то есть, когда обороты двигателя практически не сбрасывались, разработал в 1939 г. Адольф Кегресс. Этот прием стали использовать на гоночных треках, на отдельных машинах. Только в 1980 г. компания Porsche применила этот принцип на своих моделях.

10

«Делайе» (Delahaye) – французская автомобильная компания машин класса «люкс», основанная Э. Делайе в 1894 г. и просуществовавшая до 1954 г.

11

По курсу 1975 г. 200 франков соответствовали примерно 50 долларам.

12

Джерри Льюис (1926–2017) – американский актер, режиссер и писатель.

13

Игра слов: Эль (сокращенное от Элиана) звучит так же, как местоимение «она» (фр. elle).

14

«Житан» – одни из самых популярных и дешевых марок французских сигарет из черного табака и особой рисовой бумаги, которые славятся своей крепостью.

15

Альпийские стрелки (егери) – солдаты, специально обученные военным действиям в горных условиях. Эти отдельные альпийские части были впервые созданы в 1793 г. по требованию Конвента. Во Франции в конце 1960-х гг. насчитывалось несколько таких частей.

16

421 – популярная во Франции игра, в которую играют за стойкой бара вдвоем или втроем, используя три игральных кубика и 21 жетон. Проигравший покупает выпивку остальным игрокам.

17

Пастис – напиток на основе аниса и лакрицы, особенно популярный на юге Франции. Считается, что этот аперитив увеличивает аппетит и помогает пищеварению. Согласно традиции, пастис никогда не пьют в чистом виде. Его разводят ледяной водой в пропорции один к пяти или один к семи.

18

Баскские земли – территории традиционного расселения басков на границе Западной Франции и Северной Испании.

19

Марсельский морской пожарный батальон – пожарно-спасательное подразделение Военно-морского флота Франции, полностью состоит из военного персонала.

20

Кур-Бельзанс – улица в Марселе, аналогичная кварталу «красных фонарей» в Амстердаме.

21

Марсель Амон (р. 1929 г.) – известный французский певец и композитор, автор песен, особенно популярных в 1960–1970 гг.

22

Игра в шары, или петанк, популярна во Франции. Игроки двух команд по очереди бросают металлические шары так, чтобы их шар оказался рядом с маленьким деревянным шаром (кошонетом), за это начисляется одно очко. Можно задеть кошонет или сбить шар соперника. Выигрывает та команда, шары которой в конце игры оказались ближе к деревянному шару, чем шары соперника. Игра продолжается до 13 очков.

23

Рами – карточная игра, цель которой – как можно скорее избавиться от своих карт, составляя из них различные комбинации. Побеждает тот, у кого первого не окажется на руках карт.

24

До 1562 г. начало нового года было принято отмечать 1 апреля. Затем папа Григорий XIII ввел для всех христиан григорианский календарь, согласно которому новый год отсчитывался от 1 января. Тех, кто противился нововведению и продолжал встречать Новый год 1 апреля, стали называть «апрельскими дураками» или «апрельскими рыбами», потому что в это время Солнце находится в созвездии Рыб. С тех пор в виде первоапрельской шутки французы подвешивают друг другу на спину бумажные рыбы.

25

Генрих IV родился в 1553 г. в По (историческая область Беарн, граничащая с Баскскими землями).

26

2CV – малолитражная машина (2 л. с.) марки «Ситроен», выпускавшаяся во Франции с 1948 по 1990 г.

27

Типичное блюдо во французских ресторанах середины XX в. – углубление в центре разрезанной пополам небольшой дыни заполняется портвейном.

28

Популярная французская фирма продажи одежды по каталогу Trois suisses (фр. «Три швейцарца»), существующая с 1932 г.

29

Наполеондор (фр. Napoléon d’or, букв. «золотой Наполеон»), или Наполеон, – золотая монета с профилем Наполеона Бонапарта 900-й пробы достоинством в 20 франков, которая выпускалась во Франции с 1803 по 1914 г.

30

«Мари-Клэр» – международный ежемесячный журнал для женщин, выходит во Франции с 1937 г., а с 1941 г. в Великобритании. В настоящее время печатается во многих странах и на многих языках.

31

«Активарол» – пищевая добавка в виде жидкости. Улучшает состояние костей, соединительных тканей, стимулирует образование эритроцитов.

32

Отель «Негреско» – знаменитый отель класса «люкс» в бухте Ангелов на набережной Ниццы, символ Лазурного Берега. Он был открыт в 1913 г. и получил название по фамилии своего владельца, румына Анри Негреско.

33

Белот – карточная игра для четверых участников или двух парных команд, появилась в странах Средиземноморья в начале XX века и с тех пор стала очень популярной. Цель игры – набрать максимум очков с партнером, используя ряд специфических приемов. Побеждает команда, первой набравшая 501/701/1001 очко.

34

Майское дерево – по средневековой традиции, украшенное дерево или высокий столб, устанавливается ежегодно к первому мая на площадях в деревнях и городах Европы как символ плодородия. Вокруг дерева обычно устраиваются хороводы и состязания. Иногда такое дерево парень ставит в виде признания в любви у дома приглянувшейся ему девушки. В данном случае это – метафора любовного свидания.

35

«Индианский университет» (англ.).

36

Дебора Керр (1921–2007) – знаменитая британская актриса, обладательница многочисленных кинопремий.

37

Канал TMC – развлекательный телевизионный канал, основанный в Монако в 1954 г., ныне принадлежащий французскому медиа-холдингу TF1. Первым репортажем была трансляция свадьбы принца Монако Ренье III и американской кинозвезды Грейс Келли.

38

Ла-Корниш (от фр. «Горная дорога») – живописная приморская дорога, которая проходит по горам вдоль средиземноморского побережья во Франции. В Марселе она тянется на 5 км и включает в себя трехкилометровый отрезок, который был переименован в честь президента Кеннеди.

39

Мост-паром, или мост с паромом (ажурный мост с подвесной гондолой), был построен в Старом порту, в центральном районе Марселя в 1905 г. по проекту Фердинана Арнодена и разрушен во время бомбардировок в 1944 г.

40

Лис Готи, настоящее имя Алиса Готье (1900–1994) – популярная французская певица.

41

Элиан Селис (1914–1962) – бельгийская певица и актриса.

42

His Master’s Voice (англ. «Голос его хозяина») – с 1899 г. знаменитая британская торговая марка граммофонов. Ее логотип: собака, слушающая голос своего покойного хозяина.

43

Соссе-ле-Пен – коммуна в департаменте Буш-дю-Рон на юге Франции.

44

Баскский берет – традиционный головной убор арагонских и наваррских пастухов из долин на границе Франции и Испании в Пиренеях. В середине XIX в. Наполеон III, наблюдая за строительством своей летней резиденции в Биаррице, заметил, что баскские рабочие носят плоские круглые шапочки из толстой шерсти, и именно он их назвал баскскими беретами.

45

Федеральная крепость Ульма – комплекс оборонительных сооружений, возведенных в 1838–1859 гг. Германским союзом для укрепления государственной безопасности.

46

Баден-Вюртемберг – земля на юго-западе Германии, столица город Штутгарт.

47

Фульда – город федеральной земли Гессен расположен на реке Фульда, откуда получил свое имя, в 100 км от Франкфурта-на-Майне. Практически – это географический центр Германии.

48

Имеется в виду модель автомобиля «Пежо-404», которую компания начала выпускать в 1960 г.

49

Имеется в виду Анн-Эмон Жискар д’Эстен, жена президента Франции Валери Жискар д’Эстена (1974–1981), которая часто сопровождала мужа в его официальных визитах и сама занималась благотворительностью.

50

«Пейтон Плейс» (1957) – фильм американского режиссера Марка Робсона. Видимо, имеется в виду актер Расс Тэмблин.

51

Фотороман, фотоновелла или фотокомиксы – форма последовательного повествования, где вместо иллюстраций используются фотографии, а облачка с текстом представляют реплики персонажей.

52

Порода голубей, разведенная в Индии, которая славится роскошными пышными хвостами.

53

Грейс Келли (1929–1982) – известная американская актриса, в 1956 г. вышла замуж за князя Монако Ренье III.

54

«Ля-Редут» – французская торговая фирма, основанная в 1837 г. Жозефом Полле.

55

14 июля – День взятия Бастилии – национальный праздник, установленный во Франции в 1880 г., общий выходной день.

56

Машина-метла – машина организаторов шоссейных велогонок, идущая в хвосте группы и подбирающая спортсменов, сошедших с дистанции.

57

Palm Beach (англ.) – Палм-Бич, курортный городок на юго-востоке штата Флорида с пальмовыми рощами и частными пляжами, к северу от Майами, очень популярный среди самых богатых людей Америки.

58

Жискар д’Эстен Валери (1926–2020) – политический деятель, президент Пятой Французской республики (1974–1981).

59

Пулидор Раймон (1936–2019), по прозвищу Пу-Пу – профессиональный велогонщик, всю жизнь выступавший за команду фирмы велосипедов «Мерсье», несколько раз приходил вторым в соревновании «Тур де Франс».

60

Баррем – административный центр кантона Баррем в регионе Прованс – Альпы – Лазурный Берег.

61

Имеется в виду известный американский фильм «Дьявол в четыре часа» (1961) М. ЛеРоя о превратностях судьбы, которые могут поджидать любого человека.

62

«Золото для мужчин» (англ.).

63

«Инноченти» – марка автомобилей одной из самых известных итальянских машиностроительных компаний, основанной в Милане в 1930-х гг. предпринимателем Фердинандо Инноченти.

64

Кольмар – третий по размеру и численности населения город в Эльзасе на северо-востоке Франции, рядом с границей с Германией.

65

Ja (нем.) – Да.

66

Пикон – аперитив из свежих апельсинов и дистиллированного алкоголя, который в некоторых регионах Франции смешивают с пивом и получают сладкий напиток со вкусом цитрусовых.

67

Дезире (от Desire фр. – желание) – женское имя, буквально долгожданная, желанная.

68

Имеется в виду Четвертая республика – период французской истории с 1946 по 1958 г., который определяется принятой в 1947 г. новой Конституцией.

69

Пескопагано – городок в регионе Базиликата на юге Италии. Население 2145 человек, площадь 69 км^2.

70

Уильям Холден (1918–1981) – популярный американский актер, лауреат премии «Оскар», шесть раз входил в десятку самых популярных актеров США (1954–1958, 1960).

71

«Рок-Фоли, Рок-н-Ролл» (1956) – музыка композитора Р. Эммерехтса (1908–1992).

72

Мартенс Фредди (род. 1952) – бельгийский велогонщик, один из сильнейших спринтеров 1970-х годов.

73

Танцовщица – прием езды на велосипеде, стоя на педалях.

74

Пелетон – основная группа велогонщиков в групповой шоссейной гонке.

75

Спринт – гонка на короткую дистанцию (два-три круга, 1 км) без учета времени, в которой главную роль играет место гонщика на финише.

76

Плотина Кастийон была построена в 1929 г. в департаменте Альпы Верхнего Прованса недалеко от Кастеллана. Водохранилище плотины образовало 150 млн куб. м. озера Кастийон.

77

Больница «Ла-Тимон» – крупнейшая больница в Марселе. Нынешние здания построены в 1973 г. на месте старой больницы, открытой в 1869 г.

78

Парк Борели – один из самых примечательных садов Франции, площадью 17 гектаров, включает в себя регулярный парк с фонтанами и скульптурами, английский ландшафтный парк с прудом и розарием, уменьшенную копию базилики Нотр-Дам-де-ля-Гард и ипподром с гольф-клубом. Он расположен в двух шагах от пляжей Прадо и набережной Корниш-Кеннеди.

79

Такого лекарства не существует.

80

Улица Канебьер – центральная улица Марселя, протяженностью в 1 км, от Старого порта до церкви Святого Павла.

81

Остров Иф расположен в Средиземном море, в 4 км от Марселя. В XVI в. там был построен форт для обороны города от атак с моря, который затем стал использоваться как тюрьма для особо опасных преступников. Известность острову принес роман Дюма «Граф Монте-Кристо» (1845), где описано, как Эдмон Дантес много лет содержался в этой тюрьме, именуемой Замок Иф.

82

Рокар Мишель (1930–2016) – известный политик, сторонник социалистической партии, премьер-министр Франции в правительстве Ф. Миттерана (1988–1991).

83

Хамфри Богарт (1899–1957) – американский актер, названный Американским институтом киноискусства лучшим актером в истории американского кино.

84

«Нис-Матен» – утренняя городская газета Ниццы.

85

Справочник «Мишлен» выпускает компания, производящая шины с тем же названием. Изначально это был справочник для автомобилистов, но с 1926 г. в него включили раздел про рестораны, которым присваиваются звезды – категория качества. Сегодня оценка «Мишлен» – важнейшая из ресторанных рейтингов.

Content

Себастьян Жапризо
Убийственное лето

Палач

Жертва

Свидетель

Обвинительное заключение

Приговор

Казнь

Примечания