Себастьян Жапризо

Ловушка для Золушки

Sébastien Japrisot

PIÈGE POUR CENDRILLON

© Éditions Denoël, 1962

© ООО «Издательство К. Тублина», 2018

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2018

© А. Веселов, оформление, 2018

Я готова убить

Давным-давно жили-были три маленькие девочки: одну звали Ми, вторую – До, а третью – Ля. И была у них крестная, от которой вкусно пахло; она никогда их не ругала, если они не слушались, и называли они ее крестная Мидоля.

Как-то раз они гуляют во дворе. Крестная целует Ми, но не целует ни До, ни Ля. Как-то раз они играют в свадьбу. Крестная выбирает невестой Ми, но никогда не выбирает ни До, ни Ля. Как-то раз им грустно-прегрустно. Крестная уезжает, она плачет вместе с Ми, но не говорит ни слова ни До, ни Ля.

Из трех девочек Ми – самая красивая, До – самая умная, а Ля скоро умрет.

Похороны Ля – большое событие в жизни Ми и До. Много свечей, много шляп на столе. Гробик Ля выкрашен в белый цвет, земля на кладбище рыхлая. Человек роет яму, на нем куртка с золотыми пуговицами. Крестная Мидоля вернулась. Она говорит Ми, которая ее целует: «Любовь моя». Она говорит До: «Ты испачкаешь мне платье».

Проходит много лет. Крестная Мидоля, о которой говорят шепотом, живет далеко-далеко, присылает письма с орфографическими ошибками. Сперва она бедная и делает туфли для богатых дам. Потом разбогатела и делает туфли для бедных дам. Потом у нее стало много-много денег, и она покупает красивые дома. Потом умер дедушка, и она приезжает в огромном автомобиле. Она дает Ми примерить свою красивую шляпу; она смотрит на До, но не узнает ее. На кладбище рыхлая земля, и человек бросает ее в дедушкину яму, на нем куртка с золотыми пуговицами.

После До станет Доменикой, Ми – далекой Мишель, которая иногда приезжает на каникулы, она дает примерить своей кузине До красивые кружевные платья. Стоит Ми открыть рот, как все приходят в восторг; она получает письма от крестной, которые начинаются словами «Моя любимая девочка», она плачет на могиле матери. На кладбище земля рыхлая, крестная все время обнимает за плечи Ми, Мики, Мишель, что-то нежно ей шепчет, но что именно, До не слышит.

Позже Ми ходит в черном, потому что у нее больше нет мамы, она говорит До: «Мне очень-очень нужно, чтобы меня любили». Ми сама все время цепляется за руку До, когда они идут гулять. Ми говорит кузине: «Если ты меня обнимешь и поцелуешь, я никому не скажу, я женюсь на тебе».

Еще позже, года два, а может, и три спустя, Ми целует своего отца на бетонной полосе аэродрома возле огромной птицы, которая унесет его далеко-далеко, туда, где живет крестная Мидоля, в страну свадебных путешествий, в город, который До ищет на географической карте, водя по ней пальцем.

А еще позже Ми можно будет увидеть только на фотографиях в глянцевых журналах. Вот здесь у нее длинные темные волосы, она входит в бальном платье в огромный зал – весь в мраморе и позолоте. А вот здесь она, вытянув длинные ноги, лежит в белом купальнике на палубе белой яхты. Вот она ведет маленькую открытую машину, куда набились, тесно прижавшись друг к другу и размахивая руками, молодые парни. Иногда у нее красивое грустное лицо, брови над прелестными светлыми глазами слегка нахмурены, но это из-за солнца, которое слепит на снегу. Иногда она улыбается близко-близко, глядя прямо в объектив, и подпись по-итальянски сообщает, что когда-нибудь она станет одной из самых богатых девушек в стране. Еще позже крестная Мидоля умрет, как умирают феи, в своем палаццо во Флоренции, Риме или на берегу Адриатики. Такую сказку сочинила себе До, хотя она уже не маленькая и знает, что все это выдумки.

Пусть правды в этой сказке немного, но вполне достаточно, чтобы не спать по ночам. А крестная Мидоля вовсе не фея, а просто богатая старуха, которая по-прежнему пишет с ошибками, и видела ее До только на похоронах, и вовсе она ей не крестная, да и Ми ей тоже не кузина; такое говорят только детям прислуги, как До, как Ля, потому что это так мило и никому не обидно.

До уже двадцать лет, столько же и маленькой принцессе с длинными волосами на журнальных фотографиях. Каждый год на Рождество До получает в подарок туфельки, сшитые во Флоренции. Наверное, поэтому она считает себя Золушкой.

Меня убили

Внезапная вспышка белого света режет мне глаза, точно бритва. Кто-то склоняется надо мной, чей-то голос вонзается мне прямо в голову, я слышу крики, отдающиеся эхом в далеких коридорах, но знаю – это кричу я сама. Я вдыхаю черноту, кишащую чужими лицами и шепотами, – и я умираю заново, уже счастливая.

Через мгновенье – день, неделю, год – свет снова ложится на закрытые веки, руки горят, горит рот, горят глаза. Меня катят по пустым коридорам, я снова кричу, чернота.

Иногда боль собирается в одной точке, в затылке. Иногда я чувствую, что меня двигают, куда-то катят, и боль огненным потоком растекается по жилам, иссушая кровь. Во тьме часто появляются огонь и вода, но мне уже не больно. Огненная пелена меня пугает. Снопы водяных струй холодные, но приятные, когда спишь. Мне хочется, чтобы лица стерлись, а шепот стих. Когда я вдыхаю ртом черноту, мне хочется, чтобы она сгустилась, хочется нырнуть глубоко-глубоко в ледяную воду и больше не всплывать.

Но неожиданно я возвращаюсь, боль выталкивает тело на поверхность, белый свет бритвой режет глаза. Я вырываюсь, ору, слышу издалека свои крики, и голос, который вонзается мне в голову, что-то резко говорит, но я не понимаю слов.

Чернота. Лица. Шепот. Мне хорошо. Девочка моя, если не перестанешь, я ударю тебя по лицу папиными, желтыми от табака пальцами. Птенчик мой, зажги папе сигарету, огонь, подуй на спичку, огонь.

Свет. Боль в руках, во рту, в глазах. Не шевелитесь. Не шевелитесь, деточка. Так, тихонько. Больно не будет. Кислород. Тихонько. Так, вот умница, умница.

Чернота. Женское лицо. Дважды два четыре, трижды два шесть, линейка бьет по рукам. Выходим парами. Открывай шире рот, когда поешь. Все лица выходят парами. Где медсестра? Не смейте шептаться в классе. Когда будет хорошая погода, пойдем купаться. Она говорит? Сперва она бредила. После пересадки жалуется на руки, нет, на лицо не жалуется. Море. Если заплывешь далеко, можно утонуть. Она жалуется на мать, на какую-то учительницу, которая била ее по пальцам линейкой. Волны катятся у меня над головой. Вода, волосы в воде, ныряй, всплывай, свет.

Я всплыла сентябрьским утром, лежа на спине на свежих простынях, лицо и руки уже не горят, они просто теплые. Возле моей кровати – окно, на стене напротив – огромный солнечный блик.

Подошел мужчина, он очень ласково говорил со мной, совсем недолго. Он просил меня быть умницей, стараться не шевелить головой и руками. Он говорил четко, почти по слогам. Такой спокойный, такой надежный. У него вытянутое костистое лицо, большие темные глаза. Вот только белый халат до боли слепит глаза. Он понял это, когда заметил, что я прикрываю веки.

В следующий раз он пришел в сером шерстяном пиджаке. Он снова говорил со мной. Просил моргнуть один раз, если я хочу ответить «да». Да, мне больно. Да, голова. Да, руки тоже. Он спросил, знаю ли я, что случилось. И увидел, как я в отчаянии распахнула глаза.

Он ушел, пришла сестра сделать укол, чтобы я заснула. Она большая, большие белые руки. Я поняла, что ее лицо открыто, а мое нет. Я попыталась определить, есть ли на коже бинты или мазь. Мысленно я проследила – виток за витком – всю повязку. Она обвивала шею, переходила на затылок, на макушку, закрывала лоб, огибая глаза, снова спускалась к подбородку, виток, еще виток. Я заснула.

В следующие дни я превратилась в существо, которое перевозят с места на место, кормят, катят по коридорам, которое отвечает «да», моргнув один раз, и «нет», моргнув два раза, которое не хочет кричать, но истошно орет на перевязках, которое пытается глазами задать терзающие его вопросы, которое не может ни говорить, ни шевелиться; просто животное, тело которого очищают мазями, а ум – уколами, нечто безрукое и безликое: никто.

– Через две недели снимем повязки, – сказал доктор с костистым лицом. – Честно говоря, даже немного жаль, вы мне очень нравитесь в виде мумии.

Он назвал мне свое имя – Дулен. Радовался, что через пять минут мне удалось его запомнить, а еще больше радовался, что я могу его правильно произнести. Сначала, когда он склонялся надо мной, он говорил: «мадемуазель», «деточка», «умница». Я повторяла за ним: «мадекласс», «делинейка», «утаблица»; умом я понимала, что таких слов не существует, но одеревеневшие губы произносили их помимо воли. Позднее он скажет, что у меня в голове «словесный винегрет», что это меньшая из моих бед и что это быстро пройдет.

И правда, мне потребовалось меньше полутора недель, чтобы узнавать со слуха глаголы и прилагательные. На имена нарицательные ушло на несколько дней больше. Но распознавать имена собственные я так и не научилась. Я могла повторять их правильно, как и остальные слова, но они ничего не вызывали у меня в памяти, кроме того, что мне сказал сам доктор Дулен. За исключением некоторых из них – например, Париж, Франция, Китай, площадь Массена или Наполеон, – все они были замурованы в прошлом, которого я не помнила. Я заучивала их заново, ничего другого не оставалось. Однако мне не пришлось объяснять, что такое «есть», «ходить», «автобус», «череп», «клиника» или любые слова, которые не означали конкретного человека, конкретное место или конкретное событие. Доктор Дулен говорил, что это нормально, что мне не стоит беспокоиться.

– Вы помните мое имя?

– Я помню все, что вы говорили. Когда мне разрешат посмотреть на себя?

Он отошел, я попыталась проследить за ним взглядом, но глаза заболели. Он вернулся с зеркалом. Я посмотрела: вот она я, два глаза и рот посреди маскипанциря, обмотанной белыми бинтами.

– Уйдет не меньше часа, чтобы снять все это. Но там прячется нечто очень красивое.

Он держал передо мной зеркало. Я полусидя опиралась на подушки; руки, вытянутые вдоль тела, были привязаны к кровати.

– А руки мне развяжут?

– Скоро. Нужно постараться быть умницей и не слишком шевелиться. Их будут фиксировать только на время сна.

– Вижу глаза. Они голубые.

– Да, голубые. А теперь и правда будьте умницей. Не двигайтесь и ни о чем не думайте. Спите. Я вернусь днем.

Зеркало исчезло, а вместе с ним и существо с голубыми глазами и ртом. Передо мной снова появилось длинное костистое лицо.

– Баю-баюшки, мумия.

Я почувствовала, что из полусидячего положения опускаюсь в лежачее. Мне хотелось увидеть руки доктора. Лица, руки, глаза – все это сейчас очень важно. Но он уже ушел, а я заснула без укола, совсем разбитая, повторяя имя, такое же незнакомое мне, как и все остальные, – мое собственное имя.

– Мишель Изоля. Меня зовут Ми, или Мики. Мне двадцать лет. В ноябре будет двадцать один.

Я родилась в Ницце. Мой отец по-прежнему там живет.

– Не спешите, мумия. Вы глотаете половину слов и переутомляетесь.

– Я помню все, что вы говорили. Я прожила много лет в Италии со своей тетей, она умерла в июне. Три месяца назад я получила ожоги во время пожара.

– Я говорил иначе.

– У меня была машина марки «эм-джи». Номер ти-ти-икс шестьдесят шесть – сорок три – тринадцать. Белого цвета.

– Молодец, мумия.

Я хотела удержать его, но резкая боль пронзила тело, снизу вверх от руки до самого затылка. Он никогда не задерживался дольше нескольких минут. Потом мне давали пить и заставляли спать.

– Машина была белая. Марки «эм-джи». Номер ти-ти-икс шестьдесят шесть – сорок три – тринадцать.

– А дом?

– Дом стоял на мысе Кадэ. Это между Ла-Сьота и Бандолем. Двухэтажный. Три комнаты и кухня внизу, три комнаты и две ванные наверху.

– Не так быстро. А ваша спальня?

– Она выходила на море и на городок, который называется Ле-Лек. Стены выкрашены в голубой и белый цвета. Говорю же вам, это идиотизм. Я прекрасно помню все, что вы говорили.

– Это важно, мумия.

– Важно, что я всего лишь повторяю за вами. Никаких воспоминаний не возникает, одни слова.

– Хотите повторить их по-итальянски?

– Нет. Я помню camera, casa, machine, bianca[1]. Я вам уже их говорила.

– На сегодня довольно. Когда будете себя лучше чувствовать, я покажу вам фотографии. Мне привезли три большие коробки. Я знаю вас, мумия, лучше вас самой.

Через три дня после пожара меня оперировал в Ницце врач по фамилии Шавер. Доктор Дулен заявил, что с неподдельным восхищением наблюдал, как Шавер исправляет последствия двух кровоизлияний, случившихся у меня в тот день, – невероятно тонкая работа, но такой операции ни одному хирургу не пожелаешь.

Я находилась в клинике доктора Динна в Булонском лесу, куда меня перевели через месяц после первой операции, в самолете произошло третье кровоизлияние, потому что за четверть часа до посадки пилоту пришлось резко набрать высоту.

– Доктор Динн занялся вами, когда пересадка кожи больше не внушала опасений. Он сделал вам хорошенький носик. Я видел слепок. Уверяю вас, просто прелесть.

– Расскажите о себе.

– Я шурин доктора Шавера. Работаю в больнице Святой Анны. Я не отхожу от вас с того самого дня, как вас привезли в Париж.

– А что мне делали?

– Здесь? Хорошенький носик, мумия.

– А до того?

– Это не имеет значения, раз вы тут. Радуйтесь, что вам двадцать лет.

– Но почему ко мне никого не пускают? Если я, например, увижу отца или кого-нибудь из старых знакомых, меня наверняка как следует тряхнет, и я разом все вспомню.

– Умеете же вы подобрать правильное слово, деточка. Вас действительно крепко тряхнуло, моя милая, и не раз, причем досталось именно голове, что и подпортило нам все дело. Так что теперь с визитами лучше повременим. – Он улыбнулся, осторожно потянулся рукой к моему плечу, секунду подержал, едва касаясь. – Не волнуйтесь, мумия. Все будет хорошо. Через какое-то время воспоминания будут по очереди возвращаться, потихоньку и безболезненно. Существует столько же видов амнезии, сколько тех, кто лишился памяти. Но у вас очень щадящий вариант. Ретроградная частичная амнезия без нарушения речи, даже без заикания, но настолько обширная и глубокая, что дыра просто не может не затягиваться. Пока не станет совсем-совсем крошечной.

Большим и указательным пальцами он показал маленький промежуток. Потом улыбнулся и нарочито медленно встал со стула, чтобы мне не пришлось резко переводить взгляд.

– Ведите себя хорошо, мумия.

И вот наступил тот день, когда я вела себя настолько хорошо, что меня перестали три раза в день травить снотворным, растворенным в бульоне. Это произошло в конце сентября, спустя три месяца после несчастного случая. Я могла притворяться, что сплю, пока память билась в железной клетке, ломая себе крылья.

В этой памяти хранились улицы, залитые солнцем, пальмы вдоль моря, школа, классная комната, учительница с затянутыми в пучок волосами, шерстяной красный купальник, ночи, подсвеченные огнями иллюминации, военные оркестры, шоколад, который протягивал американский солдат, а дальше – провал.

Потом страшная вспышка белого света, руки медсестры, лицо доктора Дулена.

Иногда очень ясно, с невыносимой и пугающей четкостью, мне представлялись руки мясника с толстыми, но при этом ловкими пальцами, одутловатое лицо, бритая голова. Это были руки и лицо доктора Шавера, которые я видела между двумя провалами, двумя комами. Воспоминание относилось к середине июля, когда он вернул меня в этот белый, равнодушный, непонятный мир.

Я считала в уме, закрыв глаза; затылок нестерпимо болел, упираясь в подушку. Передо мной плыли цифры, как на черной школьной доске. Сейчас мне двадцать лет. Американские солдаты, по словам доктора Дулена, раздавали шоколад девчушкам примерно в 1944-м или 1945-м. Мои воспоминания обрывались где-то на пятом или шестом году моей жизни. Пятнадцать лет стерлись начисто.

Я автоматически запоминала имена собственные, потому что они ничего не значили, не имели никакого отношения к новой жизни, которую меня заставляли вести. Жорж Изоля, мой отец. Firenze, Roma, Napoli[2]. Ле-Лек, мыс Кадэ. Все напрасно, и позднее доктор Дулен объяснил мне, что биться головой о стенку бесполезно.

– Мумия, я же велел вам не тревожиться. Если имя отца вам ни о чем не говорит, значит, вы забыли и отца, и все остальное. Имя уже не имеет значения.

– Но когда я говорю «река» или «лиса», я же понимаю, о чем идет речь. Разве после того, что случилось, я видела реку или лису?

– Послушайте, деточка, когда вы поправитесь, обещаю, мы подробно поговорим на эту тему. А пока что вы должны быть умницей. Просто уясните для себя, что в голове у вас происходит определенный, хорошо исследованный и описанный, можно даже сказать, рядовой процесс. Каждое утро я вижу с десяток стариков, которых никто не бил по голове, но все они находятся примерно в таком же положении. Пять-шесть первых лет жизни – предел их памяти. Помнят школьную учительницу, но забыли собственных детей и внуков. Однако это не мешает им играть в карты. У них почти ничего не осталось в голове, но правила игры в белот сохранились, и скручивать сигареты они не разучились. Ничего не попишешь. Вы поставили нас в тупик своей амнезией сенильного типа, как у стариков. Будь вам лет сто, я пожелал бы вам доброго здоровья и поставил крест на вашем лечении. Но вам-то всего двадцать. И нет даже ни единой вероятности на миллион, что вы навсегда останетесь в таком состоянии. Понятно?

– Когда я смогу увидеть отца?

– Скоро. Через несколько дней с головы снимут эту средневековую штуковину. А там видно будет.

– Мне хочется знать, что именно произошло.

– Не сейчас, мумия. Я сперва должен кое в чем убедиться наверняка, а слишком долгий разговор вас утомит. Итак, номер вашей машины?

– Шестьдесят шесть – сорок три – тринадцать ти-ти-икс.

– Вы нарочно говорите не в том порядке?

– Да, нарочно! с меня хватит! Хочу пошевелить пальцами! Хочу увидеть отца! Хочу выбраться отсюда! А вы заставляете меня без конца повторять всякие глупости! Каждый день! Хватит с меня!

– Ведите себя благоразумно, мумия.

– Не называйте меня так!

– Прошу вас, успокойтесь!

Я подняла руку, огромный гипсовый кулак. В тот вечер, по их словам, у меня случился «кризис». Прибежала медсестра. Мне снова привязали руки. Доктор Дулен стоял передо мной, прислонившись к стене, и смотрел на меня в упор с обидой и возмущением.

Я орала, сама не понимая, на кого я злюсь – на него или на себя. Мне сделали укол. Я видела, как пришли другие сестры и врачи. Кажется, тогда я впервые по-настоящему задумалась о том, как выгляжу.

Я словно воспринимала себя глазами тех, кто на меня смотрит, будто я раздвоилась в этой белой палате, на этой белой кровати. Бесформенное существо с тремя отверстиями, уродливое, истошно вопящее, стыд и позор. Я выла от ужаса.

Доктор Динн приходил ко мне все следующие дни и разговаривал со мной как с пятилетней девочкой, ужасно избалованной и весьма несносной, которую нужно защищать от самой себя.

– Еще одно такое представление, и я не отвечаю за то, что мы увидим, сняв повязки. Тогда пеняйте только на себя.

Доктор Дулен не приходил целую бесконечную неделю. Я сама несколько раз требовала, чтобы он заглянул ко мне. Сестра-сиделка, которой наверняка досталось после моего «кризиса», еле-еле отвечала на мои вопросы. Она отвязывала мне руки на два часа в день и все эти два часа не сводила с меня подозрительного и недовольного взгляда.

– Это вы здесь дежурите, когда я сплю?

– Нет.

– А кто?

– Другая.

– Я хочу видеть отца.

– Вам еще нельзя.

– Я хочу видеть доктора Дулена.

– Доктор Динн больше не разрешает.

– Расскажите мне что-нибудь.

– Что именно?

– Не важно. Поговорите со мной.

– Это запрещено.

Я смотрела на ее большие руки, которые казались мне красивыми и успокаивающими. Она почувствовала мой взгляд и, кажется, смутилась.

– Перестаньте следить за мной.

– Это как раз вы за мной следите.

– Приходится.

– Сколько вам лет?

– Сорок шесть.

– А сколько времени я здесь?

– Семь недель.

– И все эти семь недель вы ко мне приставлены?

– Да. Хватит, мадемуазель.

– А как я себя вела в первые дни?

– Вы не двигались.

– Я бредила?

– Бывало.

– И что я говорила?

– Ничего интересного.

– Ну что, например?

– Я уже не помню.

В конце следующей недели, показавшейся мне целой вечностью, в палату вошел доктор Дулен с коробкой под мышкой. На нем был мокрый плащ, который он не снял. В оконные стекла рядом с кроватью стучал дождь.

Он подошел, слегка коснулся, как обычно, моего плеча, произнес:

– Добрый день, мумия.

– Я давно вас жду.

– Знаю, – сказал он. – Я даже получил подарок.

Он объяснил, что после моего «кризиса» кто-то прислал ему цветы. К букету – георгины, которые так любит его жена, – прилагался небольшой брелок для ключей от машины. Он показал мне его. Круглый, из золота, с вмонтированным крохотным будильником. Очень удобно, когда паркуешься в «синей зоне» и нужно платить по времени.

– Это подарок моего отца?

– Нет. Одной дамы, которая заботилась о вас после смерти вашей тети. За последние годы вы видели ее гораздо чаще, чем отца. Ее зовут Жанна Мюрно. Она приехала за вами сюда, в Париж. Справляется о вас по три раза на дню.

Я призналась, что это имя мне ничего не говорит. Он взял стул, поставил его возле моего изголовья, завел будильничек на брелоке и положил его на кровать возле моей руки.

– Он зазвонит через четверть часа, и тогда мне будет пора уходить. Вы в порядке, мумия?

– Я бы предпочла, чтобы вы меня больше так не называли.

– С завтрашнего дня не буду. Утром вас отвезут в операционную, снимут повязки. Доктор Динн полагает, что все хорошо зажило.

Он открыл коробку, которую принес с собой. Там были фотографии, мои фотографии. Он стал показывать их мне одну за другой, следя за моим взглядом. Похоже, он не надеялся, что я хоть что-то вспомню. Я и не вспомнила. Я видела темноволосую девушку, очень красивую, очень улыбчивую, стройную и длинноногую; на одних фотографиях ей было лет шестнадцать, на других – восемнадцать.

Снимки были великолепные, глянцевые, но наводили на меня ужас. Я даже не пыталась вспомнить ни это лицо со светлыми глазами, ни сменяющиеся пейзажи, которые показывал мне доктор. С самой первой фотографии я поняла, что все впустую. С одной стороны, я была счастлива, жадно разглядывала себя, но с другой – ни разу еще не чувствовала себя такой несчастной с той самой минуты, когда открыла глаза и увидела белый свет лампы. Мне хотелось и плакать, и смеяться. Наконец я заплакала.

– Ну, лапочка, не глупите.

Он сложил фотографии в коробку, хотя мне не терпелось снова их просмотреть.

– Завтра покажу вам другие снимки, где вы уже не одна, а вместе с Жанной Мюрно, тетей, отцом, друзьями, которые были у вас три месяца назад. Не особенно надейтесь, что они воскресят для вас прошлое. Но все-таки помогут.

Я согласилась и сказала, что доверяю ему. Брелок возле моей руки зазвенел.

Из операционной я вернулась на своих ногах, меня вели под руки сиделка и ассистент доктора Динна. Тридцать шагов по коридору – из-под салфетки, которой мне прикрыли голову, я видела только плитки пола. Черные и белые квадраты в шахматном порядке Меня отвели в постель; руки устали даже больше, чем ноги, потому что еще были в гипсе.

Меня усадили в кровати, подложив под спину подушки, в палате появился доктор Динн в пиджаке, невысокий толстячок с остатками шевелюры. Он выглядел довольным. Он смотрел на меня с любопытством, внимательно следя за каждым движением. Мое голое лицо без повязок казалось мне холодным, как лед.

– Я хочу на себя посмотреть.

Он подал знак медсестре. Та принесла зеркало, в которое я смотрелась две недели назад, закованная в панцирь.

Мое лицо. Глаза в глаза. Прямой короткий нос. Обтянутые гладкой кожей скулы. Пухлые губы, приоткрытые в тревожной, слегка плаксивой полуулыбке. Кожа вовсе не мертвенно-бледная, как я ожидала, а розовая, словно только что вымытая. В целом довольно приятная внешность, хотя ей недоставало естественности, поскольку я боялась пошевелить лицевыми мускулами. Легкий азиатский оттенок из-за высоких скул и вытянутых к вискам внешних уголков глаз. Мое неподвижное, непривычное лицо, по которому скатились две горячие слезы, потом еще две и еще. Мое собственное лицо поплыло перед глазами и растаяло.

– Волосы быстро отрастут, – говорила сиделка. – Посмотрите, как они выросли всего за три месяца под повязкой. И ресницы тоже станут длиннее.

Ее звали мадам Раймонд. Она изо всех сил старалась причесать меня: укладывала коротенькие прядки, скрывавшие шрамы, одну за другой, чтобы придать волосам объем. Она протирала мне лицо и шею ватой. Приглаживала брови. Похоже, она уже не сердилась на меня за «кризис». И каждый день прихорашивала меня, точно перед свадьбой. Она говорила:

– Вы похожи на буддийского монаха и на Жанну д’Арк. Знаете, кто такая Жанна д’Арк?

Она принесла по моей просьбе большое зеркало и прикрепила к спинке кровати. Я смотрелась в него постоянно, прерываясь разве что на сон.

Охотнее всего она болтала со мной в долгие послеобеденные часы. Устраивалась возле меня на стуле, вязала, выкуривала сигарету, сидела так близко, что, стоило мне слегка наклонить голову, я видела в зеркале отражение двух наших лиц.

– Вы давно работаете сиделкой?

– Двадцать пять лет. Десять лет в этой клинике.

– А у вас бывали такие пациенты, как я?

– Многие хотят изменить себе нос.

– Я не об этом.

– Да, была одна женщина с амнезией, но уже давно.

– Она поправилась?

– Она была совсем старенькая.

– Покажите мне снова фотографии.

Она шла за коробкой, которую оставил доктор Дулен. Показывала мне по очереди снимки, которые не только не пробуждали никаких воспоминаний, но и не доставляли теперь такого удовольствия, как в первые минуты, когда я еще надеялась, что вот-вот вспомню продолжение событий, застывших на глянцевых прямоугольниках 9 на 13.

В двадцатый раз я смотрела на незнакомку, которой когда-то была, и теперь она нравилась мне куда меньше, чем девушка с короткими волосами в зеркале у изножья кровати.

Я разглядывала тучную женщину в пенсне с обвислыми щеками. Моя тетя Мидоля. Она никогда не улыбалась, всегда куталась в вязаную шаль и фотографировалась только сидя.

Я разглядывала Жанну Мюрно, которая целых пятнадцать лет ухаживала за моей тетей, а последние шесть-семь лет – и за мной, которая приехала в Париж, когда меня перевезли туда из Ниццы после операции. Это она пожертвовала мне кожу для пересадки – 25 на 25 сантиметров. Она каждый день посылала мне цветы, ночные рубашки, которыми я пока только любовалась, косметику, которой мне пока запретили пользоваться, бутылки шампанского, выстроившиеся в шеренгу вдоль стены, сласти – их мадам Раймонд раздавала в коридоре своим напарницам.

– Вы ее видели?

– Эту молодую даму? Да, много раз, около часа дня, когда хожу обедать.

– И как она выглядит?

– Как на фотографиях. Вы сами сможете увидеть ее через несколько дней.

– Вы с ней беседовали?

– Да, и не один раз.

– А что она вам говорила?

– «Берегите мою девочку». Она была доверенным лицом вашей тетушки, что-то вроде секретаря или экономки. Она заботилась о вас в Италии. Ваша тетушка уже едва двигалась.

На фотографиях Жанна Мюрно выглядела высокой, спокойной, довольно миловидной, со вкусом одетой и сдержанной. Был всего один снимок, где мы с ней вдвоем. Все в снегу. Обе в лыжных брюках и вязаных шапочках с помпонами. Несмотря на лыжи и улыбку девушки, которая была мной, фотография не создавала ощущения близости, дружбы.

– Похоже, здесь она на меня сердится.

Мадам Раймонд взяла снимок и уверенно кивнула:

– Думаю, вы не раз давали ей повод сердиться на вас. Знаете, вы были не промах…

– Кто вам такое сказал?

– В газетах читала.

– А, понятно…

В июльских газетах говорилось о пожаре на мысе Кадэ. Доктор Дулен хранил номера, в которых шла речь обо мне и второй девушке, но пока еще не хотел мне их показывать.

Эта вторая девушка тоже была на снимках из коробки. Туда попали все – большие и маленькие, милые и неприятные, но сплошь незнакомые мне, все с одинаковыми застывшими улыбками, от которых меня мутило.

– На сегодня хватит.

– Почитать вам что-нибудь?

– Письма отца.

От него пришло всего три письма, зато добрая сотня – от родственников и друзей, которых я теперь не знала. Желаем скорейшего выздоровления. Мы очень тревожимся. Я лишился покоя. Жду не дождусь, когда смогу снова обнять тебя. Дорогая Ми. Моя Мики. Милая Ми. Моя сладкая. Мой бедный малыш.

Письма отца были нежными, в меру обеспокоенными, сдержанными и совсем не такими, как я ожидала. Два парня писали по-итальянски. Еще один, подписавшийся Франсуа, уверял, что я принадлежу ему навеки и что он заставит меня забыть этот ад.

А вот Жанна Мюрно прислала только одну записку, за два дня до того, как с лица сняли маску. Мне отдали ее только сейчас с остальными письмами. Видимо, послание прилагалось к коробке засахаренных фруктов, комплекту изысканного белья или к маленьким часикам, уже надетым мне на запястье. В ней говорилось: «Моя Ми, любовь моя, мой маленький птенчик, ты не одинока, клянусь тебе. Не волнуйся. Не тревожься. Целую тебя. Жанна».

Это письмо перечитывать было не нужно. Я выучила его наизусть.

С меня сняли гипс и повязки, из-за которых я не могла шевелить пальцами. Надели белые перчатки из хлопка, мягкие и легкие, но рук не показали.

– Я теперь всегда буду ходить в таких перчатках?

– Самое главное – вы сможете пользоваться обеими руками. Кости не деформированы. При движении будет больно только первые дни. Ювелирная работа вам не под силу, но обычные жесты трудности не составят. В худшем случае перестанете играть в теннис.

Это сказал не доктор Динн, а один из двух врачей-ассистентов, которых он прислал в палату. Они говорили со мной очень жестко, очевидно, для моей же пользы, чтобы я не раскисла от жалости к себе.

Несколько минут меня заставляли сгибать и разгибать пальцы, я должна была сжимать ассистентам руку, а потом отпускать. Они ушли, назначив контрольный рентген через две недели.

В то утро врачи тянулись один за другим. Вслед за первыми двумя явился кардиолог, за ним – доктор Дулен. Я ходила взад-вперед по палате, заставленной цветами, в плотной шерстяной юбке и белой блузке. Кардиолог расстегнул мне блузку, чтобы послушать сердце («состояние вполне достойное»). Я думала о своих руках, которые скоро увижу сама, когда сниму перчатки. Я думала о высоких каблуках, которые сразу показались мне совершенно естественными. Но если все стерлось у меня из памяти, если я снова в каком-то смысле превратилась в пятилетнюю девочку, то логичнее предположить, что туфли на каблуках, чулки, помада должны меня удивлять, разве не так?

– Вы мне уже надоели, – говорил доктор Дулен. – Я сто раз повторял: не нужно восторгаться подобной ерундой. Если я сейчас приглашу вас в ресторан и вы будете правильно держать вилку, что это докажет? Что руки помнят лучше, чем голова? Или я посажу вас за руль своей машины, и вы, слегка помучившись с переключением скоростей, поскольку раньше не водили четыреста третий «пежо», поедете почти без усилий – как вам кажется, чего мы добьемся?

– Не знаю. Лучше вы сами мне скажите.

– Хорошо бы подержать вас здесь еще несколько дней. Увы, вас очень спешат забрать. У меня нет никаких законных оснований удерживать вас, разве что вы сами захотите. А я даже не уверен, что имею право вас об этом просить.

– Кто хочет меня забрать?

– Жанна Мюрно. Она говорит, что больше не выдержит.

– Я увижу ее?

– А зачем, по-вашему, тут устроили такой кавардак?

Он показал рукой на мадам Раймонд, складывавшую мои вещи, еще одну медсестру, которая уносила бутылки шампанского и стопки книг, которые мне так и не успели прочитать.

– Почему вы хотите, чтобы я осталась?

– Вы уходите отсюда с миловидным личиком, хорошо отрегулированным сердечком, руками, которые будут вас слушаться, да и ваша третья извилина лобной доли левого полушария, похоже, тоже в отличной форме, но я-то надеялся, что вы выпишетесь, прихватив с собой свои воспоминания.

– Третья – что?

– Третья извилина лобной доли мозга. Левое полушарие. Там произошло первое кровоизлияние. Вероятно, оно спровоцировало афазию[3], которую я наблюдал у вас поначалу. Но со всем остальным это никак не связано.

– Что значит – со всем остальным?

– Не знаю, возможно, виноват страх, который вы испытали во время пожара. Или шок. Когда дом загорелся, вы пытались выбраться наружу. Вас нашли в самом низу, у лестницы, с открытым переломом костей черепа, рана была больше десяти сантиметров. Но в любом случае амнезия, которой вы страдаете, никак не связана с черепно-мозговой травмой. Поначалу я грешил на нее, но потом понял, что дело в другом.

Я сидела на разобранной постели, положив на колени руки в белых перчатках. Я сказала ему, что хочу уйти отсюда, что я тоже больше не выдержу. Когда я увижу Жанну Мюрно и поговорю с ней, то сразу же все вспомню.

Он покорно развел руками:

– Она приедет днем. Наверняка захочет немедленно забрать вас. Если останетесь в Париже, я смогу принимать вас здесь, в клинике, или в своем частном кабинете. Если она увезет вас на юг, непременно свяжитесь с доктором Шавером.

Он говорил с обидой, и я понимала, что он на меня сердится. Я сказала, что буду часто приходить к нему, но если и дальше останусь взаперти в этой палате, то просто сойду с ума.

– Вы можете совершить только одну глупость, – сказал он мне. – Решить, что воспоминания вам не нужны и у вас впереди достаточно времени, чтобы накопить новые. Позднее вы сами об этом пожалеете.

Он ушел, оставив меня размышлять над его словами, хотя я уже и сама об этом задумывалась. С тех пор, как я обрела лицо, пятнадцать вычеркнутых из памяти лет беспокоили меня куда меньше. Еще оставалась боль в затылке – правда, вполне терпимая, – ощущение тяжести в голове, но и оно пройдет. Когда я смотрелась в зеркало, то становилась сама собой: раскосые, как у буддийского монаха, глаза, предвкушение новой жизни за стенами клиники – я была счастлива и нравилась себе. Тем хуже для той, другой, потому что теперь я вот такая.

– Все очень просто: когда я вижу себя в этом зеркале, я безумно себе нравлюсь, просто обожаю себя!

Я разговаривала с мадам Раймонд и кружилась по комнате, любуясь развевающейся юбкой. Но ноги моего восторга не разделяли: я чуть было не потеряла равновесие и в испуге остановилась – передо мной была Жанна.

Она стояла на пороге, держась за ручку двери: бесстрастное лицо, волосы светлее, чем я представляла, а бежевый костюм словно притягивал к себе солнце. Кроме того, рассматривая фотографии, я не отдавала себе отчета, насколько она высокая, почти на целую голову выше меня.

По правде говоря, ни ее лицо, ни весь облик не показались мне совершенно незнакомыми. На какое-то мгновение мне даже почудилось, что сейчас прошлое огромной волной накроет меня с головой. Наверное, у меня просто закружилась голова от вращения или от неожиданного появления женщины, которая выглядела странно знакомой, точно персонаж из мира снов. Я рухнула на кровать и инстинктивно, словно от стыда, закрыла лицо и волосы руками в белых перчатках.

Мадам Раймонд тут же деликатно вышла из палаты. Я увидела, как приоткрылись губы Жанны, услышала ее голос – мягкий, глубокий и такой же знакомый, как и ее взгляд. Она подошла и обняла меня:

– Не плачь.

– Не могу удержаться.

Я целовала ее в щеки, в шею, мне было обидно, что я могу прикоснуться к ней только через перчатки, я даже узнала запах ее духов, который тоже словно привиделся мне во сне. Я спрятала голову у нее на груди, стыдясь своих волос, а она нежно перебирала их и, наверное, видела скрытые под ними шрамы. Я пробормотала, что мне очень плохо, что я хочу уехать с ней, что она даже не представляет, как я ее ждала.

– Дай-ка мне посмотреть на тебя.

Я упиралась, но она заставила меня поднять голову, и ее взгляд дарил мне надежду, что все снова будет как раньше. Глаза у нее были золотистые, очень светлые, но где-то в глубине таилась странная неуверенность.

Она тоже знакомилась со мной заново и разглядывала меня с удивлением, в конце концов я не выдержала этого экзаменующего взгляда, попытки распознать во мне черты исчезнувшей девушки. Рыдая, я схватила ее за руки и оттолкнула от себя:

– Прошу вас, заберите меня отсюда. Не смотрите на меня так. Это я, Ми! Не смотрите на меня!

Она принялась целовать меня в голову, в волосы, приговаривая: «Моя милая, мой птенчик, мой ангел», – но тут пришел доктор Динн, которого явно привели в замешательство мои слезы и внушительный рост Жанны – когда она встала, то оказалась выше всех в палате, выше врача, его ассистентов и мадам Раймонд.

Последовали рекомендации, долгий обмен предупреждениями на мой счет, но я их не слышала, просто не желала слышать. Я стояла, прижавшись к Жанне. Она приобняла меня и разговаривала тоном королевы, которая увозит свое чадо, свою Ми. Мне было хорошо, я уже ничего не боялась.

Она сама застегнула пуговицы на моем замшевом пальто, которое я, вероятно, раньше уже носила, потому что оно слегка вытерлось на рукавах. Она сама надела мне берет, повязала на шею зеленый шелковый шарф. Сама повела меня по коридорам клиники к стеклянной двери, сквозь которую проникали ослепительные солнечные лучи.

На улице стояла белая машина с черным откидным верхом. Жанна усадила меня внутрь, захлопнула дверцу, села за руль. Она была невозмутима и молчалива, время от времени поглядывала на меня с улыбкой и быстро целовала в висок.

Мы тронулись, заскрипел гравий под колесами. Открылись ворота. Широкие аллеи, всюду деревья.

– Это Булонский лес, – сказала Жанна.

Я устала. У меня слипались глаза. Я почувствовала, как скольжу вниз, касаюсь щекой ее бархатистой юбки. Совсем рядом, прямо перед глазами, крутился руль. Как чудесно быть живой! Я заснула.

Очнулась я на низком диване, ноги укрывал плед в крупную красную клетку. Свет многочисленных ламп на столиках не дотягивался до темных углов огромной комнаты.

Шагах в тридцати от меня, очень далеко, в высоком камине горел огонь. Я встала, больше обычного чувствуя давящую тяжесть пустоты в голове. Подошла к огню, придвинула кресло, рухнула в него и вновь задремала.

Позже я ощутила, как Жанна наклонилась надо мной. Я слышала ее голос, ее шепот. Потом мне вдруг показалось, что я вижу крестную Мидоля в оранжевой шали, наброшенной на плечи; ее везут в инвалидном кресле, она ужасно уродливая, прямо-таки страшная. Я заглянула в прошлое, от которого кружилась голова, где все выглядело размытым, словно смотришь через окно, залитое дождем.

Потом мир прояснился. Надо мной было светлое лицо Жанны, ее светлые волосы. Мне показалось, что она уже давно меня разглядывает.

– Все хорошо?

Я ответила, что все в порядке, и потянулась к ней. Сквозь ее волосы, которые касались моей щеки, я видела огромную комнату, деревянные панели на стенах, лампы, недосягаемые для света углы, диван, с которого недавно встала. Плед теперь лежал у меня на коленях.

– Где мы?

– Мне разрешили пожить в этом доме. Потом объясню. Ты хорошо себя чувствуешь? Ты заснула прямо в машине.

– Мне холодно.

– Я сняла с тебя пальто. Наверное, зря. Подожди.

Она обняла меня крепче, начала растирать руки, поясницу, стараясь согреть. Я засмеялась. Она отстранилась с непроницаемым лицом, и снова я прочла неуверенность в глубине ее глаз. Внезапно она тоже засмеялась вместе со мной. Протянула мне стоявшую на ковре чашку:

– Выпей, это чай.

– Долго я спала?

– Три часа. Пей.

– Мы здесь одни?

– Нет, в доме еще кухарка и слуга, но они не знают, что происходит. Пей же. Им не верилось, что я в одиночку сумела дотащить тебя из машины до дома. Ты очень похудела. Я легко тебя донесла. Придется хорошенько постараться, чтобы ты снова нагуляла щеки. В детстве ты, наверное, меня ненавидела, когда я заставляла тебя есть?

– Я вас ненавидела?

– Пей. Нет, вовсе нет. Тебе было тринадцать, кожа да кости, все ребра торчали. Ты даже не представляешь, как меня мучила твоя худоба. Ты будешь пить?

Я залпом выпила уже остывший чай; его вкус меня не удивил, хотя и не слишком понравился.

– Ну как?

– Не очень. Скорее нет.

– А ведь раньше ты его любила.

Отныне я всегда буду слышать это «раньше». Я сказала Жанне, что в последние дни в клинике мне понемногу давали кофе и он мне помогал. Жанна склонилась над креслом и сказала, что даст мне все, что я захочу, главное, что я здесь и жива.

– Там, в клинике, вы меня не узнали. Ведь правда?

– Нет, неправда. Я тебя узнала. И прошу тебя, не говори мне «вы».

– Там в клинике, ты меня узнала?

– Ты мой птенчик, – сказала мне она. – Впервые я тебя увидела в аэропорту в Риме. Ты была еще совсем малышка, с большущим чемоданом. И у вид у тебя был такой же растерянный, как сейчас. Твоя крестная сказала мне: «Мюрно, если она не прибавит в весе, я тебя уволю». Я кормила тебя, мыла, одевала, учила говорить по-итальянски, играть в теннис и в шашки, танцевать чарльстон – учила всему на свете. Даже дважды тебя выпорола. С твоих тринадцати до восемнадцати лет мы не расставались дольше чем на три дня. Ты была моей девочкой. Твоя крестная говорила мне: «Это твоя работа». А теперь я начну все сначала. И если ты не станешь такой, какой была раньше, я сама себя уволю.

Она слушала, как я смеюсь, и смотрела на меня так пристально, что я внезапно осеклась:

– В чем дело?

– Ни в чем, дорогая. Встань.

Она взяла меня за руку, попросила пройтись по комнате. Отступила назад, чтобы посмотреть. Я сделала несколько неуверенных шагов, преодолевая болезненную пустоту в затылке и свинцовую тяжесть в ногах.

Когда она снова подошла ко мне, я подумала, что она старается скрыть свою растерянность, чтобы не пугать меня. Ей удалось изобразить искреннюю улыбку, будто бы я всегда была такой: заострившиеся скулы, короткий нос, волосы ежиком. Где-то в глубине дома часы пробили семь.

– Я так изменилась? – спросила я.

– Лицо изменилось, к тому же ты устала, и вполне естественно, что жесты и походка не такие, как прежде. Мне тоже придется привыкать.

– А как все это произошло?

– Не сейчас, дорогая.

– Я хочу вспомнить. Тебя, себя, тетю Мидоля, отца, всех остальных. Хочу вспомнить.

– Ты вспомнишь.

– А почему мы здесь? Почему ты сразу не отвезла меня в такое место, где меня знают?

Она ответит на этот вопрос только три дня спустя. А пока она прижала меня к себе, и мы стояли вдвоем, она баюкала меня в своих объятьях, говорила, что я ее девочка, что никто меня не обидит, потому что она больше меня не оставит.

– А тогда ты меня оставила?

– Да. За неделю до несчастного случая. Мне нужно было уладить дела крестной в Ницце. Я вернулась на виллу и обнаружила тебя полумертвой, ты лежала в самом низу у лестницы. Я как безумная ринулась вызывать скорую, полицию, частных врачей.

Теперь мы уже находились в другой огромной комнате, столовой, с темной мебелью и невероятно длинным столом – шагов десять от одного конца до другого. Мы сидели рядом. Клетчатый плед теперь был наброшен мне на плечи.

– А долго я жила на мысе Кадэ?

– Три недели, – ответила она. – Сперва я провела там несколько дней с вами обеими.

– С обеими?

– С тобой и другой девушкой. Тебе нравилось держать ее при себе. Ешь. Не будешь есть – перестану рассказывать.

В обмен на проглоченный кусок бифштекса мне доставался фрагмент прошлого. Мы совершали этот товарообмен, сидя бок о бок в большом темном доме в Нейи, где нам бесшумно прислуживала кухарка, которая обращалась к Жанне по фамилии, не добавляя ни «мадам», ни «мадемуазель».

– Та девушка была одной из твоих подруг детства, – объясняла Жанна. – Она выросла в том же доме в Ницце, что и ты. Ее мать стирала белье для вашей семьи. Вы с ней потеряли друг друга из виду, когда вам было лет восемь или девять, но в феврале этого года снова встретились. Она работала в Париже. Ты к ней привязалась. Ее звали Доминика Лои.

Жанна наблюдала за моей реакцией, ожидая проблеска воспоминаний. Безнадежно. Она говорила о людях, чья судьба вызывала у меня сочувствие, но сами они были мне чужие.

– Так это та самая девушка, которая умерла?

– Да. Ее обнаружили в сгоревшей части виллы. Очевидно, ты пыталась вытащить ее из спальни. Потом на тебе загорелась ночная рубашка. По всей видимости, ты собиралась бежать к бассейну в саду. Я нашла тебя у подножия лестницы полчаса спустя. Было два часа ночи. Сбежались соседи в пижамах, но все боялись тебя трогать, метались как безумные, не зная, что делать. Сразу после меня приехали пожарные из Ле-Лек. Они и отвезли тебя в Ла-Сьота, в медицинскую часть при верфи. А позже мне удалось вызвать скорую помощь из Марселя. И наконец, прилетел вертолет. Тебя переправили в Ниццу и на следующий день прооперировали.

– А что со мной было?

– Считается, что ты пыталась выбраться из дома и упала на нижних ступеньках лестницы. Или же пыталась вылезти через окно на втором этаже, но сорвалась. Более точного заключения следствие нам не предоставило. Одно бесспорно: у тебя обгорели руки и лицо, а при падении ты ударилась головой о ступеньки. На теле тоже были ожоги, но не такие серьезные – должно быть, ночная рубашка все-таки тебя защитила. Пожарные мне что-то объясняли, но я точно не помню. Ты была совершенно голая, черная с головы до пят, в руках и во рту – клочья обуглившейся ткани. От волос ничего не осталось. Люди, столпившиеся вокруг, думали, что ты умерла. На макушке у тебя зияла рана с мою ладонь. В первую ночь мы больше всего волновалась именно из-за нее. Позднее, после операции, которую провел доктор Шавер, я подписала согласие дать кожу на пересадку. Твою уже было не восстановить.

Она говорила, не глядя на меня. Каждая ее фраза вонзалась мне в голову раскаленным сверлом. Жанна отодвинула стул, приподняла юбку, приоткрыв правую ногу. На бедре над чулком темнел квадрат, откуда взяли кожу для пересадки.

Я уронила голову на руки в перчатках и заплакала. Жанна обняла меня за плечи, и мы сидели так несколько минут, пока не пришла кухарка и не поставила на стол поднос с фруктами.

– Я должна была тебе рассказать, – произнесла Жанна. – Чтобы ты знала и могла вспомнить.

– Я понимаю.

– Здесь ты в полной безопасности. Значит, все остальное уже не имеет значения.

– А как в доме начался пожар?

Она встала. Подол юбки скользнул на место. Жанна подошла к буфету, прикурила сигарету. Какое-то мгновенье держала перед собой горящую спичку, чтобы я видела.

– Утечка газа в спальне той девушки. За несколько месяцев до пожара на виллу провели газ. Следствие установило, что в одном месте на стыке имелся дефект. И неисправная горелка водонагревателя в одной из ванных комнат спровоцировала взрыв.

Она задула спичку.

– Подойди ко мне, – попросила я.

Она подошла, села рядом. Я протянула руку, взяла ее сигарету и затянулась. Мне понравилось.

– Я раньше курила?

– Вставай, – сказала Жанна. – Поехали кататься. Прихвати яблоко. И вытри глаза.

В спальне с невысоким потолком и широченной кроватью, на которой свободно могли бы поместиться четыре такие, как я, Жанна дала мне толстый свитер с высоким воротом, мое замшевое пальто и зеленый шарф.

Она взяла меня за руку в белой перчатке и повела через пустые комнаты к вестибюлю с мраморным полом, который эхом вторил нашим шагам. В саду с черными деревьями она усадила меня в ту же машину, что и днем.

– В десять уложу тебя спать. Но сначала хочу кое-что тебе показать. А через несколько дней начнешь водить машину сама.

– Повтори, пожалуйста, имя той девушки.

– Доменика Лои. До. Когда вы были маленькие, вы дружили с еще одной девочкой, но она рано умерла от ревмокардита или чего-то в этом роде. Вас называли кузинами, потому что вы были ровесницы. А ту, третью девочку звали Анжела. У всех трех в роду были итальянцы. Ми, До и Ая. Теперь понятно, откуда взялось прозвище твоей тети?

Она быстро вела машину по широким, ярко освещенным улицам.

– Настоящее имя твоей тети – Сандра Рафферми. Она была сестрой твоей матери.

– Когда умерла мама?

– Тебе было то ли восемь, то ли девять лет. Точно не помню. Тебя определили в пансион. Четыре года спустя тетя добилась опеки над тобой. Рано или поздно ты бы сама узнала, что в юности она занималась не слишком благовидным ремеслом. Но к тому времени она уже стала важной дамой, разбогатела. Туфли, которые мы с тобой носим, сделаны на фабриках твоей тети. – Она положила руку мне на колено и добавила: – Если хочешь, на твоих фабриках, поскольку Рафферми умерла.

– Ты не любила мою тетю?

– Не знаю, – ответила Жанна. – Зато я люблю тебя. Остальное не имеет значения. Я начала работать на Рафферми, когда мне было восемнадцать. Подвизалась в одной из ее мастерских во Флоренции. Я жила одна и зарабатывала на жизнь, как могла. Это было в сорок втором. Однажды она лично явилась в цех и первым делом отвесила мне пощечину, которую я ей тут же и вернула. Тогда она увела меня с собой. Напоследок я тоже получила от нее пощечину, но уже не могла ответить ей тем же. Это случилось в мае за неделю до ее кончины. Уже несколько месяцев она чувствовала приближение смерти, что не облегчало жизнь ее окружению.

– А я любила свою тетку?

– Нет.

Я долго молчала, тщетно пытаясь воскресить в памяти лицо старухи в пенсне, которую видела на фотографиях в инвалидном кресле.

– А Доменику Лои я любила?

– Ее нельзя было не любить, – ответила Жанна.

– Ну а тебя я любила?

Она повернула голову, и в свете убегающих придорожных фонарей я увидела ее взгляд. Она пожала плечами и сухо сообщила, что мы подъезжаем. Мне вдруг стало больно, так больно, словно тело разрывали на куски, и я взяла ее за руку. Машина резко вильнула. Я извинилась, и Жанна наверняка решила, что я прошу прощения за свой невольный жест.

Она показала мне Триумфальную арку, площадь Согласия, Тюильри, Сену. Мы остановились рядом с площадью Мобер на улочке, ведущей к реке, перед гостиницей с неоновой вывеской: «Отель „Викторий».

Мы не стали выходить из машины. Она попросила меня взглянуть на гостиницу и поняла, что я не узнаю здание.

– Что это? – спросила я.

– Ты часто бывала здесь, в этой гостинице жила До.

– Прошу тебя, давай вернемся.

Она со вздохом согласилась и поцеловала меня в висок. Когда мы ехали назад, я снова положила голову ей на колени и притворилась спящей.

Дома она меня раздела, заставила принять ванну, завернула в огромное полотенце и протянула чистую пару хлопковых перчаток взамен намокших.

Мы сели на бортик ванны, она – полностью одетая, я – в ночной рубашке. Наконец она сама стянула с меня перчатки, и я отвернулась, едва увидев свои руки.

Она уложила меня в широченную кровать, подоткнула одеяло и погасила свет. Было ровно двадцать два часа, как она и обещала. Жанна изменилась в лице, увидев у меня на теле следы от ожогов. Но вслух лишь сказала, что их совсем немного – одно пятно на спине, два на ногах – и что я похудела. Я видела, что она старается держаться естественно, но все меньше и меньше узнает меня.

– Не уходи. Я отвыкла оставаться одна, мне страшно.

Она ненадолго присела рядом. Я заснула, прижавшись губами к ее руке. Она не произнесла больше ни слова. И только перед самым погружением в сон, на грани беспамятства, где все абсурдно и все возможно, мне впервые подумалось, что у меня ничего нет, кроме рассказов Жанны. Достаточно ей солгать, и вся моя жизнь станет ложью.

– Нет, объясни мне прямо сейчас. Уже несколько недель подряд мне твердят одно и то же: «Позже!» Вчера вечером ты упомянула, что я не любила тетку. Расскажи мне, почему.

– Потому что она была не слишком приветливой.

– Со мной?

– Со всеми.

– Но если она забрала меня к себе в тринадцать лет, выходит, она меня все-таки любила?

– Я же не говорю, что она тебя не любила, к тому же, такой поступок выставлял ее в выгодном свете. Ты просто не понимаешь, что к чему. Любила – не любила, у тебя только один критерий!

– А почему Доменика Лои жила со мной с февраля?

– Ты встретила ее в феврале. И только потом начала повсюду таскать с собой. А вот причина ведома только тебе одной! Чего ты от меня хочешь? Каждые три дня у тебя возникали новые причуды: то машина, то собака, то американский поэт, то Доменика Лои – еще одна блажь. Когда тебе было восемнадцать, я отыскала тебя в женевской гостинице с каким-то клерком. В двадцать – в другой гостинице, но на сей раз с Доменикой Лои.

– Кем она была для меня?

– Рабыней, как и все прочие.

– И ты тоже?

– И я.

– А что случилось дальше?

– Ничего особенного. А что, по-твоему, могло случиться? Ты швырнула мне в голову сперва чемодан, потом вазу, за которую пришлось выложить кругленькую сумму, и гордо удалилась вместе со своей рабыней.

– Где все это произошло?

– В «Резиденции Вашингтона» на улице Лорда Байрона, четвертый этаж, апартаменты номер четырнадцать.

– И куда мы пошли?

– Понятия не имею. Я даже выяснять не стала. Твоя тетя только тебя и ждала, чтобы со спокойной душой отправиться на тот свет. И когда я вернулась одна, то получила от нее вторую за восемнадцать лет пощечину. Через неделю она умерла.

– Я так и не приехала?

– Нет. Не буду утверждать, что ничего не слышала о тебе. Ты натворила достаточно глупостей, чтобы мне о них донесли, но от тебя я не получала ни словечка целый месяц. Ровно столько тебе хватило, чтобы потратить все деньги. И наделать таких долгов, что даже твои альфонсы от тебя отвернулись. Мне во Флоренцию пришла телеграмма: «Прости, несчастна, деньги, целую тысячу раз в лобик, глазки, носик, губки, ручки, ножки, будь милосердна, рыдаю, твоя Ми». Клянусь, именно так, слово в слово. Я тебе покажу.

Она показала мне телеграмму, пока я одевалась. Я прочла ее, стоя на одной ноге, вторая на стуле – Жанна пристегивала мне чулок, в перчатках мне было не справиться.

– Совершенно дурацкий текст.

– И тем не менее, в нем вся ты. Кстати, были и другие телеграммы. Иногда всего лишь: «Деньги, Ми». Случалось, они шли одна за другой, по полтора десятка в день, повторяя один и тот же текст. Например, ты перечисляла мои качества. Или же нагромождала прилагательные, описывая ту или иную сторону моей личности, все зависело от настроения. На редкость настырно и весьма накладно для глупышки, оставшейся без гроша в кармане, но зато это доказывало, что ты не лишена воображения.

– Тебя послушать, так ты меня просто ненавидела.

– Я же не повторяю вслух те слова, на которые ты не скупилась в своих депешах. Ты умела сделать больно. Давай другую ногу. После смерти тети я не стала посылать тебе деньги. Я приехала сама.

Поставь на стул вторую ногу. Я появилась на мысе Кадэ в воскресенье. Ты еще не протрезвела с ночи. Я отправила тебя под душ, выставила за дверь твоих альфонсов и вытряхнула пепельницы. До помогала мне. Следующие три дня ты не раскрыла рта. Вот и все.

Я была готова. Она застегнула на мне пальто из серой саржи, взяла в соседней комнате свое, и мы вышли. Я будто попала в дурной сон. Отныне я не верила ни единому слову Жанны.

В машине я обнаружила, что все еще держу в руке пресловутую телеграмму. Однако она доказывала, что Жанна не лжет. Мы долго молчали, двигаясь по направлению к Триумфальной арке, темневшей вдали на фоне мрачного неба.

– Куда ты меня везешь?

– К доктору Дулену. Он звонил ни свет ни заря. Житья от него нет. – Она посмотрела на меня и улыбнулась: – У моего птенчика грустный вид.

– Я не хочу быть той Ми, которую ты описываешь. Ничего не понимаю. Не знаю почему, но я уверена, что я совсем другая. Неужели я могла так сильно измениться?

Она ответила, что я и правда сильно изменилась.

Три дня я читала старые письма, перебирала содержимое чемоданов, которые Жанна привезла с мыса Кадэ.

Я методично изучала собственную жизнь, и Жанна, которая не отходила от меня буквально ни на шаг, порой не могла объяснить, откуда взялись некоторые вещи. Например, мужская рубашка. Или маленький заряженный револьвер с перламутровой рукояткой, которого она никогда раньше не видела. Или письма, авторов которых она не знала.

Несмотря на пробелы, у меня постепенно складывался собственный образ, никак не совпадающий с нынешним, совсем иным. Я вовсе не была такой глупой, такой тщеславной, такой жестокой. Меня совершенно не тянуло пить, поднимать руку на неловкую прислугу, плясать на крыше автомобиля, бросаться в объятья шведского марафонца или первого встречного мальчика с красивыми глазами и нежными губами. Допустим, виноваты последствия травмы, хотя больше всего меня тревожило другое. Неужели я была настолько бессердечной, что, узнав о смерти крестной Мидоля, в тот же вечер отправилась развлекаться, а потом даже не поехала на похороны? Не может быть.

– И все-таки это была ты, в чистом виде, – повторяла Жанна. – К тому же нельзя сказать, что ты была бессердечной. Я тебя прекрасно знала. Возможно, ты чувствовала себя несчастной. Это выражалось в необъяснимых приступах ярости, а в последние два года, главным образом, в настоятельной потребности делить постель с кем ни попадя. Наверное, в глубине души ты считала, что все тебя обманывают. Когда ребенку тринадцать лет, такому поведению дают красивые названия: нехватка ласки, одиночество сироты, тоска по материнской ласке, в восемнадцать уже прибегают к малоприятным медицинским терминам.

– Я так ужасно себя вела?

– Да нет, не ужасно, скорее по-детски.

– Ты никогда не отвечаешь на мои вопросы! Приходится додумывать невесть что, и в голову, конечно же, лезут всякие гадости! Ты нарочно меня провоцируешь!

– Пей кофе, – сказала Жанна.

Она тоже никак не совпадала с тем представлением, которое сложилось у меня о ней в тот первый день, в первый вечер. Она держалась замкнуто, все более отстранялась. Что-то в моих действиях, в моих словах постоянно беспокоило ее, и я видела, что это гложет ее изнутри. Она подолгу молча наблюдала за мной, потом внезапно начинала говорить без умолку и неизменно возвращалась к рассказу о пожаре или о том дне за месяц до несчастного случая, когда она обнаружила меня пьяной на мысе Кадэ.

– Давай просто поедем туда.

– Съездим, подожди несколько дней.

– Хочу увидеть отца. Почему я не могу встретиться с теми, кого я знала?

– Твой отец в Ницце. Он уже пожилой. Если он увидит тебя в таком состоянии, вряд ли это пойдет ему на пользу. Что касается остальных, лучше немного выждать.

– Я так не думаю.

– А я думаю. Послушай, птенчик мой, возможно, всего через пару дней к тебе внезапно вернется память. Думаешь, мне легко отказывать твоему отцу во встрече с тобой? Он считает, что ты еще в клинике. Думаешь, легко отгонять от тебя этих шакалов? Просто я хочу, чтобы ты увиделась с ними, когда поправишься.

Поправлюсь. Я столько узнала о себе, так ничего и не вспомнив, что уже ни во что не верила. В клинике доктора Дулена мне делали уколы, слепили ярким светом, проводили сеансы автоматического письма. Мне делали укол в правую руку и загораживали ее экраном, чтобы я не могла видеть то, что пишу. Я не чувствовала ни карандаша, который мне вкладывали в пальцы, ни движений собственной руки. Пока я, не отдавая себе в том отчета, заполняла словами страницу за страницей, доктор Дулен и его ассистент разговаривали со мной о солнце французского Средиземноморья, о радостях пляжного отдыха. Опыт проводился дважды и ничего не дал, разве что показал, что из-за перчаток почерк у меня совершенно изменился. Доктор Дулен, которому я теперь верила не больше, чем Жанне, утверждал, что подобные упражнения якобы высвобождают некие тревоги моего бессознательного, которое все помнит. Позже я прочитала «написанные» мною страницы. Это были обрывочные, иногда незаконченные фразы, в основном просто «словесный винегрет», как в худшие дни моего пребывания в клинике. Чаще всего попадались слова «нос», «глаза», «рот», «руки», «волосы», и мне даже показалось, что я перечитываю телеграмму, адресованную Жанне.

Полный идиотизм.

Настоящая ссора произошла у нас на четвертый день. Кухарка находилась в другой части дома, слуги не было. Мы с Жанной сидели в гостиной в креслах у камина, потому что я постоянно мерзла. Было пять часов вечера. В одной руке я держала письма и фотографии, в другой – пустую чашку.

Жанна курила, под глазами у нее выступили темные круги, и она в очередной раз отказала мне во встрече с друзьями.

– Нет, и точка. Как ты думаешь, с кем ты водила дружбу? с ангелами, сошедшими с небес? Уж они-то не упустят такую легкую добычу.

– Я? Добыча? Чего ради?

– Ради числа со многими нулями. В ноябре тебе исполнится двадцать один год. Тогда-то и огласят завещание Рафферми. Но и не вскрывая конверта, можно подсчитать, сколько миллиардов лир поступит на твой счет.

– Надо было мне сказать.

– Я думала, ты знаешь.

– Я ничегошеньки не знаю! Ты же сама видишь!

И тут она допустила свой первый промах:

– Я уже не понимаю, что ты знаешь, а чего нет! Я совсем запуталась. Перестала спать. Ведь, по сути, тебе ничего не стоит разыграть комедию!

Она швырнула сигарету в камин. В ту самую секунду, когда я вставала с кресла, часы в вестибюле пробили пять раз.

– Комедию? Какую комедию?

– С амнезией! – ответила она. – Прекрасная мысль, просто замечательная! Никаких внешних травм, никаких следов, но кто может поручиться, что страдающая амнезией вовсе ею не страдает? Только она сама.

Она тоже поднялась, совершенно неузнаваемая, совсем другой человек. Но внезапно снова стала прежней Жанной: светлые волосы, золотистые глаза, спокойное лицо, высокая стройная фигура в широкой юбке, на голову выше меня.

– Господи, сама не знаю, что я несу.

Правая рука опередила рассудок, не дав мне опомниться. Я размахнулась и ударила ее в уголок рта. Сильная боль пронзила затылок, я повалилась вперед прямо на Жанну, но она, удержав меня за плечи, развернула, прижала к себе, не давая мне пошевелиться. Руки у меня словно налились свинцом, и вырываться не было сил.

– Успокойся, – велела она мне.

– Отпусти меня! с какой стати мне разыгрывать комедию? Ради чего? Говори же!

– Успокойся, прошу тебя.

– Я же дура, ты мне много раз это повторяла! Дура, но не настолько! Ради чего? Объясни мне! Отпусти!

– Да успокоишься ты наконец? Прекрати орать! – Она потянула меня назад к своему креслу, силой усадила к себе на колени, одной рукой обхватив за плечи, а другой – зажимая мне рот, прижалась щекой мне к затылку: – Забудь о том, что я сказала. Я вообще ничего не говорила. Хватит, не кричи, нас услышат. Я третий день с ума схожу. Ты даже не представляешь!

Тут она допустила второй промах, яростно зашептав мне прямо в ухо, и ее шепот испугал меня больше любого крика:

– Ты бы не сумела без всяких усилий добиться такого результата всего за три дня! Как ты можешь ходить, как она, смеяться, как она, говорить, как она, если ничего не помнишь?

Я выла, пытаясь вырваться из ее рук, дальше наступил короткий черный провал, и когда я открыла глаза, то уже лежала на ковре. Жанна склонилась надо мной, прикладывая мне ко лбу мокрый носовой платок.

– Не двигайся, мой птенчик.

Я увидела у нее на щеке красный след от моей пощечины. В уголке рта застыла капелька крови. Значит, все это мне не приснилось. Я смотрела, как она расстегивает мне пояс на юбке, обнимает меня, пытаясь приподнять. Она тоже испугалась.

– Выпей, моя дорогая.

Я проглотила что-то крепкое. Мне стало лучше. Теперь я смотрела на нее совершенно спокойно. Комедия, говорила я себе, да, сейчас я действительно могла бы ее разыграть. Когда Жанна, стоя на коленях на ковре, притянула меня к себе, чтобы «помириться», я машинально обняла ее за шею. Но внезапно изумилась собственным мыслям и почти отказалась от них, почувствовав на губах соленый вкус ее слез.

Заснула я под утро. А перед этим долгие часы лежала неподвижно, вспоминая слова Жанны и пытаясь понять, почему она решила, что я только притворяюсь потерявшей память. Но не находила никакого объяснения. Как, впрочем, не могла уяснить для себя, что именно так тревожит Жанну, хотя понимала, что у нее есть все основания держать меня взаперти в чужом доме, где прислуга даже не знает, кто я такая. Но я хоть завтра могла докопаться до всего сама: раз Жанна старается не показывать меня знакомым, достаточно встретиться с кем-нибудь из них, чтобы случилось именно то, чего она так упорно избегает. И тогда я все пойму.

Надо разыскать кого-нибудь из моих друзей, живущих в Париже. На обороте одного конверта я нашла адрес парня, который писал, что я навеки принадлежу ему.

Звали его Франсуа Шанс, жил он на бульваре Сюше. Жанна говорила, что он адвокат и, несмотря на фамилию, у него не было ни единого шанса с той, прежней Ми.

Засыпая, я раз двадцать прокрутила в голове план завтрашнего побега от Жанны. Мне вдруг показалось, что раньше со мной уже такое бывало, но потом это ощущение прошло. Наконец, в двадцатый раз кряду выходя из белого «фиата 1500» на какой-то парижской улице, я заснула.

Я хлопнула дверцей.

– Да ты с ума сошла! Постой!

Она тоже выскочила из машины и догнала меня на тротуаре. Я отдернула руку:

– Я прекрасно справлюсь сама. Просто хочу немного пройтись, поглазеть на витрины, побыть одной! Ты что, не понимаешь, что мне необходимо побыть одной?

Я показала ей папку, которую держала в руках. Оттуда выпали и разлетелись по асфальту газетные вырезки. Она помогла мне собрать их. Статьи о пожаре. Мне их дал доктор Дулен после сеансов со светом, тестов с цветными пятнами – ноль результатов, одна усталость. Бесцельно потраченные часы, которые я могла бы провести с большей пользой, рассказав о своих истинных тревогах. Но увы: Жанна настояла на своем присутствии.

Она взяла меня за плечи – высокая, элегантная, золотистые волосы блестят в лучах полуденного солнца. Я снова отстранилась.

– Ты ведешь себя неразумно, дорогая, – сказала она. – Сейчас время обеда. А потом я отвезу тебя покататься по лесу.

– Нет, прошу тебя, Жанна. Мне это необходимо.

– Хорошо. Тогда я поеду следом.

Она вернулась к своей машине – явно недовольная, но, вопреки моим опасениям, не взбешенная. Я прошла метров сто по тротуару, столкнулась с группой девушек, выходивших из конторы или мастерской, перешла на другую сторону улицы. Остановилась перед витриной магазина нижнего белья. Оглянувшись, я увидела, что «фиат» стоит во втором ряду примерно напротив меня. Я вернулась к Жанне, подошла со стороны пассажирского сидения. Она опустила окно и потянулась мне навстречу.

– Дай денег, – сказала я.

– Для чего тебе?

– Хочу кое-что купить.

– В этом магазине? Могу тебя отвезти в лучший бутик.

– А я хочу в этом. Дай мне денег. И побольше. Мне много чего хочется.

Она недовольно нахмурилась. Я ждала упреков, что веду себя, как капризный подросток, но она промолчала. Открыла сумку, вытащила все купюры, которые там были, и протянула мне:

– Может, я помогу тебе выбрать? Только я знаю, что тебе идет.

– Сама справлюсь.

Уже входя в магазин, я услышала, как она крикнула у меня за спиной: «Дорогая! Размер сорок два». Продавщица встречала меня на пороге, я ткнула пальцем в платье на деревянном манекене, комбинации, белье, свитер в витрине.

Сказала, что примерять нет времени и пусть положит каждую вещь в отдельный пакет. Потом я открыла дверь и позвала Жанну. Она вышла из машины со скучающим видом.

– Не хватает. Расплатишься чеком?

Я пропустила ее внутрь. Пока она выписывала чек, я взяла первые упакованные покупки, сказала, что отнесу их в машину, и вышла.

На приборную панель «фиата» я положила приготовленную заранее записку, лежавшую у меня в кармане пальто: «Жанна, не волнуйся, не ищи меня. Я либо приеду домой, либо позвоню. Не надо меня бояться. Не знаю, что тебя так пугает, но я целую тебя в щеку, туда, куда ударила, потому что люблю тебя и мне больно, что я так поступила: я становлюсь похожей на твою ложь обо мне».

Когда я уходила, полицейский сказал, что нельзя парковать машину на двойной линии. Я ответила, что машина не моя, поэтому ко мне это не имеет никакого отношения.

Я убью

Такси остановилось на бульваре Сюше перед домом с большими окнами, похоже, построенным совсем недавно. В списке жильцов возле входной двери я нашла фамилию, которую искала. Пешком поднялась на четвертый этаж, почему-то побоявшись ехать в лифте, и без колебаний позвонила в дверь. Друг, любовник, безнадежный воздыхатель, шакал, – какая разница?

Мне открыл высокий красивый мужчина лет тридцати, одетый во все серое. Из квартиры доносились громкие голоса.

– Франсуа Шанс?

– В обед он не принимает. Вы хотите его увидеть? Но он не говорил, что у него назначена встреча.

– Не назначена.

Он заколебался, но пригласил войти в огромную прихожую с голыми стенами без мебели, правда, дверь на лестницу все-таки оставил открытой. У меня не было ощущения, что я раньше его видела, но он с особенным любопытством осматривал меня с головы до ног. Я спросила, как его зовут.

– Что значит, как меня зовут? А как зовут вас?

– Мишель Изоля. Я недавно вышла из больницы. Я знакома с Франсуа и хотела поговорить с ним.

По его обескураженному взгляду было ясно, что он тоже знаком с Мишель Изоля. Он медленно отошел, дважды с сомнением покачал головой, потом бросил: «Извините», и ринулся в комнату в глубине прихожей. Вернулся он в сопровождении мужчины постарше и покрупнее, вполне заурядной внешности, который держал в руке салфетку и торопливо дожевывал последний кусок.

– Мики! – Ему было лет пятьдесят, залысины на висках, отечное лицо. Он сунул салфетку спутнику и бросился ко мне: – Заходи, что же мы здесь стоим? Почему не позвонила? Проходи же.

Он втащил меня в какую-то комнату и закрыл дверь. Схватил меня за плечи, держа на расстоянии вытянутой руки. Мне пришлось вытерпеть несколько секунд пристального осмотра.

– Да, вот уж сюрприз так сюрприз. Тебя трудно узнать, но ты просто очаровательна и выглядишь вполне здоровой. Садись, рассказывай. Как твоя память?

– Вы в курсе?

– Разумеется, я в курсе! Мюрно звонила мне еще позавчера. Она не с тобой?

Здесь, похоже, был его кабинет. Стол красного дерева, заваленный папками, строгие кресла, книги в застекленных шкафах.

– Когда ты вышла из клиники? Сегодня утром? Ты хотя бы не натворила глупостей?

– Кто вы?

Он сел напротив, взял мою руку в перчатке. Вопрос сбил его с толку, но по выражению лица – сперва озадаченному, потом веселому и наконец раздосадованному – я видела стремительное движение его мыслей.

– Ты не помнишь, кто я такой, но приехала со мной повидаться? Что происходит? Где Мюрно?

– Она не знает, что я здесь.

Он удивился еще больше, и я обнаружила, что на самом деле все гораздо проще, чем я предполагала. Он выпустил мою руку:

– Но если ты не помнишь, кто я, откуда у тебя мой адрес?

– Из вашего письма.

– Какого письма?

– Которое я получила в клинике.

– Я тебе не писал.

Теперь пришел мой черед таращить в недоумении глаза. Он уставился на меня, как на опасное животное, и я видела по лицу, что его беспокоит не моя память, а мой рассудок.

– Подожди минутку, – вдруг сказал он. – Сиди, не двигайся.

Но я поднялась вместе с ним и преградила ему путь к телефону. Невольно я повысила голос, почти перешла на крик:

– Не надо! Я получила письмо, адрес отправителя был ваш. Я приехала узнать, кто вы такой, и спросить, кто я!

– Успокойся. Я не понимаю, о чем ты. Если Мюрно не в курсе, я должен ей позвонить. Не знаю, как ты выбралась из клиники, но ясно, что без всякого разрешения.

Он снова взял меня за плечи, попытался усадить в то же кресло. Он был очень бледен, но вдруг щеки у него побагровели.

– Прошу вас! Вы должны мне все объяснить. Мне в голову лезут всякие идиотские мысли, но я не сумасшедшая. Ну пожалуйста!

Ему не удалось силой усадить меня, и он отказался от своего намерения. Я схватила его за руку, когда он сделал новую попытку потянуться к телефону на письменном столе.

– Успокойся, – сказал он, – я не желаю тебе зла. Я знаю тебя много лет.

– Кто вы?

– Я Франсуа, адвокат. Веду дела Рафферми. Имею доступ к реестру.

– Реестру?

– Приходно-расходная книга. Бухгалтерия. Выплаты тем, кто на нее работал. Я друг, но объяснять очень долго. Я вел ее дела во Франции, понятно? Сядь.

– Вы мне не писали после пожара?

– Нет. Мюрно просила не писать. Я справлялся о тебе, как и многие другие, но сам не писал. Да и что я мог тебе сказать?

– Что я принадлежу вам навеки.

Уже произнося эти слова, я поняла, насколько нелепа сама мысль, что мужлан с массивным подбородком, годящийся мне в отцы, мог написать подобное письмо.

– Что? Какая чушь! Да я никогда не осмелился бы! Где письмо?

– Я его не взяла.

– Послушай, Мики. Мне наплевать, что там у тебя в голове. Возможно, в твоем состоянии ты способна нафантазировать невесть что. Но прошу тебя, позволь мне позвонить Мюрно.

– Кстати, именно Жанна надоумила меня прийти к вам. Я получила от вас любовное письмо, потом она сказала мне, будто со мной у вас не было ни единого шанса, и что, по-вашему, я могла нафантазировать?

– А Мюрно читала это письмо?

– Понятия не имею.

– Не понимаю, – проворчал он. – Если Мюрно сказала, что с тобой у Франсуа Шанса не было шанса, то, во-первых, потому, что ты всегда любила каламбуры, а во-вторых, она явно намекала на что-то другое. Но неприятностей ты мне доставила немало, что правда, то правда.

– Неприятностей?

– Оставим это, прошу тебя. Всего лишь глупые долги, вмятины на машине, не имеет значения. Будь добра, сядь и дай мне позвонить. Ты хоть обедала?

Мне не хватило решимости снова удержать его. Я позволила ему обойти стол и набрать номер. А сама медленно попятилась к двери. Он слушал длинные гудки на другом конце провода, не спуская с меня глаз, но было ясно, что он меня не видит.

– Ты не знаешь, она сейчас у тебя?

Он дал отбой и снова набрал номер. У меня? Значит, ни ему, ни кому-нибудь другому Жанна не сказала, где меня прячет, раз он считает, что я вышла из больницы сегодня утром. Я поняла, что перед тем, как забрать меня из клиники, она несколько недель жила в другом месте, то есть «у меня»: именно туда он и звонил.

– Никто не подходит.

– А куда вы звоните?

– На улицу де Курсель, разумеется. Она что, вышла пообедать?

Я услышала за спиной его крик: «Мики!», когда уже была в прихожей и открывала входную дверь. Никогда еще я не чувствовала такой слабости в ногах, но ступеньки были пологие, а лодочки крестной Мидоля сидели как влитые, и, спускаясь, я даже не споткнулась.

Около четверти часа я бродила по пустынным улицам неподалеку от Порт-д’Отей. Потом вдруг обнаружила, что все еще держу под мышкой папку с газетными вырезками доктора Дулена. Я остановилась перед витриной проверить, на месте ли берет и не выгляжу ли я преступницей. В отражении я увидела девушку с заострившимися чертами лица, но спокойную и хорошо одетую, а затем, почти сразу же, – мужчину за ее спиной, того самого, который открыл мне дверь в конторе Франсуа Шанса.

Я инстинктивно прижала руку ко рту и так резко обернулась, что меня пронзила боль от плеч до макушки.

– Не пугайся, Мики, я твой друг. Идем, мне нужно с тобой поговорить.

– Кто вы?

– Спокойно. Да ладно, ну я тебя прошу. Давай просто поговорим.

Он взял меня за руку, но не резко. Я не сопротивлялась. Мы уже находились довольно далеко от дома Франсуа Шанса, и он не смог бы силой затащить меня туда.

– Вы шли за мной?

– Да. Когда ты появилась, я совершенно растерялся. Я не узнал тебя, да и ты, похоже, меня не узнала. Я ждал тебя в машине возле дома, но ты так быстро выскочила, что я даже не успел тебя окликнуть. Потом ты свернула на улицу с односторонним движением, и я с трудом тебя нашел.

Он не отпускал мою руку до самой машины – черный закрытый автомобиль, припаркованный на площади, которую я только что пересекла.

– Куда вы хотите меня отвезти?

– Куда скажешь. Ты не обедала? Помнишь ресторан «У королевы»?

– Нет.

– Мы туда часто захаживали. Ты и я. Мики, клянусь, тебе нечего бояться. – Он сжал мою руку и горячо заговорил: – Ведь сегодня ты пришла повидать именно меня, в глубине души я уже не надеялся, что ты когда-нибудь вернешься. Я ведь не знал, что у тебя… Ну, в общем, что ты ничего не помнишь. Я просто терялся в догадках.

У него были очень темные, очень блестящие глаза, глуховатый, но приятный голос, выдававший его волнение. Он выглядел уверенным в себе, но встревоженным. Сама не знаю, почему, но мне он не нравился, хотя страха больше не вызывал.

– Вы подслушивали под дверью?

– Мне и так было слышно из прихожей. Садись в машину, прошу тебя. Письмо – да, это я его написал. Меня тоже зовут Франсуа. Франсуа Руссен. Ты перепутала из-за обратного адреса…

Когда я оказалась рядом с ним в машине, он попросил, чтобы я называла его на «ты», как прежде. Мысли у меня путались. Я смотрела, как он достает ключи, заводит мотор; удивилась, что рука у него дрожит. Еще больше меня удивляло, что сама я не дрожу. Вероятно, мне нравился этот человек, раз он был моим любовником. Вполне естественно, что, увидев меня снова, он разволновался. Я же словно оцепенела, и если все-таки слегка дрожала, то лишь от холода. Только холод и был реальным.

В ресторане я не сняла пальто. Надеясь, что вино меня согреет, я пила слишком много, и мысли путались еще больше.

Мы познакомились год назад у Франсуа Шанса, у которого он работал. Осенью я провела десять дней в Париже. Рассказ о начале наших отношений позволял предположить, что он был не первым моим увлечением, что я решительно оторвала его от работы, затащила в отель в Мийила-Форе и не выпускала оттуда целых десять дней. Вернувшись во Флоренцию, я посылала ему пылкие письма, он мне их покажет. Разумеется, я ему изменяла, но только из чистого ребячества, из отвращения к своей дурацкой жизни, из-за нашей разлуки. Мне не удалось уговорить тетку устроить ему фиктивную командировку в Италию. Мы встретились снова лишь в нынешнем январе, когда я приезжала в Париж. Безумная страсть.

Конец истории, поскольку он был неизбежен (пожар), показался мне несколько туманным. Возможно, так на меня подействовало вино, но события становились все более туманными с момента появления на сцене персонажа по имени Доменика Лои.

Они следовали одно за другим: ссора, несостоявшиеся свидания, еще одна ссора, когда я залепила ему пощечину, новая ссора, но на сей раз гораздо серьезнее – я не просто ударила, а буквально избила До, причем с такой яростью, что та на коленях заклинала меня остановиться и целую неделю после моих побоев ходила в синяках. Был еще один эпизод, не имеющий прямой связи с предыдущим, когда то ли он, то ли я, то ли До повели себя весьма бестактно. А потом начиналась полная неразбериха: ревность, некое заведение на площади Этуаль; подозрительное вмешательство дьявольской силы (До), стремящийся разлучить меня с ним (Франсуа); мой неожиданный отъезд в июне на «эм-джи»; письма, оставшиеся без ответа; возвращение драконихи (Жанна) и еще более подозрительное воздействие на нее дьявольской силы (До); почти получасовой телефонный разговор между Парижем и мысом Кадэ, который обошелся ему в целое состояние, и встревоженный голос в трубке (мой).

Он не ел, поскольку говорил без остановки. Заказал вторую бутылку вина, сильно разволновался, много курил. Он, видимо, заметил, что я не верю его россказням, и к каждой фразе стал добавлять: «Вот честное слово». А у меня в груди все как будто заледенело. Когда я внезапно подумала о Жанне, мне захотелось закрыть лицо руками, уронить голову на скатерть, зарыдать или заснуть. Она отыщет меня, наденет мне упавший берет, увезет подальше отсюда, подальше от этого противного монотонного голоса, от звона посуды, от дыма, разъедающего глаза.

– Уйдем отсюда.

– Прошу тебя, еще минутку. Главное – не убегай! Мне нужно позвонить в контору.

Если бы не оцепенение, в которое я впала, и отвращение, я обязательно сбежала бы. Я закурила, но меня стало мутить, и я тут же загасила сигарету в тарелке. Мне подумалось, что эта история, будучи рассказанной по-другому, не показалась бы мне такой мерзкой, и возможно, я даже узнала бы в ней себя. Когда выступаешь в роли слушателя, все выглядит выдумкой. Но кому, кроме меня, знать, что было за душой у этой безмозглой девчонки? Когда ко мне вернутся воспоминания, очень может быть, что события останутся такими же, но зазвучат для меня совсем иначе.

– Идем, – сказал он, – ты на ногах не стоишь. Я тебя не оставлю одну.

Он снова взял меня за руку. Распахнул стеклянную дверь. На набережной светило солнце. Я села в его машину. Мы петляли по каким-то улицам, спускающимся под гору.

– Куда мы едем?

– Ко мне. Послушай, Мики, я понимаю, что рассказчик из меня никудышный, забудь, прошу тебя. Мы поговорим снова, когда ты немного поспишь. Столько потрясений, бесконечных мук – немудрено, что ты не в себе. Не спеши судить меня.

Как и Жанна за рулем, он положил руку мне на колено.

– Как здорово, – сказал он, – что мы опять вместе.

Я проснулась посреди ночи. Ни разу с самого первого дня в клинике у меня так не раскалывалась голова. Франсуа потрепал меня по руке:

– Я сварил тебе кофе. Сейчас принесу.

Я находилась в комнате с задернутыми шторами и разнокалиберной мебелью. Оказалось, что я лежу в юбке и свитере с наброшенным на ноги пледом на раздвижном диване, и в памяти всплыл кадр: Франсуа наклонился и раскладывает его для меня. На маленьком столике на уровне глаз я увидела свою фотографию в серебряной рамке, вернее, фотографию той, какой я была «раньше». На полу рядом с креслом, развернутым ко мне, валялись газетные вырезки доктора Дулена. Вероятно, Франсуа читал их, пока я спала.

Он вернулся с дымящейся чашкой кофе. Мне стало лучше. Он смотрел, как я пью, и улыбался, засунув руки в карманы брюк, уже без пиджака, явно довольный собой. Я взглянула на часы на запястье. Они остановились.

– Долго я спала?

– Сейчас шесть часов. Тебе получше?

– Проспала бы еще целую вечность. Голова болит.

– Чем-нибудь помочь? – встревожился он.

– Не знаю.

– Вызвать врача?

Он присел на кровать рядом со мной и взял у меня из рук пустую чашку. Поставил ее на ковер.

– Лучше позвони Жанне, – попросила я.

– Тут рядом живет врач, но я не знаю его телефона. Честно скажу, мне совершенно не хочется снова ее тут видеть.

– Ты ее не любишь?

Он рассмеялся и обнял меня.

– Вот теперь я тебя узна[ю], – сказал он. – Ты совсем не изменилась. Делишь весь мир на тех, кого мы любим и кого не любим. Не вырывайся. Я имею право хоть немного побыть рядом после целой вечности врозь.

Он пригнул мне голову, погладил по волосам, нежно поцеловал куда-то возле затылка.

– Нет, я ее не люблю. Послушать тебя, так нужно любить всех и вся. Даже эту несчастную девицу, хотя одному богу известно… – Не переставая целовать меня, он указал на вырезки, разбросанные на ковре: – Я прочел. Мне уже рассказывали, но тут такие страшные подробности… Мило, что ты пыталась вытащить ее оттуда. Дай взглянуть на твои волосы.

Я быстро закрыла голову руками:

– Не надо, пожалуйста.

– А тебе обязательно носить перчатки? – спросил он.

– Прошу тебя.

Он поцеловал мою руку в перчатке, осторожно приподняв ее, потом поцеловал в голову.

– Больше всего тебя меняют волосы. За обедом мне несколько раз казалось, что я говорю с незнакомкой. – Он обхватил ладонями мое лицо, придвинулся почти вплотную и долго вглядывался. – И все-таки это ты, это Мики. Я смотрел, как ты спишь. Знаешь, раньше я часто смотрел на тебя, когда ты спала. И сейчас у тебя было точно такое же лицо.

Он поцеловал меня в губы. Сначала легкий быстрый поцелуй, чтобы проверить мою реакцию, потом долгий. Меня снова охватило оцепенение, но не такое, как за обедом, теперь оно отдавалось сладкой болью во всем теле. Чувство, знакомое мне «раньше», до клиники, до белого ослепляющего света, до всего. Я не двигалась и внимательно прислушивалась к ощущениям, видимо, в нелепой надежде, что с поцелуем ко мне вернется память. Я отстранилась, потому что стало трудно дышать.

– Теперь ты мне веришь? – спросил он.

Он удовлетворенно улыбался, темная прядка упала на лоб. Его фраза все испортила. Я отодвинулась еще дальше.

– Я часто сюда приходила?

– Нет, не очень. Обычно я наведывался к тебе.

– Куда?

– В «Резиденцию» на улице Лорда Байрона, потом на де Курсель. Смотри, у меня есть доказательство! – Он резко вскочил, открыл какой-то ящик, потом вернулся с небольшой связкой ключей: – Ты мне дала их, когда переехала на улицу де Курсель. Если ты ходила ужинать не со мной, мы встречались вечером прямо там.

– Там квартира?

– Нет, небольшой особняк. Очень красивый. Мюрно покажет тебе. Или, если хочешь, можем пойти вместе. Нам было там хорошо.

– Расскажи!

Он снова рассмеялся и обнял меня. Я дала уложить себя на кровать, сжимая в руке острые ключи.

– Что рассказать? – спросил он.

– О нас. О Жанне. О До.

– О нас говорить интересно. О Мюрно – нет. И о той, другой, тоже нет. Из-за нее мы и перестали видеться.

– Почему?

– Она настраивала тебя против меня. Как только ты забрала ее к себе, у нас с тобой все разладилось. Ты просто рехнулась. Всякие бредовые идеи.

– Когда это случилось?

– Точно не помню. Перед тем, как вы вдвоем отправились на юг.

– А какой она была?

– Послушай, она умерла. О мертвых либо хорошо, либо ничего. И к тому же, какая разница, какой она была? Ты ее воспринимала иначе: милая, душка, жизнь за тебя отдаст. И такая умная! Она и впрямь была не дура. Прекрасно научилась манипулировать и тобой, и Мюрно. Если хочешь знать, еще немного, и она прибрала бы к рукам и старуху Рафферми.

– Она была знакома с моей теткой?

– К счастью, нет. Но если бы твоя тетя умерла на месяц позже, можешь не сомневаться, До бы с ней познакомилась и получила свой кусок пирога. Ты уже была готова взять ее с собой во Флоренцию, ведь ей так хотелось побывать в Италии.

– А почему ты говоришь, что она настраивала меня против тебя?

– Я ей мешал.

– Чем?

– Откуда я знаю! Она считала, что ты выйдешь за меня замуж. Напрасно ты рассказала ей о наших планах. Да и сейчас мы напрасно о ней говорим. Все, хватит.

Он поцеловал меня в шею, в губы, но теперь я ничего не почувствовала, только замерла, пытаясь собраться с мыслями.

– А почему же ты тогда сказал, что было мило с моей стороны попытаться вытащить ее из спальни во время пожара?

– Потому что на твоем месте я бы оставил ее подыхать там. Ну и много чего другого… Хватит, Мики.

– Чего другого? Я хочу знать.

– Я узнал о случившемся, когда был в Париже. Я не очень хорошо понял, как все это произошло. Навоображал невесть что. Не верил, что это был несчастный случай. По крайней мере, случайный несчастный случай.

Я лишилась дара речи. Он сошел с ума. Он говорил страшные вещи и при этом одной рукой медленно поднимал мне юбку, а другой – расстегивал ворот на свитере. Я попыталась сесть:

– Отстань от меня.

– Вот видишь? Прекрати обо всем этом думать.

Он бросил меня назад на кровать. Я хотела оттолкнуть руку, которая ползла вверх по ногам, но он перехватил мое запястье и больно сжал.

– Отстань!

– Послушай, Мики!..

– Почему ты решил, что это не случайность?

– Черт возьми! Зная Мюрно, нужно быть полным кретином, чтобы принять за чистую монету байки про несчастный случай! Только кретин поверит, что она, прожив три недели на вилле, не заметила, что газовая труба неправильно подсоединена. Ясно, как божий день, что труба была в полном порядке!

Я отбивалась, как могла. Он не отпускал. Сопротивление раззадорило его. Он порвал мне ворот на свитере и только тогда поутих. Заметил, что я плачу и отпустил меня.

Я искала пальто и туфли. Я не слышала, что он говорит. Я подняла вырезки, сложила обратно в папку. Вдруг увидела, что все еще держу в руке ключи, которые он мне дал, и положила их в карман пальто.

Он встал в дверях, пытаясь преградить мне путь, в момент осунувшийся и присмиревший. Я вытерла слезы тыльной стороной руки и заявила, что если он хочет снова меня увидеть, то должен немедленно выпустить отсюда.

– Мики, это же идиотизм! Много месяцев я думаю о тебе. Не знаю, что на меня нашло.

Он стоял на лестничной площадке и смотрел, как я спускаюсь. Грустный, мерзкий, жадный врун. Шакал.

Я шла уже довольно долго. С одной улицы сворачивала на другую. Чем больше я думала, тем путанее становились мои мысли. Боль от затылка по позвоночнику перекинулась на спину. Наверное, я просто слишком устала.

Сначала я пыталась поймать такси, потом просто бродила; мне не хотелось возвращаться в Нейи и встречаться с Жанной. Я собиралась позвонить ей, но поняла, что не сдержусь и спрошу про газовую трубу. И не поверю, если она начнет оправдываться.

Мне было холодно. Я зашла согреться в какое-то кафе. Расплачиваясь, я обнаружила, что Жанна дала мне довольно много денег, их наверняка хватит, чтобы прожить несколько дней. «Прожить» в тот момент означало для меня лишь одно: возможность вытянуться на постели и заснуть. Я бы еще не возражала принять душ, переодеться и сменить перчатки.

Я побродила еще какое-то время, потом зашла в гостиницу неподалеку от вокзала Монпарнас. У меня спросили, есть ли у меня багаж и хочу ли я номер с ванной, после чего дали заполнить бланк. Я заплатила вперед.

Я уже поднималась по лестнице следом за горничной, когда служащий за стойкой окликнул меня:

– Мадемуазель Лои, прикажете разбудить вас утром?

Я ответила: нет, не нужно, – и обернулась, похолодев всем телом. Даже мозг застыл от ужаса, потому что я знала, знала заранее, знала уже давно, знала всегда.

– Как вы меня назвали?

Он взглянул на заполненный мною бланк:

– Мадемуазель Лои. Разве не так?

Я спустилась к нему, стараясь заглушиться старый страх. Такого не может быть, просто «словесный винегрет», долгие разговоры о ней всего двумя часами ранее, просто усталость…

На желтой бумаге я написала: «Лои Доменика-Лелла-Мари, родилась 4 июля 1939 г. в Ницце (департамент Приморские Альпы), гражданка Франции, банковская служащая».

Подпись очень разборчивая: «ДоЛои», в одно слово и обведена торопливым неровным овалом.

Я разделась. Наполнила ванну. Сняла перчатки, перед тем как лечь в воду. Потом с отвращением представила себе, как касаюсь руками своего тела, и снова надела их.

Я двигалась медленно, почти спокойно. Когда доходишь до определенного уровня отчаяния, оцепенение и спокойствие мало чем отличаются друг от друга.

Я уже не понимала, в каком направлении думать, поэтому перестала думать вообще. Мне было плохо и в то же время хорошо, потому что вода была теплая и приятная. Я пролежала, наверное, не меньше часа. Я так и не завела часы, и когда взглянула на них, вылезая из ванны, они все еще показывали три часа дня.

Я вытерлась гостиничными полотенцами, надела белье; перчатки были мокрые, руки горели. В зеркальном шкафу я увидела свое отражение: босые ноги, узкие бедра, – подобие автомата, лицо которого лишь отдаленно напоминало человеческое. Подойдя ближе, я поняла, что после ванны стали заметнее ужасные шрамы под бровями, вдоль крыльев носа, у подбородка, возле ушей. Рубцы в волосах набрякли и побагровели.

Я рухнула на кровать и долго лежала, обхватив голову руками, думая лишь о том, как могла молодая девушка по доброй воле броситься в огонь, забыв о лице и руках.

Невозможно, нереально. У кого хватило бы мужества? Неожиданно я заметила в нескольких сантиметрах от себя папку, которую дал мне доктор Дулен.

В первый раз, утром, просматривая статьи, я не обнаружила там ничего, что противоречило бы рассказам Жанны. Теперь я перечитала их и обнаружила детали, которые поначалу показались мне незначащими, но теперь буквально бросались в глаза.

Там не упоминались ни дата рождения Доменики Лои, ни два других ее имени. Говорилось только, что ей двадцать один год. Но поскольку пожар произошел ночью 4 июля, репортеры добавили, что несчастная погибла в свой день рождения. Несколько секунд размышлений, и я пришла к выводу, что не хуже самой До знала ее полное имя и дату рождения, что легко могла вместо «Изоля» написать «Лои» просто от усталости и тягостных мыслей о До – ошибка вполне объяснимая. Но, увы, необъяснимым оставалось почти полное перевоплощение и так уверенно заполненный бланк регистрации, включая нелепую, почти детскую подпись.

У меня в голове возникли новые доводы. Жанна не могла ошибиться. В первый же вечер она помогала мне мыться, она знала меня долгие годы, фактически была моей приемной матерью.

Допустим, у меня изменилось лицо, но тело, походка, голос остались прежними. До могла быть одного роста со мной, пусть даже у нее были такого же цвета глаза, такие же темные волосы, но ошибиться Жанна не могла. Изгиб спины, линия плеча, форма ноги меня выдали бы.

Меня остановило слово «выдали». Почему я его выбрала? Словно мысли, вопреки моей воле, стремились найти объяснение, которого я не желала слышать, как не желала в течение нескольких дней признать явные признаки того, что я обнаружила, перечитав гостиничный формуляр.

Я – это не я! На это указывала даже моя неспособность восстановить свое прошлое. Как восстановить чужое прошлое?

Кроме того, ведь и Жанна меня не узнала. Ее удивляли мой смех, походка, прочие мелочи, в которые она меня не посвятила, приписывая их периоду восстановления, хотя они явно ее беспокоили и постепенно отдаляли от меня.

Вот что я старалась сегодня понять, сбежав от нее. Ее слова: «Перестала спать» и «Как ты можешь ходить, как она, смеяться, как она, говорить, как она?». Черт побери, она видела во мне До! Жанна, как и я, не желала признать реальность, но каждый мой жест разбивал ей сердце, каждая ночь сомнений добавляла темные круги под глазами.

Но в этих аргументах было одно слабое место: ночь пожара. Жанна была там. Она нашла меня возле лестницы, наверняка сопровождала в Ла-Сьота, а потом в Ниццу. Ее также должны были попросить опознать тело погибшей до прибытия ее родителей. Даже с ожогами я оставалась узнаваемой. Ошибиться могли посторонние, но только не Жанна.

Значит, все было наоборот. Ужаснее, но гораздо проще.

«…Тебе ничего не стоит разыграть комедию!» Жанна боялась, причем боялась меня. И не потому, что я все больше походила на До, а потому, что она знала: я и есть До!

Она знала об этом уже в ночь пожара. Мне не хотелось гадать, почему она молчала, почему лгала. Не хотелось думать, что Жанна сознательно выдала живую за мертвую, чтобы юная наследница, несмотря ни на что, оставалась живой до тех пор, пока не вскроют завещание.

Да, она молчала, но был свидетель, знавший, что она лжет: та, что осталась в живых. Вот почему Жанна потеряла сон. Она постаралась изолировать ото всех этого свидетеля, который, возможно, разыгрывал комедию, а возможно, и нет, но ей самой теперь оставалось только лгать дальше. Она уже не была уверена, что ошибается, не доверяла своей памяти, сомневалась решительно во всем. Если не видел человека три месяца, как можно за три дня вспомнить его смех или точное расположение родинки? У нее были основания бояться. В первую очередь, бояться тех, кто хорошо знал погибшую и мог раскрыть обман. Но больше всего она боялась меня, поэтому и прятала. Она не знала, как я себя поведу, если ко мне вернется память. Еще один прокол: в ночь пожара Жанна действительно могла обнаружить девушку с изуродованным лицом и руками, но как она могла предположить, что эта девушка превратится в идеальный автомат с абсолютно чистыми прошлым и будущим? Иначе риск слишком неправдоподобен. Разве что…

Разве что у этого свидетеля, как и у Жанны, есть свой резон хранить молчание. А почему бы и нет? Когда мне в голову стали лезть такие ужасные и нелепые предположения, Жанна обо всем догадалась и убедила себя, что теперь держит в руках козырь. Но тут я вспомнила о подозрениях Франсуа относительно неисправности газовой трубы. Мне, как и ему, казалось невероятным, что серьезный дефект установки, способный вызвать пожар, мог ускользнуть от внимания Жанны. Значит, изначально труба была подсоединена правильно. Значит, кто-то испортил ее позже.

Поскольку следователи и представители страховой компании пришли к заключению, что это несчастный случай, на трубе не могло быть откровенных следов внешнего вмешательства. Они бы заметили. В нескольких статьях нашлись подробности: прокладка отсыревала в течение нескольких недель, края трубы заржавели. Это предполагало длительную подготовку, кропотливую работу. И у нее есть название: убийство.

Еще до пожара живая намеревалась занять место мертвой! У Ми не было никакого интереса в такой подмене, значит, живой осталась До. Я выжила. Я и есть До. От гостиничного бланка до трубы газовой колонки. Цепь замкнулась, как вычурный овал вокруг моей подписи.

Я вдруг обнаружила, что бог знает сколько времени стою на коленях под раковиной в гостиничном номере, изучая сплетение труб и пачкая свои белые перчатки. Трубы тут были водопроводные, а не газовые, совсем другие, чем на мысе Кадэ, но я, видимо, втайне надеялась, что они убедят меня в абсурдности собственной гипотезы. Я уговаривала себя: это неправда, ты слишком торопишься, даже если подсоединение было сделано по всем правилам, прокладка могла испортиться и сама, без постороннего вмешательства. И тут же возражала себе: но ведь колонку установили всего за три месяца до пожара, такое попросту невероятно, да и, кроме того, никто даже не допускал возможности, что дефект возник позже, все сошлись на том, что он существовал изначально.

Я была в одной комбинации и снова почувствовала, что меня трясет от холода. Надела юбку и порванный свитер. Пришлось отказаться от попытки натянуть чулки. Я скатала их в комок и сунула в карман пальто. Я была в таком смятении, что даже этот непроизвольный жест восприняла как доказательство: Ми наверняка так не поступила бы. Для нее пара чулок ничего не значила. Она просто зашвырнула бы их в какой-нибудь угол.

В кармане пальто я нащупала ключи, которые дал мне Франсуа. Думаю, это была третья милость, которую в тот день мне даровала судьба. Второй милостью был поцелуй – пока я не услышала: «Теперь ты мне веришь?» Ну а первой – взгляд Жанны, когда я попросила ее выписать чек и она вышла из машины. В ее глазах читались усталость и некоторое раздражение, но еще я увидела в них безграничную любовь – и в гостиничном номере мне достаточно было вспомнить ее взгляд, чтобы снова увериться в нереальности тех ужасов, которые я себе навоображала.

В телефонном справочнике значилось, что особняк на улице де Курсель принадлежит мадам Рафферми. Указательным пальцем в мокрой перчатке я пробежала пятьдесят четыре строчки в колонке, прежде чем найти нужное имя.

Такси остановилось перед домом 55: высокие решетчатые ворота, выкрашенные в черный цвет. Часы, которые я завела, выходя из гостиницы, показывали почти полночь.

В глубине каштановой рощицы возвышался белый дом, от которого веяло покоем. Света не было, и ставни, похоже, были закрыты.

Я отворила ворота – они даже не скрипнули, – прошла по аллее между газонами. К замку входной двери ключи не подходили. Я обошла дом, обнаружила заднюю дверь и отперла ее.

Внутри еще не выветрился запах духов Жанны. Я шла из комнаты в комнату и везде зажигала свет. Все помещения были небольшого размера, выкрашены в белый цвет, обставлены уютно и гостеприимно. На втором этаже размещались спальни. Они выходили в холл, наполовину белый, наполовину еще никакой – скорее всего, ремонт до сих пор не закончили.

Первая комната, куда я попала, была спальней Мики. Я даже не стала гадать, откуда мне об этом известно. Все говорило о ней: гравюры, беспорядочно развешенные по стенам, роскошные ткани обивки, огромная кровать под балдахином с муслиновым пологом – когда я вошла, от порыва воздуха из холла он надулся, как парус. А вдобавок теннисные ракетки на столе, фотография парня, прикрепленная к абажуру лампы, большой плюшевый слон в кресле и немецкая офицерская фуражка, нахлобученная на каменный бюст, вероятно, изображающий крестную Мидоля.

Я раздвинула полог кровати, чтобы растянуться на ней хоть на несколько секунд, потом стала выдвигать ящик за ящиком, пытаясь, вопреки ожиданиям, найти хоть какое-то доказательство, что спальня принадлежит мне. Я вытаскивала белье, всевозможные предметы, которые ни о чем мне не говорили, документы, которые я быстро просматривала и бросала на ковер.

Я вышла из комнаты, оставив ее в полном беспорядке. Какая разница? Я знала, что все равно буду звонить Жанне. Я отдам ей в руки свое прошлое, настоящее и будущее, а потом засну. Пусть она сама разбирается и с беспорядком, и с убийством.

Вторая комната была ничьей; в третьей, судя по всему, жила Жанна, пока я лежала в клинике. На это указывал запах духов, особенно сильный в смежной ванной, и размер одежды в шкафу.

Наконец я нашла комнату, которую искала. Там остались только кое-какая мебель, немного белья в комоде, халат в сине-зеленую клетку (на наружном верхнем кармашке вышито имя: «До») и три чемодана, стоящие возле кровати.

Чемоданы были полные. Вытряхнув их содержимое на ковер, я сообразила, что их привезли с мыса Кадэ. В двух лежали вещи Мики, которые Жанна мне не показывала. Они остались в этой комнате, видимо, потому, что Жанне не хватило мужества войти в спальню покойной. Или без всякой на то причины.

В третьем чемодане одежды почти не было, только письма и бумаги, принадлежащие До. Слишком мало для полного собрания, но я подумала, что уцелевшее при пожаре, скорее всего, вернули семье Лои.

Я распутала бечевку, которой была перевязана пачка писем. Это были послания крестной Мидоля (так она подписывалась), адресованные, как я сначала решила, Ми, потому что они начинались словами: «Моя дорогая» или «Carina»[4], или «Моя малышка». Я стала читать их и обнаружила, что, хотя в них много говорилось о Ми, адресованы они До. Возможно, у меня сместились представления об орфографии, но мне показалось, что письма пестрят ошибками. Однако это не мешало им быть очень нежными, а то, что я прочла между строк, вновь заставило меня похолодеть.

Прежде чем продолжить осмотр, я поискала телефонный аппарат. Он стоял в спальне Ми. Я набрала номер Нейи. Было около часа ночи, но, похоже, Жанна держала руку на трубке, поскольку ответила она мгновенно. Прежде чем я успела сказать хоть слово, она начала кричать, что ужасно волнуется, переходя от обвинений к мольбам. Я тоже перешла на крик:

– Замолчи!

– Где ты?

– На улице де Курсель.

Внезапно наступила тишина, которая могла означать что угодно: удивление, признание в содеянном. В конце концов я первая нарушила молчание:

– Приезжай, я тебя жду.

– Как ты себя чувствуешь?

– Плохо. Привези перчатки.

Я повесила трубку, вернулась в комнату До и продолжила разбирать свои бумаги. Потом взяла трусики и комбинацию, принадлежавшие мне, клетчатый халат. Переоделась. Даже сняла туфли. Босиком спустилась на первый этаж. От «другой» остались только перчатки, но они принадлежали мне.

В гостиной я зажгла все лампы и выпила глоток коньяка прямо из бутылки. Мне не сразу удалось разобраться, как устроен проигрыватель. Я поставила что-то громкое. От коньяка мне стало лучше, но я не рискнула выпить еще. И все-таки взяла бутылку, пошла в соседнюю комнату – мне показалось, что там теплее, – и улеглась, прижимая ее к груди, в полной темноте.

Минут через двадцать после моего звонка я услышала, как открывается дверь. Через мгновение музыка в соседней комнате умолкла. Раздались шаги, они приближались. Жанна не стала зажигать свет. Я увидела высокую фигуру, застывшую на пороге: ладонь – на ручке двери, точный негатив фотографии молодой женщины, которую я видела в клинике. Она помолчала, потом произнесла своим мягким, глубоким и спокойным голосом:

– Ну здравствуй, До.

Я убиваю

Все началось в один февральский день в банке, где работала До. Впоследствии Ми называла их встречу (разумеется, все должны были смеяться) «счастливым шансом». Тот чек ничем не отличался от остальных, проходивших через руки Доменики с девяти утра до пяти вечера за вычетом сорокапятиминутного перерыва на обед. Внизу стояла подпись владельца счета Франсуа Шанса, но, проделав приходную операцию, Доменика прочитала на обороте имя получателя: Мишель Изоля.

Почти машинально она взглянула поверх голов других служащих и увидела возле окошек кассиров голубоглазую девушку с длинными темными волосами и в бежевом пальто. До продолжала сидеть за своим столом, пораженная не столько появлением Ми, сколько ее красотой. Хотя одному богу известно, не придумала ли До себе их встречу. Ведь однажды они точно так же столкнулись на круизном лайнере (лайнере!), в другой раз – в театре (куда До никогда не ходила) или на итальянском побережье (она ни разу не была в Италии). Короче говоря, встречи случались в том мире, который немножко отличался от реальности и в котором сама До не была настоящей До, – мире, который воображаешь перед сном, когда совершенно свободно можно нафантазировать все, что душе угодно.

Но сегодняшняя встреча – за четверть часа до закрытия банка, возле окошек кассы, на которые она смотрела ежедневно вот уже два года, – была совершенно реальной, хотя, как ни странно, ничуть не удивила ее. И все-таки Ми была так прекрасна, так ослепительна, что затмевала любые сны.

Когда кладешь голову на подушку и начинаешь мечтать, жизнь выглядит гораздо проще. До встречает девушку, сироту, которую превосходит ростом (168 см), умом (оценки в аттестате зрелости не ниже «хорошо»), смекалкой (она умножила состояние Ми какими-то не совсем понятными операциями на бирже), душевными качествами (спасла крестную Мидоля при кораблекрушении, тогда как Ми думала только о себе и в итоге утонула), успехом у мужчин (будущий супруг Ми, итальянский князь, за три дня до свадьбы отдаст предпочтение бедной «кузине», несмотря на чудовищные угрызения совести), короче говоря, превосходит буквально по всем статьям. Ну и по красоте, само собой разумеется.

Ми стала настолько обворожительной за прошедшие пятнадцать с лишним лет, что, хотя сновавшие туда-сюда клиенты все время загораживали ее, До испытала почти физическую боль. Она хотела встать, но не могла. Она проследила взглядом, как чек в стопке других сперва попал в руки одной из сотрудниц, а затем – в ячейку кассира. Издали девушка в бежевом пальто выглядела старше двадцати лет и держалась очень уверенно – взяла банкноты, положила в сумку, на секунду сверкнула улыбкой и направилась к выходу, где ее ждала подруга.

Доменика стала пробираться между столами с непонятным отвращением, словно нехотя, помимо собственной воли. Она внушала себе: «Иначе я ее потеряю и никогда больше не увижу. А если увижу, то не осмелюсь заговорить, а она в лучшем случае осчастливит меня равнодушной улыбкой и тут же забудет о моем существовании».

Примерно так и вышло. До догнала обеих на бульваре Сен-Мишель в тот момент, когда они собирались садиться в белую «эм-джи», припаркованную под знаком «Стоянка запрещена». Ми, явно не узнавая, с вежливым интересом взглянула на девушку в блузке, схватившую ее за рукав и, по всей видимости, закоченевшую от холода (что правда, то правда), которая с трудом переводила дыхание, потому что бежала за ней.

До сказала, что она – До. После долгих объяснений Ми как будто вспомнила свою детскую подружку и заметила, что очень забавно вот так неожиданно встретиться. Больше говорить было не о чем. Ми первой сделала попытку поддержать беседу и спросила, давно ли До живет в Париже и служит в банке и нравится ли ей работа. Она представила До своей спутнице – американке с неуместно ярким макияжем, которая уже уселась в машину. Потом сказала:

– Позвони мне как-нибудь на днях. Было приятно снова увидеться.

Ми села за руль, и они укатили в оглушительном реве мотора, работающего на полную мощность. До вернулась в банк в ту самую минуту, когда уже закрывали двери; мысли путались, было ужасно обидно. Как ей позвонить, если я даже не знаю, где она живет. Странно, что мы одного роста, раньше она была намного ниже меня. Я бы тоже выглядела сногсшибательно в таких нарядах. Какая там была сумма, в том чеке? Ей глубоко наплевать, позвоню я или нет. У нее совсем нет итальянского акцента. Из-за моей глупости ей пришлось самой поддерживать разговор. Наверное, она решила, что я непроходимая кретинка. Ненавижу ее. Могу ненавидеть, сколько угодно, но хуже от этого будет только мне.

Она задержалась еще на час после закрытия банка. Отыскала чек в последний момент, когда уже уходили последние служащие. Адреса Ми на нем не было. Она записала адрес владельца счета, Франсуа Шанса.

Она позвонила ему полчаса спустя из кафе «Дюпон-Латен», сказала, что она кузина Ми, они только что случайно встретились, но она не сообразила взять у нее номер телефона. Мужчина на другом конце провода ответил, что, насколько ему известно, у мадемуазель Изоля нет кузин, но все-таки дал ее телефон и адрес «Резиденции Вашингтона» на улице Лорда Байрона.

Выходя из телефонной кабины в подвальном помещении кафе, До решила, что потерпит три дня, прежде чем звонить Ми. В зале ее ждала компания: двое сослуживцев и парень, с которым она была знакома шесть месяцев, четыре месяца назад впервые поцеловалась, два – впервые переспала. Он был худой, милый, слегка витал в облаках, не урод, агент страховой компании.

До села рядом, посмотрела на него, подумала, что не такой уж он милый, вовсе не витает в облаках, да и не такой уж симпатичный, одним словом, типичный страховой агент. Она снова спустилась в подвал и позвонила Ми, но той не оказалось дома.

Девушка без итальянского акцента отозвалась на звонок только через пять дней, после многочисленных ежедневных попыток с шести вечера до двенадцати ночи. В тот раз До звонила из квартиры Габриеля, страхового агента, который спал рядом, накрыв голову подушкой. Была полночь.

Вопреки разумным скептическим ожиданиям, Ми не забыла об их встрече. Извинилась, что редко бывает дома. Вечерами ее вообще трудно застать. Утром, впрочем, тоже.

До заготовила всевозможные хитроумные предлоги, чтобы увидеться, но сумела произнести лишь одну фразу:

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Ладно, – сказала Ми. – Тогда приходи, только по-быстрому, я спать хочу. Я тебя люблю, но мне завтра рано вставать.

В телефоне раздался звук поцелуя и сигнал отбоя. Несколько минут До в оцепенении сидела на кровати, не выпуская трубку из рук. Потом вскочила и бросилась одеваться.

– Уходишь? – спросил Габриель.

Она поцеловала его, не успев до конца одеться и хохоча во все горло. Габриель подумал, что она совсем чокнутая, и снова накрыл голову подушкой. Ему тоже нужно было рано вставать.

Здесь все было колоссальных размеров, бесшумное и на английский манер. Нечто вроде дорогой гостиницы: портье в ливрее, служащие во всем черном за темными стойками. Ми позвонили с известием, что к ней пришли.

До увидела бар в глубине холла, куда вели три ступеньки вниз. Там сидели те, кого можно встретить на лайнерах, модных пляжах и театральных премьерах – в мире, который воображаешь перед сном.

Лифтер довез ее на четвертый этаж. Апартаменты номер 14. До взглянула на себя в зеркале, висевшем в коридоре, пригладила волосы, которые собрала в узел на затылке – распущенные требовали слишком долгой укладки. Прическа эта добавляла ей возраста и серьезности. Тем лучше.

Дверь открыла старуха. Она надевала пальто и собиралась уходить. Крикнула что-то по-итальянски в сторону соседней комнаты и вышла.

Все было очень по-английски, как и внизу: большие кресла, пушистые ковры. Ми появилась в короткой рубашечке, с голыми руками и ногами, во рту зажат карандаш, в руке абажур от лампы. Объяснила, что лампочка перегорела.

– Как дела? Ты разбираешься в технике? Тогда иди посмотри.

В спальне, где пахло американскими сигаретами и стояла незастеленная кровать, До, не снимая пальто, установила абажур на место. Ми порылась в какой-то коробке, пошарила на столе, потом исчезла в соседней комнате. Вернулась, держа в одной руке три купюры по десять тысяч франков, а в другой – махровое полотенце. Протянула деньги растерявшейся До, которая машинально взяла их.

– Столько хватит? – спросила Ми. – Господи, я бы в жизни тебя не узнала!

Она ласково, внимательно смотрела на До своими прекрасными, будто фарфоровыми, глазами. Она и вправду была на редкость хорошенькая – вблизи ей нельзя было дать больше двадцати. Она задержалась ровно на две секунды, потом, будто вспомнив о чем-то очень важном, кинулась к двери ванной, бросив на ходу:

– Чао! Не пропадай, ладно?

– Но я не понимаю…

До пошла за ней следом, протягивая деньги. Ми резко повернулась на пороге; было слышно, как из кранов течет вода.

– Мне не нужны деньги! – повторяла До.

– Разве ты не об этом просила по телефону?

– Я сказала, что хочу с тобой поговорить.

Ми выглядела искренне расстроенной, или озадаченной, или удивленной, а возможно, все вместе.

– Поговорить со мной? О чем?

– Обо всем, – ответила До. – Сядем и просто поболтаем. Только и всего.

– В такое время? Послушай, побудь здесь, я вернусь через две минуты.

До полчаса прождала в спальне, положив деньги на кровать рядом с собой, так и не решившись снять пальто. Ми вернулась в махровом халате, энергично вытирая мокрые волосы полотенцем. Сказала что-то по-итальянски – что именно, До не поняла, – потом спросила:

– Ты не против, если я прилягу? Давай минутку поболтаем. Ты далеко живешь? Если тебя никто не хватится, можешь ночевать здесь, если хочешь. Тут куча кроватей. Честное слово, я очень рада тебя видеть. А почему ты сидишь с таким похоронным видом?

Интересно, что она вообще замечала настроение окружающих. Она улеглась, не снимая махрового халата, закурила сигарету, сказала До, что если та хочет выпить, в соседней комнате есть много всего, и заснула с зажженной сигаретой в руке в ту же секунду, словно кукла. До не верила своим глазам. Она дотронулась до плеча куклы, та пошевелилась, что-то пробормотала и уронила сигарету на пол.

– Сигарета! – пожаловалась Ми.

– Я погашу.

Кукла чмокнула губами, изображая поцелуй, и снова заснула.

На следующее утро До впервые за два года работы опоздала в банк. Ее разбудила вчерашняя старуха, которая, казалось, не слишком удивилась, застав ее спящей на диване. Ми уже ушла.

За завтраком в соседнем с банком бистро, где подавали «блюдо дня», До ограничилась тремя чашками кофе. Есть не хотелось. Она чувствовала себя ужасно несчастной, как будто ее несправедливо обидели. Да, жизнь одной рукой дает, а другой отбирает. Она ночевала у Ми, сблизилась с ней быстрее, чем осмеливалась представлять в самых смелых мечтах, но теперь у нее было еще меньше поводов для новой встречи, чем накануне. Ми оставалась недосягаемой.

В тот же вечер, выйдя из банка, До пренебрегла назначенным свиданием с Габриелем и снова отправилась в «Резиденцию». Портье позвонил в апартаменты номер 14. Мадемуазель Изоля не было дома. До весь вечер слонялась по Елисейским Полям, зашла в кинотеатр и снова вернулась под окна апартаментов номер 14. К полуночи, в очередной раз потревожив консьержа в черной униформе, она наконец сдалась.

Дней десять спустя, в среду утром, в банке ей вторично выпал «счастливый шанс». На сей раз Ми была в бирюзовом костюме, потому что стояла теплая погода, и пришла в компании молодого человека. До настигла ее возле окошка кассира.

– Я как раз собиралась тебе позвонить, – выпалила она. – Я нашла старые фотографии, хотела пригласить тебя поужинать и показать их.

Ми, явно застигнутая врасплох, неуверенно ответила, что идея замечательная и нужно обо всем договориться. Она внимательно оглядела До, как в тот вечер, когда хотела дать ей денег. А может быть, вопреки первому впечатлению, ее все-таки интересовали другие люди? Должно быть, она прочитала в глазах До мольбу, надежду, страх унижения.

– Послушай, – сказала она, – завтра мне предстоит одно дело, от которого нельзя отвертеться, но я освобожусь не поздно, на ужин успею. Но только я сама тебя приглашаю. Встретимся часов в девять. Например, если ты не против, во «Флоре». Я никогда не опаздываю. Чао, carina.

Сопровождавший ее молодой человек удостоил До равнодушной улыбкой. Выйдя из банка, он обнял темноволосую принцессу за плечи.

Она вошла во «Флору» без двух минут девять: пальто небрежно наброшено на плечи, на голове белый шарф, завязанный под подбородком. До, которая уже с полчаса караулила на террасе ресторана, сразу заметила подъехавшую «эм-джи» и обрадовалась, что Ми в ней одна.

Ми проглотила сухой мартини, рассказала о приеме, с которого пришла, о книге, прочитанной накануне ночью, расплатилась, заявила, что умирает с голоду, и спросила, любит ли До китайскую кухню.

Они ужинали в ресторане на улице Кюжа, сидя друг напротив друга, заказали разные блюда, которые потом поделили между собой. Ми считала, что распущенные волосы идут До больше, чем собранные в узел, как в первый вечер. У нее самой волосы намного длиннее, безумно сложно их расчесывать. Каждый вечер нужно двести раз провести щеткой по волосам! Иногда она умолкала и так пристально разглядывала До, что той становилось не по себе. Потом Ми снова принималась разглагольствовать, перескакивая с темы на тему и, кажется, совершенно забыв, кто сидит напротив.

– Кстати, а где же фотографии?

– Они дома, – сказала До. – Совсем рядом. Я думала, можно будет потом заскочить ко мне.

Залезая в свою белую машину, Ми заявила, что чувствует себя прекрасно и замечательно провела вечер. Она вошла в гостиницу «Виктория» со словами, что ей очень нравится этот район, а в комнате До, похоже, сразу почувствовала себя как дома. Она сбросила пальто, скинула туфли и устроилось поудобнее на кровати. Они рассматривали маленькую Ми, маленькую До и другие забытые милые лица. До пристроилась возле кровати на коленях, мечтая, чтобы эти минуты длились вечно. Запах духов Ми был так близко, что наверняка пропитает ее саму, останется с ней даже после ухода Ми. Она обняла Ми за плечи и теперь не могла понять, откуда идет это тепло, от тела Ми или от ее собственной руки? Когда Ми, разглядывая фотографию, где они вдвоем сидели на краешке водяной горки, начала хохотать, До не сдержалась и в отчаянии поцеловала ее в волосы.

– Хорошее было время, – сказала Ми.

Она не отстранилась и не смотрела на До. Фотографии кончились, но она не шевелилась, возможно, слегка смущенная. Наконец повернула голову и быстро сказала До:

– Поехали ко мне.

Встала и начала обуваться. До не двигалась, тогда Ми повернулась, тоже опустилась на колени возле нее и нежно погладила по щеке.

– Я хочу навсегда остаться с тобой, – сказала До. И прижалась лбом к плечу маленькой принцессы, которая теперь казалась не равнодушной, а нежной и уязвимой, как в детстве, а та ответила прерывающимся голосом:

– Ты слишком много выпила у китайцев, сама не знаешь, что болтаешь.

В машине До делала вид, что ее занимают виды Елисейских Полей за окном, Ми молчала.

В апартаментах номер 14 их поджидала старуха, дремавшая в кресле. Ми попрощалась с ней, звучно расцеловав в обе щеки, заперла дверь, сняла туфли, швырнув их через всю комнату в угол, кинула пальто на диван. Она смеялась, она выглядела счастливой.

– А чем ты там занимаешься у себя на работе? – спросила она.

– В банке? Ой, слишком сложно объяснять. К тому же это совсем не интересно.

Ми уже стянула верх платья, потом подошла к До и принялась расстегивать на ней пальто:

– Вот нескладеха! Да раздевайся же, будь как дома! Ты меня просто изводишь, когда вот так стоишь столбом. Может, все-таки сдвинешься с места?

Кончилось все шутливой потасовкой, и обе они повалились в кресло, потом сползли на ковер. Ми оказалась сильнее. Она хохотала, старалась отдышаться, сжимая запястья До:

– Значит, у тебя сложная работа? Ты и вправду у нас девушка сложная! с каких это пор ты сделалась сложной девушкой? с каких это пор ты стала изводить людей?

– Всегда так было, – ответила До. – И я никогда тебя не забывала. Часами смотрела на твои окна. Воображала, что спасаю тебя при кораблекрушении. Целовала твои фото.

До запнулась, ей было трудно говорить, лежа на ковре под тяжестью Ми, которая сидела на ней верхом, прижимая к полу ее запястья.

– Ого, ну надо же! – подытожила Ми.

Она встала и направилась в свою комнату. Через минуту До услышала, как течет вода в ванной. Потом она тоже встала с пола, вошла в спальню Ми, порылась в шкафу в поисках пижамы или ночной рубашки. Попалась пижама. Точь-в-точь ее размера.

В ту ночь она спала на диване в холле. Ми лежала в соседней комнате и без конца болтала, повышая голос, чтобы ее было слышно. Она не стала принимать никаких снотворных. Вообще-то она часто ими баловалась, вот почему она так внезапно уснула в тот первый вечер. Она говорила: «Додоброй ночи, До!» (тут нужно было смеяться), а потом опять продолжала свой монолог.

Часа в три ночи До проснулась и услышала ее рыдания. Она бросилась к Ми и увидела, что та разметалась по постели, сжав кулаки и заливаясь во сне слезами. До потушила лампу, укрыла Ми одеялом и снова легла.

Следующим вечером у Ми в гостях был «один знакомый». В трубке телефона кафе «Дюпон-Латен», откуда звонила До, довольно четко слышалось, как «один знакомый» спрашивает, куда делись его сигареты. Ми ответила: «На столе. Прямо на тебя смотрят».

– Мы сегодня не увидимся? – спросила До. – У тебя там парень? Ты с ним идешь куда-то? Давай встретимся позже? Я могу тебя подождать. Могу расчесать тебе волосы. Я сделаю что угодно.

– Не изводи меня, – ответила Ми.

Той же ночью, где-то после часа, она постучалась в номер До в гостинице «Виктория». По-видимому, Ми слишком много пила, слишком много курила, слишком много говорила. Вид у нее был унылый. Теперь уже До раздела ее, дала свою пижаму, уложила в кровать, обнимала ее, не смыкая глаз, до самого звонка будильника и повторяла про себя: «Это не сон, она здесь, она моя, я пропитаюсь ею, и когда мы расстанемся, я сама стану ею».

– А тебе обязательно идти на работу? – спросила Ми, открыв один глаз. – Давай-ка ложись обратно. Я внесу тебя в реестр.

– Куда?

– В расчетный лист зарплаты крестной. Возвращайся в постель. Я плач[у].

До стояла одетая, готовая выйти из дома. Он ответила, что это идиотизм и она не игрушка, которую сначала берут, а потом бросают. В банке ей ежемесячно выдают зарплату, на которую она живет. Ми села в постели – свежее, отдохнувшее личико, в глазах ни следа сна, только ярость.

– Ты рассуждаешь, совсем как один мой знакомый. Раз я говорю, что буду платить, значит, буду! Сколько ты там получаешь в своем банке?

– Шестьдесят пять тысяч в месяц[5].

– Поздравляю с прибавкой, – сказала Ми. – Ложись обратно, не то я тебя уволю.

До сняла пальто, поставила разогреть кофе, взглянула в окно – солнце Аустерлица[6] еще только разгоралось. Идя с чашкой к кровати, она уже знала, что ее восхождение продлится намного дольше сегодняшнего утра, но все ее слова и поступки в один прекрасный день могут обернуться против нее.

– Какая ты чудесная игрушка, – улыбнулась Ми. – И кофе у тебя отличный. Ты давно здесь живешь?

– Несколько месяцев.

– Собирай вещички.

– Ну пойми же, ты требуешь от меня слишком серьезного шага.

– Между прочим, представь себе, я все поняла уже два дня назад. Как тебе кажется, много ли на свете людей, которые спасли бы меня с тонущего корабля? К тому же я уверена, что ты не умеешь плавать.

– Не умею.

– Я тебя научу, – пообещала Ми. – Это легко. Смотри, нужно двигать руками вот так. Ногами работать сложнее…

Она засмеялась, опрокинула До на кровать, заставила согнуть руки, потом внезапно замерла, взглянула на До без тени улыбки и сказала, что понимает: шаг серьезный, но не настолько.

В последующие ночи До спала на диване в холле апартаментов номер 14 «Резиденции Вашингтона» и, если так можно выразиться, стояла на страже любовных утех Ми, проводившей время в соседней комнате в обществе малоприятного самодовольного типа. Того самого, который сопровождал ее в банк. Звали его Франсуа Руссен, он работал помощником адвоката и обладал известной импозантностью. Поскольку у него в голове витали примерно такие же, как у До, смутные планы, они мгновенно и открыто возненавидели друг друга.

Ми утверждала, что он хорош собой и совсем безобидный. По ночам До лежала так близко, что не могла не слышать, как Ми стонет в объятьях этого сексуального маньяка. Она страдала, словно от ревности, хотя понимала, что все объясняется гораздо проще. Она почти обрадовалась, когда однажды вечером Ми спросила, оставила ли До за собой комнату в гостинице «Виктория», поскольку ей хотелось провести там ночь с другим парнем. За комнату До заплатила до конца марта. Ми пропадала там три ночи кряду. Франсуа Руссен был страшно уязвлен, а нового вздыхателя До совершенно не опасалась, хотя ничего о нем не знала (кроме того, что он совершает пробежки по утрам), и он действительно вскоре исчез.

Бывали вечера, когда Ми оставалась дома. Самые лучшие вечера. Она не выносила одиночества. Кто-то должен был двести раз расчесывать ей волосы, тереть спинку в ванне, гасить сигарету, если она с ней заснет, выслушивать ее монологи. И со всем этим справлялась одна До. Она устраивала Ми девичник и приносила ей самые невероятные блюда (яичницу-болтунью) на подносах под серебряными крышками. Она учила Ми складывать салфетку в виде зверушек и через каждые три предложения говорила: «Любовь моя» или «Моя прелесть», особенно когда клала ей руку на плечо, обнимала за шею или за талию, – она ежеминутно стремилась сохранять с Ми физический контакт. Это было важнее всего, учитывая потребность Ми в ласках перед сном, в огромных дозах снотворного, в присутствии мальчиков или в пустой болтовне – потребность, вызванную давней боязнью темноты, когда мама уходит и закрывает за собой дверь. Эти черты Ми (доходящие, по мнению До, почти до патологии) тянулись корнями прямиком в детство.

В марте До уже сопровождала Ми – то есть Мики, как называли ее все вокруг, – абсолютно везде, куда бы та ни шла, кроме квартиры Франсуа Руссена. «Везде» означало поездки на машине по Парижу из магазина в магазин, с одной вечеринки на другую, с теннисной партии на закрытом корте на ужин в ресторан с застольной болтовней в малоинтересной компании. Часто, оставшись одна в машине и крутя ручку настройки радио, До мысленно набрасывала в уме черновик очередного послания крестной Мидоля, который вечером переносила на бумагу.

Первое письмо датировалось днем ее нового «назначения». В нем она рассказала, что счастлива снова встретиться с Ми, что все прекрасно и она надеется, что и у крестной, «которая чуточку и ее крестная», дела идут хорошо. Затем шли кое-какие новости из Ниццы, одна-две тщательно замаскированные колкости в адрес Мики и обещание во время первой же поездки в Италию заглянуть к крестной и расцеловать ее.

Отправив письмо, она тут же пожалела о колкостях. Слишком очевидно. Крестная Мидоля наверняка была далеко не промах, иначе с панели в Ницце не перебраться в итальянские палаццо. Она тут же ее раскусит. Но нет, обошлось. Ответ пришел через четыре дня, совершенно невероятный, с горячим благословением. Мол, До сам бог послал, она и впрямь осталась такой же, какой ее помнила крестная, – мягкой, разумной, сердечной. Но, конечно, До не могла не заметить, что «их» Мики сильно изменилась. Очень хочется надеяться, что эта чудесная встреча окажет свое положительное воздействие; к записке прилагался чек.

Вместе со вторым письмом До вернула чек, обещая сделать все возможное ради «их» сумасбродной девочки, которая на самом деле просто очень взрывная, хотя иногда и кажется бессердечной. Тысяча поцелуев, с любовью, ваша.

В конце марта До получила пятое письмо, подписанное: «Твоя крестная».

В апреле До впервые показала характер. Как-то вечером в ресторане в присутствии Мики она в открытую схлестнулась с Франсуа Руссеном, когда они поспорили по поводу выбора блюда для ее «работодательницы». Разумеется, суть была не в том, что Мики плохо спит после петуха в вине, а в том, что Франсуа мерзавец, подхалим и невыносимый лицемер.

Через два дня обстановка накалилась еще больше. Ресторан был другой, повод для ссоры – тоже, но Франсуа по-прежнему оставался мерзавцем и пошел в наступление. До пришлось выслушать, что она зарится на чужое, умело играет на чувствах и не чужда итальянских нравов[7]. На последнем обвинении Мики не сдержалась и замахнулась. До приготовилась было получить пощечину, но, увидев, что она досталась мерзавцу, решила, что выиграла партию.

Ответный выпад не заставил себя долго ждать. Вернувшись в «Резиденцию», Франсуа устроил дикий скандал, заявив, что не желает проводить ночь в обществе девственницы-вуайеристки, и удалился, хлопнув дверью. Но этим дело не закончилось: теперь уже До обвиняла Франсуа во всех смертных грехах и, как могла, оправдывалась перед Мики, пришедшей в ярость из-за открывшихся ей неприятных истин. Это уже не напоминало веселую потасовку в тот вечер, когда они разглядывали фотографии. Под градом настоящих пощечин – сперва правой рукой, потом левой – До отлетела к кровати, попыталась подняться, зарыдала, стала молить о пощаде, пока наконец не оказалась на коленях перед дверью: волосы растрепаны, из носа течет кровь. Мики рывком поставила ее на ноги, потащила в ванную, но До не переставала рыдать. На один вечер они поменялась ролями: теперь Мики наполняла ванну и подавала полотенца.

Три дня они друг с другом не разговаривали. Франсуа появился уже на следующий день. Он критически осмотрел распухшее лицо До, бросил: «Ну что же, душечка, сегодня у тебя мордашка даже страшнее обычного», и увел Мики праздновать. На следующий вечер До привычно вооружилась щеткой для волос и безмолвно вернулась к своим обязанностям. Еще через день, поскольку молчание становилось зловещим, До первая положила голову на колени Мики и попросила прощения. Они заключили мир, поцеловавшись мокрыми от слез губами, а Мики достала из шкафов кучу унизительных и жалких подарков. Все три дня она бегала по магазинам, пытаясь успокоиться.

По воле злого случая на той же неделе До столкнулась с Габриелем, которого не видела уже месяц. Она выходила из парикмахерской. На лице еще хранились следы нервного срыва Мики.

Габриель затащил ее в свой «ренодофин» и сделал вид, будто худо-бедно смирился с разрывом. Он просто беспокоится о ней, только и всего. Еще больше его беспокоил ее странный вид. Что с ней случилось? До сочла, что врать не имеет смысла.

– Она избила тебя? И ты это терпишь?

– Не могу объяснить. Мне хорошо с ней. Она нужна мне, как воздух, которым я дышу. Тебе не понять. Мужчины способны понять только мужчин.

Габриель неуверенно кивнул, но в глубине души, видимо, догадался, что к чему. До попыталась внушить ему, что втюрилась в свою длинноволосую кузину. Но он слишком хорошо знал До. Она не способна ни в кого влюбиться. Раз она сносит побои истеричной девчонки, значит, вбила себе в голову некую идиотскую и вполне конкретную мысль, что гораздо опаснее чистых эмоций.

– На что ты живешь с тех пор, как ушла из банка?

– Она меня полностью обеспечивает.

– И что дальше?

– Понятия не имею. Знаешь, она вовсе не такая уж плохая. И очень меня любит. Встаю, когда хочу, у меня красивые платья, хожу с ней повсюду. Тебе не понять.

Она ушла, спрашивая себя, удалось ли ей его обмануть. Но ведь он тоже ее любил. Ее все любили. Никто не мог прочесть в ее глазах, что с того вечера, когда ее избили, в ней словно что-то умерло, и что нужна ей вовсе не эта испорченная девчонка, а та жизнь, о которой До столько мечтала в полусне и которой эта девчонка толком не умела наслаждаться. На ее месте должна быть До. Она гораздо лучше сумеет воспользоваться роскошью, легкими деньгами, раболепством и трусостью окружения. Однажды Мики заплатит ей за побои, ведь она обещала платить за все. Но не это самое важное. Она должна заплатить за иллюзии мелкой банковской служащей, которая ни на кого не рассчитывала, ни от кого не требовала любви, не считала, что в мире станет светлее, если ее приласкают.

Уже несколько дней, как у До возникло предчувствие, что она убьет Ми. Когда она шла по улице, распрощавшись с Габриелем, она просто сказала себе, что у нее появился еще один повод. Она не только уничтожит бесполезное равнодушное насекомое, но покончит с собственными унижением и злостью. Она поискала в сумке солнечные очки. Во-первых, потому что такие мысли легко прочесть в глазах. Во-вторых, потому что под глазом у нее был синяк.

В мае Мики совсем слетела с катушек. Наслушавшись глупостей, которые ей нашептывал Франсуа Русен, она решила переехать в особняк крестной Мидоля на улице де Курсель. Старуха Рафферми там никогда не жила. Мики сломя голову ринулась переделывать дом по своему вкусу. Поскольку упрямства ей было не занимать, а деньги она могла занять лишь у тетки, отношения между Парижем и Флоренцией обострились уже через двое суток.

Мики раздобыла нужную сумму, получила право распоряжаться ею, наняла маляров и купила мебель, но ей навязали управляющего делами, некоего Франсуа Шанса, а также начали трубить сбор, призывая на службу злейшего из драконов, личность легендарную и неуемную, поскольку в ее послужной список входила порка Мишель Изоля.

Дракониху звали Жанна Мюрно. Мики упоминала ее редко, но с таким отвращением, что легко было вообразить, как она ее боится. Спустить с Мики штаны и отшлепать ее по заднице, хотя ей было уже четырнадцать, – одно это тянуло на подвиг. Но сказать «нет», когда Мики в свои двадцать говорит «да», и заставить ее прислушаться к голосу разума было уже сродни легенде и казалось немыслимым.

Однако реальность оказалась несколько другой. До поняла это, как только увидела дракониху воочию. Она оказалась высокой сдержанной молодой женщиной с золотистыми волосами. И Мики вовсе не боялась и не ненавидела ее, все обстояло гораздо хуже. Она буквально не могла вытерпеть ее присутствие рядом с собой. Она так откровенно ее обожала, так явственно выдавала свое волнение, что у До стыла кровь. Похоже, не только банковские служащие могут плакать в подушку. Было очевидно, что Мики давно выдумала себе такую Мюрно, какой в природе не существовало, и когда Жанна появлялась, она страдала по любому поводу, просто сходила с ума. До знала о драконихе только понаслышке, и поэтому была поражена тем, какую огромную роль та на самом деле играла в жизни Мики.

Был самый обычный вечер. Мики переодевалась, собираясь на свидание с Франсуа. До читала, сидя в кресле, она и открыла дверь. Жанна Мюрно посмотрела на нее так, как смотрят в дуло пистолета, сняла пальто и позвала, не повышая голоса:

– Мики, ты идешь?

Та появилась в махровом халате, попыталась жалобно улыбнуться, словно уличенная в какой-то провинности, губы у нее дрожали. Последовал короткий обмен репликами по-итальянски, из которого До почти ничего не поняла, но зато увидела, как Мики с каждой новой фразой словно съеживалась, как вязание, которое распускают ряд за рядом. Она переминалась с ноги на ногу, сама не своя.

Жанна подошла к ней широкими шагами, поцеловала в висок, взяла за локти и, не отпуская, несколько долгих минут пристально смотрела ей прямо в глаза. Похоже, она сказала ей что-то не слишком приятное. У нее был глубокий спокойный голос, но тон резкий, каждое слово – как удар плеткой. Мики трясла распущенными волосами и не отвечала. В конце концов До увидела, как она, побледнев, вырвалась из лап драконихи и отстранилась, запахивая халат:

– Я не просила тебя приезжать! Могла оставаться, где была! Да, я не изменилась, но и ты тоже. Как была занудой Мюрно, так и осталась. Разница лишь в том, что с меня довольно!

– А вы и есть Доменика? – спросила Жанна внезапно, резко повернувшись к До. – Тогда идите выключите воду в ванной.

– Пойдешь, только если я скажу! – вмешалась Мики, не давая До пройти. – Стой, где стоишь. Послушаешься ее один раз, и от нее уже никогда не отвязаться!

До отступила на три шага назад, даже не отдавая себе в этом отчета. Жанна пожала плечами и пошла сама закрыть краны. Когда она вернулась, Мики толкнула До в кресло и встала рядом. У нее все еще дрожали губы.

Жанна застыла на пороге, высоченная, светловолосая, и заговорила по-итальянски, в конце каждой фразы поднимая указательный палец, словно подчеркивая значимость своих слов; при этом говорила она невероятно быстро, не давая себя перебить. До несколько раз услышала свое имя.

– Говори по-французски, – велела Мики. – До не понимает. Ты просто лопаешься от зависти! Она бы сразу догадалась, если бы понимала по-итальянски! Видела бы ты себя сейчас! Уродина, ну просто уродина!

Жанна улыбнулась и возразила, что До это совершенно не касается, и если она соизволит на несколько минут выйти из комнаты, так будет лучше для всех.

– До никуда не выйдет, – отрезала Мики. – Она все понимает. Она слушается меня, а не тебя. Я люблю ее, она моя. Ну-ка, смотри.

Она наклонилась, притянула До за голову, поцеловала в губы раз, другой, третий. До не сопротивлялась, у нее перехватило дыхание, она словно окаменела, но про себя твердила: «Я убью ее, найду способ, как ее убить. Но что это за итальянка, ради которой устраивается такой цирк?» У Мики были нежные губы, но они дрожали.

– Когда перестанешь кривляться, иди одевайся и собирай вещи. Тетя Рафферми хочет тебя видеть, – сказала Жанна спокойно.

Мики выпрямилась – из них троих ей было тяжелее всех, – поискала глазами чемодан, он стоял где-то в комнате и только что попадался ей на глаза. Куда же он делся? Открытый пустой чемодан лежал на ковре позади нее. Она схватила его обеими руками и запустила в Жанну Мюрно, но та увернулась.

Мики сделала несколько шагов вперед, выкрикивая что-то по-итальянски, вероятно, ругательства, схватила с камина большую изящную голубую вазу и тоже швырнула в высокую золотоволосую противницу. Та снова уклонилась, не отступив ни на шаг. Ваза разлетелась на кусочки, ударившись о стену. Жанна стремительно обогнула стол, подошла к Мики, одной рукой взяла ее за подбородок, а другой залепила пощечину.

Потом надела пальто и сообщила, что будет ночевать на улице де Курсель, что улетает завтра днем и у нее есть билет для Мики. Уже на пороге она добавила, что Рафферми при смерти и у Мики осталось не больше десяти дней, чтобы с ней повидаться. Когда она ушла, Мики рухнула в кресло и разрыдалась.

До позвонила в дверь особняка на улице де Курсель в ту минуту, когда Мики и Франсуа, по ее расчетам, должны были входить в театр. Жанна Мюрно не слишком удивилась ее появлению. Она забрала у нее пальто и повесила на ручку двери. Повсюду стояли стремянки, банки с краской, валялись куски ободранных обоев.

– Все-таки во вкусе ей не откажешь, – заметила Мюрно. – Получается очень красиво. Но у меня от запаха краски начинается мигрень, у вас нет? Поднимайтесь на второй этаж, там еще худо-бедно можно дышать.

Наверху в комнате, где уже расставили кое-какую мебель, они уселись рядом на краю кровати.

– Кто будет говорить, вы или я? – спросила Жанна.

– Начните вы.

– Мне тридцать пять лет. Семь лет назад мне поручили заботиться об этой несносной девчонке. Гордиться тем, во что она превратилась, не приходится, но и в те времена, когда мне ее доверили, не было поводов для оптимизма. Вы родились четвертого июля тридцать девятого года. Работали в банке. Восемнадцатого февраля этого года вы посмотрели на Мики своими большими томными глазами и в результате сменили профессию. Стали своего рода куклой, которая не дрогнув сносит и затрещины, и поцелуи. Вам легко казаться милой, к тому же вы привлекательнее, чем я представляла, что не делает вас менее назойливой. У вас на уме какая-то мысль, хотя, как правило, в кукольных головках их не бывает.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Тогда дослушайте. Эта мысль возникла у вас в голове целую вечность назад. Даже не мысль, а нечто расплывчатое, неосознанное, но непреодолимое, как зуд. Его испытывали многие и до вас, да и я сама не исключение, но вы гораздо бестолковее и намного решительнее. Постарайтесь сразу же уяснить: меня волнует не сама мысль, а то, что она у вас на лбу написана. Вы успели наделать столько глупостей, что вызвали подозрения у доброго десятка человек. А когда среди них есть такие тупицы, как Франсуа Руссен, то, согласитесь, уже не до шуток. О Рафферми можно говорить всякое, но голова у нее светлая. А вот считать Мики дурочкой – полный идиотизм. Вам далеко до нее, и вы меня раздражаете.

– Я все равно ничего не понимаю, – сказала До.

У нее пересохло в горле, но она внушала себе, что это из-за краски. Она хотела подняться, но золотоволосая гренадерша, не теряя спокойствия, остановила ее:

– Я видела ваши письма Рафферми.

– Она вам показала?

– Хватит витать в облаках. Я их видела, и точка. К ним приколота справка: брюнетка, рост метр шестьдесят восемь, родилась в Ницце, отец бухгалтер; два любовника, первый в восемнадцать лет, отношения длились три месяца; второй в двадцать, вплоть до появления Мики; шестьдесят пять тысяч франков в месяц минус вычеты; отличительная черта: глупость.

До вырвалась и бросилась к двери. Но никак не могла найти свое пальто на первом этаже. Жанна Мюрно вышла из какой-то комнаты и протянула его:

– Вы ведете себя как маленькая. Мне нужно с вами поговорить. Вы наверняка не ужинали. Поехали.

В такси она назвала адрес ресторана возле Елисейских Полей. Когда они сели друг напротив друга по обе стороны лампы, стоящей между ними, До вдруг заметила, что некоторые жесты Жанны в точности копируют манеру Мики, только выглядят карикатурно, поскольку Жанна намного крупнее. Та перехватила ее взгляд и заметила раздраженным голосом, будто с легкостью прочитав мысли До:

– Это она подражает мне, а не наоборот. Что вы будете есть?

Весь обед она сидела, слегка склонив голову набок, как Мики, положив один локоть на стол. Когда говорила, часто разворачивала крупную изящную руку ладонью вверх и поднимала указательный палец, словно наставляя. Это тоже был жест Мики, только слегка утрированный.

– Ну что же, теперь твоя очередь говорить.

– Мне нечего вам сказать.

– Зачем же ты явилась?

– Чтобы объяснить кое-что. Но теперь это не имеет значения, вы все равно мне не доверяете.

– Что именно ты хотела мне объяснить?

– Что Мики вас очень любит. Что она плакала, когда вы ушли, что вы с ней слишком суровы.

– Да неужели? Я имею в виду, неужели ты явилась только ради этого? Знаешь, прежде чем я тебя увидела, что-то в твоем характере от меня ускользало, а вот теперь я начинаю понимать. Ты невероятно самонадеянна. Не стоит считать окружающих такими ничтожествами.

– Я все-таки не могу понять, о чем вы.

– Зато тетя Рафферми прекрасно все поняла, уж поверь мне, дуреха! Да и Мики во сто крат хитрее тебя! Ладно, раз ты до сих пор не поняла, я объясню доходчиво, чтобы окончательно прояснить ситуацию. Ты делаешь ставку на ту Мики, которую себе придумала, а вовсе не на ту, которая есть на самом деле. В настоящий момент у вас любовь с первого взгляда и ты несколько ослеплена. Но ты рвешься вперед с такой скоростью, что протянешь еще меньше, чем прочие ее мимолетные увлечения. Скажу больше: Рафферми и пальцем не пошевелила, получив твои письма. А ведь достаточно их прочесть, чтобы волосы встали дыбом. Как я полагаю, отвечает она вполне любезно. Тебя это не удивило?

– Письма! Письма! Да что в них такого особенного, в моих письмах?

– В них есть один недочет: они говорят только о тебе. «Как я хочу быть на месте Мики, тогда вы меня оценили бы, я сумела бы правильно воспользоваться жизнью, которую вы подарили Мики!» Разве не так?

До закрыла лицо руками.

– Ты должна еще кое-что знать, – продолжала Жанна Мюрно. – Твой самый большой шанс – это угодить Мики, и на то есть тысяча причин, которых ты не понимаешь. И еще – оказаться рядом в нужный момент. Да, и последнее: хорошенько запомни, ты никогда не сможешь рассорить Мики с Рафферми. Ты этого тоже не понимаешь, но так и есть. И не стоит зря суетиться. За последние полтора месяца у Рафферми было три сердечных приступа. Она умрет через неделю, самое большее – через месяц. Твои письма бесполезны и опасны. А вот Мики никуда не денется.

Жанна Мюрно отодвинула тарелку, так и не притронувшись к еде, достала из пачки, лежащей на столе, итальянскую сигарету, и добавила:

– Ну и я, разумеется, тоже.

Они вернулись в «Резиденцию» пешком. В полном молчании. Жанна поддерживала ее под руку. Когда они подошли к улице Лорда Байрона, До остановилась и выпалила:

– Можно мне с вами? Так не хочется сюда идти!

Они сели в такси. В доме на улице де Курсель запах краски, казалось, стал еще сильнее. Войдя в одну из комнат, Жанна Мюрно оттолкнула До, собиравшуюся пройти под стремянкой. В темноте она взяла ее за плечи и повела прямо перед собой, слегка приподнимая и вынуждая идти на цыпочках, словно пыталась дотянуть ее до своего уровня.

– Никаких лишних движений. Никаких писем, никаких ссор, никаких дурацких выходок. Через несколько дней вы вдвоем переселитесь в этот дом. Рафферми умрет. Я попрошу Мики приехать во Флоренцию. Но попрошу в такой форме, что она откажется. Что касается Франсуа, потерпи, пока я не подыщу веский аргумент против него. А сейчас нет смысла метать бисер, просто отодвинь Франсуа и увези Мики подальше от него. Аргумент будет убийственный. Я скажу тебе, куда ее отвезти. Теперь ты все поняла? Ты меня слушаешь?

При свете луны, лившемся в окно, До утвердительно кивнула. Золотоволосая женщина по-прежнему держала ее за плечи своими крупными руками. До больше не пыталась вырваться.

– От тебя сейчас требуется только одно: не суетиться. Не считай Мики идиоткой. Я сама так раньше думала и ошиблась. Однажды она была здесь со мной вечером, точно так же, как ты сейчас, и еще ни разу в жизни я не терпела такого провала. Ей было шестнадцать, почти столько же, сколько мне, когда Рафферми взяла меня под крыло, и чуть меньше, чем тебе сейчас. Я знаю тебя только по твоим письмам, совершенно нелепым, но в свое время я и сама такие писала. Когда мне на руки сбагрили Мики, я готова была ее придушить. И с тех пор мои чувства к ней почти не изменились. Но я не стану ее душить. У меня есть другой план, как от нее избавиться: ты. Дрожащая от страха дурочка, которая выполнит все, что я ей велю, потому что тоже хочет избавиться от Мики.

– Оставьте меня, прошу вас.

– Послушай. До Мики у Рафферми была другая девчонка. На несколько сантиметров выше, восемнадцати лет. Это я. Маленькой кисточкой я намазывала клей на каблуки туфель в мастерской во Флоренции. А потом получила все, чего желала. И потеряла. Появилась Мики. Я хочу, чтобы ты над этим поразмыслила и не суетилась. Я пережила все то, что сейчас переживаешь ты. Но с тех пор я кое-что усвоила. Обещаешь поразмыслить? Тогда можешь идти.

В полной темноте До вывели к выходу. Она споткнулась о банку с краской. Перед ней распахнулась дверь. Она обернулась, но рослая молодая женщина молча вытолкала ее на улицу, и дверь захлопнулась.

Назавтра в полдень, когда До позвонила Жанне по телефону из кафе на Елисейских Полях, та уже улетела. Должно быть, звонок долго отдавался эхом в комнатах пустого дома.

Я убила

Рукой в белой перчатке я зажала ей рот. Она мягко отстранила мою ладонь и встала – высокий силуэт в прямоугольнике света, льющегося из соседней комнаты. Однажды мы уже проводили вечер в потемках с ней вдвоем – она и я. Тогда она положила руки мне на плечи и предлагала убить принцессу с длинными волосами.

– Откуда тебе все это известно? Есть вещи, которые ты вообще знать не могла: про тот вечер, когда она ночевала у меня, про другой, когда я бродила у нее под окнами. А потом встреча с тем парнем, Габриелем…

– Так ты сама мне и рассказывала, – объяснила Жанна. – В июне мы провели с тобой вместе целых две недели.

– Ты больше не видела Мики после той ссоры в «Резиденции»?

– Нет, мне уже было все равно. Я вовсе не собиралась везти ее назад в Италию. На следующее утро я встретилась с Франсуа Шансом, чтобы разобраться с ремонтом, а потом села в самолет, как и собиралась. Ну а во Флоренции получила сполна все, что мне причиталось. Рафферми сходила с ума от бешенства. Не поручусь, что Мики не звонила ей после нашей встречи. Ты считала, что не звонила. В любом случае, ее звонок ничего не уладил бы, а только усугубил бы. Рафферми так и не успокоилась до самого конца.

– Когда она умерла?

– Неделю спустя.

– И ты больше не говорила со мной до отъезда?

– Нет, мне нечего было тебе сказать. Ты прекрасно поняла, что я имела в виду. Еще до нашего знакомства ты только об этом и думала.

Внезапно комната осветилась: Жанна зажгла лампу. Я прикрыла глаза руками в перчатках:

– Погаси, прошу тебя.

– Ты позволишь мне позаботиться о тебе? Знаешь, который час? Ты же умираешь от усталости. Я принесла тебе перчатки. Сними эти.

Она склонилась над моими руками, высокая, светловолосая, заботливая, и все, что она мне рассказала, вдруг показалось дурным сном. Она добрая и великодушная, а я не могла замыслить убить Мики – все это неправда.

Уже светало. Она взяла меня на руки и отнесла наверх. В коридоре, когда мы поравнялись со спальней прежней Доменики, я сумела только покачать головой. Она поняла и положила меня на свою кровать в той комнате, где она жила, пока я находилась в клинике. Мгновение спустя она уже сняла с меня халат, дала попить, наклонилась надо мной, дрожавшей под несколькими одеялами, подоткнула их и молча посмотрела на меня усталыми глазами.

Когда мы сидели внизу, я сказала ей, уже не помню, в какой момент, что хочу умереть. Теперь, против воли проваливаясь в тяжелый сон, я вдруг страшно испугалась:

– Чем ты меня напоила?

– Водой. Растворила в ней две таблетки снотворного.

Должно быть, она, как всегда, прочла мои мысли, потому что прикрыла мне глаза рукой. Я услышала, как она повторяет: «Ты сошла с ума, сошла с ума, сошла с ума», ее голос быстро отдалялся, я перестала чувствовать щекой прикосновение ее ладони, потом внезапно американский солдат в сдвинутой набок пилотке, улыбаясь, протянул мне плитку шоколада, а школьная учительница замахнулась линейкой, собираясь шлепнуть меня по пальцам, и тут я заснула.

Утром я осталась в постели. Жанна, уже одетая, прилегла рядом со мной поверх одеяла, и мы решили, что теперь будем жить на улице де Курсель. Она рассказала мне об убийстве, а я – о своих вчерашних открытиях. Теперь мне казалось абсолютно невероятным, что Франсуа не заметил подмены.

– Это не так просто, – возразила Жанна, – физически ты уже и не ты, и не Мики. Я говорю не только о лице, но об общем впечатлении. У тебя другая, чем у нее, походка, но и ты сама раньше двигалась по-другому. Кроме того, ты прожила рядом с ней несколько месяцев. В последние недели ты очень внимательно за ней наблюдала, чтобы потом подражать, и это чувствуется в каждом твоем жесте. Когда в первый вечер ты рассмеялась, я не могла понять, кто передо мной, ты или она. Самое ужасное, что я уже не помню, какой была она, а какой ты, я совершенно запуталась. Ты даже не представляешь себе, какие мысли приходили мне в голову! Когда я мыла тебя в ванной, мне казалось, что мы вернулись на четыре года назад, ведь ты стройнее Мики, а она тогда была почти такой же. Но одновременно я внушала себе, что это невозможно. Вы были одного роста, но совсем разные. Я не могла ошибаться до такой степени. Я боялась, что ты разыгрываешь комедию.

– Но ради чего?

– Откуда мне знать! Чтобы оттолкнуть меня и остаться одной. Я сходила с ума, потому что не могла говорить с тобой, пока ты обо всем не узнаешь. Комедию пришлось играть мне. Обращаясь к тебе так, словно ты действительно была ею, я совершенно терялась. За эти четыре дня я поняла одну ужасную вещь, хотя это упростило наши отношения: стоило мне услышать твой голос, как я уже не могла вспомнить голос Мики; стоило увидеть у тебя родинку, и я не знала, у кого из вас была такая – у тебя или у Мики. Воспоминания слились, понимаешь? Ты неожиданно сделала какой-то жест, и у меня перед глазами возникла Мики. Я столько думала про этот жест, что сумела убедить себя: я сама перепутала. Но правда в том, что ты действительно повторила типичный жест Мики наряду со своими, ведь ты неделями внушала себе: настанет день, когда мне придется вести себя точь-в-точь как она.

– Неужели этого хватило, чтобы Франсуа не распознал подмены? Не может быть. Я провела с ним полдня. Сперва он меня вообще не узнал, но вечером, когда мы сидели на диване, он битый час целовал и обнимал меня.

– Ты была Ми. Он думал про Ми. Он считал, что обнимает Ми. А кроме того, он по натуре шакал. Он никогда не обращал на нее внимания, он спал с ее наследством. Не нужно больше с ним встречаться, только и всего! Меня гораздо больше беспокоит твой визит к Франсуа Шансу.

– Он ничего не заметил.

– Я и не дам ему возможности что-либо заметить. Теперь начнется настоящая работа.

Она предупредила, что во Флоренции риск разоблачения гораздо выше. Ми прожила там много лет. В Ницце беспокоиться можно лишь о встрече с ее отцом. Внезапно я осознала, что должна буду увидеться с человеком, чью дочь я убила, должна кинуться ему на шею, как сделала бы она. А в той же Ницце мои родители до сих пор оплакивают свою погибшую дочь; они тоже наверняка захотят меня увидеть, чтобы я рассказала им про нее, они будут смотреть на меня с ужасом – и могут узнать!

– Не говори ерунды! – воскликнула Жанна, схватив меня за локоть. – Тебе не обязательно с ними встречаться. А вот с отцом Мики – непременно! Если ты слегка всплакнешь, это спишут на эмоции.

Но отныне тебе не следует думать о своих родителях. Ты, кстати, вообще их помнишь?

– Нет. А что будет, если вспомню?

– К тому времени ты станешь уже совсем другим человеком. Да ты и сейчас уже совсем другая. Ты Мики. Мишель-Марта-Сандра Изоля, родилась четырнадцатого ноября тридцать девятого года. Ты стала моложе на пять месяцев, лишилась отпечатков пальцев и подросла на один сантиметр. Вот и все. Конец.

Но волнения только начинались. Днем она поехала забрать наши вещи из дома в Нейи и привезла чемоданы с засунутой туда как попало одеждой. Я вышла в халате в сад, чтобы помочь занести их внутрь. Она велела мне идти в дом, иначе я «простужусь насмерть».

Любые наши разговоры неизменно возвращали меня к той ночи на мысе Кадэ, о которой она мне рассказала. Я не хотела об этом думать и наотрез отказалась смотреть снятые Жанной летом любительские фильмы с Мики, которые помогли бы мне походить на нее. Но каждое слово звучало двусмысленно и вызывало в моем сознании образы пострашнее любого кино.

Она одела меня, заставила позавтракать, пожалела, что придется бросить меня на два часа в одиночестве, чтобы навестить Франсуа Шанса и постараться исправить ошибки, которые я вчера совершила по собственной глупости.

Всю вторую половину дня я изнывала, слоняясь по дому и пересаживаясь из одного кресла в другое. Смотрела на свое отражение в разных зеркалах. Сняла перчатки, чтобы увидеть наконец свои руки. Я была подавлена и с ужасом наблюдала за незнакомкой, поселившейся во мне, но на поверку оказавшейся ничем – лишь пустыми словами и сбивчивыми мыслями.

Даже больше совершенного преступления меня терзало ощущение, что я оказалась в чужой власти. Стала послушной игрушкой, марионеткой в руках трех незнакомок. Кто из них будет сильнее дергать за ниточки? Снедаемая завистью мелкая банковская служащая, терпеливо, как паук, поджидающая жертву? Мертвая принцесса, которая однажды снова взглянет на меня в упор из зеркала, раз уж я так хотела ею стать? Или высокая женщина с золотыми волосами, которая исподволь долго и упорно вела меня к убийству?

По словам Жанны, после смерти крестной Мидоля Мики даже слышать не хотела о поездке во Флоренцию. Похороны состоялись без нее, и она даже не удосужилась придумать какое-нибудь объяснение для семьи Рафферми.

В тот вечер, когда ей сообщили о смерти тетки, она отправилась с Франсуа и компанией друзей кутить в клуб на площади Этуаль. Я тоже была с ними. Мики напилась, буянила, оскорбила полицейских, которые пришли нас оттуда выдворять, пожелала вернуться домой с другим парнем вместо Франсуа и настолько уперлась, что Франсуа пришлось убраться восвояси.

В конечном итоге через час парня тоже выставили за дверь, и добрую часть ночи мне пришлось утешать ее. Она плакала, рассказывала о покойной матери и о своем детстве, говорила, что Жанна для нее теперь навсегда потеряна, что она не желает даже слышать ни о ней, ни о ком другом, и когда-нибудь я сама пойму, «каково это». Потребовалось снотворное.

Несколько дней подряд толпы знакомых стремились с ней повидаться. Ее жалели, повсюду приглашали. Она вела себя безупречно и с достоинством несла бремя оставленных ей миллиардов Рафферми. Она обосновалась на улице де Курсель, как только особняк стал пригоден для жилья, не дожидаясь полного окончания ремонта.

Как-то днем, когда я сидела одна в нашем новом доме, принесли телеграмму от Жанны. Там были указаны только ее имя и номер телефона во Флоренции. Я тут же позвонила. Сперва она сказала, что я полная дура, если звоню от Мики, а потом – что пришло время убрать с дороги Франсуа. Я должна объявить, что меня мучают подозрения, и предложить проверить смету расходов по ремонту дома и разобраться, какие именно сделки заключал ее любовник с подрядчиками. Жанна просила связаться с ней по этому же номеру в то же самое время через неделю. Только теперь лучше звонить из почтового отделения.

На следующий же день Мики встретилась с подрядчиками и, как и предполагала, не нашла в счетах ничего подозрительного. Я не могла понять, в чем состоит план Жанны. Было очевидно, что расчеты Франсуа идут намного дальше комиссионных за покраску стен или покупку мебели, ему и в голову не пришло бы так бездарно обманывать Мики.

Суть происходящего я поняла, когда оказалась свидетелем сцены, разыгравшейся после нашего возвращения домой. Франсуа лично отвечал за весь ремонт. Как выяснилось, он посылал во Флоренцию копии всех смет и счетов задолго до того, как Мики поставила тетку в известность о своих планах. Франсуа защищался, как мог, уверял, что работа у Шанса заведомо требовала регулярной переписки с Рафферми. Но Мики кричала, что он подхалим, доносчик и охотник за приданым, а потом вышвырнула его за дверь.

Она наверняка встретилась с ним на следующий день, но теперь я поняла, чего добивается Жанна. Мне лишь оставалось воспользоваться ее планом и действовать дальше. Мики пошла к Шансу, но оказалось, что он даже не был посвящен в курс дела. Она позвонила во Флоренцию секретарше Рафферми и выяснила, что Франсуа, надеясь войти в доверие к крестной Мидоля, подробно информировал ее обо всем. Самое забавное, что он тоже отправил назад присланный ему чек.

Я позвонила Жанне в условленное время. Был конец мая. В Париже стояла изумительная погода, а на Лазурном берегу было еще лучше. Жанна велела мне задобрить Мики, как я умею, а потом уговорить ее поехать на юг вместе. У Рафферми есть вилла на взморье. Место называется мыс Кадэ. Именно там мы с Жанной и встретимся, когда представится удобный случай.

– Удобный для чего?

– Разговор окончен, – сказала Жанна. – Я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе уломать ее. Твое дело – быть милой и любезной, а мне предоставь думать за двоих. Позвони через неделю. Надеюсь, вы уже будете собираться.

– А завещание еще не вскрыли? Намечаются проблемы? Я имею право знать…

– Разговор окончен, – повторила Жанна. – Не изводи меня.

Десять дней спустя, в начале июня, мы с Мики уже были на мысе Кадэ. Мы ехали всю ночь на ее маленькой машине, доверху груженной чемоданами. Рано утром местная жительница по имени мадам Иветта, которая знала Мюрно, открыла нам виллу.

Она была просторной, залитой солнцем, пропахшей ароматом сосен, с высокого мыса, на котором стоял дом, мы спустились на пустынный галечный пляж. Мики стала учить меня плавать. Потом мы вернулись и прямо в мокрых купальниках рухнули на кровать, где и проспали бок о бок до самого вечера.

Я проснулась первой, долго глядела на спящую рядом Мики, пытаясь представить, какие сны роятся за сомкнутыми длинными ресницами, потом случайно дотронулась до ее ноги – она была теплой и живой, и я отодвинулась. Я почувствовала отвращение к самой себе. Села в машину и поехала в Ла-Сьота, ближайший к нам городок, чтобы позвонить Жанне и признаться, что я сама себе противна.

– Тогда возвращайся, откуда пришла. Найди другой банк. Или иди стирай белье, как твоя мамаша. А от меня отвяжись.

– Если бы вы приехали, мне было бы легче. Почему вы не едете?

– Ты откуда говоришь?

– С почты.

– Тогда слушай меня хорошенько. Я пошлю тебе телеграмму на имя Мики в кафе «Ла-Дезирад» в Ла-Сьота. Оно последнее на пляже, перед поворотом налево, если ехать на мыс Кадэ. Предупреди сейчас, что ждешь телеграмму, а завтра утром возвращайся и забери ее. Потом позвони мне. А теперь отбой.

Я зашла в кафе, заказала кока-колу и попросила хозяина оставить для меня почту, которая придет на имя Изоля. Он поинтересовался, деловая переписка или любовная. Раз любовная, он не против.

В тот вечер Мики выглядела очень печальной. Мадам Иветта накормила нас ужином, а позже мы подбросили ее до Ле-Лек, где она жила, привязав ее велосипед сзади к машине. Потом Мики решила ехать дальше, в места более цивилизованные, и отвезла меня в Бандоль, плясала там до двух часов ночи, сделала вывод, что южные парни сплошь зануды, и мы вернулись домой. Она выбрала комнаты себе и мне, поцеловала меня в щеку сонными губами и ушла, сказав на прощание, что «мы не останемся гнить в этой дыре». Я хотела побывать в Италии, и она обещала свозить меня туда, показать Неаполитанский залив, Кастелламаре, Сорренто, Амальфи: «Будет весело. Спокойной ночи, пташечка».

Поздним утром я зашла в кафе «Ла-Дезирад». Телеграмма от Жанны была совершенно непонятной: «Кларисса. Прокладка. Целую». Я снова позвонила во Флоренцию с почты:

– Ей здесь не нравится. Она хочет отвезти меня в Италию.

– У нее скоро закончатся деньги. Она тут никого не знает и первым делом кинется ко мне. Но пока она сама не попросит, я приехать не могу, иначе она взбесится. Ты получила мое послание?

– Да, но ничего не поняла.

– Я и не надеялась, что поймешь. Второй этаж, первая дверь направо. Советую зайти туда и пораскинуть мозгами. Так надежнее, чем болтать языком, особенно по телефону. Раскрутить, смачивать каждый день – больше от тебя ничего не требуется. Повесь трубку и подумай хорошенько. Разумеется, о вашей поездке в Италию даже речи быть не может.

В трубке раздавался какой-то треск, чьи-то приглушенные голоса сменяли друг друга от одной телефонной подстанции к другой – на всем пути от Ла-Сьота до Флоренции. Вполне возможно, что постороннее ухо слышало наш разговор, но разве в нем было что-то подозрительное?

– Мне вам позвонить?

– Через неделю. Будь осторожна.

Ближе к вечеру я зашла в ванную, прилегающую к моей спальне, пока Мики валялась на пляже. «Кларисса» оказалась маркой газовой колонки. Видимо, трубу подвели совсем недавно и даже не успели покрасить. Она тянулась под потолком по всему периметру. Я нашла стык у колена трубы. Чтобы его раскрутить, нужен был гаечный ключ из гаража; я взяла тот, что нашелся в багажнике машины. Мадам Иветта надраивала кафельный пол на первом этаже. Она любила поболтать, и несколько минут я потеряла без толку. Когда я вернулась в ванную, меня вдруг обуял страх: а вдруг вот-вот войдет Мики? Я вздрагивала всякий раз, когда мадам Иветта двигала внизу стулья.

Тем не менее мне удалось открутить соединительную гайку и извлечь прокладку – толстый кружок из материала, похожего на папье-маше. Я вернула ее на место, завинтила гайку, как было, открыла вентиль и зажгла фитиль колонки, которую предварительно выключила.

Когда я прятала гаечный ключ назад в ящик с инструментами, в конце дорожки, ведущей с пляжа, появилась Мики.

План Жанны я понимала только наполовину. Ежедневно пропитывать водой прокладку – это понятно: она потихоньку отсыреет и придет в негодность будто сама по себе. Неполадки спишут на конденсацию воды от наших ежедневных купаний. Я решила принимать ванну почаще, чтобы на стенах и на потолке появились пятна от сырости. Но чего мы этим достигнем? Если Жанна хочет, чтобы я повредила газовую трубу, значит, рассчитывает устроить пожар. Газ будет просачиваться из трубы, и достаточно поднести спичку к фитилю колонки, чтобы произошел взрыв. Но вряд ли утечка газа окажется сильной, ее должна сдержать гайка.

Допустим, у Жанны разработан другой, более хитроумный план поджога, но что он нам даст? Если Мики исчезнет, я мигом лишусь того положения, которое занимала при ней, вернусь туда, откуда начала. Всю неделю я послушно выполняла инструкции Жанны, хотя так и не набралась смелости вникнуть в них до конца. Я смачивала прокладку под краном, слегка отжимала и чувствовала, как вместе с водой утекает моя решимость.

– Не понимаю, чего вы добиваетесь? – спросила я у Жанны по телефону. – Знаете что, либо немедленно приезжайте, либо я все бросаю.

– Ты делала то, что я велела?

– Да. Но мне хочется знать, что будет дальше. Не могу понять, какой вам интерес во всей этой истории? Зато прекрасно понимаю, что для меня он нулевой.

– Не болтай глупостей. Как Мики?

– Хорошо. Плавает в море, мы играем в мяч в пустом бассейне. Не получилось налить в него воду. Не знаем, как это сделать. Ходим гулять.

– Есть мальчики?

– Ни одного! Держу ее за руку, чтобы она заснула. Она говорит, что с любовью для нее так или иначе навсегда покончено. Когда немного выпьет, рассказывает о вас.

– Ты умеешь говорить, как Мики?

Я не поняла вопроса.

– А вот в этом-то, моя милая, и кроется твой личный интерес в продолжении начатого. Поняла? Нет? Не важно. Ну давай, скажи мне что-нибудь голосом Мики, попробуй ее скопировать, а я послушаю.

– Разве это жизнь? Начнем с того, что Жанна совсем сбрендила. Знаешь, кто она по зодиаку? Телец. Остерегайся тельцов, пташечка, они рогатые, забодают… У них нет сердца, один ум. А ты под каким знаком родилась? Рак? Неплохо. У тебя глаза рачьи. Знавала я одного, у него были такие же – большие-пребольшие, вот такие, смотри. Странно, а мне вот Жанну жалко, несчастная она девка. На десять сантиметров всего перебрала, и вся жизнь псу под хвост! Знаешь, что она вообразила?

– Довольно! – оборвала меня Жанна. – Я этого знать не желаю.

– А зря, весьма любопытно, хотя по телефону и правда всего не расскажешь. Ну как, похоже?

– Нет, ты только повторяешь ее слова, сама ничего не придумала. А если придется импровизировать? Поразмысли хорошенько. Я приеду через неделю, как только она даст мне отмашку.

– И прихватите с собой убедительные объяснения. Вы столько раз твердили мне: «Поразмысли хорошенько», что я и впрямь начала размышлять.

Вечером в машине по пути в Бандоль, где Мики собиралась поужинать, она призналась мне, что познакомилась с забавным пареньком. Забавный парень с забавными идеями. Она посмотрела на меня и добавила, что ей и впрямь начинает здесь нравиться.

Она не делилась со мной финансовыми проблемами. Когда мне нужны были деньги, я просила у нее. На следующий день, не сказав мне ни слова, она остановила машину у почты в Аа-Сьота. Мы зашли; я была ни жива ни мертва, оказавшись там вместе с ней. Да еще служащая, как назло, спросила меня:

– Вам Флоренцию?

К счастью, Мики не обратила внимания или решила, что обращаются к ней. Она действительно собиралась посылать телеграмму во Флоренцию. И очень веселилась, пока ее писала. Дала прочитать, и я увидела, что она просит денег, а значит, Жанна скоро будет здесь. Та самая знаменитая телеграмма: «…в лобик, глазки, носик, губки, ручки, ножки. Будь милосердна…»

Жана приехала три дня спустя, 17 июня, на своем белом «фиате»; светлые волосы перехвачены платком. Смеркалось. На вилле было полно народу: парни и девушки, которых Мики подцепила на местном пляже и привела с собой. Я побежала навстречу Жанне – она парковалась. Она ограничилась тем, что протянула мне один из своих чемоданов и повела за собой в дом.

Ее появление сперва встретили молчанием, а затем беспорядочным бегством. Мики, даже не поздоровавшись, вышла в сад и с патетическим видом стала прощаться с гостями, заклиная их прийти снова, когда наступит более удачный момент. Она напилась и была перевозбуждена. Жанна, которую очень молодило легкое платье, уже наводила порядок в доме.

Мики вернулась, плюхнулась в кресло и, не выпуская стакана из рук, попросила меня перестать изображать из себя уборщицу (я помогала Жанне), напомнив свое предостережение: если я хоть раз послушаюсь эту гренадершу, мне конец.

Потом она сказала Жанне:

– Я тебя просила прислать чек, зачем ты сама приперлась? Давай чек, переночуй здесь, если хочешь, но чтобы завтра духу твоего здесь не было.

Жанна подошла к ней, долго на нее смотрела, потом нагнулась, подхватила на руки и отнесла в душ. Позже она нашла меня – я сидела на бортике бассейна – и сказала, что Мики угомонилась и можно прокатиться.

Я села в ее машину, и мы доехали до сосновой рощи между мысом Кадэ и Ле-Лек.

– Четвертого июля у тебя день рождения, – сказала Жанна. – Вы поужинаете в каком-нибудь ресторане и вместе отпразднуете. Впоследствии это не вызовет никаких вопросов. Той ночью все и случится. В каком сейчас виде прокладка?

– Вся пористая, как промокашка. Но план ваш совершенно дурацкий! Гайка перекрывает утечку газа.

– Ну ты и дурочка! Гайка, которая будет на трубе в ту ночь, ничего не перекроет. У меня есть другая гайка, точно такая же, я прихватила ее у того же газовщика. Только эта треснутая и ржавая. Ты меня слушаешь? Пожар, следствие, экспертиза – все будет чисто, комар носа не подточит. Колонку установили в нынешнем году, обнаружат бракованную гайку, которая уже успела заржаветь. Дом застрахован на мизерную сумму: я сама об этом позаботилась и выбрала его не случайно. Страховые компании не станут связываться. Весь вопрос только в тебе.

– Во мне?

– Ты сумеешь занять ее место?

– Я-то полагала, что вы и это продумали. Что у вас есть тайный план, о котором я и не догадываюсь.

– Тайного плана нет.

– Выходит, я должна справиться сама?

– Если я окажусь здесь во время пожара, то при опознании моим словам вряд ли поверят. А ведь я должна буду опознать тебя первой. Ну и вообще, как по-твоему, какие мысли вызовет мое присутствие на вилле?

– Не знаю.

– И двух суток не пройдет, как все выплывет наружу. А если вы будете только вдвоем и если ты выполнишь все мои указания, проблем не возникнет.

– Мне придется ударить Мики?

– Мики будет пьяна. Дашь ей лишнюю таблетку снотворного. Поскольку вы с Мики поменяетесь местами и ей наверняка сделают вскрытие, позаботься уже сейчас, чтобы в твоем организме тоже присутствовало снотворное. А в тот день ешь те же блюда и пей те же напитки, что и она, особенно при свидетелях.

– И мне придется получить ожоги?

Не тогда ли Жанна притянула меня к себе и погладила по щеке, чтобы ободрить? Пересказывая мне потом эту сцену, она утверждала, что так и было и что именно с той минуты она почувствовала привязанность ко мне.

– Вот тут вся проблема. Если останется хоть малейшая возможность различить вас, мы обе пропали, вообще нет смысла ввязываться в эту историю, потому что мне придется признать в тебе До.

– Нет, я ни за что не смогу.

– Сможешь! Клянусь тебе, если будешь меня слушаться, придется потерпеть не больше пяти секунд. А потом ты ничего не почувствуешь. И когда проснешься, я буду рядом.

– Что именно не должно различаться? И где гарантия, что я тоже не погибну?

– Лицо и руки, – сказала Жанна. – Всего пять секунд, начиная с того мгновения, когда тебя коснется огонь, и до того, как ты окажешься в полной безопасности.

Я смогла. Жанна провела с нами две недели. Потом нашла какой-то предлог и первого июля отправилась якобы по делам в Ниццу. На три дня я осталась наедине с Мики. Я смогла вести себя как ни в чем не бывало. Я смогла пойти до конца.

Вечером 4 июля автомобиль «эм-джи» видели в Бандоле. Видели, как Мики хлещет спиртное в компании своей подружки Доменики и еще полудюжины случайных знакомых. В час ночи маленькая белая машина устремилась в сторону мыса Кадэ, за рулем сидела Доменика.

А еще через час вилла загорелась со стороны гаража и ванной Доменики. В смежной спальне заживо сгорела двадцатилетняя девушка, на ней были пижама и кольцо на правой руке, что позволило опознать в ней меня. Вторая не сумела вытащить ее из огня, хотя, похоже, пыталась ее спасти. На первом этаже, куда перекинулось пламя, вторая девушка точно повторила последние движения марионетки: подожгла кусок ткани – ночную рубашку Мики – и с истошным воплем прижала к лицу. Пять секунд спустя все и вправду было кончено. Она рухнула внизу у лестницы, так и не сумев добежать до бассейна, где больше не играли в мяч, а плескалась вода, мерцающая от долетавших до нее искр.

Я смогла.

– В котором часу ты в первый раз вернулась на виллу?

– Около десяти вечера, – сказала Жанна. – Вы уже давно уехали в ресторан. Я поменяла гайку и включила газ, но не зажгла фитиль. Когда ты поднялась наверх, достаточно было бросить в ванну клочок горящей ваты. Но сначала ты должна была дать Мики снотворное. Полагаю, ты так и поступила.

– Где ты была все это время?

– Я вернулась в Тулон и постаралась, чтобы меня там заметили. Зашла в ресторан, сказала, что еду из Ниццы на мыс Кадэ, но когда я во второй раз приехала на виллу, она еще не горела. Было два часа ночи, и я поняла, что ты запаздываешь. Мы рассчитывали, что к двум часам все будет кончено. Скорее всего, оказалось непросто увезти Мики домой. Не знаю. Мы условились, что в час ночи ты притворишься, что тебе нехорошо, и ей придется посадить тебя в машину, сесть за руль и вернуться на виллу. Но что-то не сработало, поскольку на обратном пути машину вела ты. Или же свидетели ошиблись.

– А что ты делала?

– Ждала на дороге. В четверть третьего я увидела, что начинается пожар. Я еще немного постояла. Не хотела подъезжать к дому первой. Когда я нашла тебя возле лестницы, у дома уже толпилось человек пять или шесть в пижамах и халатах, они были в панике и не знали, что делать. Потом приехали пожарные из Ле-Лек и потушили огонь.

– Разве предполагалось, что я постараюсь вытащить ее из моей спальни?

– Нет. Но, поскольку твое мужество произвело впечатление на полицейских из Марселя, идея оказалась неплохой. Правда, крайне опасной. Наверное, поэтому ты и была черной с головы до ног. Скорее всего, ты оказалась в ловушке в спальне и выпрыгнула в окно. По плану ты должна была поджечь ночную рубашку внизу, на первом этаже. Мы по сто раз отсчитывали, сколько нужно сделать шагов, чтобы добежать до бассейна. Семнадцать. Ты, кстати, должна была немного подождать, пока сбегутся соседи, а потом уже поджечь рубашку и прыгнуть в бассейн у них на глазах. Но ты, похоже, не стала ждать. В конце концов, в последний момент ты просто могла испугаться, что тебя вовремя не вытащат из воды, и не прыгнула.

– Может быть, я потеряла сознание, когда закрывала голову горящей рубашкой, и не могла двигаться?

– Не знаю. Рана на голове была большая и глубокая. Доктор Шавер считает, что ты прыгнула со второго этажа.

– Удивительно, как я вообще осталась жива! У меня на голове полыхала рубашка, а я так и не добралась до бассейна… Знаешь, все-таки твой план оказался не слишком удачным…

– Нет, план был нормальный. Мы сожгли четыре похожие рубашки. Больше семи секунд это не заняло ни разу, даже когда не было ветра. До бассейна ты добралась бы за семнадцать шагов. Пять, пусть даже семь секунд, обожжены только лицо и руки, – нет, исключено, ты не могла умереть. Но рана на голове вообще не входила в план. Как и ожоги на теле.

– Но разве я могла действовать не по плану? С какой стати я вдруг перестала бы тебя слушаться?

– Я рассказываю тебе так, как понимаю сама, – пожала плечами Жанна. – Похоже, ты не во всем меня слушалась. Реальность намного сложнее. Тебе было страшно – ты боялась предстоящего испытания, боялась думать о последствиях, боялась меня. Думаю, в последний момент ты решила что-то изменить или добавить. Ее нашли на пороге спальни, хотя она должна была лежать в кровати или рядом. Возможно, в какой-то момент ты действительно пыталась ее спасти. Не знаю.

Десять ночей, пятнадцать ночей в том октябре мне снился один и тот же сон: я действую невероятно быстро, но безуспешно, пытаясь спасти девушку с длинными волосами – то она горит в огне, то тонет, то на нее наезжает огромная неуправляемая машина. Я просыпалась в холодном поту, укоряя себя за трусость. Нужно быть по-настоящему трусливой, чтобы подмешать несчастной девушке снотворного, а потом спалить ее заживо. Ужасно трусливой, чтобы тешиться ложью, будто я пыталась ее спасти. Амнезия была для меня единственным выходом. Я ничего не помнила только потому, что я, невинный ангелочек, ни за что на свете не вынесла бы собственных воспоминаний.

Мы оставались в Париже до конца октября. Я смотрела летние пленки с Мики. По двадцать, тридцать раз. Я усвоила ее жесты, походку, манеру быстро поднимать взгляд в камеру, на меня.

– И в речи у нее присутствовала такая же торопливость, – наставляла меня Жанна. – Ты говоришь слишком медленно. Она начинала следующую фразу, не закончив предыдущей. Перескакивала с одной мысли на другую, будто слова ничего не значили, будто собеседник уже и так давно все понял.

– К тому же она была умнее меня.

– Я этого не говорила. Попробуй еще раз.

Я пробовала. У меня получалось. Жанна давала мне сигарету, щелкала зажигалкой, смотрела изучающе:

– Ты куришь, как она. Разница только в том, что ты действительно куришь, а она делала одну-две затяжки и гасила сигарету в пепельнице. Хорошенько запомни: она все бросала, едва начав. Новая мысль интересовала ее всего несколько секунд, переодевалась она по три раза на дню, мальчики не задерживались дольше недели, сегодня ей нравился грейпфрутовый сок, а завтра – водка. Две затяжки, и бросаешь сигарету. Это нетрудно. Можешь тут же закурить новую. Так даже лучше.

– И накладнее, нет?

– А вот это уже твои слова, она так бы ни за что не сказала… Никогда не повторяй такого.

Она посадила меня за руль «фиата». Проделав несколько маневров, я уже могла водить машину довольно уверенно.

– А что стало с «эм-джи»?

– Сгорела вместе со многим другим. То, что от нее осталось, нашли в гараже. С ума можно сойти, ты держишь руль в точности как она. Не такая уж ты была дурочка, в наблюдательности тебе не откажешь. Хотя, надо признать, водила ты только ее машину. Будешь паинькой, я куплю тебе такую же, когда будем на юге. Но уже на «твои» деньги.

Она одевала меня, как Мики, делала макияж, как у Мики. Широкие шерстяные юбки, нижние юбки, белье – белое, цвета морской волны, небесно-голубое. Лодочки фирмы Рафферми.

– Как тебе жилось, когда ты клеила каблуки на фабрике?

– Мерзко. Ну-ка повернись еще раз.

– Когда я поворачиваюсь, у меня кружится голова.

– А у тебя красивые ноги. И у нее ножки были прелестные. Нет, я совсем запуталась. А вот подбородок она держала выше, вот так, посмотри. Пройдись-ка.

Я подчинялась: ходила, садилась, вставала. Делала несколько па, словно танцуя вальс. Выдвигала ящики. Когда говорила, поднимала указательный палец на итальянский манер. Старалась смеяться громче и в более высоком регистре. Держалась очень прямо, слегка расставив ноги, ступни по-балетному широко развернуты. Я говорила: «Мюрно, вот фигня, чао, рехнуться можно, да уверяю тебя, бедняжка я, люблю, не люблю, знаешь что, навалом». Я качала головой в знак сомнения, потупив глаза.

– Неплохо. Когда сидишь в такой юбке, старайся не оголять ноги. Держи их параллельно, прижатыми другу и при этом слегка под углом. Иногда я просто не могу вспомнить, как делала она.

– Знаю: лучше, чем я.

– Я так не сказала.

– Ты так подумала. Ты злишься. Знаешь, я ведь стараюсь. Совсем запуталась в этой фигне.

– А вот сейчас сказала – ну точь-в-точь она! Продолжай.

Мики словно мстила мне. Она присутствовала во мне ощутимее, чем та, прежняя Доменика, она управляла мной – моими непослушными ногами, моим изнуренным мозгом.

Однажды Жанна отвезла меня к друзьям покойной. Она не отходила от меня ни на шаг, рассказывала, какая я несчастная, короче, все прошло нормально.

На следующий день я получила разрешение подходить к телефону. Все меня жалели, с ума сходили от волнения, умоляли встретиться хотя бы на пять минут. Жанна снимала вторую трубку, слушала, потом объясняла, с кем я говорила.

Правда, Жанны не оказалось дома, когда однажды утром позвонил Габриель, любовник До. Он сказал, что знает о моей болезни, и сам объяснил мне, кто он такой.

– Я хочу вас увидеть, – добавил он.

Я не знала, как изменить голос. Я так боялась ляпнуть лишнее, что в конце концов просто замолчала.

– Вы меня слышите? – спросил он.

– Я пока еще не могу встретиться с вами. Мне надо подумать. Вам трудно понять, в каком я состоянии.

– Послушайте, я должен вас увидеть. Я не мог дозвониться до вас целых три месяца, но теперь просто так не отстану. Я должен кое-что узнать. Я приеду.

– Я не открою дверь.

– Тогда берегитесь, – предупредил он. – У меня есть одно неприятное качество: я очень упрям. На ваши проблемы мне глубоко наплевать. А вот у До проблемы посерьезнее – она умерла. Так мне приехать или нет?

– Прошу вас. Вы не понимаете. Я никого не хочу видеть. Дайте мне немного времени. Обещаю, что мы с вами увидимся позже.

– Я еду, – сказал он.

Жанна вернулась до его прихода и приняла его. Я слышала их голоса из холла на первом этаже. Я лежала на кровати, зажимая рот стиснутым кулаком в белой перчатке. Потом хлопнула входная дверь и Жанна пришла обнять меня.

– Он не опасен. Вероятно, ему казалось, что долг чести велит расспросить тебя о смерти его девушки, только и всего. Успокойся.

– Я не хочу его видеть.

– И не увидишь. Всё позади. Он ушел.

Меня приглашали в гости. Я общалась с людьми, которые не знали, о чем со мной говорить, и довольствовались рассказами Жанны, а мне желали держаться.

В один дождливый вечер Жанна даже устроила небольшой прием в особняке на улице де Курсель.

За два или три дня до нашего отъезда в Ниццу. Что-то вроде пробного экзамена или генеральной репетиции, прежде чем запустить меня в новую реальность.

Я находилась далеко от Жанны, в одной из комнат первого этажа, когда увидела Франсуа Руссена, которого никто не приглашал. Она тоже его заметила и, переходя от одной группы гостей к другой, стала медленно продвигаться в мою сторону.

Франсуа сказал мне, что пришел сюда не как назойливый любовник, а как помощник, сопровождающий своего босса. И все-таки мне показалось, что он скорее настроен вести себя как любовник, но тут подоспела Жанна.

– Оставьте ее в покое или я вас отсюда вышвырну, – заявила она.

– Не стоит грозить тем, на что вы не способны. Послушайте, Мюрно, один удар – и вы в нокауте. И клянусь, я не отступлю, если вы не прекратите меня донимать.

Они говорили вполголоса, с виду вполне приветливо, словно добрые друзья. Я взяла Жанну под руку и попросила Франсуа уйти.

– Мики, мне нужно с тобой поговорить, – настаивал он.

– Мы уже поговорили.

– Но я не успел тебе все рассказать.

– Хватило и того, что успел.

Теперь уже я увела Жанну подальше от него. Он сразу же ушел. Я видела, как он перебросился несколькими словами с Франсуа Шансом, а когда он надевал плащ, наши взгляды встретились. В его глазах можно было прочесть только ярость. Я отвернулась.

Вечером, когда гости разошлись, Жанна долго прижимала меня к себе, сказала, что я держалась именно так, как она рассчитывала, что у нас все получится – да что там, уже получилось.

Ницца. Отец Мики, Жорж Изоля, оказался очень худым, очень бледным и очень старым. Он смотрел на меня полными слез глазами, голова у него тряслась. Он даже не осмеливался меня обнять. Когда он наконец решился, я тоже зарыдала. Абсурдное состояние: я не чувствовала себя ни испуганной, ни несчастной, скорее наоборот – меня буквально распирало от счастья, когда я увидела, насколько счастлив он. Мне кажется, я на несколько минут забыла, что я не Мики.

Я обещала часто навещать его. Уверила, что хорошо себя чувствую. Вручила ему подарки и сигареты, осознавая, как это мерзко с моей стороны. Жанна увела меня. В машине она дала мне выплакаться вволю, но потом попросила прощения за то, что хочет воспользоваться моим шоком – она договорилась, что нас примет доктор Шавер, – и отвезла меня прямо к нему. Она полагала, что со всех точек зрения будет только лучше, если он увидит меня в таком состоянии.

Должно быть, тот подумал, что потрясение от встречи с отцом угрожает моему выздоровлению. Он нашел у меня крайнее физическое и нервное истощение и велел Жанне какое-то время никого ко мне не пускать. Чего она и добивалась.

Именно таким я его и запомнила: грузный, волосы ежиком, крупные, как у мясника, руки. Вообще-то я видела его всего один раз, между двумя вспышками яркого света, то ли до, то ли после операции. Он сообщил мне об опасениях своего шурина, доктора Дулена, и открыл папку, которую тот ему прислал.

– Почему вы перестали посещать его?

– Эти сеансы приводили ее в ужасное состояние, – вмешалась Жанна. – Я говорила с ним по телефону. Он сам решил, что разумнее их прекратить.

Шавер, который был старше и, по-видимому, увереннее в себе, чем доктор Дулен, заметил Жанне, что спрашивает у меня, а не у нее, и будет очень признателен, если она оставит нас. Она отказалась:

– Я хочу знать, как ее лечат. Я вам полностью доверяю, но не оставлю ее наедине ни с кем. Вы можете говорить с ней в моем присутствии.

– Что вы в этом понимаете? – возразил он. – В истории болезни говорится, что вы сопровождали ее на все сеансы доктора Дулена. И он ни капельки не продвинулся после ее выхода из клиники. Вы хотите ее вылечить? Да или нет?

– Я хочу, чтобы Жанна осталась, – сказала я. – Если ей придется уйти, мы уйдем вместе. Доктор Дулен обещал, что память вернется очень скоро. Я делала все, чего он от меня требовал. Играла с кубиками и проволочками. Часами излагала ему свои проблемы. Он делал мне уколы. И если он ошибся, то Жанна тут ни при чем.

– Да, он ошибся, – вздохнул Шавер, – и теперь я начинаю понимать, по какой причине.

Я заметила в открытой папке страницы, испещренные моим автоматическим письмом.

– Так он ошибся? – удивилась Жанна.

– Прошу вас, не цепляйтесь к словам, вы ведь не понимаете, что я имел в виду. У нашей девочки нет никакого повреждения мозга, но ее воспоминания заканчиваются на первых пяти или шести годах жизни, как у дряхлой старушки. Однако навыки сохранились. Любой специалист по нарушениям памяти и речи диагностирует ее состояние как частичную амнезию. Потрясение, эмоции… В ее возрасте это может длиться три недели или три месяца. Если доктор Дулен ошибся, то сам понял это, иначе не обратился бы ко мне. Я хирург, а не психиатр. Вы читали то, что она написала?

– Да, читала.

– Почему для нее так важны слова «руки», «волосы», «глаза», «нос», «рот»? Они часто попадаются в тексте.

– Не знаю.

– И я тоже, вообразите себе. Но я знаю одно: девочка была больна еще до несчастного случая. Проявляла ли она экзальтированность, агрессивность, эксцентричность? Наблюдалась ли у нее тенденция жалеть саму себя, плакать во сне, видеть кошмары? Замечали ли вы за ней внезапные вспышки гнева, как в тот день, когда она замахнулась загипсованной рукой на моего шурина?

– Я не понимаю. Мики очень эмоциональна, ей двадцать лет, допустим, она вспыльчива от природы, но отнюдь не больна. Напротив, она всегда была на редкость разумной.

– Боже правый! Да разве я говорю, что она неразумна? Давайте попробуем понять друг друга. Еще до пожара у этой девочки наверняка наблюдались некоторые признаки истерии. Замечу, что людей, страдающих этим пороком, намного больше, чем, скажем, коллекционеров марок или курильщиков трубок. Когда я утверждаю, что она была больна, это прежде всего мое личное, субъективное мнение, и речь идет о начальной стадии заболевания. Кроме того, некоторые виды амнезии или афазии являются типичными симптомами истерии.

Он встал, обогнул стол, подошел ко мне – я сидела на кожаном диване рядом с Жанной, – взял меня за подбородок и повернул к ней мое лицо:

– Разве она похожа на маразматичку? У нее не частичная, а избирательная амнезия. Объясню проще, чтобы было понятно. Она забыла не какой-то определенный отрезок своей жизни или отрезок времени, пусть даже довольно большой. Она попросту отказывается что-то или кого-то вспоминать. Знаете, почему доктор Дулен пришел к такому заключению? Потому что даже до четырех- или пятилетнего возраста у нее в памяти уже есть провалы. Травматическое событие должно быть связано – прямо или косвенно – с таким количеством воспоминаний, начиная с самых ранних, что она по очереди вычеркнула их все, одно за другим. Понимаете, что я хочу сказать? Вы когда-нибудь кидали в воду камешки? Концентрические круги, которые от них расходятся, могут послужить иллюстрацией.

Он отпустил мой подбородок и очертил в воздухе круги.

– Возьмем рентгеновские снимки и описание хирургической операции, – продолжал он, – и вы убедитесь, что моя роль свелась к тому, что я ее только залатал. Сто четырнадцать швов. Уверяю вас, в тот вечер я действовал точно, я достаточно компетентен в своей области и готов утверждать, что не задел мозг. Здесь речь идет не о травме и даже не о последствиях физического шока: тут причину надо в первую очередь искать в душе, а не в голове. Это типичное психологическое вытеснение, так что девочка уже была больна.

Больше я выдержать не могла. Я встала и попросила Жанну увезти меня, но он крепко схватил меня за руку.

– Я нарочно старался тебя напугать, – сказал он, повысив голос. – Возможно, ты выздоровеешь сама, а возможно, и нет. Но если ты попросила бы у меня один-единственный полезный совет, я бы ответил: приходи ко мне снова. А еще подумай вот о чем: пожар произошел не по твоей вине, девушка погибла не из-за тебя. Желаешь ты ее вспоминать или нет, но она существовала. Красивая девушка, твоя ровесница, звали ее Доменика Лои, и она действительно умерла, и тут ничего не изменишь.

Он успел отпустить мою руку, прежде чем я успела его ударить. Сказал Жанне, что полагается на нее и надеется увидеть меня снова.

Мы провели в Ницце три дня – в гостинице на берегу моря. Октябрь уже подходил к концу, но на пляже еще были купальщики. Я смотрела на них из окна нашего номера и убеждала себя, что узнаю этот город, этот запах водорослей и соли, который приносил с собой ветер.

Жанна ни за что на свете не собиралась снова показывать меня доктору Шаверу. Он считала его не просто кретином, а еще и хамом. По ее словам, он сам страдал душевным заболеванием, только не истерией, а паранойей. Он заштопал столько голов, что его собственный мозг превратился в подушечку для иголок. У него самого голова дырявая.

А я все-таки хотела бы увидеться с ним еще раз. Конечно, он вел себя грубо, но я жалела, что прервала его. Он не все успел мне рассказать.

– Он вообразил, что ты хочешь забыть саму себя! – потешалась Жанна. – Вот так номер.

– Так или иначе, он попал в самую точку. Не строй из себя дуру. Я хочу забыть Мики, только и всего.

– Будь он в курсе, все его блестящие аргументы тут же рассыпались бы. Уж не знаю, что он подразумевает под истерией, хотя, если на то пошло, Мики и впрямь иногда нуждалась в лечении, но ты-то совершенно нормальная. Я ни разу не видела тебя перевозбужденной или взвинченной, как она.

– Но ведь это я хотела ударить доктора Дулена, и тебе врезала тоже я. Что правда, то правда!

– Учитывая состояние, в котором ты находилась, думаю, такое могло случиться с каждым. Я на твоем месте, наверное, схватилась бы за кувалду! Между прочим, ты тоже неделю ходила в синяках от затрещин, даже не попытавшись дать сдачи психопатке, которая, кстати, была с тобой в одной весовой категории. Но речь ведь не о ней, а о тебе!

На третий день она объявила, что мы возвращаемся на мыс Кадэ. Приближался момент оглашения завещания. Ей обязательно нужно присутствовать, а я останусь на несколько дней одна на вилле с прислугой. Она считала, что со своей ролью во Флоренции я пока не справлюсь. Ремонт дома на мысе Кадэ начался через две недели после пожара, и теперь нежилой оставалась только комната Доменики. Там я буду вдали от людей, и спокойная обстановка наверняка поможет выздоровлению.

По этому поводу мы поссорились, впервые с момента моего бегства от нее в Париже. Одна мысль о том, что придется вернуться на виллу, где еще не успели устранить все следы пожара, а тем более выздоравливать там, приводила меня в ужас. Но я, как всегда, уступила.

Днем Жанна оставила меня одну на террасе отеля. Она вернулась на другой машине, кабриолете «фиат 1500», не белой, а светло-голубой, и сказала, что она моя. Она вручила мне документы и ключи, я села за руль и покатала ее по городу.

На следующий день мы двинулись в путь по шоссе Корниш и автотрассе на Тулон: Жанна впереди на своей машине, я на своей следом за ней. Во второй половине дня мы уже добрались до мыса Кадэ. Мадам Иветта ждала нас, старательно выметая остатки штукатурки и гравия, брошенные строителями. Она не решилась сказать, что не узнает меня, расплакалась и скрылась в кухне, причитая с сильным южным акцентом: «Бедный наш мир, бедный мир».

Дом был приземистый, с почти плоской крышей. Наружные стены еще не до конца покрасили. В той части виллы, которую не затронул пожар, темнели огромные налеты копоти. Гараж и столовую, где мадам Иветта подала нам обед, перестроили полностью.

– Не знаю, любите ли вы по-прежнему барабульку, – говорила мне мадам Иветта, – но подумала, что вам понравится. Вы рады снова вернуться в наши прекрасные края?

– Оставь ее в покое, – отрезала Жанна.

Я попробовала рыбу и объявила, что очень вкусно. Мадам Иветта немного успокоилась.

– Знаешь, Мюрно, ты могла бы уже научиться уму-разуму, – проворчала она. – Не съем я твою малышку.

Поставив на стол фрукты, она нагнулась и чмокнула меня в щеку. Сказала, что не только Мюрно за меня переживала. Все эти три месяца не было ни дня, чтобы кто-нибудь в Ле-Лек не справлялся обо мне.

– Один малец даже заявился сюда вчера днем, когда я наверху убирала. Вы, видно, очень даже его привечали.

– Кто заявился?

– Малец, парнишка. Должно быть, ваших лет. От силы двадцать два – двадцать три годка будет. Поверьте, с таким водиться не стыдно. Писаный красавчик и пахнет так приятно, ну прямо как вы. Я знаю, что говорю, – я его поцеловала, ведь я помню его еще с тех пор, как он под стол пешком ходил.

– А что, Мики была с ним знакома? – насторожилась Жанна.

– Да уж не иначе. Он то и дело меня спрашивает, когда вы вернетесь да где вы.

Жанна с недовольным видом уставилась на нее.

– Само собой, он еще наведается, – добавила мадам Иветта. – Он тут неподалеку. Работает на почте в Ла-Сьота.

В час ночи я лежала в комнате, которую занимала Мики в начале лета, и не могла заснуть. Мадам Иветта уехала в Ле-Лек. Около полуночи я услышала, как Жанна ходит в моей бывшей спальне, а потом – в отремонтированной ванной. Наверное, она проверяла, не осталось ли чего-нибудь подозрительного, хотя здесь уже потрудились и следователи, и строители.

Потом она улеглась в третьей спальне в конце коридора. Я встала и пошла к ней. Она лежала в белой рубашке на расстеленной кровати и читала книгу некоего Деле под названием «Расстройства памяти».

– Не ходи босиком, – сказала она. – Либо садись, либо надень мои туфли. У меня где-то в чемоданах должны быть тапки.

Я вынула у нее из рук книгу, положила на тумбочку и забралась на кровать рядом с ней.

– Кто этот парень, Жанна?

– Понятия не имею.

– Что я такого могла сказать по телефону?

– Ничего, что мешало бы теперь спать. Он может представлять опасность только в одном случае: если видел телеграмму и слышал все наши разговоры. Но это маловероятно.

– А почта в Ла-Сьота большая?

– Не знаю. Нужно будет туда завтра заехать. А теперь пора спать. Я, кстати, не уверена, что телефонные разговоры идут через Ла-Сьота.

– Тут внизу есть телефон, я видела. Можно проверить прямо сейчас.

– Не дури. Вернись в постель.

– А можно я лягу с тобой?

В темноте она вдруг сказала, что есть один неприятный момент, о котором стоит серьезно задуматься:

– В ванной среди разных обгоревших вещей я нашла гаечный ключ. Он лежал внутри стиральной машины. Это не мой. Тот, которым я пользовалась в вечер пожара, я выбросила. Может быть, ты купила ключ, чтобы каждый день отвинчивать гайку?

– Я бы тебе сказала. И наверняка избавилась бы от него.

– Не знаю. Я об этом не думала. Я полагала, что ты взяла ключ в ящике с инструментами в багажнике машины. Так или иначе, следователи его не нашли или не придали ему значения.

Позже я привстала, чтобы проверить, спит ли она. Обращаясь в темноту, я спросила, почему она была так добра ко мне тогда, в первый день в клинике, – только ради того, чтобы довести игру до конца? Она не отвечала, и я добавила, что изо всех сил пытаюсь все вспомнить и помочь ей. Еще я сказала, что мне очень нравится моя голубенькая машина и все остальное, что она мне купила.

Она пробормотала, что уже спит.

Все следующие дня я продолжала тренировку, как это называла Жанна. Реакция мадам Иветты подтверждала, что я делаю успехи. То и дело она повторяла:

– Ну вы совсем не изменились!

Я старалась вести себя более энергично и взбалмошно, потому что Жанна иногда сердилась, что я какая-то полуживая, или говорила: «Отлично, мадемуазель мямля, еще чуть-чуть, и нам прямая дорожка на панель в Южной Америке. Там хотя бы повеселее, чем во французской тюрьме».

Поскольку мадам Иветта почти весь день толклась на вилле, нам приходилось уезжать. Жанна возила меня в Бандоль, как, вероятно, делала Мики три месяца назад, или же мы валялись на пляже. Как-то в полдень один рыбак, проплывавший мимо на своем баркасе, казалось, оторопел при виде осенней курортницы в купальнике и белых перчатках.

Парень, которого упоминала мадам Иветта, так и не появился. Почтовое отделение в Ла-Сьота показалось нам довольно большим, вряд ли меня могли подслушать, но телефонная связь с мысом Кадэ действительно шла через них.

За четыре дня до оглашения завещания Жанна погрузила в багажник машины свой чемодан и отбыла во Флоренцию. Накануне вечером мы поехали на моем «фиате» поужинать в Марсель. За столом она неожиданно стала весело и безмятежно рассказывать о своих родителях (она родилась в Казерте и, вопреки французской фамилии, была итальянкой), о том, как начинала работать у Рафферми, о «золотом времени» с восемнадцати до двадцати шести лет, когда она принадлежала самой себе. Когда мы возвращались домой, где-то между Кассисом и Ла-Сьота она обняла меня, положила голову мне на плечо и придерживала руль всякий раз, когда меня заносило на крутых поворотах.

Она обещала мне вернуться из Флоренции как можно скорее, как только уладит дела, связанные с завещанием. За неделю до смерти Рафферми добавила второй конверт с ограничительным условием, где оговаривалась точная дата оглашения завещания – день моего совершеннолетия, на тот случай, если она скончается раньше. То ли старуха специально старалась досадить Мики (теория Жанны), то ли просто чувствовала приближение конца и хотела дать поверенным время разобраться с расчетами (теория Франсуа Шанса). Мне казалось, что никакой разницы нет, но Жанна объяснила, что внесение добавлений в завещание может повлечь за собой больше осложнений, чем простая замена старого завещания новым, однако в любом случае многочисленная родня Рафферми использует любой предлог, чтобы вставить нам палки в колеса.

После нашего визита в Ниццу было решено, что Жанна заедет по дороге за отцом Мики и возьмет его с собой во Флоренцию. Из-за присутствия мадам Иветты в момент нашего расставания Жанна ограничилась лишь банальными напутствиями: «Ложись пораньше» и «Будь умницей».

Мадам Иветта обосновалась в спальне Жанны. В первую ночь я совсем не могла спать. Я спустилась в кухню выпить воды. Затем, увидев, какая стоит чудесная ночь, накинула куртку Жанны прямо на ночную рубашку и вышла в сад. В темноте обошла виллу. Сунув руку в карман куртки, нащупала пачку сигарет. Я прислонилась к стене возле гаража, достала сигарету и поднесла к губам.

Кто-то рядом со мной чиркнул спичкой.

Я убита

Паренек появился в сиянии июньского солнца в ту минуту, когда Мики, загоравшая на крохотном галечном пляже у подножья мыса, закрыла журнал. Сперва он показался ей великаном в белой рубашке и линялых полотняных брюках, потому что возвышался прямо над ней. Но вскоре она поняла, что он совсем не высокий, скорее даже маленький, но зато очень хорош собой: большие темные глаза, прямой нос, пухлые девичьи губы и необычно прямая осанка – руки в карманах, плечи развернуты.

Мики и До жили на вилле на мысе Кадэ уже две или три недели. В тот день Мики пришла на пляж одна: До взяла машину и поехала в Ла-Сьота купить в местном магазине какую-то ерунду – то ли брюки, которые они видели вместе и Мики сочла их ужасными, то ли розовые серьги, не менее отвратительные. Во всяком случае, именно так Мики рассказывала позднее тому парню.

Он подошел бесшумно, даже гравий не зашуршал под ногами. Он был худощав и двигался с вкрадчивой кошачьей грацией.

Мики подняла на лоб солнечные очки, чтобы лучше его разглядеть. Она села, прижимая к груди расстегнутый верх от купальника. Без всякого южного акцента юноша спросил, верно ли, что ее зовут Мики. Потом, не дожидаясь ответа, сел рядом, слегка повернувшись в ее сторону с таким невероятным изяществом, словно был профессиональным гимнастом. Она официальным тоном заявила, что это частный пляж и она будет весьма признательна, если он отчалит.

Увидев, что у нее никак не получается застегнуть лифчик на спине, он быстро нагнулся и так ловко справился с застежкой, что она не успела опомниться.

Потом он сообщил, что идет купаться. Скинул рубашку, брюки и холщовые туфли на веревочной подошве, оставшись в жутких армейских трусах цвета хаки, и вошел в воду.

Плавал он так же, как ходил, спокойно и бесшумно. Он вернулся к ней; мокрые темные пряди прилипли ко лбу; выудил пачку «Голуаз» из кармана брюк. Предложил Мики сигарету, почти наполовину выпотрошенную. Когда он поднес ей спичку, на бедро Мики упала капля воды.

– Знаете, зачем я здесь?

Мики ответила, что догадаться нетрудно.

– Не смешите, – сказал он. – Девчонок мне хватает. Я к вам присматриваюсь уже неделю, но, честное слово, у меня на уме совсем другое. Вообще-то меня интересует ваша подружка. Кстати, она тоже ничего, но то, что я хочу понять, так просто не увидишь. Это здесь. – Он приложил ко лбу указательный палец.

Отстранившись, он растянулся на солнце с сигаретой в зубах, подложив руку под голову. Молчал добрую минуту, потом скосил глаза, вытащил сигарету изо рта и объявил:

– Черт возьми, а вы не любопытная!

– Что вам нужно?

– Ну вот, наконец-то! Как думаете, что мне нужно? Десять кусков? А может, пятьсот? Сколько стоит ваше маленькое сердечко, пока оно бьется? Вот кинозвезды сплошь застрахованы – руки, ноги, все остальное. Ну а вы?

Мики, похоже, расслабилась, сняла очки, чтобы вокруг глаз не осталось белых кругов, и сказала, что уже проходила такие фокусы. Так что ему действительно пора сматываться.

– Ошибочка вышла. Я вовсе не страховой агент, – возразил он.

– Я заметила.

– Я просто хороший парень. Умею слушать, умею смотреть и хочу поделиться полезной информацией, к тому же зарплата у меня не ахти. И за сто кусков я готов оказать вам любезность.

– Если бы каждый раз с тех пор, как я стала большой девочкой, я давала деньги тем, кто меня разводит, то уже давно сама просила бы милостыню. Вы одеваетесь и уходите, договорились?

Он встал, вроде бы поняв, что дело не выгорело. Ловко запрыгнул в брюки. Мики была поражена грацией его движений. Позднее она сказала ему об этом. Но в ту минуту она только наблюдала, слегка прищурив глаза.

– «Начнем с того, что Жанна совсем сбрендила, – продекламировал он, снова усевшись и неотрывно глядя на море. – Знаешь, кто она по зодиаку? Телец. Остерегайся тельцов, пташечка, они рогатые, забодают… У них нет сердца, один ум…»

Мики снова надела очки. Он взглянул на нее, улыбнулся, подхватил рубашку, туфли и поднялся. Она удержала его за край штанов:

– Откуда вам это известно?

– Сто кусков.

– Вы слышали, как я это говорила. В ресторане в Бандоле. Вы нас подслушивали?

– Я с прошлого лета не был в Бандоле. Работаю в Ла-Сьота. На почте. Смена заканчивается в шестнадцать тридцать. А это я слышал час назад, когда уже собирался уходить. Решайте: да или нет?

Мики встала на колени и, видимо, чтобы выиграть время, попросила у него еще одну сигарету. Он протянул, предварительно прикурив, как делают в фильмах, которых он явно насмотрелся.

– На почте? Значит, говорили по телефону?

– С Флоренцией, – кивнул он. – Я хороший парень. Даю слово, это с лихвой стоит ста кусков. Мне, как и всем, нужны деньги. А для вас это гроши.

– Вы идиот, убирайтесь отсюда.

– Звонила ваша подружка, – сказал он. – А ее абонент в ответ: «Довольно. Поразмысли хорошенько. Повесь трубку».

В эту минуту Мики услышала, как к вилле подъехала машина: вернулась До. Она опустила темные очки, снова взглянула на парня снизу вверх и сказала, что согласна: он получит то, что просит, если информация того стоит.

– Информация в обмен на сто тысяч, – возразил он. – Сегодня в полночь приезжайте в Ле-Лек к табачной лавке. За ней во дворе кинотеатр на открытом воздухе, я там буду.

С этими словами он ушел. Мики решила дождаться, пока До спустится к пляжу. Когда та подошла – беспечная, радостная, в купальнике и с полотенцем через плечо, Мики тут же поклялась себе, что не поедет ни к какой табачной лавке – ни сегодня, ни потом, вообще никогда. Было поздно, солнце уже садилось.

– Чем занималась?

– Ничем, – ответила До. – Болталась по магазинам. Вода теплая?

На До были розовые серьги. Она вошла в воду в своей обычной манере: сначала окатила водой руки и ноги, потом с победным кличем быстро окунулась.

Проезжая через Ле-Лек по пути на ужин в Бандоль, Мики заметила табачную лавку, увидела свет во дворе, афиши кинофильмов.

– Я тут сегодня днем познакомилась с забавным пареньком, – сказала она До. – Забавный парень с забавными идеями.

И поскольку До не реагировала, она добавила, что ей и впрямь начинает здесь нравиться.

В ту ночь без двадцати двенадцать она привезла До на виллу, сказала, что забыла заехать в аптеку и что в Ла-Сьота одна аптека еще открыта. Снова включила фары и умчалась.

Без десяти двенадцать она поставила машину на улочке Ле-Лек рядом с открытым кинотеатром, вошла во двор с брезентовыми стенами и, присев на складной стул, досмотрела последние эпизоды историко-приключенческого фильма, но своего мошенника среди зрителей не разглядела.

Он ждал ее у выхода за стойкой маленького бара по соседству, уставившись в экран телевизора: на плечи накинут синий свитер, рукава завязаны узлом на груди.

– Давайте сядем, – сказал он, забирая со стойки свой стакан.

На пустой террасе возле окна, в котором каждую минуту отражались фары проезжавших мимо машин, Мики достала из кармана кардигана две купюры по десять тысяч франков и одну пятитысячную:

– Если то, что вы мне расскажете, настолько интересно, то получите остальное.

– Я хороший парень. Всегда верю на слово. К тому же мне известно, что вы ждете пополнения счета.

Он взял деньги, аккуратно сложил и спрятал в карман. Сказал, что несколько дней назад принял телеграмму из Флоренции. Поскольку мальчишка рассыльный ушел на все утро, он взялся сам доставить ее по нужному адресу: кафе «Ла-Дезирад» в Ла-Сьота.

– При чем тут я? – спросила Мики.

– Телеграмма была адресована вам.

– Я не получаю корреспонденцию в кафе.

– А ваша подружка получает. Она за ней и пришла. Я знаю, потому что через несколько минут она заглянула на почту. Честно скажу, к тому моменту я уже и думать забыл про ту телеграмму. Но меня заинтересовала девушка, потому что она хотела позвонить во Флоренцию. Телефонисткой работает моя подружка. Я послушал и сообразил, что телеграмму получила та же девушка, которая заказала разговор.

– А кто послал ее из Флоренции?

– Этого не скажу. Подписи не было. По телефону ей отвечала женщина. Похоже, она знает, чего хочет. Если я правильно понял, к ней вы обращаетесь, когда кончаются деньги. Угадали, кто это?

Мики кивнула, слегка побледнев.

– А что было в телеграмме?

– Вот тут загвоздка, – скривился парень. – Мне кажется, кто-то пытается вас надуть, залезть к вам в карман или вроде того. Но если дело посерьезнее, я хочу подстраховаться. Допустим, я промахнулся, и вы идете в полицию. И куда я попаду? Прямиком в марсельскую тюрягу. Поэтому мне не с руки, чтобы вы сочли мою услугу шантажом.

– О полиции даже речи быть не может.

– И я так думаю. А то шум поднимется. И все-таки. Я хочу одного: подстраховаться.

– Что бы ни случилось, обещаю, что про вас не скажу ни слова. Устраивает?

– Не смешите, – сказал парень. – Я в ваших историях не секу, да и вообще мне на них наплевать. И на ваши обещания тоже. А вот расписка, что вы получили телеграмму, меня устроит. Распишетесь в книге, и я чист.

Он объяснил, что на почте есть специальная тетрадь, куда вносят данные о доставке. Обычно рассыльный ленится просить адресата расписаться и сам ставит число и крестик в графе «фамилия».

– Вы распишетесь над крестиком возле вашей телеграммы, как будто сами получили ее в кафе «Ла-Дезирад», и если подстроите мне какую-то гнусь, я всегда смогу отбрыкаться.

Мики ответила, что он спятил и вообще она сыта по горло этой историей. Пусть радуется, что получил за здорово живешь двадцать пять тысяч. А она хочет спать. За выпивку пусть платит сам.

Она встала и ушла с террасы. Он догнал ее у машины на улочке, где не горели фонари. Сказал: «Держите», вернул ей деньги, нагнулся, быстро поцеловал в губы, открыл дверцу, взял с сиденья толстую черную тетрадь, которая непонятно каким образом там оказалась, произнес на одном дыхании: «Кларисса. Прокладка. Целую», – и исчез.

Мики обнаружила его на шоссе у выезда из Ле-Лек: стоя на пригорке, он терпеливо ждал попутную машину. Мики все же считала, что он слишком темнит. Она остановилась чуть поодаль и подождала, пока он сядет в ее кабриолет. Он выглядел прежним: широко расправленные плечи, плавные движения, хулиганский взгляд исподлобья, но на сей раз парень не мог скрыть довольной улыбки. Она спросила:

– У вас есть чем писать?

Он протянул карандаш, раскрыл черную тетрадь.

– Где подписаться?

– Вот тут.

Он внимательно рассмотрел подпись в свете от приборной панели, так подавшись вперед, что она почувствовала резкий запах его волос и поинтересовалась, чем он надушился.

– Мужской одеколон. Его можно купить только в Алжире, я там служил в армии.

– На редкость мерзкий. Отодвиньтесь подальше и скажите мне еще раз текст телеграммы.

Он повторил: «Кларисса. Прокладка. Целую». Потом три раза пересказал то, что запомнил из первого разговора. Второй разговор он подслушал в тот самый день, когда решился прийти на пляж поговорить с ней. Целую неделю он караулил ее рядом с виллой с пяти часов и до ужина.

Мики молчала. Наконец он тоже замолчал, задумавшись и нахмурив брови; она включила первую скорость и тронулась с места. Довезла его до порта Ла-Сьота, где еще светились окна кафе, а в окружении лодок дремал большой корабль. Прежде чем выйти из машины, он спросил:

– Вас напугал мой рассказ?

– Ещ е не знаю.

– Хотите, чтобы я разнюхал, к чему дело клонится?

– Уходите и выкиньте все из головы.

Он сказал «окей», наклонился и, прежде чем закрыть дверцу машины, протянул руку:

– Хорошо, выкину, но не все.

Она дала ему двадцать пять тысяч франков.

В два часа ночи, когда она поднялась в спальню, Доменика уже спала. Мики зашла в первую ванную через дверь в коридоре. Имя «Кларисса» казалось знакомым, и хотя она не могла вспомнить, где его видела, оно как-то было связано с ванной. Она включила свет, прочитала название марки газовой колонки. Проследила взглядом за газовой трубой, тянувшейся по стенам под потолком.

– Что-то случилось? – спросила Доменика, заворочавшись в кровати в соседней комнате.

– Зашла взять зубную пасту.

Мики выключила свет, вышла в коридор и легла спать.

На следующее утро, незадолго до полудня, она предупредила мадам Иветту, что они с До поедут обедать в Кассис, извинилась, что не сказала раньше, и попросила сделать днем кое-какие покупки.

Она остановила машину перед почтой в Ла-Сьота, сказала До:

– Зайдем, мне надо послать одну штуку. Вечно забываю.

Они вошли. Мики внимательно следила за выражением лица подруги, бросая на нее быстрые взгляды: До совершенно точно была не в своей тарелке. Как на грех, телефонистка любезно спросила ее:

– Вам Флоренцию?

Мики сделала вид, что не слышит, взяла на стойке бланк телеграммы и написала текст для Жанны Мюрно. Перед сном она долго размышляла и продумала каждое слово: «Прости, несчастна, деньги, целую тысячу раз в лобик, глазки, носик, ручки, ножки, будь милосердна, рыдаю, твоя Ми».

Если Жанна сочтет текст странным и встревожится, она откажется от своего замысла. Воспользуется посланным ей шансом.

Мики показала написанное До, и та прочитала, не найдя текст ни забавным, ни странным.

– А мне эта телеграмма кажется ужасно смешной, – заявила Мики. – Как раз то, что нужно. Отправишь ее, а я подожду в машине, хорошо?

В окошке вчерашний парень в той же белой рубашке ставил штампы на какие-то бумажки. Он увидел обеих, едва они появились на почте, потом поднялся и вышел на улицу вслед за Мики:

– Что будете делать?

– Ничего, – ответила Мики, – Если вас интересует оставшаяся часть суммы, «делать» будете вы. Когда выйдете отсюда около пяти, идите прямиком на виллу, прислуги не будет. Поднимитесь на второй этаж, первая дверь справа. Это ванная. А там сами разберетесь, что к чему. Захватите гаечный ключ.

– Что им от вас нужно? – спросил он.

– Точно не знаю. Если я поняла правильно, то и вы тоже должны понять. Отчитаетесь вечером в баре в Ле-Лек. Часов в десять, если не возражаете.

– Сколько вы принесете с собой?

– Смогу еще двадцать пять. А остального придется несколько дней подождать.

– Послушайте, пока все это выглядит как девичьи разборки, ничего серьезного. Но если тут дела покруче, я выхожу из игры.

– Поскольку вы меня предупредили, ничего покруче не будет, – успокоила его Мики. – А впрочем, вы правы, это всего-навсего девичьи разборки.

Вечером он поджидал ее на той же улочке, где она оставляла машину накануне.

– Не выходите, – предупредил он, – уезжаем по-быстрому. Не хочу второй раз светиться с вами в том же месте.

Они проехали вдоль пляжа Ле-Лек, потом Мики направилась в сторону Бандоля.

– В такие игры я не играю, – сказал он в машине. – Даже если предложите в десять раз больше.

– Вы мне нужны.

– Со всех ног бегите к полицейским. Даже чертежи не понадобятся. Пусть развинтят трубу и прочтут телеграмму: кому-то явно нужна ваша шкура.

– Тут все гораздо сложнее, – возразила Мики. – Я не могу идти в полицию. Чтобы все остановить, мне нужны вы, но Доменика мне будет нужна гораздо дольше, еще много-много лет. Даже не пытайтесь понять, у меня нет желания это обсуждать.

– А кто эта тетка из Флоренции?

– Ее зовут Жанна.

– И она вам завидует из-за денег?

– Если по-честному, мне не верится. Возможно, причина кроется совсем в другом, но это никого не касается. Ни полиции, ни вас, ни Доменики.

Она молчала до самого Бандоля. Они поехали в сторону казино, расположенного на краю пляжа, но остались в машине, после того как Мики заглушила мотор.

– Вы понимаете, каким образом они собираются действовать? – спросила Мики, повернувшись к парню.

В этот вечер на ней были брюки бирюзового цвета, сандалии и вчерашний кардиган. Она вытащила ключ из замка зажигания и во время разговора несколько раз прижимала его к щеке.

– Я проторчал десять минут в той ванной, – сказал парень. – «Кларисса» – марка газовой колонки. Отвинтил гайку на стыке труб над окном. Прокладка вся отсырела и разбухла. В коридоре есть другие стыки, но там я не стал смотреть. Им и одного вполне хватит. Нужно закрытое помещение и фитиль горелки. А кто ее устанавливал? Похоже, совсем недавно.

– Мастер из Ла-Сьота.

– Там кто-то был, когда велись работы?

– Жанна приезжала в феврале и в марте. Она следила за ремонтом.

– Значит, могла раздобыть точно такую же гайку. Они так специально устроены: даже если прокладка с дефектом, газ утекает очень медленно, чтобы избежать взрыва. Если они испортят гайку, это будет заметно. Значит, у них есть запасная.

– Вы правда готовы мне помочь?

– А что я за это получу?

– То, что просили, только в десять раз больше.

– Сначала я хочу знать, что у вас на уме, – сказал он, немного помедлив. – Конечно, она вас потрясно копировала по телефону, но это еще ни о чем не говорит. Правда, я наблюдал за этой девицей достаточно долго, наверное, больше любого другого. Часами. Такая точно пойдет до конца.

– Сомневаюсь, – заметила Мики.

– Что вы собираетесь делать?

– Ничего. Я же вам сказала. Вы нужны мне, чтобы продолжать наблюдать за ней. Скоро приедет Жанна. Мне хотелось бы узнать, когда именно они собираются поджечь дом.

– Может, они еще не решили.

– Но я хочу быть в курсе, когда решат. Если я буду точно знать, то ничего вообще не случится, даю слово.

– Хорошо. Попытаюсь. Это все?

– По вечерам, как правило, на вилле подолгу никого не бывает. Когда мы уедем, не могли бы вы зайти взглянуть, в каком состоянии прокладка? По крайней мере, хоть какая-то подсказка. Я не могу ее остановить. Ей достаточно закрыть дверь, когда она принимает ванну.

– А почему бы вам не разобраться прямо сейчас? – спросил парень. – Неужели вы не понимаете, с чем играете?

– С огнем, – ответила Мики.

Невесело усмехнувшись, она снова завела мотор.

На обратном пути она говорила в основном о нем, о его манере двигаться, которая ей так нравилась. Он считал ее очень красивой, гораздо привлекательнее всех его знакомых девушек, но не собирался терять голову. Даже если она сейчас согласилась бы пойти с ним в укромный уголок и заняться любовью, сто тысяч, помноженные на десять, стоили куда больше, чем мгновения в ее объятиях.

Как будто прочитав его мысли, она сняла одну руку с руля, а другой протянула ему обещанные деньги.

В любом случае, он жил с родителями, и каждый раз ему приходилось изворачиваться, чтобы найти местечко, где можно уединиться с девушкой.

Он выполнил все ее указания. Четыре раза за ту неделю он наблюдал, как обе девушки садятся в «эм-джи» и отправляются веселиться бог знает куда. Он проникал на виллу через гараж, который всегда оставался открытым, и проверял состояние прокладки.

Юную наследницу с длинными темными волосами он встречал еще дважды: как-то днем на пляже у подножья мыса и вечером в пивной в порту Аа-Сьота. Она выглядела совершенно спокойной, словно ситуация была у нее под контролем. Она утверждала, что ничего не случится.

Но после приезда на мыс Кадэ высокой женщины с золотистыми волосами она резко переменилась.

Он наблюдал за всей троицей целую неделю, прежде чем Мики подала ему знак, что хочет встретиться. Чаще он прятался на обочине дороги за домом, но иногда подходил ближе и прислушивался к голосам, которые раздавались в комнатах. Как-то вечером Мики возвращалась с пляжа одна – в купальнике и босиком. Они условились увидеться в тот же вечер в порту Ла-Сьота.

Она не вышла из машины, протянула ему пять банкнот по десять тысяч и объявила, что больше не нуждается в его услугах. По ее словам, высоченная девица несколько раз видела, как он бродит возле дома. В любом случае, вся история оказалась чистым розыгрышем, теперь она знает точно. Она по-дружески посоветовала ему довольствоваться полученной суммой и забыть обо всем. А если он не отвяжется, она знает, как его отшить.

Машина проехала метров десять, остановилась, потом дала задний ход и поравнялась с ним. Мики выглянула из окна и сказала:

– А ведь я даже не знаю вашего имени.

Он ответил, что ей и незачем его знать.

Я убийца

Он сказал, что его зовут Серж Реппо. Сперва, когда я пыталась позвать на помощь, он зажал мне рот рукой и втолкнул в гараж. Потом понял, что больше я кричать не буду, что я его слушаю, и ограничился тем, что крепко зажал меня между стеной и машиной, а правую руку заломил мне за спину. Он говорил, наверное, не меньше получаса, не выпуская меня, тихим и взволнованным голосом, и всякий раз, когда я пыталась высвободиться, прижимал меня все сильнее. Я почти лежала на капоте «фиата», и ноги у меня онемели.

Подъемные ворота гаража оставались полуоткрытыми. В глубине вырисовался прямоугольник лунного света. Когда лицо парня двигалось, казалось, вместе с ним перемещается и граница тени.

– Потом, – говорил он, – я решил завязать с этой историей. Но пятого июля узнал, что при пожаре все-таки погиб один человек, и дело приняло другой оборот. Сначала я рассудил, что эта Доменика вас перехитрила, а потом стал думать. Я перерыл газеты, расспрашивал местных, но так ничего толком и не узнал. А эта ваша якобы потеря памяти меня просто взбесила.

Он перевел дух, как делал все чаще за последние несколько минут, и еще крепче прижал меня к капоту. Похоже, он был чуть старше, чем говорила мадам Иветта, или его старили морщинки в уголках глаз, которые появлялись, когда на лицо неожиданно падал лунный свет.

Мне тоже не хватало воздуха. Даже захоти я сейчас крикнуть, ничего бы не получилось.

– Три месяца, – сказал он. – Целая вечность. И вот вы вернулись. Когда я увидел вас с этой дылдой-блондинкой, я понял, что не выкарабкалась та, другая, что вы Мики. Сначала я сомневался, ведь вы с июля сильно изменились. Волосы, лицо – попробуй узнай! Но последние несколько дней я за вами много наблюдал. Все эти репетиции – ходи вот так, накинь кофту вот эдак – полная ерунда… Если по-честному, сначала я не собирался просить у вас еще денег. Но теперь все угрызения совести улетучились. Ведь это я вас предупредил. Короче, я хочу свою долю. Усекли?

Я в отчаянии замотала головой, но он не понял, что я хотела сказать.

– Не юлите! – прикрикнул он, резко приподняв меня, от чего нестерпимо заболела поясница. – Охотно верю, что вас садануло по башке. Если бы вы прикидывались, вас так или иначе раскусили бы. Но вы ее убили, тут нет смысла отпираться!

На этот раз я кивнула.

– Отпустите меня, умоляю.

Я сумела выдавить только шепот, и он скорее прочел по губам, чем услышал.

– Но вы-то меня хорошо поняли?

Я снова устало кивнула. Он поколебался, отпустил мое запястье, слегка отстранился, но другой рукой продолжал придерживать меня за бедро, словно по-прежнему опасался, что я сумею сбежать. Той же рукой он подхватил меня, когда я повалилась на капот машины. Сквозь ночную рубашку я чувствовала его влажную ладонь.

– Когда она вернется, эта ваша подружка?

– Не знаю. Через несколько дней. Прошу вас, отпустите меня. Я не буду кричать. Я не убегу.

Я оттолкнула его руку. Он попятился к стене гаража, и мы долго стояли молча. Я оперлась на машину, силясь выпрямиться. Гараж крутанулся у меня перед глазами раз, другой, но я устояла. Только теперь я обнаружила, что ноги у меня совершенно ледяные: с меня слетели шлепанцы, когда он толкнул меня в гараж. Я попросила его принести их.

Он подал мне шлепанцы и, когда я сумела обуться, снова шагнул ко мне:

– Я не хотел вас пугать, наоборот, мне-то как раз выгодно, чтоб мы поладили. Вы сами меня вынудили вас запихнуть сюда. А вообще-то все ясно, как божий день. Я могу вас донимать бесконечно, а могу и отвязаться. Если честно, мне вовсе неохота с вами возиться. Но вы мне сами обещали отвалить лимон. Теперь я хочу два, один за вас, второй за дылду. Все честь по чести, верно?

Я покорно со всем соглашалась. Лишь бы остаться одной, подальше от него, и привести в порядок свои мысли. Сейчас я пообещала бы что угодно. Наверное, он это понял, потому что заявил:

– Только не забудьте, что ваша подпись все еще стоит у нас в книге. Я ухожу, но буду рядом и вас из виду не потеряю, поэтому не валяйте дурака. Один раз вы меня надули, и хватит: я крепко усвоил урок.

Он отступил назад, остановился на пороге в лунном свете:

– Так я могу на вас рассчитывать?

Я ответила: да-да, конечно, уходите быстрее. Он добавил, что мы скоро увидимся, и исчез. Бесшумно. Я не слышала его шагов. Через минуту, когда я выбралась из гаража, луна освещала абсолютно безлюдное пространство, впору было подумать, что мне снова приснился кошмар.

Я не могла заснуть до рассвета. Опять ныл затылок, ломило спину. Даже под несколькими одеялами меня бил озноб. Я старалась вспомнить его рассказ слово в слово. Но уже тогда, в гараже, хотя он больно прижимал меня к машине, каждая фраза, которую он шептал мне в ухо, вызывала у меня в голове множество образов. И теперь они помимо моей воли накладывались на его историю, искажая ее.

Да и вообще, кому верить? Сама я ничего не помнила. Я жила как во сне, отраженной жизнью тех, кто со мной говорил. Жанна рассказывала мне собственную историю о Мики, как она ее понимала, и это было ее в[и]дение. Я слушала, но воспринимала по-своему, и когда я позже описывала те же события или того же человека, это уже было мое в[и]дение, еще более далекое от реальности.

Жанна, Франсуа Руссен, Серж Реппо, мадам Иветта: зеркала, отражавшиеся в других зеркалах. На самом деле все то, чему я верила, существовало лишь в моем воображении.

В ту ночь я даже не попыталась найти объяснение странному поведению Мики в рассказе Сержа Реппо. И тем более не стала снова восстанавливать в памяти страшную ночь пожара.

До самого рассвета я, точно в беличьем колесе, прокручивала в голове малозначащие детали. Например, представляла, как Серж наклоняется к окну «эм-джи», чтобы забрать черную тетрадь (кстати, почему черную? Он ведь мне такого не говорил). Если он поцеловал Мики («Я даже мимоходом поцеловал вас»), то в щеку или в губы, когда наклонялся или когда выпрямлялся? Есть ли в его рассказе хоть слово правды?

Или вдруг я ощущала на себе запах омерзительного дешевого одеколона, которым он обильно смочил волосы. Мики тоже обратила на него внимание. «Ваша подпись, – сказал он мне, – была подлинной, я тут же проверил, возле приборной доски было светло. А еще вы спросили, чем у меня пахнут волосы. Это особый одеколон, алжирский, я там служил в армии. Видите, такое не выдумаешь!»

Вероятно, он даже назвал Мики марку. Но мне в гараже ее не сказал – для меня одеколон так и остался безымянным. Больше мысли об опасности, которую этот тип представлял для нас с Жанной, меня мучил этот запах, я чувствовала его – или мне казалось, что чувствую, – повсюду; он въелся в перчатки, в руки, он вынудил меня снова зажечь лампу. Должно быть, шантажист все еще бродит вокруг дома, вокруг меня. Стережет меня, как свою собственность: как воспоминание, как разум, уже принадлежащий ему.

Я пошла в ванную, помылась, снова легла в кровать, но его хватка не ослабевала. Я не знала, где в доме хранится снотворное. Я заснула только к утру, когда солнечные лучи уже стали пробиваться сквозь ставни.

Встревоженная мадам Иветта разбудила меня почти в полдень, но мне показалось, что запах до сих пор не улетучился. Первое, о чем я подумала: этот тип наверняка подозревает, что я попытаюсь предупредить Жанну. Если я действительно попытаюсь, он так или иначе узнает, придет в бешенство и выдаст нас. Так что лучше не рисковать.

После завтрака я вышла из дома. Его видно не было. Иначе я попросила бы у него разрешения позвонить во Флоренцию.

Два следующих дня я томилась, строила и тут же отметала самые нелепые планы избавления от него втайне от Жанны. Я бесцельно слонялась от пляжа к дивану на первом этаже и обратно, но он так и не появился.

На третьи сутки, в день моего рождения, торт, испеченный мадам Иветтой, напомнил мне, что сегодня вскрывают завещание. И Жанна должна со мной связаться.

Она позвонила днем. Серж скорее всего на почте. Наверняка будет подслушивать и поймет, кто я такая. Я не знала, как заставить Жанну приехать поскорее.

Я сказала, что все в порядке, что ужасно по ней скучаю. Она ответила, что ужасно скучает по мне.

Сперва я не обратила внимания, что у нее какой-то странный голос, поскольку волновалась только о постороннем присутствии на линии, но в конце концов я спросила, что случилось.

– Ничего особенного, – сказала она, – просто очень устала. Возникла проблема. Придется задержаться еще на день-два.

Она просила меня не тревожиться. Обещала все объяснить по возвращении. Когда пришло время повесить трубку, мне вдруг показалось, что нас разлучают навеки. Но я машинально изобразила звук поцелуя и ничего не сказала Жанне.

Новое утро, новые страхи.

Выглянув в окно спальни, я увидела двух мужчин, которые что-то записывали в блокноты возле гаража. Они подняли головы и кивнули мне. С виду они напоминали полицейских.

Когда я спустилась, они уже уехали. Мадам Иветта сказала, что это были служащие пожарной охраны из Ла-Сьота. Они хотели что-то проверить, она не знала, что именно: речь шла о деревянных деталях дома и мистрале[8].

Я подумала: «они» затеяли новое расследование.

Я поднялась к себе одеться. Не знаю, что на меня нашло. Я дрожала, видела, как трясутся руки. Я снова не могла сама натянуть чулки, хотя раньше с этим справлялась. И разум тоже отказывался шевелиться, его словно парализовало.

В какой-то момент, надолго застыв посреди комнаты босиком с чулками в руке, я услышала, как внутренний голос говорит мне: «Если бы Мики знала, она сумела бы за себя постоять. Она сильнее тебя, ты была одна, Мики ни за что не погибла бы. Этот тип лжет». Какой-то другой голос предупреждал: «Серж Реппо уже сдал вас обеих. Неужели ты думаешь, что пожарные заявились сюда через три месяца только ради того, чтобы проверить состояние дома? Беги отсюда, отправляйся к Жанне».

Я выскочила в коридор полуодетая. Ноги сами привели меня, как сомнамбулу, в сгоревшую комнату Доменики.

Там на подоконнике сидел незнакомец в плаще серо-бежевого цвета. Наверное, я услышала, как он вошел, и решила, что это Серж, но передо мной был худощавый молодой человек с грустными глазами, которого я никогда раньше не видела. Его не удивили ни мое появление, ни мой вид, ни мой испуг. Я стояла, прислонившись к двери, прижав к лицу скомканные чулки, которые все еще держала в руке. Мы долго смотрели друг на друга в полном молчании.

Теперь здесь было пусто, голо и выжжено – комната без мебели, провалившийся паркет. У меня упало сердце. Я видела по глазам, что он презирает меня, что он мой враг, что он тоже знает, как меня уничтожить.

У него за спиной захлопнулся полуобгоревший ставень. Он встал и медленно вышел на середину комнаты. Потом заговорил. Я уже слышала этот голос по телефону: Габриель, друг Доменики. Теперь он заявил, что я убила Доменику. С самого первого дня у него появилось предчувствие. Теперь он уже не сомневался, а завтра получит все необходимые доказательства. Явно сумасшедший, но говорил спокойно.

– Что вы здесь делаете?

– Ищу, – сказал он. – Ищу вас.

– Вы не имеете права врываться в мой дом.

– Вы сами мне позволите.

Он ждал. Он не торопился. И наконец дождался. Со вчерашнего дня ему стало известно, почему я убила Доменику. У него даже нашелся профессиональный повод, чтобы войти сюда. Все расходы оплачиваются, и он проведет на юге столько времени, сколько потребуется, чтобы доказать факт убийства.

Поводом оказался договор страхования жизни, который подписывали все служащие банка, где работала Доменика. Они и познакомились благодаря этой страховке. Он спросил, не нахожу ли я, что жизнь полна сюрпризов: он выжидал три месяца, прекрасно зная, что один-единственный параграф в договоре позволит ему начать расследование. Он даже заплатил последний взнос из своего кармана, как только узнал о смерти До. Если в компании пронюхают о таком непрофессиональном поступке, не видать ему больше работы по специальности. Но сначала он отомстит за любимую.

Я слегка успокоилась. Он хотел произвести на меня впечатление, напугать своей решимостью. Он ничего не знал.

Он объяснил мне, что в Италии все обстоит иначе. Там его встретят с распростертыми объятиями. Во Франции До платила лишь надбавку к страховому полису – две тысячи франков в месяц в течение десяти лет, а вот Сандра Рафферми заключила страховые договоры на любой случай общей суммой в десятки миллионов. Если даже в случае мизерных выплат ищут любую зацепку для отказа, то итальянские страховщики будут более чем заинтересованы.

Зацепка? Страховщики Рафферми? Я ничего не понимала. Меня снова охватила тревога. Сначала он даже слегка удивился, а потом, должно быть, понял, что от меня многое скрывали. И впервые его лицо на мгновение осветилось улыбкой, скорее иронической, чем радостной.

– Сегодня вечером или завтра, если вы не позволите мне выполнить мою работу, дом наводнят ищейки гораздо любознательнее меня, – предупредил он. – Мне достаточно пожаловаться в своем отчете на недостаточное содействие со стороны девушки, которой есть что скрывать. Я еще немного пройдусь по дому. Советую вам одеться. А потом можем поговорить.

Он резко развернулся и спокойно направился к тому, что осталось от ванной. На пороге он оглянулся и с расстановкой добавил, что у моей подруги возникли серьезные осложнения во Флоренции: наследство получила До.

Весь день я звонила во Флоренцию по всем номерам, которые смогла найти в бумагах Жанны. Наконец уже ближе к вечеру мне ответили. Там не знали, где найти Жанну, но подтвердили, что за десять дней до последнего сердечного приступа Рафферми составила новое завещание. По-итальянски я знала лишь несколько фраз, которые выучила совсем недавно, а мадам Иветта, которая слушала разговор по параллельному аппарату, оказалась не слишком искушенным переводчиком. Я с трудом уловила общий смысл и утешала себя тем, что мы плохо поняли, о чем идет речь.

Друг Доменики все еще крутился по дому. Он не обедал, даже не снял плащ. Несколько раз он подходил ко мне и, невзирая на присутствие мадам Иветты, с дотошностью следователя задавал вопросы, на которые я не могла ответить.

Он всюду совал свой нос, а я не смела его выгнать, боясь, что это сочтут подозрительным, и постепенно меня затягивало в круговорот его шагов.

Он еще не ушел, блуждая возле дома, когда внезапно круговорот прервался, застопорившись на одной-единственной безумной мысли: у Мики тоже был мотив, точно такой же, как у меня! Занять мое место, чтобы получить наследство!

Я поднялась к себе в спальню, взяла пальто и деньги, которые мне оставила Жанна. Сменила перчатки. Открыв шкаф, чтобы достать чистую пару, я увидела револьвер с перламутровой рукояткой, который мы обнаружили в одном из чемоданов Мики. Я долго медлила, но в конце концов взяла его.

Внизу возле гаража человек в плаще, не говоря ни слова, смотрел, как я сажусь в машину и завожу мотор. Когда я тронулась с места, он окликнул меня. Наклонился к окну и спросил, не кажется ли мне теперь, что жизнь полна сюрпризов: эта красивая машина меня погубит.

– Вы знали, что наследницей станет До, – сказал он мне, – вы знали, потому что тетка сообщила вам об этом. Вы звонили ей из Парижа, когда за вами приехала ваша надсмотрщица. Это написано черным по белому в завещании. Вы отметили день рождения До, а по возвращении оглушили ее снотворным, заперли в спальне и подожгли ванную.

– Вы совсем рехнулись!

– Вы все предусмотрели. Кроме двух моментов: во-первых, что вместе со всем остальным вы потеряете память и забудете даже собственный план выдать себя за Доменику; во-вторых, что на спальню огонь не перекинется. Так и случилось!

– Не желаю вас больше слушать. Уходите!

– Знаете, чем я занимался эти три месяца? Изучал все дела о пожарах со дня основания нашей компании.

Местоположение дома, направление ветра в тот вечер, сила взрыва, источник возгорания в ванной – все указывает на то, что проклятый огонь не коснулся спальни Доменики. Пожар должен был бы уничтожить только одну часть дома, он не мог распространяться в обратном направлении. Вам пришлось устроить поджог вторично, на сей раз в гараже, как раз под ее комнатой!

Я посмотрела на него. По глазам он понял, что его доводы меня убедили. Он схватил меня за плечо. Я вырвалась:

– Прочь с дороги, иначе я вас раздавлю!

– А потом сожжете машину, как уже сделали однажды? Тогда дам вам совет: не зарывайтесь и не теряйте голову, действуйте аккуратно, когда надумаете продырявить бензобак! Хороший следователь это заметит.

Я нажала на газ. Заднее крыло «фиата» зацепило его, и он упал. Я услышала крик мадам Иветты.

После операции я водила машину неуверенно и не могла ехать быстро. Я видела, как наступают сумерки, а вдалеке в бухте Ла-Сьота зажигаются огни. Если Серж Реппо ушел с работы около пяти, как и летом, я не сумею его отыскать. Нельзя допустить, чтобы он заговорил.

На почте его не было. Я снова позвонила во Флоренцию. Застать Жанну по-прежнему не удавалось. Когда я села за руль, было уже совсем темно и холодно, но я даже не решилась поднять верх машины.

Я покрутилась немного по городу, словно в надежде встретить Сержа Реппо. И правда, часть меня на это надеялась. Другая думала лишь о Мики, которой я была, а может, и не была, и о Жанне. Не могла она так обмануться, так обмануть меня. Серж лгал. Мики ни о чем не догадывалась. Я была До и убила ее напрасно, убила ради наследства, которое в итоге от меня ускользнуло и которое я получила бы просто так, безо всякого убийства. Нужно было только подождать. Забавно. Даже смешно. Так почему я не смеюсь?

Я вернулась на мыс Кадэ. Издали заметила, что перед домом стоит несколько машин с включенными фарами. Я остановилась на обочине. Попыталась снова собраться с мыслями, продумать все варианты, еще раз мысленно собрать воедино картину пожара.

И все-таки забавно. Три месяца я постоянно искала, копалась в прошлом. Вела расследование не хуже этого доблестного страховщика, но преуспела куда больше него: в этом деле, которое он принимал так близко к сердцу, фигурировала только я одна. Я была и следователем, и убийцей, и жертвой, и свидетелем, всеми ими в одном лице. А главное, что истину не знает ни одна живая душа, кроме разве что маленького буддийского монаха с ежиком волос, и он вспомнит ее сегодня вечером, завтра или никогда.

Я подошла к дому. Среди черных автомобилей, заполнивших двор, я заметила белую машину Жанны: верх откинут, сзади чемодан, на переднем сиденье забытый шарф. Она приехала…

Я медленно пошла прочь, нащупывая в кармане застегнутого на все пуговицы пальто револьвер Мики. Я отправилась на пляж. Сержа там не было. Вернулась на дорогу. Никого. Я снова села в машину и поехала в Ла-Сьота.

Через час я отыскала его на террасе кафе в обществе рыжеволосой девицы. Увидев, что я выхожу из машины, он огляделся вокруг, явно недовольный встречей. Я пошла в его сторону, он встал и в ярком свете ламп даже сделал два по-кошачьи грациозных шага по направлению ко мне, два последних шага зловредного кота. Я выстрелила с расстояния в пять метров, промахнулась, но продолжала идти к нему, разряжая свой маленький револьвер. Он упал вперед, ударившись головой о мостовую. После четвертого выстрела я еще дважды нажимала на спусковой крючок, но он щелкал вхолостую. Это не имело значения: я знала, что он мертв.

Раздались крики, поднялась суматоха. Я села в «фиат» и поехала, рассекая толпу, точно волну, которая снова смыкалась у меня за спиной. Я говорила себе: теперь от Жанны отстанут, она обнимет меня, будет баюкать, пока я не усну, и я ничего у нее не попрошу, пусть только продолжает меня любить. Фары машины разгоняли шакалов, и они разбегались во все стороны.

Жанна в ожидании стояла в столовой виллы, прислонившись к стене, спокойная, чуть бледнее обычного.

Она первой увидела, как я поднимаюсь по ступенькам. Ее внезапно изменившееся лицо, в котором одновременно читались и облегчение, и растерянность, затмило собой все остальное. Только гораздо позже, когда меня оторвали от нее, я заметила всех остальных: мадам Иветту, которая плакала, уткнувшись в передник, Габриеля, двух полицейских в форме, трех агентов в штатском и одного из тех двоих, которых я видела утром возле гаража.

Она сказала, что мне приписывают убийство Доминики Лои, что меня сейчас уведут и предъявят обвинение, но это полный идиотизм, я должна доверять ей, я ведь знаю, что она не позволит им обидеть меня.

– Я знаю, Жанна.

– С тобой ничего не случится. Ничего не может случиться. Они будут давить на тебя, но ты никого не слушай.

– Я буду слушать только тебя.

Они оттащили меня от нее. Жанна спросила, нельзя ли нам вместе подняться в комнату, собрать вещи. Инспектор с марсельским акцентом вызвался нас сопровождать. Он остался в коридоре. Жанна закрыла дверь моей спальни и прислонилась к ней. Потом заплакала, глядя на меня.

– Жанна, скажи мне, кто я.

С полными слез глазами она покачала головой и ответила, что не знает, что я ее маленькая девочка, а остальное не важно. Теперь ей это безразлично.

– Ты слишком хорошо знала Мики и не можешь ошибиться. Ты знаешь меня… Ты ведь ее хорошо знала, правда?

Она все качала и качала головой, говорила: нет-нет, это правда, она ее не знала, в последние четыре года она знала ее хуже всех. Когда она появлялась, Мики отскакивала от нее, как от прокаженной, нет, она ее не знала.

– А что случилось четыре года назад?

Она плакала и плакала, прижимала меня к себе, говорила: ничего, ничего, ничего не случилось, ничего, просто глупость, один поцелуй, ничего, только поцелуй, но она не поняла, она не понимала, не выносила, когда я приближалась к ней, она не понимала.

Она резко оттолкнула меня, вытерла глаза тыльной стороной ладони и стала собирать мой чемодан. Я села на кровать рядом с ней.

– Положу три свитера, – сказала она уже спокойным голосом. – Дай знать, если что-нибудь понадобится.

– Жанна, Мики все знала.

Она покачала головой: прошу тебя, умоляю, она ничего не знала, тебя бы здесь не было, если бы она все знала. Тогда умерла бы ты.

– Почему ты хотела ее убить? – спросила я совсем тихо, взяв ее за руку. – Из-за денег?

Она покачала головой и ответила: нет-нет, я больше не могла терпеть, мне наплевать на деньги, замолчи, умоляю.

Я сдалась. Прижала к щеке ее ладонь. Она не отняла ее. Продолжала другой рукой складывать в чемодан вещи. Она больше не плакала.

– В результате у меня осталась только ты, – сказала я. – Ни наследства, ни мира мечты перед сном, одна ты.

– Что за мир мечты?

– Это ты мне так говорила: истории, которые я сама себе рассказывала, когда работала в банке.

Мне задавали много вопросов. Меня заперли в палате тюремной больницы. Снова жизнь делилась надвое: на мрак сна и режущий глаза свет, когда передо мной открывалась дверь во двор, на прогулку.

Я два раза видела Жанну через зарешеченное окно комнаты для свиданий. Я больше ее не мучила. Она выглядела бледной и подавленной, с тех пор как узнала об убийстве почтового служащего. Она поняла многое из того, что произошло в ее отсутствие, и даже улыбка, которую она старалась из себя выдавить, была какая-то потухшая.

Они провели экспертизу останков «эм-джи» на кладбище автомобилей в Ла-Сьота, до мельчайших деталей изучили жизнь Сержа Реппо. Они обнаружили, что бензобак был пробит умышленно, однако так и не вышли на след телеграммы. В конце концов я узнала, что шантажист блефовал: книги учета доставки телеграмм не существует. Должно быть, он заставил Мики расписаться в какой-то случайной тетради.

Я убила Сержа Реппо, чтобы помешать ему рассказать о роли Жанны, но и второе мое убийство оказалось напрасным. Она сама заговорила, после того как собрала нужную сумму на наших адвокатов.

Я во всем призналась, когда мне сообщили, что Жанна дала показания против себя. Мне предъявили обвинения в убийстве, но и ей тоже. Я видела ее несколько секунд, когда выходила из кабинета следователя. Мы столкнулись на пороге.

– Положись на меня, ладно? – сказала она. – Старайся держаться вежливо и думай хорошенько.

Она потрогала мои волосы и заметила, что они сильно отросли. Она сообщила, что меня повезут в Италию, чтобы получить дополнительную информацию для расследования.

– Веди себя в лучших традициях Мики, – добавила она. – Будь такой, как я тебя учила.

Она рассказала следствию все, о чем ее спрашивали, и даже больше, но ни словом не обмолвилась, и никто так и не узнал, что она вступила в сговор с Доменикой Лои. И я поняла, почему: если я промолчу, если я Мики, приговор будет не таким суровым. Мной руководила Жанна. И главной виновницей тоже будет считаться она.

Когда чернота вернулась, у меня появились долгие часы для раздумий.

Иногда я абсолютно уверена, что я Мишель Изоля. Я узнаю, что меня лишили наследства, что Доменика и Жанна сговорились меня убить. Сперва я решаю расстроить их планы, но потом, когда вижу обеих на вилле, меняю свое решение, переворачиваю их план в свою пользу и убиваю Доменику, чтобы стать ею.

Иногда я превращаюсь в До ради наследства, которого несправедливо лишила меня злопамятная крестная, чувствуя приближение смерти. Иногда я делаю это, чтобы вернуть утраченную нежность Жанны.

Иногда – чтобы отомстить, иногда – чтобы начать все сначала, иногда – чтобы продолжать мучить, иногда – чтобы забыть про собственные мучения. А иногда – и пожалуй, это самое вероятное, – чтобы получить все сразу, быть той, кто я есть, жить в прежней роскоши, но стать другой для Жанны.

Но случаются такие часы в ночи, когда я вновь становлюсь Доменикой. Серж Реппо солгал, Мики ничего не знала. Я ее убила. Поскольку огонь потух, не дойдя до комнаты, я подожгла гараж. И, сама того не подозревая, заняла место той, у которой как раз был мотив для убийства.

Но Доменика я или Мишель, в последний момент я оказываюсь в западне в горящей комнате. На втором этаже у окна я держу в руках охваченную огнем ночную рубашку, накрываю ею лицо и впиваюсь в нее зубами от боли – у меня во рту потом найдут обуглившиеся клочки материи. Я прыгаю из окна на ступеньки лестницы. Прибегают соседи. Жанна наклоняется надо мной, и, поскольку я непременно должна быть До, она узнает До в моем страшном, почерневшем теле – голова без волос, лицо без кожи.

Потом ослепительная вспышка света в клинике. Теперь я ни та и ни другая. Я третья. Я ничего не сделала, ничего не планировала, я не хочу быть ни одной из них. Я – это я. Ну а что касается остального, только смерть опознает своих детей.

Меня лечат. Меня допрашивают. Я стараюсь говорить как можно меньше. У следователя, у адвокатов, у психиатров, с которыми я регулярно встречаюсь во второй половине дня, я либо молчу, либо отговариваюсь тем, что не могу вспомнить. Я отзываюсь на имя Мишель Изоля и доверяю Жанне распоряжаться нашими судьбами, как она сочтет нужным.

Меня уже совсем не задевает злая ирония крестной Мидоля: по завещанию Мики положена ежемесячная рента, которую ей должна выплачивать Доменика, – ровно столько, сколько получает служащая в банке.

Мики… Двести раз провести щеткой по волосам каждый вечер. Зажженная сигарета, которая сразу же гаснет. Мики, которая засыпает мгновенно, как кукла. Мики, которая плачет во сне… Кто я, Мики или Доменика? Не знаю.

А если Серж Реппо солгал мне в гараже? Если, прочитав в газетах о пожаре и вспомнив про телеграмму, он все выдумал? Абсолютно все: и свою встречу с Мики на пляже, и вечер в баре Ле-Лек, и слежку, которую она якобы поручила ему до убийства… Тогда я До, и все произошло именно так, как мы с Жанной задумали. Габриель, упорно стараясь отомстить за свою девушку, потерял ее, а я потеряла сама себя, заняв место Мики, ведь только она была напрямую заинтересована в убийстве.

Доменика или Мики?

Если же Серж Реппо не солгал, значит, в ночь пожара ошиблась Жанна, она ошибается сейчас и будет ошибаться всегда. Я Мики, но она этого не знает.

Она этого не знает.

Она этого не знает.

Или же она знала с первой минуты, когда я была без волос, без кожи, без памяти.

Я схожу с ума.

Жанна знает.

Жанна знала с самого начала.

Потому что тогда все можно объяснить. Как только я открыла глаза под вспышкой ослепительного света, только Жанна приняла меня за До. Все остальные, с кем я встречалась, включая любовника и отца, принимали меня за Мики. Потому что я и есть Мики.

Серж Реппо не лгал.

Жанна и До вместе задумали убить меня. Я узнала, что они замышляют. Я убила До, чтобы стать ею, потому что ведьма-крестная сообщила мне, что изменила завещание.

И Жанна никогда не ошибалась. В ночь пожара она поняла, что ее план провалился.

Она знала, что я Мики, но ничего не сказала. Почему?

Я ошиблась, заполняя бланк в гостинице, потому что до пожара я училась быть До. Но я никогда не была До. Ни для Жанны, ни для всех остальных.

Почему же тогда Жанна ничего не сказала?

Дни проходят.

Я одинока. Одинока в своих поисках правды. Одинока в попытках понять.

Если я Мики, я знаю, почему Жанна пыталась меня убить. Мне кажется, что я знаю, почему уже позже она заставила меня поверить, несмотря ни на что, что я ее сообщница. Ей «наплевать на деньги, замолчи, умоляю».

Если я Доменика, у меня вообще ничего не осталось.

Во дворе на прогулке я стараюсь увидеть свое отражение в оконном стекле. Холодно. Мне всегда холодно. Мики тоже, кажется, постоянно мерзла. Из двух сестричек, которыми я не хочу быть, я все-таки скорее ощущаю себя ею. Интересно, мерзла ли Доменика, леденела ли всем телом от зависти и злобы, когда бродила под окнами своей жертвы – принцессы с длинными волосами?

Чернота возвращается. Надзирательница запирает меня в камере, где бок о бок обитают три призрака. Я в кровати, как в первый вечер в клинике. Я успокаиваю себя. В эту ночь я еще могу быть той, кем захочу.

Быть Мики, которую любили с такой силой, что хотели убить? Или другой?

Даже когда я Доменика, я в ладу сама с собой. Я думаю, что скоро меня увезут далеко отсюда – на день, на неделю, а то и больше, и что в конце концов у меня не все отняли: я увижу Италию.

Память вернулась к заключенной однажды январским днем, спустя две недели после ее возвращения из Флоренции, в тот момент, когда она подносила к губам стакан воды. Стакан упал на пол, но почему-то не разбился.

Ее дело слушалось в суде присяжных Экс-ан-Прованса в том же году. Учитывая состояние подсудимой в момент убийства Сержа Реппо, ее оправдали. Она была приговорена к десяти годам тюремного заключения за соучастие в убийстве Доменики Лои, совершенном Жанной Мюрно.

Во время судебного заседания она оставалась почти безучастной и чаще всего позволяла своей бывшей гувернантке отвечать на вопросы, которые задавали им обеим.

Выслушивая приговор, она побледнела и прижала ко рту ладонь в белой перчатке. Жанна Мюрно, осужденная на тридцать лет лишения свободы, привычным движением отвела ее руку ото рта и произнесла несколько слов по-итальянски.

Жандарму, который сопровождал ее обратно в камеру, она показалась гораздо спокойнее, чем в зале суда. Она угадала, что он проходил военную службу в Алжире. Даже смогла сказать, каким одеколоном от него пахнет. Раньше она знавала парня, который пользовался таким же. Однажды летней ночью в машине он сказал ей название одеколона – сентиментально-солдафонское, не менее мерзкое, чем сам запах: «Ловушка для Золушки».

Париж, февраль 1962

Примечания

1

Комната, дома, машина, белая (ит.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Флоренция, Рим, Неаполь (ит.).

3

Афазия – локальное отсутствие или нарушение уже сформировавшейся речи.

4

Carina – милая (ит.).

5

В 1960-е годы – примерно 650 долларов США.

6

«Вот солнце Аустерлица!» – слова, которые произнес Наполеон перед Бородинским сражением 1812 года, напоминая о победе, одержанной его армией под Аустерлицем в 1805 году.

7

Имеется в виду склонность к однополой любви.

8

Мистраль – холодный ветер, дующий в весенние месяцы с северо-запада на средиземноморское побережье Франции и причиняющий большой ущерб сельскому хозяйству и постройкам.

Content

Себастьян Жапризо
Ловушка для Золушки

Я готова убить

Меня убили

Я убью

Я убиваю

Я убила

Я убита

Я убийца

Примечания