Гастон Леру

Тайна Желтой комнаты. Заколдованное кресло

Тайна желтой комнаты

Глава I,

в которой начинаешь ничего не понимать

Не без некоторого волнения начинаю я повествование о необычайных приключениях Жозефа Рультабия, который до сего дня решительно противился этому, так что в конце концов я уже отчаялся рассказать когда-нибудь об одной из любопытнейших полицейских историй последних пятнадцати лет. Мне даже думается, что широкая публика так никогда бы и не узнала всей правды об этом удивительном деле, известном под названием «Желтая комната» и породившем столько таинственных, жестоких и поразительных драм, к которому мой друг имел самое непосредственное отношение, если бы по случаю недавнего награждения знаменитого Станжерсона орденом Почетного легиона одна вечерняя газета не поместила жалкую в своем неведении или исполненную дерзкого вероломства статью, воскрешавшую ужасную историю, которую, по словам самого Жозефа Рультабия, лучше было бы навсегда предать забвению.

«Желтая комната»!.. Кто помнит теперь об этом деле, заставившем лет пятнадцать тому назад пролиться столько чернил? В Париже так быстро все забывается! Разве не кануло в вечность само название Найского процесса и трагическая история гибели малыша Менальдо? А между тем в ту пору общественное мнение было буквально приковано к судебному разбирательству этого дела, и потому даже разразившийся тем временем правительственный кризис прошел никем не замеченным. Так вот процесс по делу «Желтой комнаты», предшествовавший Найскому процессу, наделал еще больше шуму. Весь мир в течение долгих месяцев бился над разрешением непостижимой загадки – самой непостижимой, насколько я знаю, из всех, когда-либо предложенных нашей полиции, и посланной, казалось, для испытания ее проницательности и совести наших судей. Решения этой вызывающей полную растерянность загадки искали все. Это был своего рода драматический ребус, над которым усердствовали и старушка Европа, и юная Америка. Ибо в действительности – я могу себе позволить такое замечание, не опасаясь нанести оскорбления авторскому самолюбию, так как всего лишь излагаю факты, на которые мне поможет пролить свет исключительная документация, какой я располагаю, – так вот, в действительности ни реальная жизнь, ни воображение, даже если обратиться к автору «Убийства на улице Морг» или к изобретательным последователям Эдгара По, а то и к ярким подражателям Конан Дойла, не могут подсказать что-либо подобное этой тайне, естественной тайне Желтой комнаты.

И, представьте себе, разгадку, которую никто не мог отыскать, предложил нам юный Жозеф Рультабий, а было ему в то время всего восемнадцать лет, и работал он скромным репортером в одной солидной газете. Однако, когда он явился в суд с ключом от этой тайны, он рассказал не всю правду, а только то, что требовалось для того, чтобы «объяснить необъяснимое» и оправдать невиновного. Причины, заставлявшие его тогда молчать, сегодня исчезли. Мало того, теперь мой друг просто обязан говорить, и потому вы узнаете все. Так что без дальних предисловий я изложу вам загадку Желтой комнаты в том виде, в каком она предстала перед всем миром на другой день после несчастья, случившегося в замке Гландье.

25 октября 1892 года в последнем выпуске газеты «Тан» появилась заметка следующего содержания:

«Ужасное преступление совершено в замке Гландье, расположенном над Эпине-сюр-Орж, на опушке леса Святой Женевьевы. Минувшей ночью, в то время когда хозяин замка, профессор Станжерсон, работал в своей лаборатории, кто-то пытался убить мадемуазель Станжерсон, отдыхавшую в комнате, прилегающей к этой лаборатории. Врачи не ручаются за жизнь мадемуазель Станжерсон».

Вообразите себе волнение, охватившее Париж. Уже в ту пору ученый мир с огромным интересом следил за работами профессора Станжерсона и его дочери. Это были первые исследования в области рентгенографии, они-то и привели впоследствии господина и госпожу Кюри к открытию радия. К тому же в тот момент с нетерпением ожидали выступления профессора Станжерсона в Академии наук, где он должен был читать сенсационный доклад, посвященный его новой теории: распад материи – теории, призванной до основания пошатнуть всю официальную науку, которая с давних пор базируется на принципах, вытекающих из закона сохранения веса веществ и закона сохранения и превращения энергии.

На следующий день об этой драме писали все утренние газеты. «Матен», например, опубликовала следующую статью, которая называлась «Сверхъестественное преступление»:

«Вот скудные сведения, – писал корреспондент газеты “Матен”, пожелавший остаться неизвестным, – которыми мы располагаем относительно преступления в замке Гландье. Состояние отчаяния, в котором пребывает профессор Станжерсон, невозможность услышать показания самой жертвы – все это крайне затрудняет дело, мешая и нам, и правосудию проводить расследование, поэтому в настоящий момент просто невозможно хоть в какой-то мере представить себе то, что произошло в Желтой комнате, где на полу, в ночной сорочке, нашли жалобно стонавшую мадемуазель Станжерсон. Однако нам удалось расспросить папашу Жака – так называют в округе старого слугу семейства Станжерсон. Папаша Жак вошел в Желтую комнату вместе с профессором. Эта комната соседствует с лабораторией. Лаборатория и Желтая комната находятся во флигеле в глубине парка, примерно в трехстах метрах от замка.

– Было половина первого, – рассказывал нам этот славный (?) человек, – я находился в лаборатории, где все еще работал господин Станжерсон, тут-то все и началось. Весь вечер я мыл и раскладывал инструменты, дожидаясь, пока господин Станжерсон отправится спать. Мадемуазель Матильда работала со своим отцом до полуночи; когда же стенные часы в лаборатории пробили двенадцать, она встала, поцеловала господина Станжерсона и пожелала ему спокойной ночи. А мне сказала: “Доброй ночи, папаша Жак” – и открыла дверь в Желтую комнату. Мы слышали, как она заперла эту дверь на ключ, да еще на задвижку, так что я, не удержавшись от смеха, сказал своему господину: “Ну вот, мадемуазель запирается на два запора. Не иначе как она боится Божьей твари!” Но господин даже не услыхал меня – так он был занят работой. Зато снаружи в это время донеслось отвратительное мяуканье, я тотчас узнал голос Божьей твари – поверите ли, от него мороз подирает по коже… “Неужели и сегодня нам не спать из-за нее?” – подумал я. Потому что, надо вам сказать, сударь, я до конца октября живу наверху во флигеле, как раз над Желтой комнатой, чтобы не оставлять мадемуазель совсем одну ночью в парке. Это идея мадемуазель – жить в хорошую погоду во флигеле, он ей кажется веселее, чем замок, и вот уже четыре года, с тех пор как его построили, она каждую весну переселяется туда. А когда наступает зима, мадемуазель возвращается в замок, потому что в Желтой комнате нет камина.

Так вот, стало быть, мы с господином Станжерсоном оставались во флигеле. Сидели мы тихо. Он за письменным столом, а я на стуле. Работу свою я уже закончил, поэтому просто глядел на него и думал: “Какой человек! Какой ум! Какой светлый ум!” Мне кажется это важным – то, что мы не делали никакого шума, потому что из-за этого убийца наверняка и решил, что мы уже ушли. И вдруг – часы как раз пробили полпервого – в Желтой комнате раздался отчаянный крик. Это был голос мадемуазель, она кричала: “Спасите! Спасите! Помогите!” Тут послышались выстрелы из револьвера, потом грохот перевернутого стола, опрокинутой мебели, как во время борьбы, и снова голос мадемуазель, кричавшей: “Спасите!.. Помогите!.. Папа! Папа!”

Вы, конечно, понимаете, что мы сразу же бросились туда – господин Станжерсон и я, – мы навалились на дверь. Но увы! Она была заперта, как я вам уже говорил, крепко заперта изнутри самой мадемуазель на ключ, да еще на задвижку. Мы пытались расшатать ее, но дверь была прочной. Господин Станжерсон совсем обезумел, и, по правде говоря, было от чего обезуметь, потому что мы слышали, как стонала мадемуазель: “Помогите!.. Помогите!..” И господин Станжерсон изо всех сил колотил в дверь, и плакал от бешенства, и рыдал от отчаяния и своей беспомощности.

И тут меня словно осенило. “Убийца, наверное, проник через окно, – решил я, – надо бежать к окну!” И я, как одержимый, бросился бегом из флигеля!

Только, к несчастью, окно-то Желтой комнаты выходит в поле, так что ограда парка, которая упирается во флигель, мешала мне сразу же очутиться у этого окна. Чтобы добраться до него, сначала надо было выйти из парка. Я помчался к воротам и встретил по дороге Бернье и его жену, сторожей, которых всполошили выстрелы и наши крики. Я в двух словах рассказал им о том, что произошло, и велел сторожу немедленно бежать на помощь господину Станжерсону, а его жене – идти со мной, чтобы открыть ворота парка. Через пять минут мы с ней уже были у окна Желтой комнаты. Ярко светила луна, поэтому я сразу увидел, что окно не тронуто. Не только решетка была цела, но и ставни за решеткой оказались закрыты, я ведь сам их запер еще вечером, как делал это обычно, хотя мадемуазель, зная, до чего я устал и заработался, просила, чтобы я не беспокоился, что она сама их закроет. Так что они тоже были нетронуты и закреплены моими стараниями железной щеколдой изнутри. Выходит, убийца залез не через окно и убежать отсюда не мог, но зато и я тоже не мог проникнуть в комнату!

Вот уж истинное несчастье! Голову впору было потерять от всего этого. Дверь комнаты заперта на ключ изнутри, ставни единственного окна тоже заперты изнутри, а поверх ставен – нетронутая решетка, решетка, сквозь которую и руку не просунешь… А мадемуазель звала на помощь!.. Или, вернее, нет, ее уже не было слышно… Может, ее и в живых-то не было… Зато я слышал, как в глубине флигеля мой господин все еще пытался сокрушить дверь…

Мы бросились обратно – жена сторожа и я, – и вот мы уже во флигеле. Дверь по-прежнему не поддавалась, несмотря на яростные удары господина Станжерсона и Бернье. Потом в конце концов она все-таки уступила под нашим бешеным натиском – и что же мы увидели? А надо вам сказать, что сторож, стоявший сзади, держал лабораторную лампу, та была мощной и освещала всю комнату.

И еще, сударь, чтоб не забыть: Желтая комната совсем крохотная. Мадемуазель поставила туда железную кровать – довольно широкую, – маленький стол, тумбочку, туалетный столик и два стула. Поэтому в ярком свете лампы мы сразу же все разглядели. Мадемуазель в ночной сорочке лежала на полу среди немыслимого беспорядка. Опрокинутые столы и стулья говорили о том, что здесь шла страшная баталия. Мадемуазель, наверное, вытащили из кровати, бедняжка была вся в крови, с ужасными следами от ногтей на шее – кожа на шее, можно сказать, была содрана этими ногтями, и на правом виске – ранка, из которой текла струйка крови, так что на полу образовалась небольшая лужица. Когда господин Станжерсон увидел свою дочь в таком состоянии, он бросился к ней с отчаянным криком, на них больно было смотреть. Удостоверившись, что несчастная еще дышит, он занялся только ею. А мы… Мы стали искать преступника, того самого негодяя, который хотел убить нашу хозяйку, и клянусь вам, сударь, если бы мы нашли его, то уж мы бы с ним рассчитались, можете не сомневаться. Только его там не было. Как это объяснить, не знаю. И когда он мог убежать?.. Это выше всякого понимания. Под кроватью – никого, за столами и стульями – никого. В общем, нигде и никого! Мы обнаружили только его следы – кровавые отметины широкой мужской руки на стенах и на двери, большой носовой платок без всяких инициалов, покрасневший от крови, старый берет да еще свежий отпечаток мужской ноги во многих местах на полу. У человека, который побывал здесь, была большая нога, его каблуки оставили после себя нечто вроде черноватой сажи или нагара. Откуда появился здесь этот тип? Куда он исчез? Не забывайте, сударь, что в Желтой комнате нет камина. Убежать через дверь он не мог, она слишком узкая, к тому же на пороге стоял сторож со своей лампой, а потом мы со сторожем искали убийцу на этом крохотном квадрате комнаты, где просто невозможно спрятаться и где в конечном счете мы так никого и не нашли. За выбитой и прислоненной к стене дверью спрятаться тоже было нельзя, но мы все-таки проверили. Через запертое окно с закрытыми ставнями и нетронутой решеткой убежать и вовсе было немыслимо. В таком случае… Словом, я уже приготовился поверить в дьявола.

Но тут на полу мы нашли мой револьвер. Да-да, мой собственный револьвер… И это вернуло меня к действительности! Чтобы убить мадемуазель, дьяволу незачем было красть у меня револьвер. А вот человек, который был здесь, сначала поднялся ко мне на чердак, взял в моем ящике револьвер и воспользовался им со злым умыслом. Проверив патроны, мы обнаружили, что убийца стрелял дважды. Согласитесь, сударь, что при таком-то несчастье мне еще повезло: когда все началось, господин Станжерсон находился тут, в своей лаборатории, и собственными глазами видел, что я тоже был рядом, а не то вся эта история с револьвером… куда бы она нас завела? По-моему, я уже угодил бы за решетку. У судей разговор короткий, им ничего не стоит отправить человека на виселицу!»

Это интервью корреспондент газеты «Матен» сопроводил такими строками:

«Мы дали возможность папаше Жаку, не прерывая его, рассказать нам в общих чертах то, что ему известно о преступлении в Желтой комнате. Мы воспроизвели его рассказ слово в слово, опустив лишь – из сострадания к читателю – бесконечные причитания, которыми он сдабривал свое повествование. Конечно, ну конечно же, папаша Жак! Конечно, вы любите своих хозяев! Вам хочется, чтобы все об этом узнали, и вы неустанно повторяете это, особенно после того, как обнаружили револьвер. Конечно, это ваше право, и никто с этим не спорит! Разумеется, нам хотелось бы задать папаше Жаку – Жаку-Луи Мустье – еще несколько вопросов, но в этот момент за ним как раз прислал судебный следователь, продолжавший допрос в большом зале замка. Проникнуть в замок Гландье нам так и не удалось, что же касается дубравы, то ее, взяв в кольцо, ревностно стерегут полицейские, охраняя каждый след, ведущий к флигелю, ведь он может оказаться следом убийцы.

И, само собой разумеется, нам хотелось бы порасспросить и сторожа, и его жену, но их нигде не было видно. Тогда мы решили заглянуть в маленькую харчевню, расположенную неподалеку от входа в замок, чтобы дождаться там появления господина де Марке, судебного следователя из Корбе. В половине шестого мы и в самом деле увидели его вместе с судейским секретарем. Прежде чем он успел сесть в машину, нам удалось задать ему следующий вопрос:

– Не могли бы вы, господин де Марке, сообщить нам некоторые сведения относительно этого дела, при условии, конечно, что это не повредит расследованию?

– К сожалению, мы ничего не можем сказать, – ответил господин де Марке. – Пожалуй, это самое странное из всех известных мне дел. Едва нам начинает казаться, будто мы что-то узнали, как тут же выясняется, что мы ровным счетом ничего не знаем!

Мы попросили господина де Марке оказать любезность и объяснить свои последние слова. Вот что он ответил на это, и, думается, важность его заявления трудно переоценить:

– Если к вещественным доказательствам, собранным на сегодняшний день следствием, ничего не прибавится, боюсь, что тайна, окутывающая гнусное покушение, жертвой которого стала мадемуазель Станжерсон, прояснится нескоро. Однако во имя здравого смысла не следует терять надежды на то, что зондаж стен, потолка и пола Желтой комнаты, зондаж, к которому я приступлю с завтрашнего дня вместе с подрядчиком, построившим четыре года назад этот флигель, принесет нам неоспоримое доказательство того, что никогда не надо терять веры в логику вещей. Ибо проблема состоит в следующем: мы знаем, каким путем убийца вошел: он вошел через дверь и спрятался под кроватью в ожидании мадемуазель Станжерсон. Но каким путем он вышел? Как ему удалось бежать? Если не отыщется ни трапа, ни скрытой двери, ни тайника, ни вообще какого-нибудь отверстия, если исследование стен и даже их разрушение – ибо я готов, равно как и господин Станжерсон, пойти даже на разрушение флигеля – не откроют никакого возможного прохода не только для человеческого существа, но вообще для любой живой твари, если в потолке нет дыры, если пол не скрывает подземелья, остается только «поверить в дьявола», как говорит папаша Жак!»

И неизвестный корреспондент замечает в своей статье – статью эту я выбрал как наиболее интересную из множества других, опубликованных в тот же день и по тому же поводу, – что судебный следователь, похоже, не без умысла привел эту последнюю фразу: «Остается только “поверить в дьявола”, как говорит папаша Жак!»

Статья заканчивается такими словами:

«Мы поинтересовались, что папаша Жак подразумевал под криком Божьей твари. Как объяснил нам хозяин харчевни “Донжон”[1], имеется в виду особо зловещий крик, который порою издает по ночам кот одной старой женщины, прозванной Молитва. Матушка Молитва – это своего рода святая – живет в хижине, в глухом лесу, неподалеку от пещеры Святой Женевьевы.

Желтая комната, Божья тварь, матушка Молитва, дьявол, праведница Женевьева, папаша Жак – вот чем опутано преступление, которое завтра поможет раскрыть удар заступа в стены, будем, по крайней мере, на это надеяться “во имя здравого смысла”, как говорит судебный следователь. Ну а пока имеются серьезные опасения, что мадемуазель Станжерсон, которая никак не может прийти в себя и отчетливо повторяет в бреду одно только слово: “Убийца! Убийца! Убийца!” – не доживет до утра…»

В заключение та же газета возвещала, что начальник полиции просил знаменитого инспектора Фредерика Ларсана, уехавшего в Лондон для расследования дела о ценных бумагах, немедленно вернуться в Париж.

Глава II,

в которой впервые появляется Жозеф Рультабий

Я до сих пор помню, словно это было вчера, хотя миновало несколько лет, как ко мне в комнату вошел в то утро юный Жозеф Рультабий. Было около восьми часов, я еще лежал в постели и читал статью в «Матен» о преступлении в замке Гландье.

Но прежде всего позвольте представить вам моего друга.

С Жозефом Рультабием я познакомился, когда он был безвестным репортером. В ту пору я только поступил в адвокатуру и мне частенько случалось встречаться с ним в судейских кулуарах, когда я приходил просить разрешения связаться с Мазасом или Сен-Лазаром. Рожица у него была славная, а голова – круглая, как шар, и сам он был очень подвижный; думается, из-за этого-то его приятели газетчики и дали ему прозвище Рультабий, что означает: «Кати свой шарик». «Ты не видел Рультабия?.. Да вот он, чертенок Рультабий!..» Он часто краснел, как помидор, и бывал то чересчур веселым, то чересчур серьезным. Как в таком юном возрасте – когда я увидел его впервые, ему минуло шестнадцать с половиной лет – ухитрялся он зарабатывать себе на жизнь газетным ремеслом? Таким вопросом могли задаваться только те, кто, познакомившись с ним, не знал о том, как он начинал. Во время следствия по делу о женщине с улицы Оберкампф, разрезанной на куски, – еще одна начисто забытая история, – он принес главному редактору «Эпок», газеты, соперничавшей по части информации с «Матен», левую ногу несчастной жертвы, которой недоставало в корзинке, где обнаружены были мрачные останки. Эту левую ногу полиция безуспешно разыскивала целую неделю, а юный Рультабий нашел ее в сточной канаве, куда никому не пришло в голову заглянуть. Ради этого ему понадобилось наняться чистильщиком канализации в наскоро сформированную бригаду, которую городские власти Парижа направили на ликвидацию последствий небывалого подъема уровня воды в Сене.

Став обладателем столь ценной находки и поняв к тому же, с помощью каких сложных дедуктивных умозаключений этот мальчик нашел путь к ней, главный редактор испытывал непередаваемое восхищение, которое вызвала у него проницательность шестнадцатилетнего юнца – ей мог бы позавидовать любой изощренный в своем деле полицейский, – и радость от того, что мог выставить на всеобщее обозрение в «морг-витрине» газеты «левую ногу с улицы Оберкампф».

– С этой ногой, – воскликнул он, – я сделаю вот такой заголовок для статьи!

Затем, вручив жуткий сверток судебно-медицинскому эксперту, сотрудничавшему с газетой, он спросил юного незнакомца, на какое жалованье тот рассчитывает, если согласится стать репортером отдела судебной хроники.

– Двести франков в месяц, – скромно произнес молодой человек, чуть не задохнувшись от распиравшего его восторга: еще бы, такое неожиданное предложение!

– Вы получите двести пятьдесят, – ответил главный редактор, – но при одном условии: вы всем скажете, что работаете в редакции уже месяц. И давайте сразу договоримся: не вы обнаружили «левую ногу с улицы Оберкампф», а газета «Эпок». Запомните, мой дорогой: отдельная личность здесь – ничто, а газета – все!

Выразившись таким образом, он не стал более задерживать нового сотрудника, лишь пожелал узнать на прощание его имя.

– Жозеф Жозефен.

– Какое же это имя? – изумился главный редактор. – Это не имя. Впрочем, раз вы все равно не подписываетесь, это не имеет значения…

Новичок сразу же обзавелся множеством друзей, так как был услужлив и отличался веселым нравом. Это приводило в восторг самых брюзгливых и обезоруживало самых завистливых. В кафе адвокатуры, где обычно собирались репортеры, прежде чем отправиться в прокуратуру или префектуру на поиски своей ежедневной порции преступлений, он снискал себе репутацию смышленого малого, который в недалеком будущем (вот увидите!) наверняка доберется до кабинета самого начальника полиции. Когда подвертывалось стоящее дело и по приказу своего главного редактора Рультабий – к тому времени это прозвище уже прочно закрепилось за ним – вступал на военную тропу, ему нередко случалось утереть нос самым знаменитым инспекторам.

Там-то, в кафе адвокатуры, мы с ним и познакомились. Адвокаты уголовной полиции и журналисты в общем-то никогда не враждуют, так как одни нуждаются в рекламе, а другие в сведениях. Мы разговорились, и я сразу же проникся огромной симпатией к этому славному человечку по прозвищу Рультабий. Он отличался таким живым и оригинальным складом ума, такой совершенно особой манерой мыслить, какие я не встречал ни у кого.

Незадолго до этого мне было поручено вести судебную хронику в «Кри дю Бульвар». Моя причастность к журналистике не могла не укрепить и без того установившиеся между Рультабием и мной дружеские отношения. К тому же моему новому другу пришла мысль вести в газете «Эпок» небольшую рубрику, которая стала именоваться «Судебное дело», так что я часто давал ему всевозможные юридические справки, в которых он нуждался.

Прошло около двух лет, и чем ближе я узнавал его, тем больше любил, ибо понял: за внешней видимостью веселого чудачества скрывался необычайно серьезный для своего возраста человек. Более того, иной раз мне, привыкшему видеть его очень оживленным, а то и слишком веселым, доводилось наблюдать, как его вдруг охватывала глубокая печаль. Я пытался разузнать о причине столь внезапной перемены в его настроении, но он всякий раз снова начинал смеяться и ничего не объяснял. Однажды, когда я спросил его о родителях, о которых Рультабий ни разу не говорил, он вдруг внезапно ушел, сделав вид, будто не слышал моих слов.

Тем временем началось знаменитое дело Желтой комнаты, которое должно было выдвинуть его в ряды лучших репортеров и сделать его лучшим полицейским всего мира, – впрочем, теперь это двойное качество никого не удивляет, если принять во внимание, что уже тогда ежедневная пресса начала претерпевать изменения, превращаясь в то, чем стала ныне, – в хронику преступности. Люди мрачного склада ума могут сетовать по этому поводу сколько угодно, я же полагаю, что это отрадный факт. Ибо никакое оружие, будь то общественное мнение или что другое, никогда не окажется лишним в борьбе с преступностью. И на это мрачные умы не преминут возразить, что, мол, рассказывая о преступлениях, пресса тем самым как бы поощряет их. Что поделаешь? Есть люди – не правда ли? – которых никогда не переспоришь…

Итак, стало быть, Рультабий явился ко мне в то утро, а именно 26 октября 1892 года. Он раскраснелся еще больше обычного, глаза у него горели, и весь он был охвачен необычайным волнением. Руки у него дрожали, когда, размахивая свежим номером «Матен», он крикнул мне:

– Ну как, мой дорогой Сенклер?.. Вы прочли?

– О преступлении в Гландье?

– Да! «Желтая комната»… Что вы об этом думаете?

– Гм, я полагаю, что это проделки дьявола или Божьей твари. Во всяком случае, преступление совершил кто-нибудь из них.

– Будьте серьезны, прошу вас.

– Так вот, признаюсь вам, что я не очень-то верю в преступников, которые проходят сквозь стены. На мой взгляд, папаша Жак напрасно оставил после себя преступное оружие, а так как он обитает над комнатой мадемуазель Станжерсон, архитектурная операция, которую предполагает начать сегодня судебный следователь, даст нам ключ к загадке, и мы в скором времени узнаем, при помощи какого естественного трапа или потайной двери этот «славный» человек смог ускользнуть, чтобы затем сразу же вернуться в лабораторию к господину Станжерсону, так ничего и не заметившему. Ну что вам еще сказать? Это одна из гипотез, не более!

Рультабий сел в кресло, закурил трубку, с которой никогда не расставался, и несколько минут безмолвствовал, пытаясь, вероятно, обуздать снедавшее его лихорадочное возбуждение, и только потом решил заклеймить меня презрением.

– Молодой человек! – произнес он тоном, исполненным такой прискорбной иронии, что я даже не стану пытаться передать ее вам. – Молодой человек… вы адвокат, и я нисколько не сомневаюсь в вашем таланте, который позволяет вам оправдывать виновных. Но представим себе, что в один прекрасный день вы вдруг станете судьей. С какой же легкостью вы будете осуждать безвинных людей!.. У вас воистину талант на это, молодой человек. – Он опять затянулся трубкой, потом продолжал: – Никакого трапа не найдут, и тайна Желтой комнаты день ото дня будет казаться все более непроницаемой. Вот почему она так заинтересовала меня. Судебный следователь прав: такого странного преступления никто и никогда еще не видывал…

– У вас есть какая-нибудь идея относительно того, каким способом убийце удалось скрыться? – спросил я.

– Никакой, – ответил Рультабий. – Пока – никакой… Но вот что касается револьвера, например… Револьвером убийца не пользовался…

– А кто же им пользовался, бог ты мой?

– Как кто? Конечно, мадемуазель Станжерсон…

– Я больше ничего не понимаю, – растерялся я. – Вернее, никогда не мог понять…

Рультабий пожал плечами:

– Вы ничему особо не удивились, прочитав статью в «Матен»?

– Да нет… Мне все показалось одинаково странным…

– Ну как же! А дверь, запертая на ключ?

– Это единственное правдоподобное место во всем рассказе…

– Да что вы! А задвижка?

– Задвижка?

– Задвижка, на которую была заперта дверь изнутри. Представляете, какие меры предосторожности приняла мадемуазель Станжерсон! На мой взгляд, у мадемуазель Станжерсон имелись все основания кого-то бояться, поэтому она и пошла на такие меры. Мало того, она даже взяла револьвер у папаши Жака, не сказав ему об этом. Наверняка она не хотела никого пугать, а главное – не хотела беспокоить своего отца… То, чего опасалась мадемуазель Станжерсон, случилось, и она стала защищаться, началась баталия, и мадемуазель Станжерсон довольно ловко воспользовалась револьвером, ранив убийцу в руку, – этим-то и объясняется кровавый отпечаток мужской руки на стене и на двери, мужчина, видимо, пытался чуть ли не ощупью добраться до выхода и бежать; и все-таки стреляла она недостаточно быстро, потому что это не спасло ее от страшного удара, который пришелся ей по правому виску.

– Так, значит, мадемуазель Станжерсон ранили в висок не из револьвера?

– В газете об этом ничего не говорится, что же касается меня, то я убежден: револьвером, защищаясь от убийцы, воспользовалась мадемуазель Станжерсон. Теперь весь вопрос в том, какое оружие было у самого убийцы. Этот удар в висок свидетельствует, что убийца покушался на жизнь мадемуазель Станжерсон… попытавшись сначала задушить ее… Должно быть, убийца знал, что на чердаке живет папаша Жак, – это-то и заставило злодея, я думаю, прибегнуть к безмолвному оружию: к дубинке, например, или молотку…

– Все это, однако, не объясняет нам, каким образом убийца вышел из Желтой комнаты, – заметил я.

– Разумеется, – сказал, вставая, Рультабий. – И так как этому необходимо найти объяснение, я еду в замок Гландье, потому-то я и пришел за вами, хочу, чтобы вы поехали вместе со мной…

– Я?!

– Да, мой друг, мне требуется ваша помощь. Газета «Эпок» полностью доверила мне это дело, и надо как можно скорее разобраться в нем.

– Но чем же я полезен вам?

– Господин Робер Дарзак находится в замке Гландье.

– Верно… Его отчаяние, должно быть, не знает границ!

– Мне надо поговорить с ним…

Рультабий произнес эти слова довольно странным тоном, и это меня удивило.

– А разве… Разве вы надеетесь обнаружить что-нибудь интересное с этой стороны? – спросил я.

– Конечно.

Больше он ничего не пожелал мне сказать. Направившись в гостиную, он просил меня только поторопиться со сборами.

С господином Робером Дарзаком мне довелось познакомиться в суде, я был тогда секретарем мэтра Барбье-Делатура и сумел оказать ему как-то огромную услугу. В ту пору господину Роберу Дарзаку было лет сорок, он преподавал физику в Сорбонне и был тесно связан с семьей Станжерсонов: после семи лет настойчивых ухаживаний он наконец собирался вступить в брак с мадемуазель Станжерсон; к тому времени она была уже в возрасте (ей было лет тридцать пять), но все еще славилась своей красотой.

Продолжая одеваться, я кричал Рультабию, изнывавшему от нетерпения в гостиной:

– У вас есть какие-то предположения относительно личности убийцы, из какого он круга?

– Да, – отвечал Рультабий. – Мне кажется, он занимает довольно высокое положение и если не принадлежит к светскому обществу, то, во всяком случае… Правда, пока это всего лишь ощущение…

– А откуда у вас взялось такое ощущение?

– Это же ясно как божий день! – возразил молодой человек. – Грязный берет, вульгарный носовой платок и следы грубых башмаков на полу…

– Понимаю, – сказал я. – Никто не оставляет за собой столько следов, если они и в самом деле свидетельствуют об истине!

– Из вас, дорогой Сенклер, со временем выйдет толк! – заключил Рультабий.

Глава III

«Человек, словно тень, прошел сквозь ставни»

Через каких-нибудь полчаса мы с Рультабием стояли уже на перроне Орлеанского вокзала и дожидались отхода поезда, который должен был доставить нас в Эпине-сюр-Орж. Мы видели, как прибыли следователи из Корбе в лице господина де Марке и его секретаря. Господин де Марке вместе со своим секретарем провел ночь в Париже, дабы иметь возможность побывать в театре на генеральной репетиции ревю, тайным автором которого он сам и являлся, выступая под псевдонимом Кастига Ридендо.

Господин де Марке постепенно превращался в благообразного старца. Он отличался учтивостью и отменным обхождением, единственной его страстью в жизни была неодолимая любовь к драматическому искусству. В суде же его по-настоящему интересовали только те дела, которые могли подбросить ему материал хотя бы на один акт. При всех своих связях, позволявших ему надеяться на самые высокие судейские посты, он, по правде говоря, никогда всерьез не работал, главной его заботой было театральное поприще, его манил романтический Порт-Сен-Мартен[2]или задумчивый Одеон[3]. Таковой идеал позволил ему на склоне лет занять всего лишь пост судебного следователя в Корбе да еще подписывать псевдонимом Кастига Ридендо непростительно маленький акт в Ла Скала.

Дело Желтой комнаты своей необъяснимостью, несомненно, должно было соблазнить столь… литературный ум. Оно, конечно, заинтересовало его, и господин де Марке готов был погрузиться в это дело не столько как судебный следователь, жаждущий докопаться до истины, сколько как любитель драматических головоломок, чьи помыслы целиком поглощены тайной интриги и который более всего страшится неотвратимо надвигающегося конца последнего акта, где все находит свое объяснение.

Поэтому в момент нашей с ним встречи я слышал, как господин де Марке со вздохом сказал своему секретарю:

– Ах, мой дорогой господин Мален! Боюсь, как бы этот подрядчик не разрушил своим заступом такую прекрасную тайну!

– Не бойтесь, – отвечал господин Мален. – Его заступ способен разрушить флигель, но наше дело ему не под силу. Я простучал все стены, исследовал потолок с полом, а уж я в этом толк знаю. Меня не проведешь. Можете быть спокойны. Мы ничего не узнаем.

Утешив таким образом своего шефа, господин Мален кивком головы незаметно указал ему на нас. Тот нахмурился, а увидев приближавшегося Рультабия, который уже снимал шляпу, кинулся со всех ног к вагону и вскочил на подножку, успев вполголоса бросить своему секретарю:

– Никаких журналистов, ни в коем случае!

– Вас понял! – ответствовал господин Мален, решительно преградив дорогу Рультабию и попытавшись воспрепятствовать нашему проникновению в купе судебного следователя. – Прошу прощения, господа! Но это купе занято…

– Я журналист, сударь, один из ведущих корреспондентов газеты «Эпок», – молвил мой юный друг, расточая учтивые приветствия и поклоны. – Мне необходимо поговорить с господином де Марке.

– Господин де Марке очень занят расследованием порученного ему дела…

– О! Его расследование меня нисколько не волнует, смею вас уверить… Разве я похож на корреспондента, которого, кроме раздавленных собак, ничто не интересует? – с обидой спросил юный Рультабий, оттопырив нижнюю губу и выражая тем самым бесконечное презрение к литературе, описывающей всевозможные происшествия. – Я занимаюсь театральной хроникой… И так как сегодня вечером я должен написать заметку о ревю в Ла Скала…

– Входите, сударь, прошу вас, – поспешил пригласить его секретарь, освобождая путь.

Рультабий не заставил себя долго просить. Я последовал за ним в купе и сел рядом, секретарь тоже поднялся вместе с нами и закрыл за собой дверцу.

Господин де Марке вопросительно взглянул на своего секретаря.

– О сударь, – начал Рультабий, – не сердитесь на этого славного человека за то, что он решился нарушить запрет; дело в том, что я хотел бы удостоиться чести поговорить не с господином де Марке, а с господином по имени Кастига Ридендо! Позвольте мне в качестве театрального хроникера газеты «Эпок» поздравить вас.

И Рультабий, представив сначала меня, отрекомендовался затем сам.

Нервно поглаживая свою острую бородку, господин де Марке попытался объяснить Рультабию, что является весьма скромным автором и отнюдь не желает, чтобы его псевдоним разоблачали публично, он выразил надежду, что энтузиазм журналиста в отношении его драматургического творения не перейдет определенных границ, что он не станет разглашать его тайну, рассказав публике о том, что господин Кастига Ридендо есть не кто иной, как судебный следователь из Корбе.

– Мое драматургическое поприще, – добавил он не без некоторого колебания, – может повредить работе следователя… Особенно в провинции, где мы несколько поотстали и привыкли жить по старинке.

– О! Положитесь на меня! – воскликнул Рультабий, воздев руки к небу, словно призывая его в свидетели.

Поезд тем временем тронулся…

– Однако мы едем! – молвил судебный следователь, с удивлением констатируя, что мы едем вместе с ним.

– Да, сударь, истина тронулась в путь… – сказал, любезно улыбаясь, репортер. – В путь, к замку Гландье… Великолепное дело, господин де Марке, великолепное дело!

– Темное дело! Невероятное, непостижимое, необъяснимое дело… Но должен признаться, господин Рультабий, я боюсь только одного, а именно: что журналисты, желая найти ему объяснение, попробуют вмешаться…

Мой друг оценил этот ловко нанесенный прямой удар.

– Да, – сразу же согласился он, – этого следует опасаться… Они во все вмешиваются… Что же касается меня, то я говорю с вами по чистой случайности, господин судебный следователь, да, простой случай повинен в моей встрече с вами и привел меня, можно сказать, в ваше купе.

– Куда же вы направляетесь? – поинтересовался господин де Марке.

– В замок Гландье, – не дрогнув, ответил Рультабий.

Господин де Марке подскочил.

– Вам не удастся туда попасть, господин Рультабий!

– Вы этому воспротивитесь? – спросил мой друг, уже готовый к бою.

– Конечно, нет! Я слишком люблю прессу и журналистов, чтобы доставлять им хотя бы малейшие неприятности… Сам господин Станжерсон не желает никого видеть и закрыл свою дверь для всех. Поверьте, она надежно охраняется. Вчера ни одному журналисту не удалось переступить порог замка Гландье.

– Тем лучше, – возразил Рультабий, – зато мне это удастся.

Господин де Марке поджал губы, собираясь, видимо, хранить упорное молчание. Однако он немного смягчился, после того как Рультабий поведал ему без утайки, что мы едем в Гландье, дабы пожать руку «старинному и близкому другу», – так он назвал господина Робера Дарзака, которого едва знал.

– Бедняга Робер! – продолжал юный репортер. – Бедняга Робер! Он может не пережить этого… Он так любил мадемуазель Станжерсон!

– Горе господина Робера Дарзака и в самом деле велико, на него больно смотреть, – как бы против воли обронил господин де Марке.

– Однако не следует терять надежды на то, что мадемуазель Станжерсон удастся спасти…

– Будем надеяться… Ее отец сказал мне вчера, что, если она умрет, он последует за ней в могилу… Какая невосполнимая утрата для науки!

– Рана в висок очень серьезна, не так ли?

– Конечно! Но это неслыханная удача, что она оказалась не смертельной… Удар был нанесен с такой силой!

– Значит, мадемуазель Станжерсон ранили не выстрелом из револьвера, – заметил Рультабий, бросив на меня торжествующий взгляд.

Господин де Марке, казалось, сильно смутился.

– Я ничего такого не говорил, и не хочу ничего говорить, и ничего не скажу! – И он повернулся к своему секретарю, словно не желая нас больше знать.

Но от Рультабия не так-то просто было отделаться. Он снова придвинулся к судебному следователю, развернув перед ним газету «Матен», которую вытащил из кармана:

– И все же имеется одна вещь, господин судебный следователь, о которой я могу спросить вас, не проявляя излишней нескромности. Вы читали статью в «Матен»? Это же полный абсурд, не так ли?

– Ничего подобного, сударь…

– Как! В Желтой комнате есть только одно окно с решеткой, прутья которой остались нетронутыми, и одна-единственная дверь, которую вышибли, не найдя при этом убийцы!

– Все так и есть, сударь! Все так и есть! В этом-то все и дело!

Рультабий ничего больше не сказал, погрузившись в раздумья… Прошло примерно с четверть часа.

Очнувшись наконец, он задал судебному следователю очередной вопрос:

– А какая прическа была в тот вечер у мадемуазель Станжерсон?

– Я что-то не понимаю вас, – удивился господин де Марке. – При чем тут это?

– Между тем это чрезвычайно важно, – возразил Рультабий. – Волосы у нее были причесаны на прямой пробор, не так ли? Я уверен, что в тот вечер, когда произошло несчастье, волосы у нее были причесаны на прямой пробор.

– Нет, господин Рультабий, вы ошибаетесь, – ответил судебный следователь. – В тот вечер волосы у мадемуазель Станжерсон были собраны и подняты вверх, на затылок… Вероятно, это ее обычная прическа… Лоб полностью открыт, могу вас заверить, ибо мы долго изучали рану. Крови на волосах не было, а с момента покушения прическу ее никто не трогал.

– Вы уверены в этом? Вы уверены, что в ночь покушения прическа у мадемуазель Станжерсон была не на прямой пробор?

– Совершенно уверен, – продолжал, улыбаясь, следователь. – Я, как сейчас, помню: пока я изучал рану, доктор говорил мне: «Какая жалость, что мадемуазель Станжерсон привыкла поднимать волосы вверх, на затылок. Если бы она носила прическу на прямой пробор, удар, который пришелся в висок, был бы смягчен». Странно, однако, что вы придаете этому такое значение…

– О! Если прическа у нее была не на прямой пробор, – простонал Рультабий, – к чему это приведет? К чему это нас приведет? Нет, надо узнать получше.

И он с отчаянием махнул рукой.

– А рана на виске ужасная? – снова спросил он через некоторое время.

– Ужасная.

– Каким же оружием ее нанесли?

– Это, сударь, секрет следствия.

– Вам удалось найти это оружие?

Судебный следователь не ответил.

– А следы на шее?

Тут судебный следователь охотно сообщил нам, что, по мнению доктора, смело можно утверждать: если бы убийца сжимал ей горло чуть подольше – всего на несколько секунд, – мадемуазель Станжерсон умерла бы от удушья.

– Дело в таком виде, как сообщает о нем «Матен», – продолжал настаивать Рультабий, – представляется мне совершенно необъяснимым. Можете ли вы сказать мне, господин следователь, какие еще выходы – я имею в виду окна и двери – есть во флигеле?

– Их всего пять, – ответил господин де Марке, смущенно покашливая. Все-таки ему было трудно устоять перед соблазном раскрыть всю невероятность и таинственность дела, которое он расследовал. – Их всего пять, причем в это число входит и дверь прихожей, единственная входная дверь флигеля, дверь, которая автоматически закрывается и не может быть открыта ни изнутри, ни снаружи иначе, как с помощью двух специальных ключей, которые постоянно хранятся у папаши Жака и господина Станжерсона. Мадемуазель Станжерсон ключ не нужен, так как папаша Жак проживает во флигеле, а днем она практически не расстается с отцом. Когда взламывалась дверь, ведущая в Желтую комнату, входная дверь в прихожей оставалась, как всегда, закрытой, и оба ключа от этой двери находились: один – в кармане у господина Станжерсона, другой – в кармане у папаши Жака. Что же касается окон во флигеле, то их всего четыре: единственное окно Желтой комнаты, два окна в лаборатории и одно в прихожей. Окно Желтой комнаты и окна лаборатории выходят в поле, и только окно прихожей смотрит в парк.

– Именно через это окно он и бежал из флигеля! – воскликнул Рультабий.

– Откуда вам это известно? – спросил господин де Марке, пристально глядя на моего друга.

– Позже мы узнаем, каким образом убийца смог уйти из Желтой комнаты, – пояснил Рультабий, – но из флигеля он выскользнул через окно прихожей…

– Еще раз вас спрашиваю: откуда вам это известно?

– Ах боже ты мой! Да что ж тут мудреного? Раз он не мог бежать через входную дверь флигеля, следовательно, он должен был уйти через окно, но для этого надо было найти хоть одно незарешеченное окно. Окно Желтой комнаты зарешечено, так как оно выходит в поле. Два других окна – в лаборатории – тоже зарешечены по той же самой причине. Раз убийца все-таки бежал, полагаю, ему удалось найти хоть одно окно без решетки, и это – окно прихожей, которое выходит в парк, то есть, иными словами, внутрь владения. Это дело нехитрое, так что догадаться совсем не трудно!

– Согласен, – сказал господин де Марке. – Но вот о чем вы никак не могли догадаться, так это о том, что окно прихожей, действительно единственное, на котором нет решетки, закрывается крепкими железными ставнями. И представьте себе, эти железные ставни оказались заперты изнутри железными щеколдами, а между тем у нас есть доказательство, что убийца в самом деле бежал из флигеля именно через это окно! Следы крови на внутренней стене и на ставнях, а также отпечатки ног на земле, полностью соответствующие тем, которые я снял в Желтой комнате, – все это неоспоримо свидетельствует о том, что убийца бежал именно через окно! Но в таком случае как ему это удалось? Ведь ставни-то были заперты изнутри? Человек, словно тень, прошел сквозь ставни. И все-таки самое ужасное не в этом. Да, следы убийцы, бежавшего из флигеля, обнаружены, а вот каким образом ему удалось выйти из Желтой комнаты, да еще пересечь лабораторию, чтобы попасть в прихожую, – этого понять никак нельзя! Ах, господин Рультабий, дело это и правда совершенно невероятное… Великолепное дело, в этом я с вами полностью согласен! И ключ к нему подберут не скоро, – по крайней мере, я на это надеюсь!

– Не понял, на что вы надеетесь, господин следователь.

– Я не то хотел сказать, – спохватился господин де Марке. – Просто мне так кажется…

– Значит, после бегства убийцы окно снова заперли изнутри? – спросил Рультабий.

– Выходит так. Во всяком случае, в настоящий момент другой версии нет, хотя и объяснения этому обстоятельству тоже пока не найдено, иначе напрашивается вывод о сообщнике или о сообщниках, а я таковых не вижу… – Помолчав немного, господин де Марке добавил: – Ах, если бы состояние мадемуазель Станжерсон хоть немного улучшилось, можно было бы расспросить ее сегодня…

Рультабий, упорно продолжая развивать свою мысль, снова спросил:

– Ну а чердак? На чердаке-то тоже должно иметься какое-то отверстие?

– Да, о нем я не упомянул. Стало быть, всего шесть отверстий. Наверху есть слуховое окно, и, так как оно выходит не в парк, а наружу, мадемуазель Станжерсон тоже приказала поставить на него решетку. На этом окошке, как и на окнах первого этажа, решетка осталась нетронутой, и ставни, которые открываются внутрь, были заперты изнутри. В общем, мы не обнаружили ничего такого, что подтвердило бы пребывание убийцы на чердаке.

– Значит, у вас, господин следователь, не остается сомнений в том, что убийца бежал – пускай неизвестно как – через окно в прихожей!

– Все говорит за это…

– Я тоже так думаю, – с важным видом согласился Рультабий и добавил: – Однако, если вы не нашли никаких следов убийцы на чердаке, похожих, например, на черные следы, которые обнаружены на полу в Желтой комнате, вы, очевидно, должны были прийти к выводу, что это не преступник украл револьвер папаши Жака…

– На чердаке нет других следов, кроме следов папаши Жака, – сказал судья, многозначительно покачав головой. Потом, словно решив развить свою мысль, произнес: – Папаша Жак находился в лаборатории с господином Станжерсоном… Его счастье…

– В таком случае какова же роль револьвера папаши Жака в этой драме? Ведь, насколько я понимаю, это оружие ранило вовсе не мадемуазель Станжерсон, а убийцу…

Не ответив на этот, видимо, затруднительный для него вопрос, господин де Марке сообщил нам, что обнаружены обе пули: одна – в той самой стене Желтой комнаты, где остался отпечаток окровавленной руки мужчины, другая – в потолке.

– О-о! В потолке! – тихонько повторил Рультабий. – В самом деле… в потолке! Любопытно, весьма любопытно… В потолке!

Весь остаток пути он молча курил, выпуская бесконечные кольца дыма. Когда мы прибыли в Эпине-сюр-Орж, я вынужден был хлопнуть его по плечу, чтобы вывести из задумчивости и заставить спуститься с облаков на землю, а точнее… на перрон.

Там судебный следователь с секретарем поспешили распрощаться с нами, всячески давая понять, что мы им порядком надоели, затем торопливо сели в дожидавшийся их кабриолет и укатили.

– Сколько времени потребуется, чтобы добраться отсюда пешком до замка Гландье? – спросил Рультабий у железнодорожного служащего.

– Часа полтора, а если не торопясь, то и все два, – ответил тот.

Рультабий взглянул на небо и, верно, счел погоду благоприятной для себя, да и для меня, пожалуй, тоже, ибо, взяв меня под руку, заявил:

– Пошли! Мне необходимо пройтись.

– Ну как? – спросил я его. – Дело распутывается?

– О! – молвил он. – Какое там распутывается! Запуталось еще больше, чем прежде! Правда, у меня есть одна идея.

– Какая?

– О! Пока ничего не могу сказать… Моя идея – это вопрос жизни и смерти по крайней мере для двух людей.

– Вы полагаете, тут участвовали сообщники?

– Нет, не думаю…

Некоторое время мы молчали, потом он снова заговорил:

– Какая удача, что мы встретились с судебным следователем и его секретарем! Ну что я вам твердил насчет револьвера?! – Сунув руки в карманы, он шел, опустив голову и тихонько насвистывая. Потом я услышал, как он прошептал: – Бедная женщина!

– Вы жалеете мадемуазель Станжерсон?

– Да, это необычайно благородная женщина, достойная всяческого сожаления! У нее сильный, очень сильный характер… Так мне кажется… Так мне кажется…

– Значит, вы знакомы с мадемуазель Станжерсон?

– Нет, вовсе не знаком… Я видел ее один только раз.

– Почему же вы говорите, что у нее сильный характер?

– Потому что она сумела противостоять наглому убийце и храбро защищалась, а главное… Главное, из-за пули в потолке.

Я смотрел на Рультабия, мысленно задаваясь вопросом: уж не считает ли он меня за совершенного идиота? А может, он сам сошел с ума? Однако я прекрасно видел, что молодой человек был серьезен, как никогда, и вовсе не собирался смеяться, а мысль, светившаяся в его маленьких круглых глазах, полностью успокоила меня относительно состояния его рассудка. И потом, я уже успел немного привыкнуть к его несвязным речам… несвязным для меня, считавшего их бессмысленными и непонятными лишь до той минуты, пока он не открывал мне ход своих мыслей, произнеся всего несколько коротких и внятных фраз. Тогда все внезапно прояснялось: слова, сказанные им прежде и казавшиеся мне лишенными всякого смысла, обретали вдруг поразительную ясность и логику, так что я и сам уже не мог взять в толк, почему не понимал этого раньше.

Глава IV

На лоне дикой природы

Замок Гландье является одним из самых старинных замков исторического края, который именуется Иль-де-Франс, где сохранилось еще столько прославленных памятников эпохи феодализма. Построенный в лесной глуши во времена Филиппа Красивого, он открывается взору в нескольких сотнях метров от дороги, ведущей из деревни, которая носит имя святой Женевьевы Лесов, в Монлери. Скопление разрозненных строений венчает главная башня замка – донжон. Если какой-нибудь посетитель, преодолев шаткие ступени этой древней башни, выходит на маленькую площадку, где в XVII веке Жорж-Филибер де Секиньи, властитель Гландье, Мэзон-Нёв и других земель, повелел соорудить в отвратительном стиле рококо маленькую башенку, именуемую ныне «фонарь», он замечает горделиво возвышающуюся над полями и долами в трех лье оттуда крепостную башню Монлери. По прошествии стольких веков донжон и крепостная башня все еще смотрят друг на друга поверх зеленеющих лесов и сухого древостоя, словно рассказывая друг другу самые древние легенды французской истории. Говорят, будто донжон Гландье охраняет святую тень героической и доброй заступницы Парижа, пред которой отступил Аттила[4]. Там, в старинном рву, окружающем замок, покоится вечным сном святая Женевьева. Летом влюбленные, рассеянно бросив в траву корзинку с завтраком, приходят помечтать или обменяться клятвами пред могилой святой, благоговейно украшенной незабудками. Неподалеку от этой могилы есть колодец, по легенде – с чудодейственной водой. На этом месте исполненные благодарности матери воздвигли статую святой Женевьевы и развесили у ее ног маленькие башмачки или шапочки детей, спасенных священной влагой.

И вот здесь-то, в довольно диких местах, которые целиком, казалось бы, должны принадлежать прошлому, решили поселиться профессор Станжерсон и его дочь, дабы созидать науку будущего. Им сразу же понравилась уединенность лесной глуши, где за их трудами и надеждами могли следить только древние камни да столетние дубы. Гландье, в прошлом Гландьерум, назывался так потому, что в этих местах испокон веков собирали огромное количество желудей, а желудь по-французски и есть гланд. Земля эта, ныне печально известная, из-за небрежности или нерадивости своих хозяев приобрела вид дикой, первобытной природы, и лишь таящиеся в ее дебрях замковые строения хранили следы странных преобразований. Каждый век оставлял на них свой отпечаток: какой-нибудь обломок зодчества, связанный с неким ужасным событием или кровавой историей, так что сам по себе этот замок, где надеялась найти прибежище наука, казалось, заранее был обречен стать ареной для разыгравшейся теперь мистерии ужаса и смерти.

После всего вышеизложенного я не могу не высказать одного соображения. А именно: если я задержался немного на этом печальном описании Гландье, то вовсе не потому, что нашел подходящий случай воссоздать необходимую атмосферу для драматических событий, которые будут происходить на глазах читателя. По правде говоря, первейшей моей заботой во всем этом деле будет стремление сохранять предельную простоту. Я вовсе не претендую на авторство. Когда говорится «автор», всегда в какой-то мере подразумевается «романист», а тайна Желтой комнаты, слава богу, сама по себе исполнена реального трагического ужаса и вполне может обойтись без всяких литературных прикрас. Я всего лишь достоверный рассказчик и желаю остаться именно таковым. Я должен рассказать о событии и располагаю его в надлежащем обрамлении, вот и все. Вы вправе знать, где все это происходило.

Итак, вернемся к господину Станжерсону. Когда он купил поместье, лет за пятнадцать до описываемых драматических событий, в Гландье уже давно никто не жил. Другой старинный замок в окрестностях, построенный Жаном де Бельмоном в XIV веке, тоже был всеми покинут, так что край этот можно назвать почти необитаемым. Несколько домишек возле дороги, ведущей в Корбе, маленькая харчевня под названием «Донжон», дававшая проезжим приют на короткое время, – вот примерно и все, что напоминало о цивилизации в этой заброшенной местности, которую никак не ожидаешь встретить в нескольких лье от столицы. Однако именно эта полная заброшенность и побудила господина Станжерсона и его дочь сделать окончательный выбор. Господин Станжерсон был уже к тому времени знаменит, он только что вернулся из Америки, где его исследования наделали много шуму. Книга, которую он опубликовал в Филадельфии, относительно распада материи под воздействием электромагнитного поля вызвала протест всего ученого мира. Господин Станжерсон был француз, но с американскими корнями. Важные наследственные дела в течение нескольких лет удерживали его в Соединенных Штатах. Но и там он продолжал начатую на родине работу, потом, получив большое наследство, вернулся обратно во Францию, чтобы завершить свой труд. Случилось это после того, как ему удалось выиграть дело в суде, а возможно, просто прийти к удачному соглашению. Богатство оказалось весьма кстати. Господину Станжерсону, который при желании мог бы зарабатывать миллионы, использовав или позволив использовать два-три из своих открытий в области химии для создания новой технологии окраски, всегда претило извлекать выгоду из того чудесного дара изобретательства, каким наделила его природа; он вовсе не считал свой талант личной собственностью. Из филантропических побуждений он отдавал его людям, и все, что порождал его талант, шло на пользу общества. Поэтому он не скрывал своей радости, неожиданно получив огромное состояние, которое должно было позволить ему до последней минуты жизни отдаваться страстному служению чистой науке. Однако профессор, похоже, радовался этому еще и по другой причине. В тот момент, когда он вернулся из Америки и купил Гландье, его дочери, мадемуазель Станжерсон, было двадцать лет. Трудно себе представить, до чего она была красива, унаследовав от матери, которая умерла, дав ей жизнь, изящество парижанки, а от деда с отцовской стороны, Уильяма Станжерсона, все богатства молодой американской крови. Являясь гражданином Филадельфии, тот вынужден был принять французское подданство, выполняя волю семьи своей будущей жены, француженки, той самой, что впоследствии стала матерью знаменитого Станжерсона. Вот вам и объяснение, почему профессор Станжерсон считался французом.

Обворожительная двадцатилетняя блондинка с голубыми глазами, молочного цвета лицом, цветущая, завидного здоровья, Матильда Станжерсон считалась одной из самых красивых девушек на выданье и Старого и Нового Света. Несмотря на неизбежную горечь грядущей разлуки, отец просто обязан был позаботиться о ее замужестве, так что приданое пришлось весьма кстати. Тем не менее он по-прежнему скрывался со своей дочерью в Гландье, хотя друзья его ожидали, что он начнет вывозить мадемуазель Матильду в свет. Некоторые даже специально приезжали к нему, чтобы выразить свое удивление. На вопросы, которые ему задавали, профессор неизменно отвечал: «Такова воля моей дочери. А я ни в чем не могу ей отказать. Она сама выбрала Гландье». Когда же об этом спрашивали молодую девушку, та спокойно возражала: «А где бы нам еще лучше работалось, чем в этом уединении?» Ибо мадемуазель Матильда Станжерсон уже тогда помогала отцу в его трудах, однако кто бы мог подумать, что ее страсть к науке дойдет до того, что она на протяжении пятнадцати лет станет упорно отклонять все возможные партии. При всей замкнутости своей жизни отец с дочерью вынуждены были иногда посещать официальные приемы и в определенное время года бывать у двух-трех друзей, и всякий раз слава профессора и красота Матильды неизменно производили сенсацию. Поначалу крайняя холодность молодой девушки нисколько не обескураживала воздыхателей, однако через несколько лет они, видно, устали. Лишь один с трогательным упорством продолжал настаивать, снискав себе прозвище «вечный жених», с которым он грустно смирился. Это был господин Робер Дарзак. Между тем мадемуазель Станжерсон была уже немолода, и, не испытав потребности выйти замуж до тридцати пяти лет, она, казалось, вряд ли могла решиться на этот шаг теперь. Однако для господина Робера Дарзака такое соображение не имело, по-видимому, ни малейшего значения, так как он продолжал свои ухаживания, если можно назвать таковыми ласковую и нежную заботу, которой он неустанно окружал тридцатипятилетнюю женщину, оставшуюся в девицах и заявившую, что никогда не выйдет замуж.

Вдруг, за несколько недель до описываемых событий, в Париже разнесся слух, которому вначале никто не придал значения – настолько это казалось невероятным: мадемуазель Станжерсон соглашалась наконец воздать должное неугасимой пылкости господина Робера Дарзака! И только после того, как стало известно, что сам господин Робер Дарзак не спешит опровергать эти разговоры о предстоящей свадьбе, все сошлись на том, что, каким бы невероятным ни казался этот слух, в нем, возможно, есть доля истины. В конце концов в один прекрасный день господин Станжерсон после окончания заседания в Академии наук заявил во всеуслышание, что свадьба его дочери с господином Робером Дарзаком будет отпразднована в узком кругу в замке Гландье сразу же после того, как они с дочерью закончат доклад, в котором будет подведен итог их работ над распадом материи, то есть, иными словами, над обращением материи в эфир. Новобрачные намеревались поселиться в Гландье, и зять собирался внести свой вклад в дело, которому отец с дочерью посвятили всю жизнь.

Не успел еще мир науки опомниться от этой новости, как стало известно о покушении на мадемуазель Станжерсон, совершенном при исключительных и даже, можно сказать, фантастических обстоятельствах, о которых мы уже рассказывали и которые наш визит в замок должен был более или менее прояснить.

Я без всяких колебаний решил сообщить читателю все эти подробности о прошлом, которые стали мне известны в результате моих деловых отношений с Робером Дарзаком, дабы, переступая порог Желтой комнаты, читатель был осведомлен обо всем не хуже, чем я сам.

Глава V,

в которой Жозеф Рультабий обращается к господину Роберу Дарзаку со словами, производящими определенный эффект

Уже несколько минут мы с Рультабием шли вдоль стены, окаймлявшей обширные владения господина Станжерсона, и уже увидели калитку, когда внимание наше привлек человек, который, склонившись над землей, настолько, казалось, был чем-то поглощен, что даже не заметил нашего появления. Он то наклонялся низко, чуть ли не ложась на землю, то выпрямлялся, внимательно разглядывая стену, затем, взглянув на свою ладонь, в которой что-то держал, начинал широко шагать и даже пускался бегом, потом снова смотрел на правую ладонь. Рультабий жестом остановил меня:

– Тсс! Фредерик Ларсан за работой! Не будем ему мешать, он – гений.

Жозеф Рультабий буквально преклонялся перед знаменитым полицейским. Лично мне не доводилось видеть Фредерика Ларсана, но я много слышал о нем.

Дело о золотых слитках в Монетном дворе, которое он распутал, тогда как все уже были готовы отступиться, и арест взломщиков сейфов в банке «Креди универсель» – эти деяния прославили его имя. В ту пору – ведь Жозеф Рультабий не успел еще представить неоспоримых доказательств своего блестящего таланта – Ларсан слыл человеком, способным распутать нити самых таинственных и непонятных преступлений. Его слава гремела на весь мир, и нередко полиция Лондона, или Берлина, или даже Америки призывала его на помощь, ибо национальные инспекторы и сыщики, исчерпав свои возможности, признавали себя побежденными. Поэтому нечего удивляться тому, что, как только возникла тайна Желтой комнаты, начальник полиции сразу же вспомнил о своем неоценимом подчиненном и телеграфировал в Лондон, куда Фредерик Ларсан был направлен по делу о похищении ценных бумаг, чтобы тот немедленно возвращался. Фредерик, которого в полиции называли великим Фредом, надо думать, поспешил вернуться, по опыту зная, что, раз решили его побеспокоить, значит, нуждаются в его услугах, и потому в то утро мы с Рультабием застали его уже за работой. Вскоре мы поняли, в чем она состояла.

Итак, озабоченно поглядывая на часы, которые он сжимал в правой ладони, Фредерик Ларсан подсчитывал минуты. Потом он вернулся назад, снова проделал тот же путь и остановился у входа в парк, еще раз посмотрев на часы, затем положил их в карман, обескураженно пожал плечами, толкнул калитку, вошел в парк, запер калитку на ключ, поднял голову и только тогда заметил нас сквозь решетку. Рультабий бросился к нему, я – следом за ним. Ларсан ждал нас.

– Господин Фред… – начал Рультабий, снимая шляпу и всем своим видом выражая глубочайшее почтение – почтение более чем искреннее, ибо юный репортер не уставал восторгаться прославленным полицейским. – Не могли бы вы сообщить нам, в замке ли в настоящий момент господин Робер Дарзак? Перед вами один из его друзей из парижской адвокатуры, он хотел бы поговорить с ним.

– Не могу вам сказать, господин Рультабий, – ответил Фред, пожав ему руку, так как несколько раз уже имел случай встречаться с моим другом во время самых сложных расследований. – Я его не видел.

– Наверное, сторож знает, – заметил Рультабий, указывая на кирпичный домик, дверь и окна которого были закрыты, хотя, судя по всему, именно там должны были обретаться верные стражи поместья.

– Сторож с женой ничем не смогут вам помочь.

– Почему же это?

– Потому что полчаса назад их арестовали!

– Арестовали! – воскликнул Рультабий. – Так, значит, они преступники?

Фредерик Ларсан пожал плечами.

– Когда не в состоянии арестовать убийцу, – с видом высокомерной иронии заявил он, – всегда можно позволить себе роскошь обнаружить сообщников!

– Это вы велели арестовать их, господин Фред?

– Ну нет! Что за глупости! Я их не арестовывал, во-первых, потому что почти уверен в их непричастности к делу, а во-вторых…

– А во-вторых? – с явным беспокойством переспросил Рультабий.

– Во-вторых, потому… Да так, ничего, – оборвал сам себя Ларсан, тряхнув головой.

– Потому что сообщников нет и быть не может! – шепнул Рультабий.

Фредерик Ларсан резко остановился, с интересом взглянув на репортера.

– Вот как! Значит, у вас есть свой взгляд на это дело… А между тем, молодой человек, вы ведь ничего не видели, вы даже не сумели еще проникнуть сюда…

– Я проникну.

– Сомневаюсь… Приказ строгий.

– Я проникну, если вы поможете мне увидеться с господином Робером Дарзаком… Сделайте это для меня… Мы ведь старые друзья… Господин Фред, прошу вас… Вспомните, какую великолепную статью я написал о вас в связи с золотыми слитками. Замолвите только одно словечко господину Роберу Дарзаку, ну пожалуйста!

В этот момент выражение лица Рультабия было просто комично. На нем было написано такое непреодолимое желание переступить этот порог, за которым скрывалась непостижимая тайна, оно так красноречиво молило, причем не только губами и глазами, но каждой своей черточкой, что я не в силах был удержаться от смеха. Фредерик Ларсан, точно так же, как я, не мог оставаться серьезным.

Тем не менее, стоя по ту сторону ограды, Фредерик Ларсан преспокойно положил ключ к себе в карман. Я разглядывал его.

Это был человек лет пятидесяти. Голова его была красива: волосы с проседью, матовый цвет лица, четко очерченный профиль, лоб выпуклый, подбородок и щеки тщательно выбриты, над верхней, тонкого рисунка губой усов не было; небольшие глаза смотрели вам прямо в лицо, их испытующий взгляд вызывал удивление и тревогу. Роста он был среднего, довольно стройный, выглядел элегантно и внушал симпатию. Ничего общего с вульгарным полицейским. Это был великий артист своего дела, причем сразу чувствовалось, что он это знает и имеет высокое мнение о своей особе. Во время разговора в тоне его ощущались некоторый скептицизм и разочарованность. Столь странная профессия заставила его, верно, повидать немало преступлений и всякого рода мерзости, поэтому оставалось только удивляться, как это у него не «задубели чувства», по забавному определению Рультабия.

Ларсан повернул голову на шум экипажа, подъехавшего сзади. Мы узнали кабриолет, который увез со станции Эпине судебного следователя и его секретаря.

– Пожалуйста! – молвил Фредерик Ларсан. – Вы хотели поговорить с господином Робером Дарзаком – он перед вами!

Кабриолет был уже у ворот, и Робер Дарзак попросил Фредерика Ларсана открыть их ему, так как он очень спешит и у него едва хватит времени вернуться в Эпине, чтобы поспеть на ближайший парижский поезд, и тут он узнал меня. Пока Ларсан открывал ворота, господин Дарзак успел спросить, что привело меня в Гландье в такой трагический момент. Только тогда я заметил страшную бледность и выражение бесконечного страдания на его лице.

– Мадемуазель Станжерсон немного лучше? – сразу же спросил я.

– Да, – ответил он. – Может быть, ее удастся спасти. Надо во что бы то ни стало сделать это.

Он не добавил: «Иначе я умру», но эти не произнесенные слова, казалось, застыли на его дрожащих, бескровных губах.

Тут вмешался Рультабий:

– Сударь, вы очень торопитесь. А мне необходимо побеседовать с вами. Я должен сказать вам кое-что очень важное.

Фредерик Ларсан прервал его.

– Я могу вас оставить? – спросил он Робера Дарзака. – У вас есть ключ? Или, если хотите, возьмите этот.

– Да, благодарю вас, у меня имеется ключ. Я сам закрою ворота.

Ларсан поспешно удалился по направлению к замку, внушительная громада которого виднелась в нескольких сотнях метров.

Нахмурив брови, Робер Дарзак всячески выказывал свое нетерпение. Я представил ему Рультабия, назвав его лучшим своим другом, но как только господин Дарзак узнал, что этот молодой человек – журналист, он, взглянув на меня с горьким упреком, извинился, повторил, что спешит, что ему надо быть в Эпине не позже чем через двадцать минут, махнул на прощанье рукой и хлестнул лошадь. Но Рультабий, к величайшему моему изумлению, уже схватил поводья, резким движением остановил экипаж и произнес совершенно бессмысленную, на мой взгляд, фразу:

– Дом священника не утратил своего очарования, и сад по-прежнему благоухает.

Едва слова эти слетели с губ Рультабия, как я увидел, что Робер Дарзак пошатнулся; и без того бледный, он побледнел еще больше. С ужасом взглянув на молодого человека, он в полном смятении чувств тотчас же выскочил из экипажа.

– Пойдемте! – прошептал он. – Пойдемте! – Затем вдруг повторил с какой-то непонятной яростью: – Пойдемте же, сударь! Пойдемте!

И он проделал путь, ведущий к замку, не вымолвив больше ни слова. Рультабий следовал за ним, ведя за собой лошадь. Я что-то сказал господину Дарзаку, но он не ответил мне. Тогда я вопросительно взглянул на Рультабия, но и тот как будто не видел меня.

Глава VI

В глуши дубравы

Мы прибыли в замок. Старинная башня – донжон – соединялась с той частью здания, которая полностью была реконструирована при Людовике XIV и являлась другим, современным строением в стиле Виолле-ле-Дюка[5]. Там-то и находился главный вход. Никогда еще не видывал я ничего более оригинального и, может быть, ничего более уродливого. Это было довольно странное нагромождение самых разных и, я бы даже сказал, диковинных архитектурных стилей. Словом, выглядело все это чудовищно и в то же время очаровательно. Подойдя поближе, мы увидели двух жандармов, прогуливавшихся перед маленькой дверью, ведущей на первый этаж донжона. Вскоре мы узнали, что здесь-то, на первом этаже, где некогда находилась тюрьма и куда теперь сваливали ненужные вещи, и были заперты сторож и его жена – господин и госпожа Бернье.

Господин Робер Дарзак пригласил нас войти в современную часть замка, куда вела широкая дверь, защищенная от непогоды специально сделанным навесом. Препоручив лошадь и кабриолет заботам прислуги, Рультабий не спускал глаз с господина Дарзака; проследив за взглядом своего друга, я заметил, что внимание его приковано исключительно к рукам профессора Сорбонны, затянутым в перчатки. Как только мы очутились в маленькой гостиной, где стояла старинная мебель, господин Дарзак повернулся к Рультабию и неожиданно выпалил:

– Говорите! Чего вам надо?

Репортер ответил столь же неожиданными словами:

– Пожать вашу руку!

Дарзак отступил в изумлении:

– Что это значит?

Разумеется, он, как и я, сразу догадался, о чем идет речь: мой друг подозревал его в этом гнусном покушении. Ему наверняка вспомнились следы окровавленной руки на стенах Желтой комнаты… Я со страхом глядел на этого человека. Обычно у него всегда было такое высокомерное выражение лица, и он никогда не отводил глаз, а тут я заметил, что он как-то странно вздрогнул. Затем, растерянно поглядев на меня, он протянул Рультабию правую руку:

– Вы являетесь другом господина Сенклера, оказавшего мне неоценимую услугу в важном деле, и я не вижу причин, сударь, почему бы не подать вам руки…

Рультабий не взял протянутой руки. С неслыханной дерзостью он произнес:

– Сударь, я несколько лет жил в России, откуда вывез обычай никогда и никому не пожимать руки в перчатке.

Мне показалось, что профессор Сорбонны вот-вот даст волю сотрясавшему его гневу, но он, к моему изумлению, сдержался и, сняв перчатки, протянул свои руки. На них не было ни единой царапины.

– Вы удовлетворены?

– Нет! – ответил Рультабий. – Мой дорогой друг, – обратился он ко мне, – я вынужден просить вас оставить нас на минутку одних.

Я поклонился и вышел, пораженный тем, что мне довелось увидеть и услышать, и никак не мог понять, почему господин Робер Дарзак не выставил за дверь моего дерзкого, моего бесцеремонного, моего глупого друга… Ибо в эту минуту я был зол на Рультабия за его подозрительность, повлекшую эту неслыханную сцену с перчатками…

Минут двадцать я прогуливался перед замком, пытаясь связать воедино различные события этого утра, но мне это никак не удавалось. Какие мысли одолевали Рультабия? Возможно ли, чтобы господин Робер Дарзак был в его глазах убийцей? Как могло ему прийти в голову, что этот человек, который через несколько дней собирался жениться на мадемуазель Станжерсон, проник в Желтую комнату, чтобы убить свою невесту? К тому же никто до сих пор не высказал версии, каким образом убийца ухитрился выйти из Желтой комнаты. Следовательно, до тех пор пока эта тайна, казавшаяся мне необъяснимой, не будет разгадана, никто, по моему мнению, не имел права никого подозревать. И потом, что это за дикая фраза, до  сих пор звучавшая у меня в ушах, – «Дом священника не утратил своего очарования, и сад по-прежнему благоухает»? Мне не терпелось остаться наедине с Рультабием, чтобы спросить его об этом.

В этот самый момент юный репортер вышел из замка вместе с господином Робером Дарзаком. Вещь поразительная, но я с первого взгляда понял, что они стали лучшими друзьями.

– Мы направляемся в Желтую комнату, – сказал мне Рультабий. – Идемте с нами. И вот что, дорогой друг, я собираюсь задержать вас на целый день. Пообедаем вместе где-нибудь поблизости.

– Приглашаю вас отобедать со мной, господа…

– Нет, благодарю вас, – ответил молодой человек. – Мы пообедаем в харчевне «Донжон».

– Там очень скверно кормят. Вряд ли вы найдете что-нибудь приличное.

– Вы полагаете? А я как раз надеюсь найти там кое-что, – возразил Рультабий. – После обеда мы снова примемся за работу, я напишу статью, а вы, дорогой друг, будьте так любезны, отвезите ее в редакцию.

– А вы? Разве вы не собираетесь вернуться назад вместе со мной?

– Нет, я останусь ночевать здесь.

Я взглянул на Рультабия. Он говорил вполне серьезно, и господин Робер Дарзак, казалось, нисколько не был удивлен таким заявлением.

В эту минуту мы проходили мимо донжона, и до нас донеслись жалобные стоны. Рультабий спросил:

– Почему арестовали этих людей?

– Отчасти по моей вине, – признался господин Дарзак. – Вчера я обратил внимание судебного следователя на удивительный факт: сторож и его жена, услышав выстрелы из револьвера, успели одеться и преодолеть довольно большое расстояние, отделяющее их сторожку от флигеля; на все это им понадобилось минуты две, да-да, прошло не больше двух минут с того момента, когда раздались выстрелы, до того, как они встретились с папашей Жаком.

– Это, конечно, странно, – согласился Рультабий. – А как они были одеты?

– Это-то и поразило меня… Они были одеты, так сказать, полностью, тепло и обстоятельно… Не наспех. Правда, на жене были сабо, но сторож даже башмаки успел зашнуровать. А они утверждают, что легли спать, как обычно, в девять часов. Сегодня утром судебный следователь привез из Парижа револьвер такого же точно калибра, как и револьвер, из которого стреляли во время покушения (господин де Марке не хочет трогать тот револьвер, говорит, это вещественное доказательство), и велел своему секретарю выстрелить два раза из привезенного револьвера в Желтой комнате при закрытом окне и закрытой двери. Мы в это время были вместе с ним в сторожке и ничего не слышали… Оттуда ничего нельзя услышать. Сторож и его жена солгали, в этом нет сомнений. Они были наготове и уже находились на улице, неподалеку от флигеля, – видно, чего-то ждали. Разумеется, их самих никто не обвиняет в покушении, но не исключено, что они выступали сообщниками… Господин де Марке тотчас приказал арестовать их.

– Если бы они были сообщниками, – возразил Рультабий, – они явились бы в растрепанном виде или, вернее, совсем не явились бы. Когда человек бросается в объятия правосудия, да еще с такими доказательствами своего соучастия в преступлении, это значит, что он никакой не сообщник. Я вообще не верю в сообщников в этом деле.

– Тогда почему они вышли из дома в полночь? Пусть объяснят!

– У них наверняка есть причина скрывать это. Весь вопрос в том, какая… Даже если они не сообщники, это может иметь какое-то значение. В такую ночь все имеет значение, все важно…

Мы прошли по старому мостику, перекинутому через ров, и ступили в ту часть парка, которая носит название Дубрава. Там стояли столетние дубы. Дыхание осени уже коснулось их пожелтевших, скрюченных листьев, а высокие, почерневшие ветви, извивавшиеся, словно змеи, напоминали ужасными космами гнездилища гигантских, свившихся клубком рептилий, подобных тем, которые античный скульптор скрутил над головой своей Медузы. Здесь мадемуазель Станжерсон жила летом, находя это место веселым, сейчас же оно выглядело довольно унылым и мрачным. Земля была черной, вязкой от недавних дождей и от слипшихся палых листьев; стволы деревьев тоже почернели, и даже само небо у нас над головой, казалось, оделось в траур, скрывшись за тяжелыми, низко нависшими тучами. И в этом уединенном месте, таком угрюмом и тоскливом, мы вдруг увидели белые стены флигеля. Это было странное строение без единого окна – во всяком случае, таким оно предстало нашему взору с той стороны, откуда мы пришли. Только маленькая дверца указывала на то, что в дом можно проникнуть. Создавалось впечатление, что это гробница, просторный мавзолей в глуши заброшенного леса… Только подойдя ближе, мы поняли, почему дом так расположен. Это здание получало весь необходимый ему свет с юга, то есть с полей, простиравшихся по другую сторону поместья. Маленькая дверь выходила в парк, так что господин Станжерсон и его дочь нашли здесь, видимо, идеальную тюрьму для себя, дававшую им возможность полностью сосредоточиться на своей работе и мечтах.

Впрочем, я познакомлю вас сейчас с планом этого флигеля. Дом имел всего один этаж, куда вели несколько ступенек, и довольно высокий чердак, который не представляет для нас никакого интереса. Поэтому я предлагаю читателю наипростейший план первого этажа:

1. Желтая комната со своим единственным зарешеченным окном и единственной дверью, ведущей в лабораторию.

2. Лаборатория с двумя большими зарешеченными окнами и дверьми, выходящими: одна – в прихожую, другая – в Желтую комнату.

3. Прихожая с незарешеченным окном и входной дверью, ведущей в парк.

4. Туалет.

5. Лестница, ведущая на чердак.

6. Большой и единственный камин во флигеле, предназначенный для лабораторных опытов.

План был начертан самим Рультабием, и я отметил, что на нем обозначалось все до малейших деталей, все, что так или иначе могло бы помочь решению загадки, возникшей тогда перед правосудием. Ознакомившись с планом и пояснительным текстом к нему, читатель будет знать ровно столько, сколько знал Рультабий, когда в первый раз очутился во флигеле с твердым намерением ответить на вопрос, который в то время задавал себе каждый: каким образом убийце удалось бежать из Желтой комнаты?

Прежде чем подняться по трем ступенькам к входной двери флигеля, Рультабий остановил нас и неожиданно спросил у господина Дарзака:

– Ну а мотив преступления?

– На мой взгляд, сударь, сомневаться на этот счет не приходится, – сказал в ответ жених мадемуазель Станжерсон с глубокой печалью. – Следы пальцев, глубокие ссадины на груди и на шее мадемуазель Станжерсон свидетельствуют о том, что злодей, явившийся сюда, пытался совершить ужасное преступление. Опытные эксперты, изучавшие вчера эти следы, утверждают, что их оставила та же рука, окровавленный след которой нашли на стене. Рука огромная, сударь, она никак не может уместиться в моей перчатке, – добавил он с едва заметной горькой улыбкой.

– Что касается руки, – прервал я его, – не может ли это быть след окровавленных пальцев мадемуазель Станжерсон, которая в момент падения наткнулась на стену и, падая, оставила увеличенный след своей окровавленной руки?

– Когда мадемуазель Станжерсон подняли, на ее руках не было ни капли крови, – сообщил господин Дарзак.

– Теперь уже окончательно стало известно, – заметил я, – что мадемуазель Станжерсон сама взяла револьвер папаши Жака, ведь это она ранила убийцу в руку. И, следовательно, она опасалась чего-то или кого-то.

– Возможно…

– Вы никого не подозреваете?

– Нет… – ответил господин Дарзак, глядя на Рультабия.

Тогда Рультабий сказал мне:

– Так знайте, мой друг, что следствие продвинулось несколько дальше, чем пожелал нам поведать этот скрытник господин де Марке. В данное время следствию известно не только то, что револьвер был оружием, которым воспользовалась мадемуазель Станжерсон в целях самозащиты. Оказывается, следствию сразу же удалось установить оружие, которым воспользовались для нападения на мадемуазель Станжерсон. Это баранья кость, как сообщил мне господин Дарзак. Почему господин де Марке окружает эту баранью кость такой тайной? Верно, надеется облегчить поиски агентам полиции. Не иначе. Он, надо полагать, воображает, что ее владельца отыщут среди парижского сброда, среди тех, кто известен своим пристрастием к этому преступному орудию, самому страшному из всех, придуманных природой… Да  разве когда-нибудь узнаешь, что творится в голове у судебного следователя? – добавил Рультабий с презрительной усмешкой.

– Стало быть, в Желтой комнате нашли баранью кость? – спросил я.

– Да, сударь, – ответил Робер Дарзак, – у кровати. Но умоляю вас: не говорите никому. Господин де Марке просил нас соблюдать тайну. – (Я поспешил успокоить его.) – Это огромная баранья кость, головка которой или, точнее, коленный сустав был весь красный от крови из той ужасной раны, которую нанесли мадемуазель Станжерсон. Это старая баранья кость, которой, судя по всему, уже пользовались в подобных случаях. Так думает господин де Марке; он послал ее в Париж на экспертизу в муниципальную лабораторию. Он в самом деле считает, что на этой кости остались не только свежие следы крови последней жертвы, но и старые порыжевшие пятна высохшей крови, которые свидетельствуют о прежних преступлениях.

– В руках опытного убийцы баранья кость – страшное оружие, – заметил Рультабий, – причем гораздо более надежное и верное, чем, например, тяжелый молоток.

– Собственно, негодяй и доказал это, – горестно сказал господин Робер Дарзак. – Он нанес мадемуазель Станжерсон страшный удар в висок. Сустав бараньей кости точно совпадает с раной. Мне лично кажется, что эта рана была бы смертельной, если бы убийцу не остановил на полпути револьвер мадемуазель Станжерсон. Раненный в руку, он бросил кость и убежал. Но, к несчастью, удар бараньей костью уже был нанесен и едва не оказался смертельным, а перед этим мадемуазель Станжерсон чуть не задушили. Если бы ей удалось ранить этого негодяя первым выстрелом, она избежала бы удара бараньей костью. К сожалению, она слишком поздно схватила револьвер, к тому же из-за борьбы первый выстрел не достиг цели: пуля попала в потолок, и только после второго выстрела…

При этих словах господин Дарзак громко постучал в дверь флигеля.

Вы, конечно, догадываетесь, что я буквально сгорал от нетерпения – так мне хотелось попасть туда, где было совершено преступление. Я весь дрожал и, несмотря на огромный интерес, который представляла собой баранья кость, злился про себя, что наш разговор затягивался, а дверь все не открывалась.

Но вот наконец она отворилась.

На пороге стоял мужчина, в котором я сразу признал папашу Жака.

Ему было верных шестьдесят – так мне показалось. Длинная белая борода, седые волосы, баскский берет, потертый костюм из коричневого вельвета, сабо; по виду ворчун, лицо довольно неприветливое, однако, едва заметив господина Робера Дарзака, он сразу весь преобразился, даже лицо его просветлело.

– Это мои друзья, – представил нас наш проводник. – Во флигеле никого нет, папаша Жак?

– Мне не велено никого пускать, господин Робер, но к вам это, конечно, не относится… А почему, спрашивается, не пускать? Они видели все, что можно было увидеть, эти господа судьи. А уж сколько они всего нарисовали, сколько протоколов понаписали!

– Простите, господин Жак, прежде всего я хотел бы задать вам один вопрос, – сказал Рультабий.

– Спрашивайте, молодой человек, и если я смогу ответить, то отвечу.

– Какая прическа была в тот вечер у вашей хозяйки: не на прямой ли пробор? Ну, знаете, когда закрыты виски и даже немного лоб?

– Нет, господин. Моя хозяйка никогда не носила такой прически, как вы говорите, ни в тот вечер, ни в другие дни. Волосы у нее всегда подняты, так чтоб виден был ее прекрасный лоб, чистый, как у новорожденного ребенка!

Рультабий проворчал что-то и тут же принялся осматривать дверь. Он сразу заметил автоматически защелкивающийся замок. Отметил, что дверь эта не могла оставаться открытой ни при каких обстоятельствах и что требовался ключ, чтобы ее открыть. Затем мы вошли в прихожую, маленькую, но достаточно светлую комнату, выложенную красной плиткой.

– А! Вот и окно, через которое бежал убийца, – молвил Рультабий.

– Пускай говорят себе, сударь, пускай говорят! Да только если бы он бежал здесь, мы бы его обязательно увидели, иначе и быть не могло! Мы не слепые – ни господин Станжерсон, ни я, ни сторож с женой, которых они упрятали в тюрьму! Удивляюсь, почему бы им и меня не посадить за решетку! Да, и меня тоже – хотя бы из-за револьвера.

Но Рультабий уже открыл окно и осматривал ставни.

– В момент преступления они были заперты?

– На железные щеколды изнутри, – ответил папаша Жак. – Стало быть, убийца прошел сквозь них…

– А пятна крови есть?

– Да, поглядите снаружи на камне… Только какой крови-то?

– Ах! – молвил Рультабий. – Я вижу следы… вон там, на дороге… Земля была слишком сырая… Сейчас посмотрим…

– Глупости, – прервал его папаша Жак. – Убийца не мог там пройти!

– А где он, по-вашему, прошел?

– Почем я знаю!

Рультабий все замечал, все чуял. Встав на колени, он быстрым взглядом окинул цветные плитки прихожей.

– Ах! Да все равно вы ничего не найдете, мой господин, – не унимался папаша Жак. – Они тоже ничего не нашли… А теперь и подавно: слишком грязно стало… Много людей побывало! Они не велят мне мыть полы… Но тогда, в тот день, я, папаша Жак, самолично все вымыл, да еще как! И если бы убийца со своими ножищами прошел здесь, это сразу было бы заметно, – видали, как он наследил своими башмаками в комнате мадемуазель!

Поднявшись, Рультабий переспросил:

– Когда вы, говорите, в последний раз мыли этот пол? – И впился в папашу Жака взглядом, от которого, казалось, ничего не скроешь.

– Да говорю вам, в день самого преступления! Примерно в полшестого… Как раз в то время, когда мадемуазель с отцом ходили на прогулку перед ужином, а ужинали-то они здесь, в лаборатории. На другой день, когда пришел следователь, он сразу увидел следы на земле, как будто кто начертил их чернилами на белом листе бумаги… Так вот, ни в лаборатории, ни в прихожей, где пол блестел, как новенькое су, следов этих не нашли… следов мужчины! Раз их находят у окна, снаружи, стало быть, он должен был пробить потолок Желтой комнаты, попасть на чердак, пробить крышу и спуститься под окном прихожей, вернее, спрыгнуть… Так вот нет же дырки ни в потолке Желтой комнаты, ни, конечно, на моем чердаке! Вы же сами видите: никто ничего не знает… Решительно ничего! И никто никогда ничего не узнает, помяните мое слово! Это дьявольская тайна!

Рультабий вдруг снова бросился на колени почти напротив двери маленького туалета, находившегося в глубине прихожей. В таком положении он оставался не меньше минуты.

– Ну что? – спросил я его, когда он поднялся.

– О, ничего существенного: капелька крови. – Затем, повернувшись к папаше Жаку, молодой человек спросил его: – Когда вы начали мыть лабораторию и прихожую, окно в прихожей было открыто?

– Я сам открыл его, потому что разжигал в лабораторной печи древесный уголь для господина, а так как разжигал я его газетами, пошел дым, вот я и открыл окна в лаборатории и в прихожей, чтобы проветрило сквозняком. Потом я закрыл окна в лаборатории и оставил открытым только окно в прихожей, затем вышел на минутку в замок за щеткой для мытья и, вернувшись, как я вам уже говорил, примерно в полшестого, стал мыть полы, а вымыв их, снова ушел, и все это время окно в прихожей оставалось открытым. И наконец в последний раз, когда я вошел во флигель, окно было закрыто, а господин и мадемуазель уже работали в лаборатории.

– Значит, господин Станжерсон и его дочь, возвратившись, сами закрыли окно?

– Конечно.

– Вы их не спрашивали об этом?

– Нет!

Внимательно оглядев маленький туалет и лестницу, ведущую на чердак, Рультабий, для которого мы словно перестали существовать, вошел в лабораторию. Признаюсь, я испытывал огромное волнение, последовав за ним. Робер Дарзак следил за каждым движением моего друга… Что же касается меня, то взгляд мой сразу приковала дверь Желтой комнаты. Она была закрыта или, вернее, прислонена к стене лаборатории, ибо я сразу заметил, что дверь едва держится и уже ни на что не годится. Усилия тех, кто навалился на нее в тот трагический момент, сломили ее сопротивление…

Мой юный друг, не говоря ни слова, методично занятый своим делом, начал осматривать комнату, в которой мы находились. Она была просторной и светлой. Два огромных окна, чуть ли не во всю стену, забранные решетками, выходили на бескрайний простор полей. Через просеку в лесу открывался чудесный вид на всю долину – вплоть до огромного города, который в солнечные дни, должно быть, виднелся там, в самом ее конце. Но сегодня – никаких видений, ничего-ничего, только грязь на земле да чернота в небе, а здесь, в этой комнате, – следы крови.

Целый угол лаборатории занимали широкий камин, тигли и печи, предназначенные для самых разнообразных химических опытов. И всюду реторты, колбы, всевозможные инструменты, столы, заваленные бумагами, папками; электростанок, гальванические элементы, аппарат, как пояснил мне господин Робер Дарзак, используемый профессором Станжерсоном «для доказательства распада материи под воздействием солнечного света», и так далее.

И вдоль всех стен шкафы – закрытые или застекленные шкафы, в которых виднелись микроскопы, специальные фотоаппараты, невероятное количество кристаллической соды.

Рультабий сразу же сунул нос в камин. Кончиками пальцев он шарил меж тиглей… Внезапно он резко выпрямился, держа в руках крохотный клочок наполовину сгоревшей бумаги… Мы в это время разговаривали, стоя у одного из окон. Он подошел к нам и сказал:

– Сохраните это для нас, господин Дарзак.

Склонившись над клочком обгоревшей бумаги, который господин Дарзак взял из рук Рультабия, я явственно разобрал следующие слова, единственные, которые еще можно было прочесть: «Дом священника… не утратил… очарования, и са… благоухает».

А наверху: «23 октября».

Я был поражен: все те же бессмысленные слова, причем второй раз в течение одного утра. И второй раз я видел, какой ошеломляющий эффект произвели они на профессора Сорбонны.

Прежде всего господин Дарзак бросил подозрительный взгляд на папашу Жака. Но тот не обращал на нас ни малейшего внимания, занятый своим делом у другого окна… Тогда жених мадемуазель Станжерсон торопливо достал бумажник, дрожащей рукой сунул туда обгоревшую бумажку и горестно вздохнул:

– Боже мой!

Тем временем Рультабий забрался в камин, то есть, иными словами, стоя на кирпичах одной из печей, он внимательно разглядывал каминную трубу, сужавшуюся вверху и в пятидесяти сантиметрах над его головой полностью закрывавшуюся чугунными плитами, вделанными в кирпичи, оставлявшими проход только для трех трубочек диаметром в пятнадцать сантиметров каждая.

– Здесь пройти невозможно, – заявил молодой человек, соскакивая оттуда. – Впрочем, даже если он и попытался бы это сделать, вся эта арматура оказалась бы на полу. Нет, нет! Искать надо не здесь…

Затем Рультабий исследовал мебель и открыл дверцы шкафов. Потом настал черед окон, которые он объявил «непреодолимыми» и «непреодоленными». У второго окна он застал папашу Жака, сосредоточенно что-то разглядывавшего.

– Ну, папаша Жак, что вы там такое увидели?

– Да вот гляжу на человека из полиции, который все время кружит вокруг пруда… Еще один хитрец нашелся, только и он не лучше других!

– Вы не знаете Фредерика Ларсана, папаша Жак! – заметил Рультабий, печально покачивая головой. – А то бы не говорили так… Если есть здесь человек, способный отыскать убийцу, так это, без сомнения, он!

И Рультабий тяжело вздохнул.

– Прежде чем найти его, неплохо бы знать, как мы его упустили, – упрямо буркнул папаша Жак.

Наконец мы добрались до двери Желтой комнаты.

– Вот она, дверь, за которой кое-что произошло! – торжественно провозгласил Рультабий, что при любых других обстоятельствах прозвучало бы комично.

Глава VII,

в которой Рультабий отправляется в экспедицию под кровать

Толкнув дверь Желтой комнаты, Рультабий остановился на пороге и с волнением произнес слова, которые мне суждено было понять лишь потом:

– О! Духи дамы в черном!

В комнате было темно.

Папаша Жак хотел открыть ставни, но Рультабий остановил его:

– Разве драма разыгралась в полной темноте?

– Нет, молодой человек, я этого не думаю. Мамзель требовала, чтобы у нее на столе всегда горел ночник, и это я зажигал его по вечерам, перед тем как ей лечь спать… Да чего там! Я, можно сказать, был ей заместо горничной по вечерам! Настоящая-то горничная приходила только утром. Мамзель работала допоздна… ночью!

– Где стоял стол с ночником? Далеко от кровати?

– Далеко.

– А не могли бы вы сейчас зажечь ночник?

– Ночник разбился, и масло все пролилось, когда упал стол. Да все так и осталось, как было. Давайте я открою ставни, и вы сами увидите…

– Подождите!

Вернувшись в лабораторию, Рультабий закрыл ставни на окнах и дверь в прихожей. Мы очутились в полной темноте; тогда он зажег восковую спичку, вручил ее папаше Жаку и велел ему выйти с этой спичкой на середину Желтой комнаты, на то самое место, где в ту ночь горел ночник.

Папаша Жак, разутый, в одних носках (свои сабо он обычно оставлял в прихожей), вошел в Желтую комнату со своей догоравшей восковой спичкой, и мы смутно увидели плохо освещенные ее угасавшим пламенем опрокинутые на пол вещи, кровать в углу и напротив нас, с левой стороны, отражение зеркала, висевшего на стене возле кровати. Видение было очень коротким.

– Довольно! – сказал Рультабий. – Можете открыть ставни.

– Только не входите, – попросил папаша Жак, – а не то наследите своими ботинками… А тут ничего нельзя трогать… Это идея следователя… идея, говорю, хотя чего там, с ним и так все ясно…

Он открыл ставни. Мертвенно-бледный свет проник снаружи, осветив зловещую картину, замкнутую меж шафранных стен. Деревянный пол – ибо если в прихожей и лаборатории пол был выложен плиткой, то в Желтой комнате он был деревянный, – почти целиком закрывала желтая циновка размером чуть ли не во всю комнату: циновка была подсунута и под кровать, и под туалетный столик – это были единственные вещи, оставшиеся на своих местах. А круглый стол, стоявший посередине, ночной столик и два стула были опрокинуты. Однако это не мешало разглядеть на циновке широкое пятно крови, которая, по словам папаши Жака, вытекла из раны на виске у мадемуазель Станжерсон. Кроме того, капельки крови были заметны повсюду, где на полу отпечатались большие черные следы убийцы. Все говорило о том, что эти капли крови сочились из раны того, кто оставил на стене, ухватившись за нее на какое-то мгновение, отпечаток окровавленной руки. На стене запечатлелись и другие следы той же руки, но гораздо менее явственные. А это и в самом деле был отчетливый отпечаток большой мужской руки.

Я невольно воскликнул:

– Смотрите! Видите эту кровь на стене? Человек, который с такой силой уперся в стену рукой, ничего не мог разглядеть в темноте и наверняка думал, что это дверь. Он хотел открыть ее! Вот почему он нажимал с такой силой, оставив на желтых обоях свой обвинительный акт. Вряд ли в мире нашлось бы много других рук, похожих на эту. Рука большая и сильная, и пальцы почти все одинаково длинные! А большой палец отсутствует. Мы видим только след ладони. Но если мы проследим за отпечатками этой руки, – продолжал я, – то увидим, как она, опершись о стену, ощупывает ее в поисках двери, наконец находит эту дверь и начинает искать замок…

– Да-да, конечно, – с усмешкой перебил меня Рультабий, – только вот ни на замке, ни на задвижке вообще нет крови!

– Ну и что это доказывает? – не унимался я, исполненный здравого смысла, которым страшно гордился. – Он мог открыть замок и задвижку левой рукой – это вполне допустимо, раз правая рука у него ранена…

– Да ничего он не открывал! – в сердцах воскликнул папаша Жак. – Мы все-таки не сумасшедшие! И нас было четверо, когда мы взломали дверь!

А я все не унимался:

– Что за странная рука! Нет, вы только посмотрите на эту руку!

– Вполне нормальная рука, – возразил Рультабий, – просто ее рисунок деформирован скольжением по стене. Человек пытался вытереть свою раненую руку о стену! Рост этого человека примерно метр восемьдесят.

– Почему вы так думаете?

– Вижу высоту руки на стене…

Затем мой друг занялся отметиной пули на стене, которая оказалась круглой.

– Пуля была выпущена прямо, – заявил Рультабий, – не сверху и не снизу, а прямо.

И еще он обратил наше внимание на то, что дыра эта на несколько сантиметров ниже, чем след, оставленный на стене рукой.

Потом Рультабий вернулся к двери и стал изучать замок с задвижкой. Он отметил, что дверь и в самом деле взломали снаружи, ибо и замок и задвижка так и остались запертыми на этой выбитой двери, а две скобы на стене практически были вырваны и болтались на уцелевших винтах.

Юный репортер газеты «Эпок» внимательно исследовал их, потом принялся за дверь, оглядел ее с обеих сторон, удостоверился, что нет никакой возможности закрыть или открыть задвижку снаружи, а также проверил ключ, который торчал в замочной скважине изнутри. От него не укрылась и такая особенность замка: когда ключ вставлялся в замочную скважину изнутри, открыть замок снаружи другим ключом было невозможно. Наконец, убедившись в том, что на этой двери нет никакого автоматического замка, то есть, иными словами, дверь эта была самая что ни на есть обыкновенная, как все двери, с крепким замком и задвижкой, оставшимися запертыми, он произнес такие слова:

– Это уже лучше!

Затем, усевшись на пол, поспешно разулся и в одних носках вошел в комнату. Первое, что он сделал, – это, склонившись над опрокинутой мебелью, внимательнейшим образом изучил ее. Мы молча смотрели на него. Папаша Жак уже не скрывал своей иронии:

– Ах, малыш, малыш! Зря стараетесь!

Рультабий поднял голову:

– Вы сказали чистую правду, папаша Жак, ваша хозяйка не меняла в тот вечер прическу, это я, старый осел, придумал такое! – И проворно, словно змея, скользнул под кровать.

Папаша Жак продолжал:

– Подумать только, сударь, ведь убийца прятался там! Нет, вы только вообразите, ведь он уже был здесь, когда я приходил сюда в десять часов, чтобы закрыть ставни и зажечь ночник, потому что ни господин Станжерсон, ни мадемуазель Матильда, ни я не покидали больше лабораторию до самого момента преступления.

Из-под кровати послышался голос Рультабия:

– Папаша Жак, в котором часу господин Станжерсон и его дочь вернулись в лабораторию и не выходили больше?

– В шесть часов!

– Да, конечно, он прятался здесь… – снова донесся голос Рультабия. – Тут и сомневаться нечего… В общем-то, ему негде было больше спрятаться… Когда вы вошли сюда все четверо, вы посмотрели под кровать?

– Еще бы, сразу же! Мы даже совсем отодвинули кровать, а потом снова поставили ее на место.

– А между матрасами?

– На кровати был всего один матрас, на него мы и положили мадемуазель Станжерсон. И сторож с господином Станжерсоном тотчас же отнесли матрас в лабораторию. Под этим матрасом был только металлический матрас с пружинами, там ничего и никого не спрячешь. Сами посудите, сударь, нас было четверо, мы ничего не могли упустить, ведь комната такая маленькая, и мебели в ней почти нет, да и за нашей спиной во флигеле все было заперто.

– Вероятно, ему удалось выйти вместе с матрасом! Или в самом матрасе… Тут всякое можно думать – такая загадка! – предположил я. – Господин Станжерсон и сторож были так взволнованы, что могли не почувствовать двойного веса, который несли… А представьте себе, если сторож сообщник! Понимаю, что это не бог весть какая гипотеза, но она многое объяснила бы… В частности, и тот факт, что ни в лаборатории, ни в прихожей не было следов, которые остались в комнате. Когда мадемуазель переносили из лаборатории в замок, матрас на минутку могли оставить у окна, это и позволило злодею бежать…

– Ну а больше-то ничего не придумали? Неужели ничего? Совсем ничего? – заливался под кроватью смехом Рультабий.

Я немного обиделся:

– В самом деле, я просто не знаю… Тут всякое впору предположить…

– Судебный следователь тоже так думал, сударь, – заметил папаша Жак, – и велел основательно исследовать матрас. Ему самому пришлось посмеяться над своей идеей, вот как сейчас смеется ваш друг, потому что ведь в матрасе-то никакого двойного дна нет! Да что говорить, если бы в матрасе был человек, мы бы его увидели!

Тут я тоже решил над собой посмеяться, хотя только потом уже понял, какую нелепую вещь я сказал. Но где начало и где конец нелепости в таком деле?

Пожалуй, один только мой друг способен был ответить на этот вопрос, да и то!

– Послушайте! – воскликнул репортер, все еще ползая под кроватью. – Этот коврик хорошо потрясли?

– Мы сами его отворачивали, сударь, – объяснил папаша Жак. – Когда мы не нашли убийцу, то подумали, а нет ли дыры в полу…

– Дыры нет, – ответил Рультабий. – А погреба?

– Нет, погреба тоже нет… Но это не остановило нас, мы все равно продолжали искать, а судебный следователь и в особенности его секретарь исследовали пол доска за доской, словно искали под ними подвал…

Наконец репортер вылез из-под кровати. Глаза его блестели, ноздри вздрагивали, он был похож на молодого зверя, вернувшегося с удачной охоты… И что самое смешное – он так и остался стоять на четвереньках. Поистине я не мог найти для него лучшего сравнения: великолепный хищник, который идет по следу необыкновенной дичи… А он и вправду как будто принюхивался к следам человека, того самого, которого поклялся заполучить для своего хозяина, господина директора газеты «Эпок», ибо не следует забывать, что наш Жозеф Рультабий был журналистом!

Вот так, на четвереньках, он рыскал по всем четырем углам комнаты, все обнюхивая, разглядывая, исследуя, – все, что мы видели, а это была такая малость… Ведь то, что оставалось недоступным нашему взору, похоже, и имело первостепенное значение.

Туалетный столик был самым обыкновенным столом на четырех ножках, и трудно было вообразить, будто он мог послужить тайником даже на краткое время… И никакого шкафа… Мадемуазель Станжерсон хранила свою одежду в замке.

Рультабий водил руками и носом вдоль стен, сложенных из толстого кирпича. Покончив со стенами, он стал ощупывать ловкими пальцами поверхность желтых обоев, потом добрался и до потолка – чтобы достать до него, ему пришлось взобраться на стул, поставленный на туалетный столик; так, на этой хитроумной лесенке, он облазил всю комнату. Покончив с потолком, на котором он внимательно изучил след от другой пули, Рультабий подошел к окну и так же внимательно оглядел прутья решетки и ставни, удостоверившись, что они были крепкими и никто к ним не прикасался. После этого он с удовлетворением сказал «уф» и добавил, что «теперь он спокоен».

– Вы только представьте себе: нашу бедную, дорогую мадемуазель убивали, а она была заперта! И звала нас на помощь! – простонал папаша Жак.

– Да, – молвил юный репортер, вытирая лоб, – это верно: Желтая комната, ей-богу, была заперта, словно сейф.

– Вот именно, – подхватил я, – эта тайна самая удивительная из всех, какие я знаю даже в области воображения. В «Убийстве на улице Морг», например, Эдгар По не сумел придумать ничего подобного. Правда, место преступления тоже было достаточно замкнуто, и человек не мог убежать оттуда, но зато было окно, в которое могла проскользнуть обезьяна, повинная в этом двойном убийстве…[6] Однако здесь-то ведь и речи нет ни о каком отверстии. При закрытой двери и закрытых ставнях, в чем мы убедились, да еще при закрытом окне, в чем мы тоже не преминули удостовериться, и муха не пролетела бы ни туда, ни обратно!

– Правда, правда! – соглашался Рультабий, все еще вытирая лоб, не просыхавший от пота, который катился, видимо, не столько от недавних физических усилий, сколько от сильного умственного напряжения. – Правда! Это великая, и прекрасная, и очень любопытная тайна!

– Божья тварь, – проворчал папаша Жак, – да-да, Божья тварь и та, соверши она преступление, не смогла бы ускользнуть отсюда… Да вот она! Слышите? Тише!

Папаша Жак подавал нам знаки, чтобы мы молчали, а сам, протянув руку к стене в направлении ближайшего леса, прислушивался к чему-то.

– Ушла, – сказал он в конце концов. – Придется ее убить… Очень уж она зловещая, эта тварь… хотя ничего не скажешь – Божья тварь и есть, она приходит по ночам на могилу святой Женевьевы, и никто не осмеливается трогать ее, все боятся, как бы матушка Молитва не рассердилась и не накликала беды…

– А большая она, эта Божья тварь?

– Да почитай что с крупную таксу… чудище, доложу я вам. Я уж, грешным делом, думал, не она ли это вцепилась нашей бедной мадемуазель в горло… Только Божья тварь не носит башмаков, не умеет стрелять из револьвера, и у нее нет такой ручищи! – воскликнул папаша Жак, кивнув на отпечаток красной руки на стене. – Да и потом ее-то мы тоже заметили бы, и она тоже была бы заперта в комнате и во флигеле точно так же, как человек!

– Разумеется, – сказал я. – Раньше, прежде чем я увидел Желтую комнату, мне тоже казалось: а не кот ли это матушки Молитвы?

– И вам тоже! – воскликнул Рультабий.

– А вам? – спросил я.

– Мне – нет. Конечно, нет… Как только я прочел статью в «Матен», я сразу понял, что ни о каком животном и речи быть не может! А теперь готов поклясться, что здесь произошла ужасная трагедия… Однако, папаша Жак, вы ничего не говорите нам ни о найденном берете, ни о носовом платке.

– А чего говорить-то? Следователь их забрал, – нерешительно произнес тот.

Репортер очень серьезно сказал:

– Лично я не видел ни платка, ни берета и все-таки отважусь сообщить, какие они на вид.

– Ну и хитрец же вы…

Папаша Жак смущенно кашлянул.

– Платок – большой, синий, в красную полоску, а берет – старый баскский, в точности такой же, как этот, – добавил Рультабий, показывая на головной убор папаши Жака.

– И верно… Да вы, я вижу, кудесник.

Папаша Жак попытался рассмеяться, но у него ничего не вышло.

– Откуда вы знаете, что платок был синий в красную полоску?

– Потому что, если бы он не был синим в красную полоску, то его вообще бы не нашли!

Не обращая более внимания на папашу Жака, мой друг достал из кармана кусок белой бумаги, взял ножницы и, склонившись над следами на полу, приложил свою бумагу к одному из них и начал вырезать. Таким образом получился бумажный след с четкими контурами, который он затем передал мне с просьбой не потерять.

Потом он вернулся к окну и, показав папаше Жаку на Фредерика Ларсана, который все еще бродил по берегу пруда, спросил с беспокойством, не приходил ли полицейский сюда и не работал ли в Желтой комнате.

– Нет! – ответил господин Робер Дарзак, который не проронил ни слова с тех самых пор, как Рультабий отдал ему клочок обгоревшей бумаги. – Он уверяет, что ему вовсе не обязательно осматривать Желтую комнату, что убийца вышел из Желтой комнаты самым естественным образом и что он, Ларсан, все объяснит сегодня вечером!

Услышав слова господина Робера Дарзака, Рультабий – вещь поразительная – побледнел.

– Неужели Фредерик Ларсан уже докопался до истины, которую я еще только предчувствую! – прошептал он. – Фредерик Ларсан свое дело знает… хорошо знает… и я восхищаюсь им… Но сегодня речь идет не только об этом. Дело делом, а тут надо превзойти самого себя… превзойти то, чему учит опыт… Прежде всего надо быть логичным, и не просто логичным, а уподобиться самому Господу Богу, когда Он, следуя логике, заявил: 2+2=4! РЕЧЬ ИДЕТ О ТОМ, ЧТОБЫ РАССУЖДАТЬ ЗДРАВО, А ГЛАВНОЕ – НАЧАТЬ С НУЖНОГО КОНЦА!

И репортер опрометью бросился вон из флигеля, совсем потеряв голову при мысли, что великий, прославленный Фред раньше его сумеет найти разгадку тайны Желтой комнаты!

Однако мне удалось догнать его на пороге.

– Да будет вам, успокойтесь, – сказал я. – Вы чем-то недовольны?

– Напротив, – признался он со вздохом, – я очень доволен. Я обнаружил много разных вещей…

– Морального порядка или материального?

– Кое-что морального, а есть и вполне материальная вещь. Вот, смотрите.

И он поспешно извлек из кармана жилета сложенный вдвое листок бумаги, который, должно быть, сунул туда во время своей экспедиции под кровать, и, раскрыв его, показал мне женский белокурый волос.

Глава VIII

Судебный следователь допрашивает мадемуазель Станжерсон

Не прошло и пяти минут, как Жозеф Рультабий уже склонился над следами, обнаруженными в парке, под самыми окнами прихожей, но тут мы увидели человека, наверное, слугу из замка, который торопливо шел к нам и кричал господину Роберу Дарзаку, спускавшемуся по ступенькам флигеля:

– Вы знаете, господин Робер, судебный следователь допрашивает сейчас мадемуазель!

Забыв обо всем на свете и наспех извинившись перед нами, господин Робер Дарзак бегом бросился к замку, а слуга последовал за ним.

– Это любопытно, – заметил я. – Когда убитый начинает говорить…

– Надо все разузнать, – оживился мой друг. – Пойдемте в замок.

Он увлек меня за собой. Однако в замке путь нам преградил жандарм, стоявший на страже у входа на лестницу, ведущую на второй этаж. Нам ничего больше не оставалось, как ждать.

А тем временем в комнате жертвы происходило следующее. Семейный врач, отметив значительное улучшение состояния мадемуазель Станжерсон, но опасаясь все-таки возможности рокового исхода, счел своим долгом предупредить об этом судебного следователя, а тот не замедлил воспользоваться случаем и… провел короткий допрос. На этом допросе присутствовали господин де Марке, секретарь, господин Станжерсон, врач. Позднее, во время судебного разбирательства, мне удалось раздобыть запись этого допроса. Вот она, со всей присущей любому допросу юридической сухостью.

Вопрос. Постараюсь не слишком утомлять вас, мадемуазель, но хотелось бы знать, в состоянии ли вы сообщить нам кое-какие необходимые сведения относительно ужасного покушения, жертвой которого вы стали?

Ответ. Чувствую я себя гораздо лучше, сударь, и попробую рассказать вам все, что знаю. Когда я вошла в свою комнату, я не заметила ничего особенного.

Вопрос. Простите, мадемуазель, если позволите, я буду задавать вам вопросы, а вы будете отвечать на них. Это меньше утомит вас, чем долгий рассказ.

Ответ. Прошу вас, сударь.

Вопрос. Что вы делали в течение этого дня? Я желал бы знать это с предельной точностью, со всеми мельчайшими подробностями. Мне хотелось бы проследить за каждым вашим жестом в тот день, если, конечно, вы сочтете это возможным.

Ответ. Встала я поздно, в десять часов, так как мы с отцом вернулись глубокой ночью: нам пришлось присутствовать на обеде и на приеме, которые давал президент республики в честь делегатов Академии наук Филадельфии. Когда в половине одиннадцатого я вышла из комнаты, отец уже работал в лаборатории. Вместе с ним мы трудились до полудня, затем совершили получасовую прогулку в парк, обедали мы в замке. Далее, как обычно, получасовая прогулка до половины второго. После этого мы с отцом вернулись в лабораторию. Там мы встретили горничную, только что закончившую убирать мою комнату. Я вхожу в Желтую комнату, чтобы отдать горничной кое-какие незначительные распоряжения, она сразу же покидает флигель, а я возвращаюсь к отцу работать. В пять часов мы выходим из флигеля на новую прогулку, потом пьем чай.

Вопрос. Прежде чем выйти в пять часов, вы заходили в свою комнату?

Ответ. Нет, сударь, в комнату заходил по моей просьбе отец, чтобы захватить мою шляпу.

Вопрос. И он не заметил ничего подозрительного?

Господин Станжерсон. Разумеется, нет, сударь.

Вопрос. В общем, насколько я понимаю, можно считать, что в этот момент убийцы под кроватью еще не было. Когда вы ушли, то дверь в комнату осталась незапертой?

Мадемуазель Станжерсон. Да. У нас не было никаких причин запирать ее…

Вопрос. Сколько времени вы и господин Станжерсон отсутствовали на этот раз?

Ответ. Около часа.

Вопрос. Именно в этот час убийца, несомненно, и проник во флигель. Но каким образом? Мы не знаем. В парке обнаружены следы, идущие от окна прихожей, но нет ни малейшего намека на следы, ведущие к окну. Вы не заметили случайно, когда уходили с вашим отцом, окно в прихожей было открыто?

Ответ. Я не помню.

Господин Станжерсон. Оно было закрыто.

Вопрос. А когда вернулись?

Мадемуазель Станжерсон. Я не обратила внимания.

Господин Станжерсон. Оно по-прежнему было закрыто, я это отлично помню, потому что по возвращении громко сказал: «Неужели за время нашего отсутствия папаша Жак не мог открыть окно?..»

Вопрос. Странно! Странно! Припомните, господин Станжерсон, ведь во время вашего отсутствия, по словам папаши Жака, он, прежде чем уйти, открыл окно. Итак, стало быть, вы вернулись в шесть часов в лабораторию и снова принялись за работу?

Мадемуазель Станжерсон. Да, сударь.

Вопрос. И с этой минуты вы уже не покидали лабораторию до тех пор, пока совсем не ушли к себе в комнату?

Господин Станжерсон. Ни моя дочь, ни я, сударь. У нас была такая срочная работа, что мы не могли терять ни секунды. Потому-то мы и не обращали ни на что внимания.

Вопрос. Ужинали вы в лаборатории?

Ответ. Да, по той же причине.

Вопрос. Для вас обычное дело – ужинать в лаборатории?

Ответ. Нет, ужинаем мы там редко.

Вопрос. Убийца не мог знать, что вы собирались в тот вечер ужинать в лаборатории?

Господин Станжерсон. Боже мой, сударь, думаю – нет… Я решил, вернее, мы с дочерью решили поужинать в лаборатории, когда возвращались около шести часов во флигель. В этот момент к нам подошел лесник, он задержал меня на минутку и попросил срочно пройти с ним осмотреть лес, который я велел срубить. У меня не было времени, и я отложил это дело на завтра, а так как лесник шел в замок, я попросил его передать метрдотелю, что мы будем ужинать в лаборатории. Лесник отправился исполнять мое поручение, а я пошел к дочери, которой отдал ключ от флигеля: она оставила его в двери. Когда я вернулся, дочь уже работала.

Вопрос. Мадемуазель, в котором часу вы ушли в свою комнату, когда ваш отец оставался еще работать?

Мадемуазель Станжерсон. В полночь.

Вопрос. В течение вечера папаша Жак заходил в Желтую комнату?

Ответ. Да, чтобы закрыть ставни и зажечь ночник, как обычно по вечерам…

Вопрос. Он не заметил ничего подозрительного?

Ответ. Не думаю, иначе он сказал бы нам. Папаша Жак – славный человек, он очень любит меня.

Вопрос. Вы утверждаете, господин Станжерсон, что папаша Жак не покидал затем лаборатории, что он все время оставался с вами?

Господин Станжерсон. Я в этом уверен. На этот счет у меня нет никаких сомнений.

Вопрос. Мадемуазель, войдя к себе в комнату, вы сразу же заперли вашу дверь на ключ и на задвижку? Не слишком ли много предосторожностей? Ведь вы знали, что рядом находятся ваш отец и ваш слуга. Значит, вы чего-то боялись?

Ответ. Мой отец вскоре собирался вернуться в замок, а папаша Жак должен был пойти спать. И потом, я действительно имела основания для опасений.

Вопрос. Вероятно, опасения были настолько серьезны, что вы взяли револьвер папаши Жака, ничего не сказав ему об этом?

Ответ. Верно, я никого не хотела пугать, к тому же все мои страхи могли оказаться пустым ребячеством.

Вопрос. Чего же вы все-таки боялись?

Ответ. Не могу вам в точности объяснить, но вот уже несколько ночей мне казалось, будто я слышу в парке, и за оградой, и возле самого флигеля какой-то необычный шум, иногда шаги, треск сучьев. В ночь накануне покушения после нашего возвращения из Елисейского дворца я легла очень поздно, не раньше трех часов утра, так вот, подойдя на минутку к окну, я заметила чьи-то тени, я в этом почти уверена…

Вопрос. Сколько теней?

Ответ. Две тени кружили вокруг пруда… Потом луна скрылась, и я ничего больше не видела. Обычно в это время года я уже возвращаюсь в свои апартаменты в замок, а вместе с тем и к зимним привычкам. Но сейчас я решила, что не уйду из флигеля до тех пор, пока отец не закончит доклад для Академии наук по итогам работ относительно распада материи. Мне не хотелось вносить какие-либо изменения в установившийся ритм нашей жизни, я боялась помешать завершению столь важной работы, ведь оставалось всего несколько дней. Надеюсь, вы понимаете, что я не хотела тревожить отца своими детскими страхами и не стала ничего рассказывать папаше Жаку, который наверняка проговорился бы. Во всяком случае, я знала, что папаша Жак держит револьвер в своей тумбочке, поэтому днем, воспользовавшись его отсутствием, я быстро поднялась на чердак и взяла оружие, чтобы положить его к себе в ящик ночного столика.

Вопрос. Как вы думаете, у вас есть враги?

Ответ. Конечно, нет.

Вопрос. Поймите, мадемуазель, такие необычайные предосторожности не могут не вызвать удивления.

Господин Станжерсон. И в самом деле, дитя мое, предосторожности, прямо скажем, поразительные.

Ответ. Говорю же вам, что вот уже две ночи я не могла спать спокойно, и было от чего встревожиться.

Господин Станжерсон. Тебе следовало сказать мне об этом. Твое поведение непростительно. Мы могли бы избежать несчастья!

Вопрос. Мадемуазель, значит, заперев дверь Желтой комнаты, вы легли?

Ответ. Да, а устав, я обычно сразу засыпаю.

Вопрос. Ночник остался гореть?

Ответ. Да, но свет от него такой слабый…

Вопрос. Итак, мадемуазель, прошу вас, изложите последовательно, что произошло дальше?

Ответ. Не знаю, долго ли я спала, но только вдруг проснулась… И громко закричала…

Господин Станжерсон. Да, крик был ужасный… «Помогите!..» Он до сих пор звучит у меня в ушах…

Вопрос. Вы громко закричали?

Ответ. Да. В моей комнате я увидела какого-то мужчину. Он бросился ко мне, схватил меня за горло и стал душить. Я едва не задохнулась, но тут мне удалось все-таки выхватить из приоткрытого ящика револьвер, который я туда положила. К счастью, он был заряжен. В этот момент мужчина сбросил меня с кровати на пол и замахнулся, целясь в голову чем-то вроде дубинки. Я выстрелила. Но тут же почувствовала необыкновенной силы удар, страшный удар в голову. Все это, господин следователь, произошло гораздо быстрее, чем я рассказываю, а дальше я ничего не помню.

Вопрос. Совсем ничего?.. Вы не представляете себе, каким образом убийца убежал из вашей комнаты?

Ответ. Понятия не имею… Я ничего больше не знаю. Разве после смерти знаешь, что происходит вокруг тебя?!

Вопрос. Этот мужчина был высокий или маленького роста?

Ответ. Я видела одну только тень, она показалась мне огромной…

Вопрос. Вы не можете сообщить нам никаких дополнительных примет?

Ответ. Сударь, я ничего больше не знаю. Какой-то мужчина набросился на меня, я в него выстрелила… Больше мне нечего вам сказать…

На этом заканчивался допрос мадемуазель Станжерсон. Жозеф Рультабий терпеливо дожидался господина Робера Дарзака. И тот не замедлил появиться.

Он слушал допрос в комнате, прилегающей к спальне мадемуазель Станжерсон, и передал его нашему другу с большой точностью, запомнив все до последней мелочи, но главное, что меня опять поразило, – это его покорность. Благодаря записям, сделанным им наспех карандашом, он сумел почти дословно воспроизвести все вопросы и ответы.

По правде говоря, господин Дарзак похож был на секретаря моего юного друга и вел себя так, словно ни в чем не мог отказать ему. Даже более того, казалось, будто он работает на него.

Закрытое окно поразило репортера точно так же, как и судебного следователя. Кроме того, Рультабий попросил господина Дарзака повторить ему еще раз весь распорядок этого трагического дня в том виде, в каком мадемуазель Станжерсон и господин Станжерсон восстановили его для следователя. Его в высшей степени заинтересовало то обстоятельство, что они ужинали в лаборатории, и он попросил господина Дарзака дважды повторить, чтобы исключить любые сомнения, то место допроса, где выяснилось, что один только лесник знал о том, что профессор с дочерью будут ужинать в лаборатории, и каким именно образом лесник узнал об этом.

Когда господин Дарзак умолк, я заметил:

– Ну и допрос! Не слишком-то он продвинул дело.

– Да, – согласился господин Дарзак, – теперь, пожалуй, все еще больше запуталось.

– Нет, загадка проясняется, – задумчиво произнес Рультабий.

Глава IX

Репортер и полицейский

Втроем мы двинулись к флигелю. В сотне метров от здания репортер остановил нас и, указав на купу деревьев справа, сказал:

– Вот откуда вышел убийца, когда тайком пробирался во флигель.

И так как между огромными дубами были и другие похожие на эту купы деревьев, я спросил, почему убийца выбрал именно эту, а не какую-нибудь иную. Рультабий обратил наше внимание на тропинку, проходившую мимо этих деревьев, которая вела прямо к двери флигеля:

– Как видите, тропинка усыпана гравием. Злодей неизбежно должен был пройти здесь, потому что на мягкой земле его следов, ведущих во флигель, не обнаружено. А ведь у этого человека нет крыльев. Он, конечно, шел, но ступал по гравию, на котором не остается следов от ботинок. Впрочем, этот гравий топтало множество ног, ведь тропинка ведет напрямик от флигеля к замку. Ну а заросли эти состоят из деревьев, покрытых зеленью даже в холодное время года, – видите, тут лавр и бересклет, – и потому убийца мог спокойно укрыться среди них, дожидаясь подходящего момента, чтобы пробраться во флигель. Спрятавшись здесь, преступник наверняка видел, как вышли господин и мадемуазель Станжерсоны, а затем и папаша Жак. Гравий на дорожке, идущей от вестибюля, доходит почти до окна. Следы человека, которые мы только что видели, петляют параллельно стене – я их уже заметил раньше; они свидетельствуют о том, что ему надо было сделать всего-то два шага, чтобы очутиться у окна прихожей, оставленного открытым папашей Жаком. И там ему ничего не стоило подтянуться на руках и оказаться в прихожей.

– В конце концов, это вполне допустимо! – заметил я.

– «В конце концов, в конце концов»! Почему это в конце концов? – вскипел вдруг Рультабий, охваченный праведным гневом, который я нечаянно спровоцировал. – Почему вы так говорите – «В конце концов, это вполне допустимо»?

Я умолял его не сердиться, но он уже вышел из себя и ничего не желал слушать, заявив, что обожает благоразумных и вечно во всем сомневающихся людей (вроде меня, конечно), которые исподволь, с подходцем приступают к рассмотрению простейших проблем, никогда не решаясь твердо сказать «да» или «нет», так что в конечном счете все их рассуждения приводят к довольно плачевному результату, причем добиться его было бы несложно и в том случае, если бы природа забыла наделить их черепную коробку хоть малой толикой серого вещества. Я даже несколько обиделся, тогда мой юный друг взял меня под руку и примирительно сказал, что имел в виду вовсе не меня и что не следует забывать о том исключительном уважении, которое он ко мне питает.

– Но согласитесь, – продолжал он, – это же граничит с преступлением – не рассуждать логично, наверняка, когда есть такая возможность! Если я в своих умозаключениях не буду опираться на гравий, мне останется уповать на воздушный шар! А наука управляемого воздухоплавания, мой дорогой, еще недостаточно развита, чтобы я включил в игру своего воображения убийцу, который падает с неба! Поэтому не стоит говорить, что та или иная вещь возможна или допустима, когда попросту немыслимо, чтобы дело обстояло иначе. Итак, теперь мы знаем, каким образом человек пролез в окно, знаем мы также и то, в какой именно момент он вошел. Он совершил это во время прогулки господина Станжерсона с дочерью, между пятью и шестью часами. Факт присутствия в лаборатории горничной, только что закончившей уборку Желтой комнаты, в момент возвращения профессора с дочерью в половине второго позволяет нам утверждать, что в это самое время убийцы в комнате под кроватью еще не было, если, конечно, исключить версию соучастия горничной. Что вы на это скажете, господин Робер Дарзак?

Господин Дарзак покачал головой, заявив, что он абсолютно уверен в горничной мадемуазель Станжерсон, что это очень честная и очень преданная служанка.

– Да и потом, в пять часов господин Станжерсон входил в комнату за шляпой дочери! – добавил он.

– Это и впрямь немаловажный факт, – подтвердил Рультабий.

– Убийца, следовательно, влез через окно в тот момент, о котором вы говорите, – заметил я. – Допустим. Почему же в таком случае он закрыл окно, ведь это неизбежно должно было привлечь внимание тех, кто оставил его открытым?

– Вполне вероятно, что окно закрыли не сразу, – ответил юный репортер. – И если убийца действительно закрыл окно, то закрыл он его из-за петли, которую делает тропинка, посыпанная гравием, в двадцати пяти метрах от флигеля, а еще из-за трех дубов, растущих в этом месте.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил господин Робер Дарзак, не отстававший от нас ни на шаг и жадно внимавший Рультабию.

– Я объясню вам это позже, сударь, когда придет время, но, думается, это самое важное из того, что я сказал до сих пор по поводу этого дела, если, конечно, моя гипотеза подтвердится.

– А какова ваша гипотеза?

– Вы никогда о ней не узнаете, если она не подтвердится. Видите ли, дело слишком серьезно, чтобы я мог разбрасываться своими догадками.

– Но у вас есть хоть какое-то предположение? Кто, по-вашему, мог покушаться на жизнь мадемуазель Станжерсон?

– Нет, сударь, кто убийца, я не знаю, но не сомневайтесь, господин Робер Дарзак, я это непременно выясню.

Тут я заметил, что господин Робер Дарзак разволновался, мне даже показалось, что ему не понравилось утверждение Рультабия. Но почему тогда, если он действительно боялся, что убийцу найдут (мысленно спрашивал я самого себя), почему же он все-таки помогал репортеру искать его? У моего юного друга, похоже, сложилось точно такое же впечатление, ибо он вдруг спросил:

– Надеюсь, вы не против того, чтобы я нашел убийцу, господин Робер Дарзак? Это, случаем, не вызовет вашего неудовольствия?

– Ах что вы! Я готов убить его собственными руками! – воскликнул жених мадемуазель Станжерсон с поразившей меня горячностью.

– Я верю вам! – очень серьезно произнес Рультабий. – Но вы не ответили на мой вопрос.

Тут как раз мы подошли к той купе деревьев, о которой репортер только что говорил нам. Я заглянул туда и показал ему совершенно очевидные следы пребывания человека, который здесь прятался. Рультабий снова оказался прав.

– Ну конечно же! – воскликнул он. – Ну конечно, мы имеем дело с человеком во плоти, таким же, как и мы с вами, поэтому все образуется!

Вымолвив это, он попросил у меня бумажный след, который отдал мне на хранение, и приложил его к очень четкому отпечатку ступни под деревьями. Затем распрямился со словами:

– Вот черт!

– Что такое? – насторожился я.

Я думал, что теперь он отправится изучать следы бегства убийцы, идущие от окна прихожей, но он потащил нас далеко влево, заявив, что нечего понапрасну соваться в такую грязищу, что теперь он и так знает весь путь, проделанный убийцей.

– Он дошел до конца стены в пятидесяти метрах отсюда, а потом перепрыгнул через ограду и ров вон там, напротив маленькой тропинки, ведущей к пруду. Это самая короткая дорога, по которой можно выйти из парка и очутиться на берегу пруда.

– А почему вы думаете, что он пошел именно к пруду?

– Да потому что Фредерик Ларсан так и кружит по берегу с самого утра. Должно быть, он нашел там любопытные следы.

Через несколько минут мы уже подходили к пруду.

Это было небольшое водное пространство, вернее, заросшее по краям камышом болотце, на поверхности которого еще плавало несколько жалких, безжизненных листьев кувшинок. Вероятно, великий Фред и видел, как мы приближаемся, однако, судя по всему, мы его мало занимали, ибо, не обратив на нас ни малейшего внимания, он продолжал шевелить концом своей трости что-то, чего мы не могли разглядеть.

– Смотрите-ка, – указал Рультабий, – а вот снова следы бегства убийцы; здесь они огибают пруд, потом возвращаются и наконец исчезают возле самого пруда, как раз перед тропкой, ведущей к большой дороге на Эпине. Ну а дальше – Париж…

– С чего вы так решили? – прервал я его. – Ведь следов убийцы нет больше на тропинке.

– Почему я так решил? А вот взгляните-ка сюда! Это те самые следы, которые я так ждал! – воскликнул он, указывая на вполне отчетливые отпечатки элегантных ботинок. Затем Рультабий обратился к Фредерику Ларсану: – Господин Фред, эти «элегантные» следы остались на дороге с тех самых пор, как совершено преступление?

– Да, молодой человек, да, причем их тщательно исследовали, – ответил Фред, не поднимая головы. – Вот видите, тут есть следы, которые ведут сюда, и есть другие, которые идут отсюда…

– Значит, у этого человека был велосипед! – оживился репортер.

Рассмотрев след от велосипеда, который шел рядом с отпечатками элегантных ботинок на пути туда и обратно, я счел возможным вмешаться.

– Велосипед объясняет исчезновение следов, оставленных грубыми башмаками убийцы, – заметил я. – Убийца в грубых башмаках сел на велосипед… Его сообщник, человек в элегантных ботинках, поджидал его на берегу пруда с велосипедом. А нельзя предположить, что убийца действовал, следуя указаниям человека в элегантных ботинках?

– Нет! Нет! – возразил Рультабий со странной улыбкой. – С самого начала я ждал этих следов. И вот они наконец! Это и есть следы убийцы, и я их вам не отдам!

– А как же быть с теми, другими, от грубых башмаков?

– Это тоже следы убийцы.

– Так, значит, их было двое?

– Нет! Был только один человек, и у него не имелось сообщников…

– Молодец! Молодец! – крикнул со своего места Фредерик Ларсан.

– Смотрите сами, – продолжал юный репортер, показывая на землю, истоптанную грубыми каблуками. – Человек сел здесь и снял башмаки, которые надел, чтобы обмануть правосудие, затем, взяв их, конечно, с собой, он встал уже в своих собственных ботинках и преспокойно добрался пешком до большой дороги, ведя за собой велосипед. Он не мог рискнуть прокатиться на нем по такой скверной тропинке. Впрочем, об этом свидетельствует неглубокий и не очень определенный след от велосипеда, оставленный на тропинке. Если бы на этом велосипеде сидел человек, колеса глубоко вошли бы в мягкую землю… Нет-нет, здесь был только один человек: убийца. И он шел  пешком!

– Браво! Браво! – снова похвалил великий Фред. И вдруг, неожиданно подойдя к нам, он остановился перед господином Робером Дарзаком и сказал: – Если бы у нас был сейчас велосипед, мы могли бы наглядно доказать справедливость рассуждений этого молодого человека, господин Робер Дарзак… Не скажете ли вы, есть ли в замке велосипед?

– Нет, – ответил Дарзак, – велосипеда нет, свой я отвез в Париж четыре дня назад, когда приезжал в замок в последний раз перед покушением.

– Жаль! – проронил Фред весьма холодным тоном. Затем, повернувшись к Рультабию, произнес: – Если и дальше так будет продолжаться, вы увидите, что мы с вами придем к одному и тому же заключению. Имеется ли у вас соображение относительно того, каким образом убийца вышел из Желтой комнаты?

– Да, – молвил мой друг, – такое соображение есть…

– У меня тоже, – продолжал Фред, – должно быть, точно такое же, как у вас. В этом деле все довольно однозначно. Я жду прибытия моего шефа, чтобы поговорить со следователем.

– Вот как! Начальник полиции собирается приехать?

– Да, во второй половине дня, для проведения в лаборатории в присутствии судебного следователя очных ставок всех тех, кто так или иначе сыграл или мог сыграть какую-то роль в этой трагедии. Это будет крайне интересно. Жаль, что вы не сможете туда попасть.

– Я попаду, – заверил его Рультабий.

– В самом деле… вы меня поражаете, молодой человек! – заявил полицейский не без яду. – Из вас со временем вышел бы превосходный сыщик, если бы, конечно, вы следовали определенному методу, а не доверяли бы в такой степени своей интуиции и не подчинялись велению вот этих своих шишечек на лбу. Поверьте, я уже не раз замечал, господин Рультабий: вы слишком много рассуждаете… Вы недостаточно полагаетесь на собственные наблюдения… Что вы, например, можете сказать об окровавленном платке и о красной руке на стене? Вы ведь видели красную руку на стене, а я видел только платок… Ответьте…

– Гм! – молвил несколько озадаченный Рультабий. – Убийца был ранен мадемуазель Станжерсон в руку выстрелом из револьвера!

– Ах, какое грубое, интуитивное заявление! Берегитесь, у вас, на мой взгляд, прямолинейная логика, господин Рультабий, и она может вас подвести, если вы будете так грубо с ней обращаться. Есть множество обстоятельств, при которых следует относиться к ней с осторожностью, подбираться, так сказать, к ней исподволь… Господин Рультабий, вы, конечно, правы, когда говорите о револьвере мадемуазель Станжерсон. Пострадавшая, несомненно, стреляла. Однако вы неправы, когда беретесь утверждать, что она ранила убийцу в руку…

– Я в этом уверен! – воскликнул Рультабий.

Фред невозмутимо продолжал:

– Недостаток наблюдательности! Недостаток наблюдательности! Исследование носового платка, бесчисленные круглые ярко-красные пятнышки – капли крови, которые я обнаружил, идя по следу, – а я установил, что они падали именно в тот момент, когда нога убийцы касалась земли, – все это, бесспорно, свидетельствует о том, что преступник вовсе не был ранен. У него шла носом кровь, господин Рультабий!

Великий Фред говорил вполне веско. Я невольно ахнул.

Репортер, не мигая, глядел на Фреда, а тот с величайшей серьезностью взирал на репортера. И тут Фред вывел заключение:

– Человек, у которого шла носом кровь, вытирал ее рукой и своим платком, затем вытер руку о стену. Это очень важная деталь, – добавил он, – ибо в таком случае убийце, чтобы считаться убийцей, вовсе не обязательно быть раненным в руку!

Рультабий долго думал, потом сказал:

– Есть кое-что поважнее, господин Фредерик Ларсан, чем грубое обращение с логикой; я имею в виду ту самую установку, свойственную некоторым полицейским, что заставляет их от чистого сердца незаметно приспосабливать эту самую логику к нуждам их собственных концепций. Я полагаю, вы не станете отрицать, что у вас уже есть вполне конкретное соображение относительно личности убийцы, господин Фред… И вам вовсе не нужно, чтобы убийца был ранен в руку, иначе соображение ваше потеряет под собой почву… Поэтому вы стали искать и нашли нечто другое. Это очень опасный метод, господин Фред, очень опасный, когда в подтверждение собственной идеи, тем более в таком деле, где речь идет об убийстве, отыскиваются требуемые доказательства! Это может далеко вас завести… Берегитесь судебной ошибки, господин Фред, она подстерегает вас!

И Рультабий, небрежно сунув руки в карманы, тихонько посмеиваясь, уставился своими круглыми глазками на великого Фреда.

Фредерик Ларсан молча разглядывал этого мальчишку, который почитал себя сильнее его. Затем, пожав плечами, поклонился нам и ушел, размашисто шагая и постукивая по камешкам на дороге своей длинной тростью.

Рультабий смотрел ему вслед. Потом, повернувшись к нам, юный репортер с радостным и уже торжествующим видом провозгласил:

– Я его побью! Я превзойду великого Фреда, каким бы искусным он ни был, я всех их побью… Рультабий сильнее их всех! А великий Фред, знаменитый, прославленный, грандиозный Фред, единственный, неповторимый Фред несет несусветную чушь! Несусветную чушь! Несусветную чушь!

Он попытался изобразить антраша, но тут же, не закончив своих хореографических упражнений, внезапно замер. Я проследил за его взглядом: глаза Рультабия были прикованы к господину Роберу Дарзаку; с перекошенным лицом тот глядел на тропинку, сравнивая собственные следы с «элегантными» следами убийцы. РАЗНИЦЫ НЕ БЫЛО НИКАКОЙ!

Мы думали, он лишится чувств, зрачки его, расширившиеся от ужаса, избегали нашего взгляда, а правая рука судорожно теребила темно-русую бородку, обрамлявшую его честное и мягкое лицо, на котором было написано глубокое отчаяние. Потом, наконец взяв себя в руки, он поклонился нам, неузнаваемым голосом сказал, что ему необходимо вернуться в замок, и тут же ушел. Мы проводили его долгим недоумевающим взглядом.

– Вот черт! – вырвалось у Рультабия.

Вид у репортера тоже был подавленный. Он достал из бумажника чистый лист и, как в прошлый раз, вырезал ножницами контур элегантного ботинка убийцы, модель которого осталась здесь, на земле. Затем он приложил этот новый бумажный след к отпечатку ноги господина Дарзака. Совпадение оказалось идеальным. Рультабий встал, снова буркнув:

– Вот черт!

Я не решался вымолвить ни слова, прекрасно понимая всю важность того процесса, который скрывали шишечки на лбу Рультабия.

– А я все-таки верю в то, что господин Робер Дарзак честный человек…

И оживленный репортер потащил меня в харчевню «Донжон», которая виднелась в километре от пруда на дороге возле маленькой рощицы.

Глава X

«Теперь самое время отведать свежатинки»

Вид у харчевни «Донжон» был далеко не шикарный, но мне нравятся такие старые дома с почерневшими от времени и копоти балками, эти постоялые дворы эпохи дилижансов, шаткие строения, от которых вскоре останутся одни лишь воспоминания. Они та самая частица истории, которая связывает нас с прошлым и продолжает его, они вызывают в памяти старинные дорожные сказки тех времен, когда на дорогах вас еще подстерегали опасности и приключения.

Я сразу же понял, что харчевне «Донжон» по меньшей мере два века от роду, а то и больше. Щебень с известкой кое-где уже отвалились, обнажив мощную деревянную основу, все еще отважно поддерживавшую обветшалую крышу. Сама она слегка покосилась, нахлобучившись на свои подпорки, и стала похожа на картуз пьянчужки, съехавший ему на лоб. Железная вывеска над входной дверью постанывала под порывами осеннего ветра. Местный художник изобразил на ней нечто вроде башни с островерхой крышей и фонарем, напоминавшими донжон замка Гландье. Под этой вывеской на пороге стоял мужчина весьма неприветливого вида; судя по складкам, прорезавшим его лоб, и сердито сдвинутым густым бровям, его одолевали довольно мрачные мысли.

Мы подошли к нему вплотную, и только тогда он соизволил заметить нас, осведомившись малообещающим тоном, не надо ли нам чего. То был, несомненно, не слишком любезный хозяин этого заведения. И так как мы выразили надежду пообедать у него, он признался, что не располагает припасами и что ему будет затруднительно исполнить наше желание. При этом в глазах его сквозило явное недоверие, причину которого я не мог разгадать.

– Вам не нужно опасаться нас, – сказал ему Рультабий, – мы не из полиции.

– А я не боюсь полиции, – ответил мужчина. – Я вообще никого не боюсь.

Знаками я попытался дать понять моему другу, что мы хорошо сделаем, если не будем настаивать дальше, однако мой друг, которому, очевидно, во что бы то ни стало хотелось проникнуть в эту харчевню, проскользнул чуть ли не под мышкой у стоявшего в дверях мужчины и очутился в зале.

– Входите, – пригласил он меня, – здесь очень даже симпатично.

И в самом деле, в камине пылал жаркий огонь. Мы подошли поближе и протянули к живительному теплу руки, ибо в то утро уже ощущалось дыхание зимы. Комната была довольно большой, там стояли два внушительных деревянных стола и несколько скамеек; стойку украшали, выстроившись в ряд, бутылки с сиропом и алкоголем. Все три окна выходили на дорогу. Яркий рекламный плакат на стене, на котором красовалась юная парижанка, с дерзким видом поднимавшая свой стакан, прославлял достоинства нового вермута, будто бы вызывающего аппетит. На каминной доске хозяин харчевни расставил множество горшков и кувшинов из керамики и фаянса.

– Какой прекрасный камин! Вот где хорошо поджарить курицу! – заметил Рультабий.

– У нас нет курицы, – заявил хозяин, – даже несчастного кролика – и того нет.

– Я знаю, – промолвил мой друг с явной насмешкой, и это, признаться, удивило меня. – Я знаю, что теперь самое время отведать свежатинки.

Признаюсь, я совсем не понял смысла фразы, произнесенной Рультабием. Почему он сказал этому человеку – «Теперь самое время отведать свежатинки»? И почему хозяин харчевни, стоило ему услышать эту фразу, тихонько выругался, но тут же взял себя в руки и неожиданно покорился необходимости выполнять нашу волю, точно так же, как господин Робер Дарзак, который на все был согласен, после того как услыхал роковые слова: «Дом священника не утратил своего очарования, и сад по-прежнему благоухает»? В самом деле, мой друг обладал, видно, особым даром заставлять людей понимать себя при помощи совершенно непонятных фраз. Я сказал ему об этом, но он лишь улыбнулся в ответ. Мне, разумеется, хотелось бы, чтобы он снизошел до объяснения, в чем тут подвох, но он приложил палец к губам, а это со всей определенностью означало, что он не только сам не желает ничего говорить, но и мне советует помалкивать. Тем временем хозяин, толкнув маленькую дверцу, крикнул, чтобы ему принесли полдюжины яиц и кусок вырезки. Поручение это тотчас было выполнено молодой и весьма привлекательной женщиной с восхитительными белокурыми волосами и огромными, прекрасными и нежными глазами, глядевшими на нас с нескрываемым любопытством.

Хозяин гостиницы довольно грубо прикрикнул на нее:

– Ступай! И если сюда явится «зеленый человек», чтоб я не видел тебя!

Она тут же исчезла. Рультабий взял яйца, которые ему принесли в миске, и мясо, лежавшее на блюде, осторожно поставил все это рядом с собой у камина, снял висевшие у очага сковороду и решето и начал сбивать омлет. Еще он заказал две бутылки хорошего сидра и после этого вовсе перестал обращать внимание на хозяина, точно так же, как тот, казалось, нарочито игнорировал его. На самом же деле хозяин исподтишка то впивался глазами в Рультабия, то с плохо скрываемой тревогой глядел на меня. Мы занялись приготовлением собственного обеда, а хозяин харчевни накрыл для нас стол возле одного из окон.

– Ага, вот и он! – вдруг донесся до меня его шепот.

С перекошенным лицом, не выражавшим ничего, кроме дикой злобы и ненависти, он словно приклеился к окну, устремив взгляд на дорогу. Я и слова не успел вымолвить, как Рультабий, бросив свой омлет, уже присоединился к хозяину, стоявшему у окна. Я последовал примеру друга.

Мужчина в зеленом вельветовом костюме и в круглой фуражке того же цвета преспокойно шагал по дороге, раскуривая трубку. На плече у него висело ружье, и в каждом его движении сквозили едва ли не аристократическая свобода и непринужденность. Незнакомцу было лет сорок пять. В усах и волосах проглядывала седина. Он был отменно красив. И носил пенсне. Поравнявшись с харчевней, он, казалось, засомневался, раздумывая, войти ему или нет, затем, бросив взгляд в нашу сторону и сделав несколько затяжек, тем же беспечным шагом двинулся дальше.

Мы с Рультабием взглянули на хозяина. Его сверкающие глаза, сжатые кулаки, дрожащие губы яснее ясного свидетельствовали о бушевавших в его душе страстях.

– Хорошо сделал, что не вошел сегодня, – просвистел он.

– Кто это? – спросил Рультабий, взбивая омлет.

– «Зеленый человек»! – проворчал владелец харчевни. – Вы его не знаете? Тем лучше для вас. Знакомство незавидное… Ну а вообще-то это лесник господина Станжерсона.

– Похоже, вы его не слишком-то жалуете? – осведомился Рультабий, выливая омлет на сковородку.

– Да его здесь, сударь, никто не любит. Заносчив больно. Похоже, раньше у него было состояние, вот он и злится на всех, кто видит, что теперь ему приходится быть в услужении, чтобы заработать себе на жизнь. Ведь что такое, в конце концов, лесник? Обыкновенный слуга, и только – разве не так? Но честное слово, глядя на него, можно подумать, будто это он хозяин Гландье, будто все эти земли и леса принадлежат ему. Он ни за что не позволит какому-нибудь бедняге позавтракать куском хлеба на траве – как же, трава-то ведь его!

– Он заходит к вам иногда?

– Слишком часто. Но я заставлю его понять, что его личность мне не по душе. Какой-нибудь месяц назад он и знать меня не желал. Харчевня «Донжон» для него как бы не существовала! Времени у него, видите ли, не было! А все дело в том, что он ухаживал тогда за хозяйкой «Трех лилий» в Сен-Мишель. Теперь же, когда милые, видно, поссорились, он ищет, где бы ему досуг скоротать. Волокита, распутник – словом, прескверный тип… Не найдется ни одного порядочного человека, который привечал бы его, этого юбочника! Да взять хотя бы сторожа и его жену из замка – они терпеть не могли этого «зеленого человека»!

– Значит, сторож и его жена, по-вашему, честные люди, сударь?

– Называйте меня «папаша Матье»… Так вот, сударь, они люди честные, это так же верно, как то, что я зовусь Матье.

– Да, но их ведь арестовали.

– Ну и что из этого следует? Впрочем, не хочу вмешиваться в чужие дела…

– А что вы думаете о покушении?

– О покушении на бедную мадемуазель? Хорошая у нас хозяйка, ничего не скажешь, здесь ее все любили. Что я об этом думаю?

– Да, что вы об этом думаете?

– Ничего… и много всего… Но это никого не касается.

– Даже меня? – настаивал Рультабий.

Хозяин харчевни глянул на него искоса, буркнул что-то, потом все-таки промямлил:

– Даже вас…

Омлет был готов, мы сели за стол и молча принялись за еду, но тут входная дверь отворилась, и на пороге показалась опиравшаяся на палку старая женщина, в лохмотьях, с трясущейся головой и седыми волосами, растрепанными космами падавшими на ее перепачканный сажей лоб.

– Ну наконец-то, матушка Молитва! Долгонько же мы вас не видели, – сказал хозяин.

– Я очень хворала, чуть было не померла, – ответила старуха. – Нет ли у вас, случаем, каких-нибудь объедков для Божьей твари?

И она переступила порог харчевни, а следом за ней вошел огромный кот – я даже не подозревал, что существуют такие большие коты. Тварь глянула на нас и испустила такое отчаянное мяуканье, что у меня мурашки побежали по спине. Никогда в жизни не слыхивал я столь отвратительного, мрачного крика.

Словно привлеченный им, за старухой вошел «зеленый человек». Он поздоровался с нами, приложив руку к своей фуражке, и уселся за соседний стол.

– Дайте мне стакан сидра, папаша Матье.

Едва «зеленый человек» переступил порог, папаша Матье так и вскинулся навстречу вновь прибывшему, однако, сдержав себя, ответил:

– Сидра больше нет, последние бутылки я отдал этим господам.

– Тогда дайте мне стакан белого вина, – не выразив ни малейшего удивления, попросил «зеленый человек».

– Белого вина тоже нет, вообще ничего больше нет! – И папаша Матье глухо повторил: – Ничего больше нет!

– Как поживает госпожа Матье?

Услышав эти слова, произнесенные «зеленым человеком», хозяин харчевни сжал кулаки и повернулся к нему с таким свирепым выражением лица, что я подумал: сейчас он его ударит, но папаша Матье просто сказал:

– Спасибо, хорошо.

Итак, молодая женщина с большими нежными глазами, которую мы только что видели, была супругой этого отвратительного, неотесанного грубияна, чьи физические недостатки перекрывались изъяном морального порядка: дикой ревностью.

Хлопнув дверью, хозяин харчевни вышел из комнаты. Матушка Молитва по-прежнему стояла, опершись на свою палку, а кот сидел у ее ног.

– Вы, верно, болели, матушка Молитва, вас не было видно около недели, – сказал «зеленый человек».

– Да, господин лесник. Я поднималась всего раза три, чтобы помолиться святой Женевьеве, нашей милостивой заступнице, а в остатнее время лежала на постели. И никто не ухаживал за мной, кроме Божьей твари!

– А кот не отходил от вас?

– Ни днем ни ночью.

– Вы в этом уверены?

– Как в райской жизни.

– В таком случае как же так получилось, матушка Молитва, что в ночь преступления все слышали крик вашей Божьей твари?

Матушка Молитва подошла к леснику вплотную и ударила о пол палкой:

– Знать ничего не знаю. Только вот что запомни: нет в мире другой такой твари, чтобы так вопить… А представь себе: в ночь преступления я тоже слышала с улицы крик Божьей твари, но ведь кот-то сидел у меня на коленях, господин лесник, и он ни разу не мяукнул, клянусь тебе. И веришь ли, когда я это услышала, я даже перекрестилась, словно учуяла самого дьявола!

Я не спускал глаз с лесника, когда он задавал свой последний вопрос, и вряд ли ошибусь, если скажу, что заметил на его лице гнусную, насмешливую улыбочку.

В этот момент до нас донеслись пронзительные крики. Нам даже показалось, что слышатся глухие удары, словно кого-то били, колотили изо всех сил. «Зеленый человек» встал и решительно шагнул к двери, находившейся рядом с камином, но дверь сама распахнулась, и появившийся на пороге хозяин харчевни заявил:

– Не бойтесь, господин лесник, это у моей жены зубы болят! – И он усмехнулся. – Держите, матушка Молитва, вот требуха для вашего кота, – протянул он старухе пакет.

Та с жадностью схватила его и поспешно удалилась со своим неразлучным животным.

– Так вы ничего не хотите мне налить? – спросил «зеленый человек».

Папаша Матье уже не в силах был сдерживать свою неприязнь:

– Нет для вас ничего! И не будет. Ничего и никогда! Ступайте прочь!

«Зеленый человек» невозмутимо набил свою трубку, раскурил ее и, отвесив нам поклон, вышел. Едва он успел ступить за порог, как Матье захлопнул за ним дверь и, повернувшись к нам, с налитыми кровью глазами, с пеной у рта просипел, угрожая кулаком этой двери, только что закрывшейся за ненавистным ему человеком:

– Уж не знаю, кто вы есть, вы, который пришли ко мне со словами: «Теперь самое время отведать свежатинки», но если вам интересно мое мнение, я скажу: вот он, убийца! – С этими словами папаша Матье тут же покинул нас.

Вернувшись к очагу, Рультабий произнес:

– Ну а теперь пора жарить наш бифштекс. Как вы находите сидр? На мой вкус, хорош, я такой люблю.

В тот день мы больше не видели папашу Матье, гробовое молчание царило в харчевне, когда мы оттуда уходили, оставив на столе пять франков в уплату за наше пиршество.

Рультабий тут же заставил меня отмахать с милю, чтобы обойти владения профессора Станжерсона. Минут десять он простоял у начала маленькой, почерневшей от угольной пыли дорожки, проходившей мимо шалашей угольщиков, расположенных в той части леса святой Женевьевы, которая прилегает к дороге, идущей из Эпине в Корбе, сообщив мне, что убийца наверняка прошел здесь – принимая во внимание состояние его грубых башмаков, – прежде чем проник на территорию поместья и спрятался в зарослях.

– Так вы не думаете, что лесник замешан в этом деле? – спросил я.

– Посмотрим, – ответил он. – То, что говорил о нем хозяин харчевни, нисколько не волнует меня. Он нес эту чушь со зла. И в «Донжон» я вас водил вовсе не из-за «зеленого человека».

Сказав это, Рультабий с большими предосторожностями проскользнул – и я вслед за ним – к строению возле самой ограды, служившему жилищем сторожу и его жене, арестованным в то утро. Через заднее слуховое окошко, оставшееся незакрытым, он с поразившей меня ловкостью пробрался в домик и через каких-нибудь десять минут уже вылез оттуда, вымолвив при этом всего два слова, которые в его устах так много означали:

– Вот черт!

Мы уже направились в замок, когда около ворот началась непонятная суета. Прибыл какой-то экипаж, и из замка вышли встречать его. Указав на человека, вылезавшего из экипажа, Рультабий сказал:

– Это начальник полиции. Сейчас мы увидим, на что способен Фредерик Ларсан и чем он лучше других…

За экипажем начальника полиции следовали еще три экипажа, битком набитые журналистами, которым не терпелось проникнуть в парк. Тогда у ворот поставили двух жандармов, чтобы те никого не пускали. Начальник полиции успокоил журналистов, пообещав в тот же вечер сообщить прессе все возможные сведения – при условии, если это не повредит ходу следствия.

Глава XI,

в которой Фредерик Ларсан объясняет, каким образом убийца смог выйти из Желтой комнаты

Средь множества бумаг, документов, мемуаров, газетных вырезок, следственных материалов относительно тайны Желтой комнаты, которыми я располагаю, есть одна любопытнейшая вещь. Это знаменитое описание допроса всех причастных к этому делу, состоявшегося в тот день после полудня в лаборатории профессора Станжерсона в присутствии начальника полиции. Свидетельством этим мы обязаны перу господина Малена, судейского секретаря, который, подобно судебному следователю, предавался на досуге литературным трудам. Описание должно было войти в книгу под названием «Мои допросы», которая так никогда и не увидела света. Мне передал его сам секретарь вскоре после неслыханной развязки этого процесса, единственного в своем роде во всей судебной летописи.

Вот оно. Это уже не сухой перечень вопросов и ответов. Судейский секретарь нередко излагает свои личные впечатления.

Свидетельство судейского секретаря

«Вот уже час, как мы со следователем находимся в Желтой комнате вместе с подрядчиком, который, следуя планам профессора Станжерсона, строил флигель. Подрядчик пришел вместе с рабочим. Господин де Марке приказал полностью очистить стены, то есть велел рабочему снять наклеенные на них обои. Простучав их заступом и молотком, мы удостоверились, что никакого отверстия в них нет. Пол и потолок мы тоже долго исследовали, но так ничего и не нашли. Да и нечего было находить. Господин де Марке в полном восторге непрестанно повторял:

– Какое дело, господин подрядчик, какое дело! Вот увидите, мы никогда не узнаем, каким образом убийце удалось выйти из этой комнаты!

Тут господин де Марке, лицо которого буквально светилось оттого, что он ничего не мог понять, соизволил вдруг вспомнить, что долг его заключается в обратном, то есть как раз в том, чтобы стараться понять, и позвал жандармского бригадира.

– Бригадир, – сказал он, – ступайте в замок и попросите прийти ко мне сюда, в лабораторию, господина Станжерсона и господина Робера Дарзака, а также папашу Жака и велите вашим людям привести ко мне сторожа и его жену.

Через пять минут все эти лица собрались в лаборатории. Начальник полиции, который только что прибыл в Гландье, тоже пришел к нам. Я сидел за письменным столом господина Станжерсона и уже готов был начать работать, как вдруг господин де Марке произнес маленькую речь, столь же оригинальную, сколь и неожиданную. Он начал так:

– Господа, если вы пожелаете, то мы можем отказаться от старой, испытанной системы допросов, ибо они на этот раз ничего не дадут. Я не собираюсь вызывать вас к себе по очереди, нет. Мы все останемся здесь: господин Станжерсон, господин Робер Дарзак, папаша Жак, сторож и его жена, господин начальник полиции, господин судейский секретарь и я. И пускай все мы окажемся на равных правах, пускай сторож и его жена забудут на время, что они арестованы. Мы просто, так сказать, поговорим! Я позвал вас всех сюда просто побеседовать. Мы находимся на месте преступления – так о чем же нам говорить, как не о самом преступлении? Вот и обсудим его! Давайте это сделаем! Поговорим свободно, выскажем и умные, и глупые вещи. Будем говорить все, что придет нам в голову! Будем действовать без всякого метода, ибо никакой метод нам помочь не в силах. Я обращаю горячую молитву к божественному случаю, случаю на пути нашего познания! Итак, начнем! – Закончив свою речь, он, проходя мимо, шепнул мне тихонько: – А? Каково? Представляете себе, какая сцена! Нет, вы только вообразите! Я сотворю из этого коротенький акт для водевиля. – И он радостно потер руки.

Я перевел взгляд на господина Станжерсона. Надежда, которую, должно быть, пробудило в его душе последнее сообщение врачей, заявивших, что после полученных ранений мадемуазель Станжерсон может остаться в живых, не стерла с этого благородного лица следы величайшего горя.

Человек этот, который уже почти простился навек со своей дочерью, все еще не мог прийти в себя. Его голубые глаза, такие ласковые и ясные, исполнены были невыразимой печали. Мне доводилось несколько раз видеть господина Станжерсона во время общественных церемоний. С первой встречи я был поражен его взглядом, чистым, словно взгляд ребенка, это был сказочный, возвышенный, неземной взгляд изобретателя или безумца.

Во время этих церемоний позади него или рядом с ним всегда стояла его дочь, потому что они, говорят, никогда не разлучаются, работают вместе уже долгие годы. Эта девушка, которой минуло тридцать пять лет, хотя на вид ей не дашь и тридцати, целиком посвятившая себя науке, все еще восхищала своей царственной красотой, оставшейся безупречной, не тронутой ни единой морщинкой и неподвластной ни времени, ни любви. Кто бы мог подумать тогда, что в недалеком будущем я окажусь у ее изголовья со своей писаниной, увижу ее, можно сказать, умирающей и услышу из ее бледных уст рассказ о самом чудовищном и самом таинственном преступлении, о котором мне когда-либо доводилось слышать за время моей службы? Кто бы мог подумать, что я окажусь – вот как сегодня, например, – перед лицом отчаявшегося отца, безуспешно пытающегося дознаться, каким образом убийца его дочери мог ускользнуть от него? К чему же в таком случае подвижническая работа в глухом уединении темных лесов, если и это не может уберечь от великих бедствий, которые ставят человека на край жизни и смерти и уготованы обычно тем, кто подвержен городским страстям?[7]

– Прошу вас, господин Станжерсон, – изрек господин де Марке с важным видом, – встаньте на то самое место, где вы находились, когда мадемуазель Станжерсон покинула вас, направляясь к себе в комнату.

Господин Станжерсон поднялся и, заняв место в пятидесяти сантиметрах от двери в Желтую комнату, без всякого выражения, бесцветным и, я бы даже сказал, мертвым голосом произнес:

– Я находился здесь. Около одиннадцати часов, проведя на лабораторных печах короткий химический опыт, я подвинул свой письменный стол сюда, так как папаше Жаку, который весь вечер чистил кое-какие мои аппараты, нужно было все пространство за моей спиной. Моя дочь работала вместе со мной за одним столом. Когда она встала, поцеловав меня и пожелав спокойной ночи папаше Жаку, ей пришлось с трудом протискиваться между столом и дверью, чтобы попасть к себе в комнату. То есть, иными словами, я был совсем рядом с тем местом, где вскоре совершилось преступление.

– А письменный стол? – вмешался я в этот разговор, следуя пожеланию, высказанному моим шефом. – А письменный стол? Что с ним сталось после того, как вы, господин Станжерсон, услыхали крики “Спасите!” и выстрелы из револьвера?

– Мы оттолкнули его к стене, – ответил папаша Жак, – вот сюда, примерно на то место, где он сейчас стоит, чтобы свободнее было выламывать дверь, господин секретарь…

Я продолжал рассуждать, развивая гипотезу, которой, в общем-то, не придавал особого смысла:

– Значит, письменный стол стоял так близко от комнаты, что человек, выйдя согнувшись из нее и проскользнув под стол, мог остаться незамеченным?

– Вы опять забываете, – устало прервал меня господин Станжерсон, – что моя дочь заперла свою дверь на ключ и на задвижку, что дверь так и осталась запертой, что мы метались у этой двери, пытаясь сломать ее, с того самого мгновения, как началось покушение, что мы ни на минуту не отходили от двери и слышали шум борьбы моей бедной дочери с убийцей, слышали, как хрипела моя несчастная дочь, когда шею ее сжимали пальцы злодея, оставившие на ней кровавые отметины. Нападение было скорым. Но мы подоспели тут же и все время находились непосредственно у этой двери, отделявшей нас от разыгравшейся там трагедии.

Я встал и, подойдя к двери, снова принялся изучать ее тщательнейшим образом. Затем, распрямившись, обескураженно развел руками.

– Но представьте себе такой вариант, – продолжал я, – если бы внутренний щит этой двери был открыт, а сама дверь оставалась бы при этом закрытой, – вот вам и решение загадки! Однако, к несчастью, после внимательного изучения двери становится ясно, что гипотеза эта неприемлема. Это толстая и крепкая дубовая дверь, сделанная из цельного куска древесины… Это сразу видно, несмотря на повреждения, нанесенные теми, кто ее ломал…

– О! – вмешался папаша Жак. – Это старинная и очень солидная дверь, которую перенесли сюда из замка. Таких дверей теперь больше не делают. Нам понадобился вот этот железный брус, чтобы одолеть ее вчетвером, потому что жена сторожа тоже нам помогала, – смелая женщина, ничего не скажешь, господин следователь! Право слово, это сущее несчастье – то, что оба они находятся под арестом!

Как только прозвучал этот полный сострадания и участия протест папаши Жака, тут же снова послышались стоны и жалобы сторожа и его жены. Никогда в жизни не доводилось мне видеть таких плаксивых обвиняемых. Я почувствовал к ним глубокое отвращение[8]

Даже допуская их невиновность, трудно понять, как это два человеческих существа могут до такой степени сломиться под ударом судьбы. Правдивость в такие моменты куда лучше всех этих слез и отчаянных воплей, которые чаще всего оказываются притворными и лживыми.

– Эй! – воскликнул господин де Марке. – Еще раз прошу, довольно реветь! Скажите-ка лучше – это ведь в ваших интересах, – что вы делали под окнами флигеля в тот момент, когда убивали вашу хозяйку? Вы ведь были совсем рядом, когда папаша Жак наткнулся на вас…

– Мы бежали на помощь! – простонали они.

А жена сторожа, не переставая всхлипывать, пронзительным голосом добавила:

– Ах! Если бы он попался нам в руки, этот убийца, да мы бы его тут же прикончили!

Так что нам и на этот раз не удалось вытянуть из них ни единой толковой фразы. Они с жаром продолжали отпираться, призывая в свидетели Господа Бога и всех святых и уверяя, что лежали в своей постели, когда услыхали выстрел из револьвера.

– Да не один был выстрел, а два. Вот видите, вы опять лжете. Если вы слышали один выстрел, то должны были слышать и второй!

– Боже мой, господин следователь, мы услыхали только второй. Наверное, мы еще спали, когда раздался первый…

– Ну уж нет, стреляли два раза! – вмешался папаша Жак. – Я-то знаю, что все патроны в моем револьвере были целы, а потом мы нашли две гильзы и две пули, да и за дверью мы слышали два выстрела – правда, господин Станжерсон?

– Да, – подтвердил профессор, – два выстрела из револьвера. Сначала один – глухой, потом второй – погромче.

– Зачем же вы продолжаете отпираться? – воскликнул господин де Марке, поворачиваясь к сторожу и его жене. – Полиция, по-вашему, глупее вас?! Все говорит о том, что вы были снаружи, возле флигеля, когда произошла трагедия. Что вы там делали? Не хотите сказать? Так вот, ваше молчание свидетельствует о вашем соучастии! И я со своей стороны, – заявил он, обращаясь к господину Станжерсону, – я со своей стороны не могу объяснить исчезновение убийцы иначе как с помощью этих двух сообщников. После того как дверь выбили, – а вы, господин Станжерсон, целиком были заняты вашей прекрасной дочерью, – сторож и его жена помогли бежать этому негодяю, который проскользнул, спрятавшись за них, к окну в прихожей и выпрыгнул в парк. Сторож закрыл за ним и окно, и ставни. Ибо, в конце-то концов, не могли же эти самые ставни закрыться сами собой! Вот к какому выводу я пришел… Если кто-нибудь придумал что-то другое, пусть говорит!

– Этого не может быть, – возразил господин Станжерсон. – Я не верю ни в виновность моих сторожей, ни в их соучастие, хотя и не понимаю, что они делали в парке в такой поздний час. Повторяю: этого не может быть, во-первых, потому что сторож держал лампу и, не сходя с места, стоял на пороге комнаты; во-вторых, потому что сам я, как только была выбита дверь, опустился на колени возле тела моей дочери, а выйти из комнаты или войти в нее через эту дверь нельзя было, иначе как переступив через тело Матильды и задев при этом меня самого! Это немыслимо, утверждаю я, потому что когда папаша Жак и сторож заглянули в комнату и под кровать, как сделал это я, войдя туда, им сразу стало ясно: в комнате никого, кроме моей умирающей дочери, нет.

– Что думаете по этому поводу вы, господин Дарзак, ведь вы еще ничего не сказали? – спросил следователь.

Господин Дарзак ответил, что он ничего не думает.

– А вы, господин начальник полиции?

Господин Дакс, начальник полиции, до этой минуты лишь слушал собравшихся и изучал обстановку. И только теперь наконец он соизволил разжать губы.

– В ожидании, пока отыщут преступника, необходимо установить мотивы преступления. Полагаю, это продвинет нас немного, – заметил он.

– Господин начальник полиции, – поспешил вмешаться господин де Марке, – преступление, как мне кажется, совершено из чувства низкой ревности. Следы, оставленные убийцей, грубый платок и грязный берет – все это наводит на мысль о том, что злодей отнюдь не принадлежит к высшему классу общества. Возможно, сторож и его жена просветят нас на этот счет.

Повернувшись к Станжерсону, Дакс продолжал невозмутимым тоном, который, на мой взгляд, свидетельствует о крепком уме и сильно закаленном характере:

– Мадемуазель Станжерсон собиралась, насколько я понимаю, в скором времени выйти замуж?

Профессор бросил горестный взгляд на господина Робера Дарзака.

– Да, за моего друга, которого я счастлив был бы назвать своим сыном… за господина Робера Дарзака…

– Мадемуазель Станжерсон чувствует себя много лучше и очень скоро оправится от ран. Так что эта свадьба, насколько я понимаю, всего лишь отложена, не так ли, сударь? – продолжал настаивать начальник полиции.

– Надеюсь…

– Как! Вы в этом не уверены?

Господин Станжерсон молчал. Господин Робер Дарзак казался взволнованным, я заметил, как дрожала его рука, державшая цепочку часов, ибо от меня ничего не скроешь. Господин Дакс кашлянул, как это делал господин де Марке, когда бывал в замешательстве.

– Поймите меня, господин Станжерсон, – сказал он, – в таком запутанном деле мы ничего не должны упускать, мы обязаны знать все, вплоть до малейшей, самой незначительной детали, имеющей отношение к пострадавшей… Какая-нибудь мелочь, на первый взгляд сущий пустяк, и то… Что же заставляет вас сомневаться – и это теперь, когда мы почти уверены в возвращении к жизни мадемуазель Станжерсон, – что заставляет вас сомневаться в возможности этой свадьбы? Вы сказали: «Надеюсь». Надежда эта кроет, на мой взгляд, некое сомнение. Почему вы сомневаетесь?

Господин Станжерсон сделал над собой видимое усилие.

– Да, сударь, – признался он в конце концов. – Вы правы. Лучше вам знать это. В противном случае, если я скрою этот факт, он может показаться значительным. Господин Робер Дарзак, я полагаю, придерживается того же мнения.

Господин Дарзак, бледность которого в эту минуту показалась мне совершенно ненормальной, подал знак, что он согласен с профессором. Если господин Дарзак ответил только знаком, то это, думается, потому что он не в силах был произнести ни слова.

– Так знайте, господин начальник полиции, – продолжал господин Станжерсон, – что моя дочь поклялась никогда не оставлять меня и держала свое слово, несмотря на все мои уговоры, поскольку я не раз пытался склонить ее к замужеству, ибо видел в этом свой долг. Мы знаем господина Робера Дарзака с давних пор. Господин Робер Дарзак любит мою дочь. Мне казалось, по крайней мере какое-то время, что он тоже любим, ибо не так давно из уст самой дочери я с радостью узнал, что она наконец согласилась на замужество, которого я желал всей душой. Я уже немолод, сударь, и признаюсь: то был благословенный час, когда я понял, что после моей смерти рядом с мадемуазель Станжерсон останется человек большого сердца, которого я люблю и уважаю за его знания, что он будет любить ее и продолжать вместе с ней нашу общую работу. И вот, господин начальник полиции, за два дня до преступления моя дочь объявила мне, что она не выйдет замуж за господина Робера Дарзака. В чем тут дело, я понятия не имею.

Повисло тягостное молчание. Минута была решающая. Господин Дакс продолжал:

– И мадемуазель Станжерсон никак не объяснила вам своего решения, не сказала, по какой причине?

– Она упирала на то, что теперь слишком стара, чтобы выходить замуж… что она слишком долго ждала… что, хорошенько подумав… Сказала, что она уважает и даже любит господина Робера Дарзака, но что лучше, если все останется, как прежде… Будем продолжать жить по-старому… что она будет счастлива, если узы чистой дружбы, связывающие нас с господином Робером Дарзаком, соединят нас еще теснее, но что, само собой разумеется, о замужестве и речи больше не пойдет.

– Все это довольно странно! – прошептал господин Дакс.

– Странно, – повторил господин де Марке.

– Уверяю вас, с этой стороны, сударь, вы не найдете мотива преступления, – с тусклой, ледяной улыбкой произнес господин Станжерсон.

– Во всяком случае, – не допускающим возражения тоном изрек господин Дакс, – не воровство же является мотивом преступления!

– О! Мы в этом не сомневаемся! – воскликнул судебный следователь.

В этот момент дверь лаборатории распахнулась, и бригадир жандармерии подал судебному следователю визитную карточку. Господин де Марке прочитал, что на ней было написано, и что-то глухо проворчал, затем сказал вслух:

– Ну нет, это уж слишком!

– В чем дело? – спросил начальник полиции.

– Визитная карточка какого-то репортера из газеты “Эпок” – Жозефа Рультабия. На ней написано: “Одним из мотивов преступления была кража!”

Начальник полиции улыбнулся:

– A-a! Молодой Рультабий… Я уже слышал о нем… Он слывет ловкачом… Пускай войдет, господин судебный следователь.

И господина Жозефа Рультабия пригласили войти.

Я познакомился с ним в поезде, на котором сегодня утром мы приехали в Эпине-сюр-Орж. Он чуть ли не силой ворвался к нам в купе и, должен признаться, своими манерами, своей развязностью и самомнением – ему, видите ли, казалось, будто он что-то понимает в деле, в котором и правосудие-то не может разобраться, – сразу вызвал у меня раздражение. Я не люблю журналистов. Это большие путаники, отчаянные головы, от которых следует бежать, как от чумы. Такого сорта люди считают, что им все позволено, и ни к чему не питают уважения. Стоит только, на свое несчастье, дать им малейшую поблажку и подпустить к себе, и уже не знаешь, как от них избавиться, так и жди какой-нибудь неприятности. Этому на вид было никак не больше двадцати, и бесцеремонность, с которой он осмелился расспрашивать нас и спорить с нами, вызвала у меня самое настоящее отвращение. В общем, его манера разговаривать свидетельствовала о том, что он без всякого стеснения издевается над нами. Я отлично знаю, что “Эпок” – орган весьма влиятельный, с которым надо уметь ладить, однако газета эта вполне могла бы обойтись без младенцев в своем редакторском составе.

Итак, господин Жозеф Рультабий вошел в лабораторию, поклонился нам, дожидаясь, пока господин де Марке потребует от него объяснений.

– Вы утверждаете, сударь, – начал тот, – что знаете мотив преступления и против всякой очевидности таковым мотивом считаете кражу?

– Нет, господин судебный следователь, – я вовсе не утверждал этого. Я не говорил, что мотивом преступления была кража, и я так не думаю.

– В таком случае что означает ваше послание?

– Оно означает, что одним из мотивов преступления была кража.

– Что же навело вас на эту мысль?

– А вот что! Соблаговолите пройти со мной.

И молодой человек пригласил нас проследовать за ним в прихожую, что мы и сделали. Там он направился к туалету и попросил господина судебного следователя встать рядом с ним на колени. Свет в туалет проникал через застекленную дверь, а при открытой двери было и вовсе светло, так что можно было разглядеть все. Господин де Марке и господин Жозеф Рультабий опустились на колени у порога. Молодой человек показал одно место на полу, выложенном плиткой.

– Пол в туалете папаша Жак не мыл довольно давно, – сказал он, – о чем свидетельствует слой пыли на нем. А в этом месте, как видите, остался отпечаток двух широких подошв и черной сажи, сопровождающей повсюду следы убийцы. Сажа эта – не что иное, как угольная пыль, покрывающая тропинку, по которой надо пройти, чтобы лесом добраться из Эпине в Гландье. Вам известно, что на этом отрезке пути есть шалаш угольщиков и что там в большом количестве заготавливают древесный уголь. А произошло, должно быть, вот что: убийца проник сюда после полудня, когда во флигеле никого не было, и совершил эту кражу.

– Но какую? Где вы ее обнаружили? И где доказательства этой кражи? – воскликнули мы в один голос.

– На мысль о краже, – продолжал журналист, – меня натолкнуло…

– Вот это! – прервал его господин де Марке, все еще стоявший на коленях.

– Разумеется, – молвил господин Рультабий.

И господин де Марке объяснил нам, что на покрытом пылью полу рядом с отпечатками двух подошв в самом деле осталась свежая отметина от тяжелого прямоугольного пакета и что нетрудно различить следы веревок, которыми он был связан…

– Но вы, очевидно, приходили сюда, господин Рультабий, а между тем я приказал папаше Жаку никого не впускать, ему поручено было охранять флигель.

– Не ругайте папашу Жака, я явился сюда вместе с господином Робером Дарзаком.

– Ах вот как! – воскликнул господин де Марке с явным неудовольствием, бросив при этом косой взгляд в сторону Дарзака, который по-прежнему хранил молчание.

– Когда я увидел отпечаток пакета рядом со следами ног, я уже не сомневался в краже, – продолжал Рультабий. – Вор пришел сюда не с пакетом… Пакет этот он сделал здесь, несомненно сложив туда краденые вещи, и упрятал его в этот угол, намереваясь захватить с собой в момент бегства. Рядом с пакетом он поставил и свои тяжелые башмаки, ибо, посмотрите, к отпечаткам этих башмаков не ведут никакие следы, да и сами башмаки стоят рядышком, – сразу видно: отдыхают пустые. Теперь понятно, почему убийца, бежав из Желтой комнаты, не оставил за собой никаких следов ни в лаборатории, ни в прихожей. Войдя в Желтую комнату в своих башмаках, он, конечно, снял их там, потому что они мешали ему и потому что он не хотел делать лишнего шума. Следы его, когда он входил через прихожую и лабораторию, были смыты впоследствии папашей Жаком – это свидетельствует о том, что убийца проник во флигель через открытое окно в прихожей во время первого отсутствия папаши Жака, до мытья полов, которое имело место в половине шестого.

Сняв, вне всякого сомнения, мешавшие ему башмаки, убийца отнес их в туалет и поставил там, не переступая порога, потому что на полу нет никаких следов – ни от босых ног, ни от какой-либо обуви. Итак, он поставил свои башмаки рядом с пакетом. К этому моменту кража уже была совершена. Затем негодяй возвратился в Желтую комнату и спрятался под кроватью, где отчетливо виден его след на полу и даже на циновке, которая в этом месте немного сдвинута и сильно помята. Волокна соломы, оторванные совсем недавно, также свидетельствуют о пребывании преступника под кроватью.

– Да-да, это нам известно, – сказал господин де Марке.

– Возвращение убийцы под кровать доказывает, что кража была не единственным мотивом появления этого человека, – продолжал удивительный мальчишка-журналист. – Только не говорите мне, что он спрятался там, заметив в окно прихожей то ли папашу Жака, то ли господина Станжерсона с дочерью, возвращавшихся во флигель. Ему гораздо легче было бы забраться на чердак и, затаившись там, дождаться удобного случая, чтобы бежать, если бы в его намерения входил только побег. Нет и нет! Убийце необходимо было попасть в Желтую комнату…

Тут вмешался начальник полиции:

– Неплохо, совсем неплохо, молодой человек! Поздравляю… И если нам пока еще неизвестно, каким образом убийце удалось уйти, мы уже проследили шаг за шагом, как он попал сюда, и видим, что он здесь делал: совершил кражу. Но что же он украл?

– Вещи необычайно ценные, – ответил репортер.

В этот момент мы услыхали крик, раздавшийся в лаборатории. Мы бросились туда и увидели господина Станжерсона. С блуждающим взглядом и трясущимися руками он показал нам на нечто вроде книжного шкафа, который он только что открыл: там было пусто.

В ту же минуту профессор упал в кресло, придвинутое к письменному столу, и простонал:

– Опять, опять меня обокрали… – И крупная одинокая слеза скатилась по его щеке. – Только прошу вас, ни слова не говорите моей дочери… Ей это доставит еще большее огорчение, чем мне… – Глубоко вздохнув, он продолжал горестным тоном, который мне никогда не забыть: – Впрочем, какое это теперь имеет значение? Лишь бы она осталась жива!

– Она будет жить! – с удивительно трогательной интонацией промолвил Робер Дарзак.

– А мы обязательно найдем похищенные вещи, – добавил господин Дакс. – Но что же все-таки хранилось в этом шкафу?

– Двадцать лет моей жизни, – едва слышно произнес знаменитый профессор, – или, вернее, нашей жизни: моей и дочери. Да, самая ценная документация, самые секретные описания наших опытов и трудов, собранные за двадцать лет, были заперты здесь. Это поистине отборные, самые важные бумаги среди стольких других, хранящихся в этой комнате. Поверьте, это невосполнимая потеря не только для нас, но и для всей науки. Все этапы, через которые мне пришлось пройти, чтобы получить неопровержимое доказательство распада материи, были нами тщательнейшим образом описаны, классифицированы, аннотированы, проиллюстрированы фотографиями и рисунками. И все это складывалось здесь. Чертежи трех новых аппаратов, один из которых предназначался для изучения сокращения объема предварительно наэлектризованных тел под воздействием ультрафиолетовых лучей; другой должен был делать видимой потерю электрозаряда под воздействием частиц распавшейся материи, содержащейся в газах, источаемых пламенем при горении; третий – очень изобретательно сконструированный новый электроскоп – дифференцирующий конденсатор; целый сборник документов, отражающих кривую наших поисков основных особенностей промежуточной между весомой материей и невесомым эфиром субстанции; двадцать лет опытов в области внутриатомной химии и малоизученного закона сохранения веса веществ; рукопись, которую я собирался опубликовать под названием “Страдающие металлы”. И много чего другого – всего и не припомнишь. Человек, который приходил сюда, отнял у меня все: и дочь, и мои труды… Сердце и душу мою…

И великий Станжерсон заплакал, как ребенок.

Мы молча стояли вокруг, взволнованные этой безмерной скорбью. Господин Робер Дарзак, прислонившийся к креслу, в которое рухнул профессор, безуспешно пытался скрыть свои слезы. На какое-то мгновение это чуть было не пробудило в моей душе симпатию к нему, несмотря на инстинктивное неприятие, которое вызывали у меня странное поведение и зачастую необъяснимое волнение этого загадочного персонажа.

Один лишь господин Жозеф Рультабий, словно его драгоценное время и возложенная на него здесь, на земле, миссия не позволяли ему пассивно сострадать людской печали, подошел, сохраняя полное спокойствие, к пустому шкафу и, указав на него начальнику полиции, нарушил благоговейное молчание, с которым мы внимали горестным сетованиям великого Станжерсона. Неизвестно зачем он стал объяснять нам, что навело его на мысль о краже; этому, по его словам, способствовало два обстоятельства: обнаруженные им в туалете следы, о которых я упоминал выше, и пустой шкаф в лаборатории. Он говорил, что только заглянул в лабораторию, однако первое, что ему бросилось в глаза, это странная форма шкафа, его несомненная прочность, его железная конструкция, призванная уберечь шкаф от случайного пожара, и, кроме всего прочего, тот факт, что на железной дверце такого шкафа, само предназначение которого – сохранность вещей, представляющих особую ценность, висел ключ. Обычно сейфы держат не для того, чтобы оставлять их открытыми… В конечном счете этот самый ключик с очень сложной медной головкой и привлек, по словам господина Жозефа Рультабия, его внимание, а наше, наоборот, усыпил. У всех остальных, то есть у нас, кто уже вышел из детского возраста, само наличие ключа в замке порождает чувство успокоенности, тогда как у господина Жозефа Рультабия, несомненного гения – как говорит Жозе Дюпюи в своем романе “Пятьсот миллионов гладиаторов”: “Что за гений! Что за дантист!” – наличие ключа в замочной скважине вызвало мысль о краже. И вскоре мы узнали почему.

Но прежде чем поведать вам об этом, я должен сообщить, что господин де Марке показался мне не в меру задумчивым – очевидно, он не знал, радоваться ему тому обстоятельству, что скромный репортер помог правосудию сделать новый шаг в расследовании этого дела, или огорчаться, что шаг этот сделан не им самим. В нашей профессии такие досадные промашки – не редкость, однако мы не имеем никакого права проявлять малодушие и должны переступать через свое самолюбие, когда речь идет о всеобщем благе. Поэтому господин де Марке сумел преодолеть себя и счел вполне уместным присоединить наконец свои комплименты к похвалам господина Дакса, который не скупился на них, буквально превознося господина Рультабия. Мальчишка только пожал плечами и сказал:

– Да будет вам!

Я бы с удовольствием влепил ему пощечину, особенно после того, как он добавил:

– Хорошо бы, сударь, спросить господина Станжерсона, у кого обычно хранился этот ключ!

– У моей дочери, – ответил господин Станжерсон. – И с этим ключом она никогда не расставалась.

– А! Тогда это меняет дело и никак уже не соответствует концепции господина Рультабия! – воскликнул господин де Марке. – Если ваша дочь никогда в жизни не расставалась с ключом, убийца, стало быть, поджидал в эту ночь мадемуазель Станжерсон в ее комнате, чтобы украсть у нее этот ключ, и кража могла иметь место лишь после покушения! Однако после него в лаборатории находились четыре человека! Нет, я больше ничего не понимаю! – И господин де Марке повторил с неистовой яростью, знаменовавшей для него вершину упоения, ибо не помню, говорил ли я вам, что он никогда не бывал так счастлив, как в те минуты, когда ничего не понимал: – Решительно ничего! Это какой-то замкнутый круг!

– Кража, – возразил репортер, – могла произойти лишь до покушения. В этом нет сомнений по причине, известной вам, и еще по ряду других причин, известных мне. А кроме того, когда убийца проник во флигель, у него уже был ключ с медной головкой.

– Это попросту невозможно, – тихонько сказал господин Станжерсон.

– Очень даже возможно, сударь, и вот вам веское доказательство.

С этими словами чертенок вытащил из кармана номер газеты “Эпок”, датированный 21 октября (напоминаю, что преступление было совершено в ночь с 24-го на 25-е), и, показав нам объявление, прочитал его:

– “Вчера в магазине “Лув” была потеряна дамская сумочка из черного атласа. В ней находились различные предметы, в том числе маленький ключик с медной головкой. Лицу, нашедшему его, гарантировано большое вознаграждение. Это лицо должно писать до востребования, почтовое отделение 40, М.А.Т.И.С.Н.”.

Не скрывается ли под этими буквами мадемуазель Станжерсон? И этот ключ с медной головкой – не тот ли самый? Я всегда читаю объявления. В моем ремесле, так же как и в вашем, господин судебный следователь, очень полезно читать мелкие личные объявления… Сколько там кроется всяких интриг! И ключей к интригам, которые не всегда, конечно, бывают с медными головками, но зато представляют неоспоримый интерес. В частности, это объявление поразило меня тем, что женщина, потерявшая ключ – предмет нисколько не компрометирующий, окружала себя такой таинственностью. И посмотрите, как она дорожила своим ключом! Обещала большое вознаграждение! Я стал думать об этих буквах: М.А.Т.И.С.Н. Первые четыре тут же навели меня на мысль об имени. “Разумеется, – размышлял я, – Мати, Матильда… Женщина, потерявшая ключ с медной головкой вместе со своей сумочкой, зовется Матильдой!..” Однако я никак не мог разгадать последние две буквы. Поэтому, бросив газету, я занялся другим делом… Но когда четыре дня спустя вечерние выпуски появились с огромными титрами, возвещавшими о покушении на МАДЕМУАЗЕЛЬ МАТИЛЬДУ СТАНЖЕРСОН, имя Матильда само по себе без всяких усилий с моей стороны тут же напомнило мне о буквах в объявлении. Немного заинтригованный, я попросил в секретариате номер от того числа. Из памяти выпали последние две буквы: С. Н. Когда я их увидел, то не мог удержаться и вскрикнул: “Станжерсон!” Вскочив в фиакр, я бросился к почтовому отделению № 40. Я спросил: “Нет ли у вас письма, адресованного на имя М.А.Т.И.С.Н.?” Служащий ответил мне: “Нет!” И так как я настаивал, просил, умолял его поискать получше, он сказал: “Помилуйте, сударь, что за шутка! Да, у меня было одно письмо с инициалами М.А.Т.И.С.Н., но я отдал его три дня назад даме, которая пришла за ним. Сегодня являетесь вы и, в свою очередь, требуете это письмо. А позавчера какой-то господин с такой же малоприятной настойчивостью тоже его требовал! Что за шутки, говорю? Надоело…”

Мне хотелось расспросить служащего о тех двух лицах, которые уже приходили за этим письмом, но то ли он решил отделаться от меня, сославшись на профессиональную тайну, – ему, конечно, казалось, что он и без того уже слишком много сболтнул, – то ли его и в самом деле вывел из себя возможный розыгрыш, только он не пожелал мне ответить…

Рультабий умолк. Мы все тоже молчали. Каждый, наверное, пытался сделать какие-то выводы из этой странной истории с письмом до востребования. И в самом деле, теперь, казалось, было ясно, что мы держали в руках прочную нить, которая позволит нам распутать это непостижимое дело.

Наконец господин Станжерсон произнес:

– В общем-то почти с уверенностью можно сказать, что моя дочь потеряла ключ и не хотела говорить мне об этом, чтобы не волновать меня, и что она просила того или ту, кто найдет этот ключ, написать ей до востребования. Она, очевидно, боялась дать наш адрес, опасаясь, как бы я не узнал таким образом о потере ключа. Это вполне логично и вполне естественно. Ибо однажды меня уже обокрали, сударь!

– Где? И когда? – спросил начальник полиции.

– О! Много лет назад в Америке, в Филадельфии. Из лаборатории у меня украли секрет двух изобретений, которые могли бы составить счастье целого народа, став его достоянием… Я так никогда и не узнал, кто был вором, мало того, я никогда не слышал никаких разговоров о самом предмете этой кражи, – вероятнее всего потому, что, стремясь сорвать расчеты того, кто меня ограбил, я предал огласке оба своих изобретения, сделав невозможным плагиат. Именно с тех пор я и стал подозрительным и потому наглухо запираюсь, когда работаю. Решетки на окнах, уединенность флигеля, шкаф, который я сам заказал, специальный замок, единственный ключ – все это результат моих страхов, возникших не на пустом месте, уверяю вас: печальный опыт научил меня этому.

– Очень интересно! – заявил господин Дакс, а господин Жозеф Рультабий спросил, известно ли что-нибудь господину Станжерсону или папаше Жаку об утерянной сумочке.

Выяснилось, что ни тот ни другой вот уже несколько дней не видели сумочки мадемуазель Станжерсон. Буквально через несколько часов из уст самой мадемуазель Матильды мы узнали, что эту сумочку у нее украли или она сама ее потеряла и что все произошло именно так, как говорил ее отец. Она подтвердила, что 23 октября пошла в почтовое отделение № 40, и ей вручили там письмо, которое, по ее словам, было послано каким-то злым шутником. Она тотчас же сожгла странное послание.

Возвращаясь к нашему допросу или, вернее, к нашему разговору, я должен сообщить, что, когда начальник полиции спросил господина Станжерсона, при каких обстоятельствах его дочь отправилась в Париж 20 октября, то есть в день утери сумочки, мы узнали, что Матильда поехала в столицу “в сопровождении господина Робера Дарзака, что в замке с тех пор его не видели и что он появился там лишь на следующий день после покушения”. Тот факт, что господин Робер Дарзак был рядом с мадемуазель Станжерсон в магазине “Лув”, когда исчезла сумочка, не мог пройти незамеченным и вызвал, надо прямо сказать, большой интерес.

Беседа между представителями судебной власти, обвиняемыми, свидетелями и журналистом подходила к концу, когда случилось нечто совершенно из ряда вон выходящее, под стать самому настоящему театральному трюку, что не могло не понравиться господину де Марке. Явился жандармский бригадир с известием, что Фредерик Ларсан просит разрешения войти. Его тут же впустили в лабораторию. В руках у него была пара грубых башмаков, покрытых илом, которые он бросил на пол.

– Вот, – заявил он, – башмаки, в которые был обут злоумышленник! Узнаете их, папаша Жак?

Папаша Жак склонился над этой пропахшей болотом кожей и с изумлением узнал свою старую обувь, давно выброшенную за негодностью и пылившуюся в каком-то углу на чердаке. Это повергло старика в такое смятение, что ему пришлось высморкаться, чтобы хоть как-то справиться со своим волнением.

Тогда, указав на платок, который держал в руках папаша Жак, Фредерик Ларсан изрек:

– А вот и носовой платок, удивительно похожий на тот, который был найден в Желтой комнате.

– Ах! Да знаю я, – вымолвил папаша Жак, весь дрожа. – Они, почитай, одинаковые.

– И наконец, – продолжал Фредерик Ларсан, – старый баскский берет, также обнаруженный в Желтой комнате, вполне мог некогда красоваться на голове у папаши Жака. Все это, господин начальник полиции и господин судебный следователь, доказывает, на мой взгляд… Да успокойтесь же, старина… – обратился он к папаше Жаку, едва державшемуся на ногах. – Все это доказывает, на мой взгляд, что убийца хотел скрыть свое истинное лицо. Сделал он это достаточно грубыми средствами – или, во всяком случае, они нам представляются таковыми, так как мы уверены в том, что папаша Жак не убийца, ибо он не отходил от господина Станжерсона. Но вообразите себе, что было бы, если бы господин Станжерсон не задержался в тот вечер так долго, если бы, простившись с дочерью, он вернулся в замок, если бы мадемуазель Станжерсон убили в то время, когда в лаборатории никого уже не было, и если бы папаша Жак спал у себя на чердаке! Никто бы не усомнился, что папаша Жак и есть убийца! Своим спасением он обязан тому обстоятельству, что трагедия разразилась слишком рано: из-за полнейшей тишины, царившей в лаборатории, убийца наверняка подумал, что там уже никого нет и что пришел момент действовать. Человек, который сумел столь таинственным образом проникнуть сюда, тщательно все подготовив, чтобы бросить тень подозрения на папашу Жака, несомненно, был своим в доме. В котором часу он пробрался сюда? После полудня? Вечером? Не могу вам сказать… Человек, хорошо знающий и людей, и обстановку в этом флигеле, проник в Желтую комнату в нужное ему время.

– Не мог же он все-таки войти сюда, когда в лаборатории кто-то был! – воскликнул господин де Марке.

– Полноте, откуда мы знаем? – возразил Ларсан. – В лабораторию подавали ужин, ходила взад-вперед прислуга… К тому же вы забываете о химическом опыте, который проводился между десятью и одиннадцатью часами; господин Станжерсон, его дочь и папаша Жак находились тогда возле печи… вот в этом углу, у камина… Кто знает, может, убийца… свой человек… воспользовался этим моментом и проскользнул в Желтую комнату, предварительно сняв обувь в туалете?

– Это маловероятно! – заметил господин Станжерсон.

– Разумеется, но не невозможно… Поэтому я ничего не утверждаю. Что же касается его ухода, то это совсем другое дело! Каким образом он сумел бежать? Самым что ни на есть естественным!

На какое-то мгновение Фредерик Ларсан умолк. Мгновение это показалось нам вечностью. И с вполне понятным лихорадочным нетерпением мы ожидали, когда он заговорит снова.

– Я не входил в Желтую комнату, – продолжал Фредерик Ларсан, – но, полагаю, вы убедились в том, что выйти из нее можно только через дверь. Убийца так и сделал. Ведь если невозможно иное, значит, было именно так! Он совершил преступление и вышел через дверь! Когда? А тогда, когда это было легче всего: в тот момент, когда это наиболее объяснимо, настолько объяснимо, что другого объяснения и быть не может. Рассмотрим же моменты, последовавшие за преступлением. Момент первый, когда возле двери стоят господин Станжерсон и папаша Жак, готовые преградить дорогу убийце. Момент второй, когда папаша Жак отсутствует некоторое время и господин Станжерсон находится у двери один. Третий момент, когда к господину Станжерсону присоединяется сторож. Четвертый момент, когда возле двери суетятся господин Станжерсон, сторож, его жена и папаша Жак. Пятый момент, когда дверь выбита и Желтая комната наполнена людьми. Момент, когда бегство наиболее объяснимо, является в то же время моментом, когда возле двери остается самое малое количество людей. И есть момент, когда остается лишь один человек, тот самый момент, когда возле двери стоит только господин Станжерсон. Если, конечно, не принимать во внимание возможность молчаливого соучастия папаши Жака, но я лично ее исключаю, ибо папаша Жак не стал бы покидать флигель и проверять окно Желтой комнаты, если бы видел, как дверь открывается и из нее выходит убийца. Значит, дверь открылась, только когда господин Станжерсон остался один, и человек этот вышел. Здесь мы должны признать, что у господина Станжерсона имелись весьма веские причины, чтобы самому не преградить дорогу убийце или не позвать кого-то остановить его, ибо он позволил ему дойти до окна в прихожей и сам закрыл за ним это окно! А так как папаша Жак вот-вот должен был вернуться и надо было, чтобы к этому моменту все оставалось в прежнем виде, получившая ужасные ранения мадемуазель Станжерсон нашла в себе силы, наверняка выполняя просьбу отца, и снова закрыла дверь Желтой комнаты на ключ и на задвижку, прежде чем при последнем издыхании рухнуть на пол… Мы не знаем, кто совершил преступление, мы не знаем, жертвами какого негодяя стали господин и мадемуазель Станжерсоны, но нет ни малейшего сомнения в том, что они-то это знают! Тайна эта, наверное, ужасна, раз отец без колебаний оставил умирающую дочь за дверью, которую она сама за собой и закрыла, действительно ужасна, раз он позволил уйти убийце… Но другой возможности объяснить бегство преступника из Желтой комнаты попросту не существует!

В тишине, которая воцарилась после столь драматического и предельно ясного объяснения случившегося, было что-то жуткое. Все мы сильно переживали за прославленного профессора, загнанного таким образом в тупик безжалостной логикой Фредерика Ларсана и вынужденного либо признаться и рассказать нам о своих муках, либо молчать, что было бы еще более страшным признанием. Внезапно мы стали свидетелями того, как человек этот, похожий на изваяние скорби, встал и поднял руку с таким торжественным видом, что мы склонили головы, словно при виде чего-то священного. Громовым голосом, который, казалось, отнял у него последние силы, он произнес следующие слова:

– Клянусь головой моей умирающей дочери, что я не отходил от этой двери с того самого момента, как услышал отчаянный крик моей девочки, что дверь эта не открывалась, пока я оставался в лаборатории один, и что когда мы наконец проникли в Желтую комнату – трое моих слуг и я, – убийцы там уже не было! Клянусь, что я не знаю его!

Надо ли говорить, что, несмотря на торжественность этой клятвы, мы ни на минуту не поверили словам Станжерсона? Фредерик Ларсан только что приоткрыл нам истину, и мы не собирались так скоро расставаться с ней.

Когда после этого господин де Марке объявил нам, что разговор окончен, и мы уже собирались покидать лабораторию, юный репортер, тот самый мальчишка Жозеф Рультабий, подошел к господину Станжерсону, с величайшим почтением взял его руку, и я слышал, как он сказал:

– Я верю вам, сударь!»

На этом я заканчиваю цитировать рассказ господина Малена, судейского секретаря из Корбе, о котором считал своим долгом упомянуть. Читатель, конечно, понимает, что все случившееся в лаборатории было мне сразу же, причем с предельной точностью, изложено самим Рультабием.

Глава XII

Трость Фредерика Ларсана

Я собирался покинуть замок не раньше шести часов вечера, намереваясь взять с собой статью, которую мой друг писал наспех в маленькой гостиной, предоставленной в наше распоряжение господином Робером Дарзаком. Репортер должен был ночевать в замке, пользуясь совершенно необъяснимым гостеприимством господина Робера Дарзака, на которого господин Станжерсон переложил в эти тяжкие минуты все домашние хлопоты. И тем не менее мой друг во что бы то ни стало хотел проводить меня на вокзал в Эпине. Когда мы шли парком, он сказал мне:

– Фредерик Ларсан и в самом деле очень силен и полностью заслужил свою репутацию. Знаете, как ему удалось отыскать башмаки папаши Жака? Возле того места, где мы заметили «элегантные» следы и исчезновение отпечатков грубых башмаков, прямоугольная вмятина в рыхлой земле говорила о том, что там недавно лежал камень. Ларсан стал искать этот камень, но так и не нашел и сразу же сообразил, что убийца воспользовался им, для того чтобы утопить на дне пруда башмаки, от которых хотел избавиться. Расчет Фреда оказался правильным, и его поиски увенчались успехом. Я это упустил; правда, мысли мои к тому времени уже были заняты другим, ибо чрезмерное количество ложных следов, оставленных убийцей, размер черных отпечатков, соответствующих размеру ноги папаши Жака, – а это мне удалось проверить незаметно для него на полу в Желтой комнате, – все это убеждало меня в том, что убийца хотел навлечь подозрение на старого слугу. Потому-то, если помните, я и сказал ему, что раз в этой роковой комнате найден берет, он непременно должен быть похожим на его собственный, и описал носовой платок, в точности такой же, каким, я видел, пользовался он. В этом мы с Ларсаном полностью согласны, но дальше расходимся во взглядах, и ЭТО, ВЕРНО, БУДЕТ УЖАСНО, так как он от чистого сердца собирается совершить ошибку – и мне придется вести борьбу с ним, но какими средствами?

Меня поразил крайне серьезный тон моего юного друга, когда он произносил эти последние слова.

А он еще раз повторил:

– ДА, УЖАСНО, УЖАСНО! Только разве и в самом деле нет никаких средств для борьбы, если есть идея?

В этот момент мы проходили мимо замка с задней его стороны. Близилась ночь. Одно окно на втором этаже было приоткрыто. Оттуда струился слабый свет и доносились неясные звуки, которые привлекли наше внимание. Мы подошли поближе и спрятались в дверном проеме, находившемся как раз под самым окном. Рультабий тихо сказал мне, что это окно спальни мадемуазель Станжерсон. Звуки, которые заставили нас насторожиться, смолкли, но вскоре возобновились. То были приглушенные стоны, жалобные вздохи… Нам удалось разобрать только три слова: «Мой бедный Робер!» Положив руку на мое плечо, Рультабий прошептал мне на ухо:

– Если бы удалось узнать, что именно говорится сейчас в этой комнате, мое расследование очень скоро подошло бы к концу…

Он огляделся вокруг. Нас окутывал вечерний сумрак, мы не видели ничего, кроме узкой, простиравшейся за замком лужайки, которую окаймляли деревья. Вздохи опять прекратились.

– Раз ничего нельзя услышать, – продолжал Рультабий, – надо попытаться по крайней мере увидеть…

И он потащил меня куда-то, делая знаки, чтобы я шагал как можно тише. Пройдя лужайку, мы очутились у светлого ствола мощной березы, белая вершина которой терялась где-то во мраке. Береза эта росла как раз напротив интересовавшего нас окна, и ее нижние ветки были примерно на уровне второго этажа замка. Взобравшись на них, наверняка можно было увидеть то, что происходило в спальне мадемуазель Станжерсон; на это и надеялся Рультабий, ибо, наказав мне стоять тихо, он обхватил ствол своими крепкими молодыми руками и стал карабкаться вверх. Вскоре он исчез в ветвях и наступила полнейшая тишина.

Там, напротив меня, полуоткрытое окно было по-прежнему освещено. На светлом фоне я не видел ни одной тени. Дерево надо мной безмолвствовало, я ждал, и вдруг до слуха моего донеслись такие слова:

– После вас!

– Нет, прошу вас, я – после!

Наверху, у меня над головой, кто-то разговаривал, соперничая в учтивости, и каково же было мое удивление, когда на гладкой поверхности ствола я увидел две человеческие фигуры, которые вскоре соскочили на землю! Рультабий поднялся туда один, а спустился вдвоем!

– Добрый вечер, господин Сенклер!

Передо мной был Фредерик Ларсан… Полицейский уже занял наблюдательный пункт, когда мой юный друг взобрался туда, полагая, что будет один… Впрочем, ни тот ни другой не обратили внимания на мое изумление. Я понял так, что, находясь на своем посту, они наблюдали исполненную нежности и отчаяния сцену между мадемуазель Станжерсон, распростертой на своей постели, и господином Дарзаком, стоявшим на коленях у ее изголовья. И каждый из наблюдателей уже, казалось, с крайней осторожностью делал определенные выводы, причем прямо противоположные. Легко догадаться, что сцена эта произвела большое впечатление на Рультабия, настроив его в пользу господина Робера Дарзака, зато, по мнению Ларсана, она лишний раз подтверждала отменное лицемерие, в искусстве которого жениху мадемуазель Станжерсон не было равных…

Когда мы уже подходили к воротам парка, Ларсан спохватился.

– Моя трость! – воскликнул он.

– Вы потеряли свою трость? – спросил Рультабий.

– Нет, – ответил полицейский. – Я просто забыл ее там, возле дерева…

И он покинул нас, сказав, что скоро вернется…

– Вы обратили внимание на трость Фредерика Ларсана? – спросил репортер, когда мы остались одни. – Трость совсем новая, и раньше я никогда ее у него не видел… К тому же он очень дорожит ею, буквально не расстается с ней… Можно подумать, что он боится, как бы она не попала в чужие руки… До этого дня я никогда не видел у Фредерика Ларсана трости… Где он ее нашел? Согласитесь, это ненормально: человек, который никогда прежде не ходил с тростью, на другой день после преступления в Гландье и шага не желает ступить без этой самой трости. Вспомните, когда мы прибыли в замок, он, заметив нас, сразу же положил часы в карман и поднял с земли свою трость – жест довольно странный, и, сдается мне, я совершенно напрасно не придал ему никакого значения!

Тем временем мы вышли из парка. Рультабий умолк… Но мысль его наверняка была прикована к трости Фредерика Ларсана. И в самом деле, когда мы уже спускались по склону к Эпине, он вдруг сказал:

– Фредерик Ларсан приехал в Гландье раньше меня; он начал свое расследование раньше меня; у него было время узнать вещи, которые я не знаю, и обнаружить то, что мне пока не известно… Где он нашел эту трость? – Потом, помолчав, добавил: – Не исключено, что его подозрения – и не подозрения даже, а рассуждения, – недвусмысленно направленные против Робера Дарзака, подкрепляются чем-то реальным, осязаемым, что сам он может потрогать рукой, а я – нет… Неужели это трость? Где, черт побери, он отыскал ее?

В Эпине минут двадцать надо было ждать поезда, и мы зашли в кафе. Почти в ту же минуту дверь снова отворилась, и на пороге появился Фредерик Ларсан, размахивающий пресловутой тростью…

– Я нашел ее! – со смехом сказал он.

Мы все трое сели за столик. Рультабий глаз не спускал с трости, он был настолько поглощен своими мыслями, что даже не заметил знака, который Ларсан подал одному из железнодорожных служащих, совсем молоденькому мальчишке, чей подбородок украшала светлая, плохо подстриженная бородка. Служащий встал, расплатился, отвесил поклон и вышел. Я бы и сам не придал никакого значения этому знаку, если бы не выпало случая вспомнить о нем несколькими днями позже, когда в одну из самых трагических минут этого повествования на горизонте снова появилась светлая бородка. Тогда-то я и узнал, что это был один из агентов Ларсана, которому тот поручил вести наблюдение за передвижением пассажиров на вокзале в Эпине-сюр-Орж, ибо Ларсан не оставлял без внимания ничего из того, что могло бы сослужить ему службу.

Я перевел глаза на Рультабия.

– Послушайте, господин Фред, – завел он разговор, – с каких же это пор вы обзавелись тростью? Я всегда видел вас разгуливающим руки в карманах!

– Мне ее подарили, – ответил полицейский.

– И не так давно, – продолжал настаивать Рультабий.

– Нет, совсем недавно, в Лондоне…

– Верно, вы же только что вернулись из столицы Англии, господин Фред… А можно взглянуть на вашу трость?

– Почему же нет?

И Фред передал трость Рультабию. Это была желтая бамбуковая трость, толстая и крючковатая, с золотым ободком.

Рультабий тщательно исследовал ее.

– Как же так, – насмешливо сказал он, подняв голову, – в Лондоне вам подарили французскую трость!

– Вполне возможно, – невозмутимо ответствовал Фред.

– Взгляните на марку, здесь маленькими буквами написано: «Кассет, шесть-бис, площадь Оперы…»

– Посылают же в Лондон отбеливать свои сорочки, – заметил Фред. – Почему же англичане не могут покупать свои трости в Париже?

Рультабий вернул трость. Проводив меня в мое купе, он спросил:

– Вы запомнили адрес?

– Да. Кассет, шесть-бис, площадь Оперы… Можете рассчитывать на меня, завтра утром я дам вам знать.

В самом деле, в тот же вечер я побывал в Париже у господина Кассета, торговавшего зонтами и тростями, и написал своему другу следующее:

«Мужчина, по приметам в точности похожий на господина Робера Дарзака – тот же рост, слегка сутулый, та же темно-русая бородка, непромокаемый плащ, котелок, – купил трость, какая нас интересует, в день преступления около восьми часов вечера.

За последние два года господин Кассет не продал ни единой трости, подобной этой. Трость Фреда совсем новая. Стало быть, речь идет именно о той, которая у него. Сам он не мог ее купить, потому что находился в то время в Лондоне. Так же как и вы, я думаю, что он нашел ее и что она каким-то образом связана с господином Робером Дарзаком… Однако в таком случае, если, как вы утверждаете, убийца находился в Желтой комнате с пяти часов или даже с шести, а трагедия произошла лишь около полуночи, покупка этой трости обеспечивает господину Роберу Дарзаку неоспоримое алиби».

Глава XIII

«Дом священника не утратил своего очарования, и сад по-прежнему благоухает»

Через неделю после описанных мною событий, а точнее 2 ноября, дома, в Париже, я неожиданно получил такую телеграмму:

«Приезжайте в Гландье первым же поездом. Захватите револьверы. С дружеским приветом Рультабий».

Помнится, я уже говорил вам, что в ту пору, будучи молодым адвокатом-стажером, я практически не вел никаких дел и являлся в суд скорее для того, чтобы освоиться со своими профессиональными обязанностями, чем защищать униженных и обездоленных. Поэтому я ничуть не удивился тому, что Рультабий так свободно распоряжается моим временем, к тому же он прекрасно знал, насколько мне интересны были его журналистские приключения вообще и в особенности дело в замке Гландье. Вот уже неделю я следил за ним по разноречивым толкам газет и очень коротеньким сообщениям Рультабия в газете «Эпок». Из его сообщений стала известна история с бараньей костью, из них мы также узнали, что анализ бараньей кости подтвердил присутствие на ней человеческой крови; на ней были найдены свежие следы крови мадемуазель Станжерсон, но, кроме того, еще и кровь, оставшаяся от прежних преступлений, давностью в несколько лет…

Вы, конечно, понимаете, что об этом писали газеты всего мира. Никогда еще ни одно нашумевшее преступление не вызывало такого интереса. А между тем у меня складывалось впечатление, что расследование топчется на месте, поэтому я очень обрадовался, получив приглашение моего друга приехать к нему в Гландье. Правда, меня несколько смущала фраза: «Захватите револьверы».

Любопытство мое было возбуждено до предела. Если Рультабий телеграфировал мне, чтобы я привез револьверы, значит, он предполагал, что представится случай воспользоваться ими. А я, должен признаться, вовсе не герой. Но что поделаешь! В тот день речь шла о друге, который, судя по всему, испытывал затруднения и, несомненно, звал меня на помощь, поэтому я ничуть не колебался и, удостоверившись, что единственный револьвер, которым я располагал, заряжен, отправился на Орлеанский вокзал. Однако по дороге подумал, что один револьвер – это все-таки мало, ведь Рультабий в своей телеграмме требовал револьверы во множественном числе. Тогда я зашел к оружейнику и купил превосходный маленький пистолет, радуясь возможности сделать подарок моему другу.

Я надеялся встретиться с Рультабием на вокзале в Эпине, но его там не оказалось. Однако меня ждал кабриолет, и вскоре я добрался до Гландье. У ворот не было ни души. И только на пороге самого замка я увидел моего юного друга. Он радостно помахал мне рукой и бросился горячо обнимать меня, не преминув справиться о моем здоровье.

Когда мы очутились в маленькой гостиной со старинной мебелью, о которой я уже рассказывал, Рультабий усадил меня и сразу же сказал:

– Дело плохо!

– Что именно плохо?

– Все! – И, придвинувшись ко мне, он прошептал мне на ухо: – Фредерик Ларсан в открытую идет против господина Робера Дарзака.

Это меня нисколько не удивило, я это понял еще тогда, когда заметил, как побледнел жених мадемуазель Станжерсон при виде своих следов.

Тем не менее я тут же спросил:

– Ну а трость?

– Трость! Она по-прежнему в руках Фредерика Ларсана, который не расстается с ней…

– Но… разве она не обеспечивает алиби господину Роберу Дарзаку?

– Ни в коей мере. Я осторожно расспросил господина Дарзака, он все отрицает: ни в тот вечер, ни в какой другой он не покупал трости у Кассета… Во всяком случае, – добавил Рультабий, – как бы там ни было, я ни за что не могу поручиться, к тому же господин Дарзак порою так странно молчит, поэтому не знаешь, что и думать, когда он начинает говорить!

– Очевидно, по мнению Фредерика Ларсана, трость эта имеет большую ценность, трость – вещественное доказательство… Только что она доказывает? Ибо, если все-таки принять во внимание час, когда она была куплена, становится ясно, что она не могла находиться в руках убийцы…

– Время нисколько не смутит Ларсана. Он вовсе не обязан соглашаться с моим ходом рассуждений, согласно которому убийца проник в Желтую комнату между пятью и шестью часами. Что ему мешает заставить его войти туда между десятью и одиннадцатью часами вечера? В этот момент как раз господин и мадемуазель Станжерсон с помощью папаши Жака проводили интереснейший химический опыт в той части лаборатории, где стоят печи. Ларсан скажет, что убийца проскользнул за их спиной, как бы невероятно это ни казалось… Ведь он уже намекал на это следователю… Если вдуматься хорошенько, такое предположение просто нелепо, принимая во внимание тот факт, что свой человек – если речь и в самом деле идет о своем человеке – наверняка должен был знать, что профессор скоро уйдет из флигеля, и в целях собственной безопасности этот самый «свой» отложил бы задуманную операцию на более позднее время, уже после ухода профессора… Зачем ему было рисковать, явившись в лабораторию, когда там находился профессор? И потом, когда этот «свой» мог проникнуть во флигель?.. Столько еще всего надо выяснить, прежде чем согласиться с предположением Ларсана. Что касается меня, то я не стану терять на это время, ибо у меня свой собственный безошибочный ход рассуждений, который не позволяет мне заниматься никакими предположениями! Но так как в настоящее время я вынужден молчать, а Ларсан иногда высказывается… возможно, все и обернулось бы против господина Дарзака… если бы меня здесь не было! – с гордостью добавил молодой человек. – Ибо против господина Дарзака говорят и другие внешние улики, гораздо более страшные, чем вся эта история с тростью, которая мне до сих пор неясна, тем более что Ларсан, не стесняясь, ходит с этой тростью в присутствии господина Дарзака – представляете, с той самой тростью, которая будто бы принадлежит господину Дарзаку! Ход рассуждений Ларсана во многом стал мне понятен, одно мне неясно: трость.

– Фредерик Ларсан по-прежнему в замке?

– Да, он не покидает его ни на минуту! И спит там, так же как я, по просьбе господина Станжерсона. Господин Станжерсон делает для него то же, что господин Робер Дарзак сделал для меня. После того как Фредерик Ларсан обвинил профессора в том, что он знает убийцу и позволил ему бежать, господин Станжерсон решил всеми способами помочь своему обвинителю докопаться до истины. Точно так же господин Робер Дарзак действует в отношении меня.

– Но вы-то, по крайней мере, уверены в невиновности господина Робера Дарзака?

– Какое-то время я не отвергал возможности его вины. Это было в самом начале, когда мы шли сюда в первый раз. Теперь наступил момент рассказать вам о том, что произошло здесь между мною и господином Дарзаком.

Тут Рультабий остановился и спросил, привез ли я оружие. Я показал ему оба револьвера. Проверив их, он сказал:

– Превосходно! – и отдал мне их обратно.

– Они нам понадобятся? – осведомился я.

– Несомненно. Причем сегодня же вечером. Мы проведем ночь здесь, вы не возражаете?

– Нет, нет, что вы, совсем напротив! – поспешил я заверить его с таким видом, что Рультабий расхохотался.

– Ну будет, будет! – спохватился он. – Сейчас не время смеяться. Давайте поговорим серьезно. Помните ту фразу, которая, подобно волшебному «Сезам, откройся!», отворила нам двери этого замка, полного тайн?

– Конечно, – ответил я, – прекрасно помню: «Дом священника не утратил своего очарования, и сад по-прежнему благоухает». Это та самая наполовину сгоревшая фраза, листок с которой вы нашли среди углей в лаборатории.

– Да, и в самом углу этого листка пламя пощадило дату: двадцать третьего октября. Запомните эту дату, это крайне важно. А теперь я расскажу вам историю этой нелепой фразы. Не знаю, известно ли вам, что накануне покушения, то есть двадцать третьего, господин и мадемуазель Станжерсон поехали на прием в Елисейский дворец. По-моему, они даже присутствовали на обеде. Во всяком случае, на приеме они точно были, я сам их там видел. А попал я туда по долгу службы. Мне поручили взять интервью у одного из ученых мужей Академии наук Филадельфии, которых чествовали в тот день. До этого дня я никогда не видел ни господина Станжерсона, ни мадемуазель Станжерсон. Я сидел в гостиной, за которой расположен так называемый салон послов, и, устав от общения с таким количеством благородных мужей, решил позволить себе предаться неясным мечтам, как вдруг почувствовал рядом запах духов дамы в черном. Вы спросите меня, что это за «духи дамы в черном». Вам довольно знать, что духи эти я очень любил, это были духи одной дамы, одетой всегда в черное, которая в далеком детстве проявляла ко мне порою поистине материнскую доброту… Так вот, дама, от которой в этот день едва заметно пахло «духами дамы в черном», была одета во все белое. Она была удивительно красива. Я не мог устоять и, поднявшись, последовал за ней и ее духами. Какой-то мужчина, старик, вел под руку эту красавицу. Каждый оборачивался им вослед, и я слышал, как вокруг проносился шепот: «Это профессор Станжерсон со своей дочерью!» Так я узнал, за кем шел. Они встретили господина Робера Дарзака, которого я знал по внешнему виду. Профессора Станжерсона остановил один из американских ученых, Артур Уильям Ранс, и они сели в кресла в большой галерее, а господин Робер Дарзак увел мадемуазель Станжерсон в оранжерею. Я не отставал от них ни на шаг. В тот вечер погода стояла теплая, и двери в сад были открыты. Мадемуазель Станжерсон набросила на плечи легкую косынку, и я заметил, как она просила господина Дарзака пройти с ней в сад, где почти никого не было. Я снова последовал за ними, привлеченный явным волнением господина Робера Дарзака. Теперь они медленно шли вдоль стены, которая отделяет сад от улицы Мариньи. Я выбрал центральную аллею и шагал параллельно с ними. Затем я двинулся по лужайке навстречу им. Ночь была темной, трава заглушала мои шаги. Они остановились под газовым фонарем и в его неясном свете, склонившись над листом бумаги, который держала в руках мадемуазель Станжерсон, пытались прочитать что-то, видно сильно интересовавшее их. Я тоже остановился. Вокруг было черно и тихо. Они меня не заметили, зато я явственно слышал, как мадемуазель Станжерсон повторила, складывая листок: «Дом священника не утратил своего очарования, и сад по-прежнему благоухает». В голосе ее звучала насмешка и в то же время отчаянная безысходность, причем слова эти сопровождались таким нервным смехом, что, мне кажется, они навсегда останутся в моей памяти. И тут же я услышал другую фразу, сказанную господином Робером Дарзаком: «Так неужели для того чтобы получить вас, мне придется совершить преступление?» Господин Робер Дарзак пребывал в необычайном волнении, он взял руку мадемуазель Станжерсон, поднес ее к губам и долго стоял так. Увидев, как вздрагивают его плечи, я подумал, что он плачет. Потом они ушли.

Когда я вернулся в большую галерею, – продолжал Рультабий, – я уже не видел господина Робера Дарзака, встретиться с ним мне довелось лишь в Гландье, после покушения, зато я снова увидел мадемуазель Станжерсон, господина Станжерсона и ученых из Филадельфии. Мадемуазель Станжерсон стояла вместе с Артуром Рансом. Он что-то говорил ей с большим воодушевлением, глаза американца во время этой беседы сверкали особым блеском. Но я уверен, что мадемуазель Станжерсон даже не слушала, что вещал ей Артур Ранс, на лице ее было написано полнейшее безразличие. Артур Уильям Ранс – человек сангвинического склада, с лицом в красных прожилках, – должно быть, любит джин. Когда господин и мадемуазель Станжерсоны ушли, он направился в буфет и уже не выходил оттуда. Я присоединился к нему и средь этой сутолоки сумел оказать ему несколько мелких услуг. Он поблагодарил меня, сообщив, что уезжает в Америку через три дня, то есть двадцать шестого (на другой день после покушения). Я заговорил с ним о Филадельфии, он сказал, что живет в этом городе вот уже двадцать лет, там он и познакомился с прославленным профессором Станжерсоном и его дочерью. Затем он снова увлекся шампанским, и мне казалось, он никогда не остановится. Когда я уходил, он был, если честно, изрядно пьян.

Так я провел этот вечер, мой дорогой друг. Не знаю, прозрение ли то было или что иное, только образы господина Робера и мадемуазель Станжерсон преследовали меня всю ночь. Представьте же себе мое состояние, когда я узнал о покушении на мадемуазель Станжерсон. Как тут не вспомнить эти слова: «Так неужели для того чтобы получить вас, мне придется совершить преступление?» Однако не эту фразу сказал я господину Роберу Дарзаку, когда мы встретились с ним в Гландье, а ту, где речь шла о доме священника и благоухающем саде, ту самую, которую мадемуазель Станжерсон читала на листке бумаги и которой оказалось достаточно, чтобы перед нами распахнулись двери замка. Думал ли я в тот миг, что господин Робер Дарзак и есть убийца? Нет! Вернее, если говорить серьезно, то в тот момент я не думал ничего. У меня практически не было никакой информации. И все-таки мне хотелось, чтобы он сразу же доказал, что рука у него не ранена. Когда мы остались с ним одни, я тут же рассказал ему о том, как случаю было угодно, чтобы я стал свидетелем его разговора с мадемуазель Станжерсон в Елисейском саду, и когда я сообщил, что слышал его слова: «Так неужели для того чтобы получить вас, мне придется совершить преступление?», он, безусловно, был сильно взволнован и все-таки гораздо меньше, чем когда услышал о доме священника. Однако в полное смятение его повергла моя фраза о том, что в тот день, когда он должен был встретиться в Елисейском дворце с мадемуазель Станжерсон, она ходила после полудня на почту за письмом, – возможно, тем самым, которое они вместе читали в Елисейском саду и которое заканчивается словами: «Дом священника не утратил своего очарования, и сад по-прежнему благоухает». Предположение мое, в общем-то, подтвердилось потом, когда я, как вы помните, нашел среди углей в лаборатории остатки этого письма, на котором стояла дата: двадцать третье октября. Письмо было написано и получено на почте в один и тот же день. Нет сомнений, что, вернувшись из Елисейского дворца, мадемуазель Станжерсон в ту же ночь поспешила сжечь этот компрометирующий ее документ. И напрасно господин Робер Дарзак пытался уверить меня, что письмо это не имеет никакого отношения к преступлению. Я заявил ему, что, учитывая все обстоятельства столь таинственного дела, он не имел права скрывать от правосудия случай с письмом и что лично я убежден в том, что письмо это имеет огромное значение, что отчаяние, с каким мадемуазель Станжерсон произнесла роковую фразу, рыдания самого Робера Дарзака, а также высказанная им после чтения письма угроза совершить преступление не оставляют места сомнениям. Робер Дарзак все больше и больше нервничал. Тогда я решил воспользоваться преимуществом своего положения.

«Вы собирались жениться, сударь, – бросил я как бы невзначай, стараясь не глядеть на своего собеседника, – и вдруг женитьба эта становится невозможной, насколько я понимаю, из-за автора этого письма, если сразу же после его чтения вы говорите о необходимости совершить преступление, чтобы получить мадемуазель Станжерсон. Значит, между вами и мадемуазель Станжерсон стоит кто-то, кто запрещает ей выходить замуж, кто-то, кто готов убить ее, чтобы помешать ее замужеству! – Свою маленькую речь я закончил такими словами: – А теперь, сударь, вам остается только назвать мне имя убийцы!»

Похоже, я, сам того не подозревая, произносил чудовищные вещи, потому что, когда я взглянул наконец на Робера Дарзака, лицо его сделалось неузнаваемо, на лбу выступил пот, в глазах застыл ужас.

«Сударь, – пробормотал он, – я хочу попросить вас об одной вещи, это может показаться вам бессмысленным, но ради этого я готов отдать свою жизнь: не говорите судебным властям о том, что вы видели и слышали в Елисейском саду… Ни судебным властям, ни вообще кому бы то ни было. Клянусь вам, что я невиновен, я знаю, чувствую, что вы мне верите, но я скорее предпочту прослыть виновным, чем привлечь внимание правосудия к этой фразе: «Дом священника не утратил своего очарования, и сад по-прежнему благоухает». Правосудие не должно знать об этой фразе. Все это дело принадлежит вам, сударь, я отдаю его в ваши руки, но забудьте о вечере в Елисейском дворце. У вас будет множество других шансов, кроме этого, отыскать преступника, я помогу вам, я все для вас сделаю. Хотите остаться здесь? Хотите быть тут полновластным хозяином? Есть, спать? Следить за каждым моим шагом и за всеми остальными здешними обитателями? Вы будете распоряжаться всем в Гландье, только забудьте о вечере в Елисейском дворце».

Тут Рультабий остановился, чтобы немного перевести дух. Теперь мне стало понятно необъяснимое ранее отношение господина Робера Дарзака к моему другу и та легкость, с которой тот смог расположиться на месте преступления. Однако все, что я узнал, лишь еще более возбудило мое любопытство. Я попросил Рультабия рассказать мне, что было дальше. Что произошло в Гландье за минувшую неделю. Разве не говорил мой друг, что теперь против господина Робера Дарзака есть внешние улики гораздо страшнее, нежели трость, найденная Ларсаном?

– Все оборачивается против него, – подтвердил мой друг. – Ситуация складывается весьма опасная. Но господин Робер Дарзак, кажется, не слишком обеспокоен всем этим, и, думается, напрасно. Его ничто не интересует, кроме здоровья мадемуазель Станжерсон, которое с каждым днем улучшается, а тут еще случилось событие более таинственное, чем сама тайна Желтой комнаты!

– Возможно ли это?! – воскликнул я. – Какое же событие может оказаться таинственнее, чем загадка Желтой комнаты?

– Вернемся сначала к господину Роберу Дарзаку, – сказал Рультабий, стараясь успокоить меня. – Я говорил вам, что все оборачивается против него. «Элегантные» следы, обнаруженные Фредериком Ларсаном, похоже, и в самом деле – следы жениха мадемуазель Станжерсон. След от велосипеда тоже вполне может оказаться следом его велосипеда, это практически установлено. С тех пор как у него появился велосипед, Дарзак всегда оставлял его в замке. Зачем же увозить его в Париж именно теперь? Разве Дарзак не собирался возвращаться в замок? Разве отмена свадьбы должна была повлечь за собой окончательный разрыв между ним и Станжерсонами? Каждая из сторон уверяет, что отношения их, безусловно, будут продолжаться. Так в чем же дело? Фредерик Ларсан полагает, что между ними все кончено. С того дня, как Робер Дарзак сопровождал мадемуазель Станжерсон в магазин «Лув», и до следующего за преступлением дня бывший жених ни разу не наведывался в Гландье. Не следует забывать, что мадемуазель Станжерсон потеряла свою сумочку и ключ с медной головкой, находясь в обществе господина Робера Дарзака. С того самого дня и до вечера в Елисейском дворце профессор Сорбонны и мадемуазель Станжерсон ни разу не виделись. Возможно, они писали друг другу. Мадемуазель Станжерсон ходила на почту за письмом до востребования, и Фредерик Ларсан считает, что это было письмо от Робера Дарзака, ибо Фредерик Ларсан, который, естественно, ничего не знает о том, что произошло в Елисейском дворце, пришел к мысли, будто Робер Дарзак собственной персоной украл сумочку и ключ с целью повлиять на решение мадемуазель Станжерсон, завладев самыми ценными бумагами ее отца, – он возвратил бы их при условии своей женитьбы на мадемуазель Станжерсон. Все это было бы не более чем сомнительной и даже едва ли не абсурдной гипотезой, по словам самого́ великого Фреда, если бы не еще одно обстоятельство, причем весьма серьезное. Вещь эта довольно странная, на мой взгляд, и я никак не могу найти ей объяснение. Выходит, будто сам господин Дарзак ходил двадцать четвертого на почту за письмом, за тем самым, которое накануне уже взяла мадемуазель Станжерсон. Описание человека, который подходил к окошечку, в точности соответствует внешности господина Дарзака. На вопрос, заданный ему в связи с этим следователем, господин Дарзак ответил отрицательно: нет, он не ходил на почту; я лично верю господину Роберу Дарзаку, ибо, даже если предположить, что письмо было написано им – а я так не думаю, – он знал, что мадемуазель Станжерсон взяла его, так как видел его у нее в руках в саду Елисейского дворца. Значит, это не он являлся на другой день, двадцать четвертого, на почту за письмом, которого, как он прекрасно знал, там уже не было. Я считаю, что за письмом приходил кто-то посторонний, удивительно на него похожий, то есть, иными словами, тот, кто украл сумочку; вероятно, этот человек чего-то требовал в своем письме от владелицы сумочки – мадемуазель Станжерсон, – чего-то такого, чего не последовало. И, наверное, он этому очень удивился и стал сомневаться, дошло ли по назначению отправленное им письмо с надписью на конверте: «М. А. Т. И. С. Н.». Потому-то он и идет на почту, да еще с такой настойчивостью требует письмо. Затем он в ярости уходит. Письмо получено, а требование его не выполнено! Чего же он добивался? Этого не знает никто, кроме мадемуазель Станжерсон. И вот на другой день становится известно, что ночью мадемуазель Станжерсон чуть не убили, а еще через день я обнаруживаю, что обокрали профессора, воспользовавшись ключом, о котором шла речь в объявлении и о котором предлагалось сообщить в письме до востребования. Поэтому я не сомневаюсь, что человек, приходивший на почту, и есть убийца; таков же, впрочем, был ход рассуждений, в общем-то вполне логичный, и у Фредерика Ларсана, но применительно к Роберу Дарзаку. Вы, конечно, понимаете, что и следователь, и Ларсан, да и сам я, – мы все сделали, чтобы получить в почтовом отделении точные сведения о странном человеке, который наведывался туда двадцать четвертого октября. Но, увы, никому не известно, откуда он взялся и куда исчез! Кроме описания, согласно которому он похож на господина Робера Дарзака, – ничего! Я разместил объявления в самых крупных газетах: «Предлагаю значительное вознаграждение кучеру, отвозившему клиента к почтовому отделению номер сорок двадцать четвертого октября около десяти часов утра. Обращаться в редакцию газеты “Эпок”, спросить М. Р.». Однако это ничего не дало. Не исключено, что человек этот приходил пешком, но, так как он спешил, вполне можно предположить, что он приезжал в экипаже. В своих объявлениях я не приводил его примет, опасаясь, как бы все кучера, которые доставляли в этот час клиентов к почтовому отделению номер сорок, не явились ко мне. Но представьте себе, не пришел ни один. И ночью и днем я задавался вопросом: что же это за человек, который до такой степени похож на господина Робера Дарзака и с которым я вновь встречаюсь при покупке им трости, попавшей в руки Фредерика Ларсана? Но самое главное заключается в том, что господин Дарзак, который в тот час, когда его двойник приходил на почту, должен был читать лекцию в Сорбонне, лекции этой не читал. Его замещал кто-то из друзей. И когда его спрашивают, чем он занимался в это время, он отвечает, что ходил гулять в Булонский лес. Ну что прикажете думать о профессоре, который просит почитать за него лекцию, а сам тем временем идет гулять в Булонский лес? И притом знайте, что если господин Робер Дарзак утверждает, будто утром двадцать четвертого ходил гулять в Булонский лес, то ничего более определенного он не может сказать и о своем времяпрепровождении в ночь на двадцать пятое! Когда Фредерик Ларсан поинтересовался у него, чем он занимался в это время, господин Дарзак вполне миролюбиво ответил, что это его личное дело, как распорядиться своим временем в Париже… Тогда Фредерик Ларсан поклялся вслух, что он сам, без чьей-либо помощи, выяснит, на что было употреблено это время. Все это дает некоторые основания для предположений великого Фреда, а если согласиться с фактом пребывания Робера Дарзака в Желтой комнате, то вполне приемлемо и объяснение полицейского относительно того, каким образом убийца мог исчезнуть: господин Станжерсон наверняка позволил бы ему уйти, чтобы избежать грандиозного скандала. Впрочем, именно эта гипотеза, которую лично я считаю ложной, и ввела в заблуждение Фредерика Ларсана, что могло бы доставить мне некоторое удовольствие, если бы подозрение не падало на невиновного человека! А теперь остается выяснить: действительно ли эта гипотеза вводит в заблуждение Фредерика Ларсана? Вот в чем вопрос! Именно в этом, и только в этом!

– Э-э, да полноте, не горячитесь; может быть, Фредерик Ларсан и прав! – не удержавшись, прервал я Рультабия. – Вы уверены, что господин Дарзак и вправду невиновен? Мне кажется, столько досадных совпадений…

– Совпадения, – ответил мой друг, – самые злостные враги истины.

– А что думает по этому поводу следователь?

– Господин де Марке, в чем я его вполне понимаю, не решается предъявить обвинение господину Роберу Дарзаку без достаточно веских доказательств. Мало того, что общественное мнение будет не на его стороне, и это не считая Сорбонны. Его наверняка осудят и господин Станжерсон, и мадемуазель Станжерсон! Мадемуазель Станжерсон обожает господина Робера Дарзака, в этом нет сомнений. Пускай она видела убийцу лишь мельком, но убедить публику в том, что она не узнала господина Робера Дарзака, если тот и в самом деле напал на нее, будет нелегко. В Желтой комнате было, разумеется, темно, и все-таки маленький ночник освещал ее, не забывайте этого. Вот, мой друг, каково было положение дел, когда три дня назад или, вернее, три ночи назад произошло то самое неслыханное событие, о котором я упоминал.

Глава XIV

«Сегодня вечером я жду убийцу»

– Придется показать вам место действия, – сказал мне Рультабий, – чтобы вы могли понять или, уж скорее, чтобы вы убедились в том, что понять ничего нельзя. Мне думается, я разгадал то, над чем до сих пор бьются все остальные, а именно: каким образом убийце удалось выйти из Желтой комнаты без помощи сообщников и без всякого участия господина Станжерсона. До тех пор пока я не буду знать точно, кто убийца, я не открою свою гипотезу и тем не менее считаю ее верной, а кроме того, в ней нет ничего противоестественного, то есть, иными словами, она предельно проста. А вот что касается случившегося три ночи назад здесь, в самом замке, то в течение двадцати четырех часов это казалось мне превосходящим всякое воображение. И даже теперь, когда в глубине моего сознания зарождается некая гипотеза, она представляется мне до того абсурдной, что я предпочел бы ей мрак неизвестности.

С этими словами юный репортер предложил мне выйти вместе с ним. Мы обошли замок кругом. Под ногами у нас шуршали палые листья, и это был единственный шум, нарушавший тишину. Можно было подумать, что в замке никого нет. Эти древние камни, эта стоячая вода во рвах, окружавших башню, эта безутешная земля, покрытая останками минувшего лета, черные скелеты деревьев – все способствовало тому, чтобы это печальное место, над которым витала необъяснимая тайна, выглядело поистине мрачно. Когда мы огибали донжон, нам встретился «зеленый человек» – лесник, который даже не поздоровался с нами, пройдя мимо, словно нас вовсе не было. Выглядел он точно так же, как в первый раз, когда я увидел его из окна харчевни папаши Матье: на плече ружье, во рту трубка, на носу – пенсне.

– Странный субъект! – сказал тихонько Рультабий. – Меня он настораживает.

– Вы с ним разговаривали? – спросил я друга.

– Да, но из него ничего не вытянешь… Он что-то ворчит в ответ, пожимает плечами и уходит. Живет он обычно на втором этаже донжона в просторной комнате, которая раньше служила молельной. Крайне нелюдим и ходит всегда с ружьем. Любезен только с девицами. Ночами часто отсутствует. Говорит, что преследует браконьеров, но я подозреваю, что он ходит на свидания. Сильвия, горничная мадемуазель Станжерсон, – его возлюбленная. В настоящий момент он также сильно увлечен женой папаши Матье, хозяина харчевни, но папаша Матье глаз не спускает со своей супруги, и, мне думается, невозможность подобраться к госпоже Матье делает «зеленого человека» еще более угрюмым и замкнутым. Красивый парень, ничего не скажешь; ухоженный, пожалуй, даже элегантный… Женщины на три лье вокруг без ума от него.

Миновав донжон, расположенный в самом конце левого крыла, мы очутились позади замка. Указав на окно, как я помнил, спальни мадемуазель Станжерсон, Рультабий произнес:

– Если бы вы оказались здесь два дня назад в час ночи, то увидели бы вашего покорного слугу на самом верху лестницы, готового проникнуть в замок через это окно!

И так как я выразил некоторое удивление по поводу столь своеобразной ночной гимнастики, он попросил меня постараться запомнить внешнее расположение замка, после чего мы вернулись в здание.

– Теперь, – объявил мой друг, – мне надо показать вам правое крыло второго этажа. Там-то как раз я и живу.

Чтобы дать читателю возможность понять расположение мест, я предлагаю план второго этажа этого самого правого крыла – план, нарисованный Рультабием на другой день после необычайного происшествия, о котором вы сейчас узнаете во всех подробностях.

1. Место, куда Рультабий поставил Фредерика Ларсана.

2. Место, куда Рультабий поставил папашу Жака.

3. Место, куда Рультабий поставил господина Станжерсона.

4. Окно, через которое вошел Рультабий.

5. Окно, найденное Рультабием открытым, когда он вышел из своей комнаты. Он его запер. Все остальные окна и двери тоже были закрыты.

6. Терраса над комнатой на первом этаже, образующей выступ.

Рультабий подал мне знак следовать за ним по двойной монументальной лестнице, образовывавшей на втором этаже площадку. С нее можно было пройти по центральной галерее и в правое и в левое крыло замка. Галерея эта, прямая, высокая и просторная, тянулась вдоль всего здания и начиналась с фасада, выходившего на север. Из нее можно было попасть в комнаты, окна которых глядели на юг. Профессор Станжерсон жил в левом крыле замка. Апартаменты мадемуазель Станжерсон размещались в правом крыле. Мы вошли в галерею и свернули в правое крыло. Узкий ковер, постеленный на сверкавший, словно зеркало, до блеска натертый паркет, заглушал шум наших шагов. Рультабий шепнул мне, чтобы я соблюдал осторожность, так как мы проходили мимо спальни мадемуазель Станжерсон. Он сообщил мне, что апартаменты мадемуазель Станжерсон состоят из спальни, прихожей, маленькой ванной, будуара и гостиной. Разумеется, из одной комнаты в другую можно было попасть не выходя в галерею. Только две двери – из гостиной и из прихожей – вели непосредственно на прямую галерею. Дальше галерея тянулась до самой восточной оконечности здания, где находилось высокое окно (на плане окно 2). Где-то примерно на уровне двух третей длины этой галереи она под прямым углом соединялась с другой галереей, которая сразу же вела в правое крыло замка.

Для большей ясности повествования мы станем называть участок прямой галереи, который шел от лестницы к окну, выходившему на восток, правой галереей, а конец прямой галереи, который поворачивал вместе с правым крылом и соединялся с правой галереей под прямым углом, – сворачивающей галереей. Как раз на перекрестке этих двух галерей находилась комната Рультабия, примыкавшая к комнате Фредерика Ларсана. Двери этих двух комнат выходили на сворачивающую галерею, а двери апартаментов мадемуазель Станжерсон – на правую галерею (см. план).

Открыв дверь своей комнаты, Рультабий пропустил меня вперед и запер за нами дверь на задвижку. Я еще не успел как следует оглядеться, как вдруг услышал возглас удивления: Рультабий показывал мне на пенсне, лежавшее на тумбочке.

– В чем дело? – вопрошал он. – Откуда на моей тумбочке взялось это пенсне?

Я затруднялся ему ответить.

– Разве что… – начал он. – Разве что… разве что… разве что это пенсне и есть как раз то, что я ищу… и что… и что… и что это пенсне дальнозоркого человека!

Он с жадностью набросился на пенсне, поглаживая пальцами выпуклости стекол… Потом взглянул на меня, и в глазах его я увидел ужас.

– О!.. О!..

Он без конца повторял свое «О!.. О!..», словно осенившая догадка чуть не лишила его рассудка…

Вид у него и в самом деле был безумный, он встал и, положив мне руку на плечо, сказал:

– Это пенсне сведет меня с ума, ибо такое вполне допустимо… Да-да, допустимо, если рассуждать математически… Но если рассуждать по-человечески, этого никак не может быть… или же… или же… или же…

В дверь комнаты тихонько стукнули два раза. Рультабий приоткрыл ее и кого-то впустил. Я узнал жену сторожа, которую видел на допросе во флигеле, и очень удивился, так как полагал, что она все еще сидит под замком.

– В щели, между паркетинами! – едва слышно прошептала женщина.

– Спасибо, – пробурчал в ответ Рультабий, и женщина тут же удалилась.

Тщательно заперев за ней дверь, мой друг вернулся ко мне и с растерянным видом произнес совсем непонятные слова:

– Но раз это математически возможно, почему бы и по-человечески этому не быть? А если это возможно по-человечески, то дело просто потрясающее!

Прервав монолог Рультабия, я спросил:

– Значит, сторож и его жена на свободе?

– Да, – кивнул Рультабий, – я попросил отпустить их. Мне нужны верные люди. Сторож теперь готов умереть за меня, да и жена его души во мне не чает… А раз это пенсне дальнозоркого человека, то мне наверняка понадобятся преданные люди, которые готовы пожертвовать собой за меня!

– О-о! – молвил я. – Так вы не шутите, друг мой? И когда же надо быть готовым умереть?

– Сегодня вечером! Ибо, должен признаться вам, мой дорогой, сегодня вечером я жду убийцу!

– О-о! О-о! Вы ждете убийцу сегодня вечером… Неужели, неужели вы ждете его сегодня вечером?.. Однако вы, стало быть, знаете его?

– Ну что ж… Теперь я, возможно, и знаю его. Я был бы, конечно, безумцем, если бы решился категорически утверждать, что знаю его; правда, я вычислил его с математической точностью, однако моя математика дает столь ужасающие, я бы даже сказал, чудовищные результаты, что хотелось бы надеяться на вероятность ошибки с моей стороны! О, я от всей души уповаю на это!

– Как же так? Еще пять минут назад вы не знали, кто убийца, а теперь заявляете, что ждете убийцу сегодня вечером. Почему?

– Потому что я знаю, что он придет.

Рультабий не торопясь набил трубку и так же не торопясь стал раскуривать ее.

Это предвещало начало захватывающего сюжета. В этот момент в коридоре послышались чьи-то шаги, кто-то прошел мимо нашей двери. Рультабий прислушался. Шаги стихли.

– А Фредерик Ларсан сейчас у себя в комнате? – спросил я, кивнув в сторону перегородки.

– Нет, – ответил мой друг, – отсутствует. Сегодня утром он собирался в Париж: по-прежнему следит за Дарзаком! Господин Дарзак тоже уехал сегодня утром в Париж. Боюсь, что все это очень плохо кончится… Я предвижу, что не позднее чем через неделю господина Дарзака арестуют. Самое скверное, что все, кажется, сошлось вместе, чтобы обернуться против этого несчастного: события, вещи, люди… И часа не проходит без того, чтобы против господина Дарзака не выдвигалось какое-нибудь новое обвинение… Следователь уже изнемогает под бременем этих улик, он ослеплен… В общем-то, я его понимаю: есть от чего ослепнуть!.. Хватило бы и меньшего…

– Но ведь Фредерик Ларсан, казалось бы, не новичок.

– Я думал, Фред гораздо сильнее, – с легким презрением поморщился Рультабий. – Разумеется, это не какая-нибудь посредственность… Я даже восхищался им, до тех пор пока не столкнулся с его методами работы. А они, надо сказать, весьма прискорбны… Своей репутацией он обязан исключительно своей ловкости, но философского подхода у него нет, а бедность его математических концепций очевидна и не выдерживает никакой критики…

Глядя на Рультабия, я невольно улыбнулся: этот восемнадцатилетний мальчишка свысока отзывался о пятидесятилетнем мужчине, который снискал себе славу самого проницательного сыщика в Европе…

– Вот вы улыбаетесь, – заметил Рультабий, – а совершенно напрасно! Клянусь вам, я его обставлю… Да еще как! Но надо спешить, ведь пока что это он меня обошел, у него колоссальное преимущество, а все из-за господина Робера Дарзака, и сегодня вечером этот господин наверняка ему поможет… Представляете: каждый раз, как убийца приходит в замок, господин Робер Дарзак по странному стечению обстоятельств отсутствует и отказывается к тому же давать какие-либо объяснения по этому поводу – просто рок какой-то немыслимый!

– Каждый раз, как убийца приходит в замок! – воскликнул я. – Стало быть, он снова приходил?

– Да, в ту самую знаменитую ночь, когда случилось это из ряда вон выходящее событие…

Итак, сейчас я наконец узнаю об этом удивительном происшествии, на которое вот уже полчаса намекал Рультабий, так ничего и не объясняя. Но я уже привык никогда не торопить Рультабия… Обычно он начинал говорить, когда ему вздумается и в основном когда видел в этом какой-то прок, причем заботился он не о том, чтобы удовлетворить мое любопытство, а желал, скорее, сделать выводы для себя самого, подробно рассказав об интересующем его важном инциденте.

Вот и на этот раз он короткими, торопливыми фразами поведал мне о таких вещах, что я почувствовал, как на меня находит одурь, иначе и не назовешь, ибо, честно говоря, явления такой, например, мало исследованной области, как гипнотизм, конечно, таинственны и необъяснимы, но не более, я думаю, чем исчезновение материальной сущности убийцы в тот момент, когда его, можно сказать, держали в руках четверо. Я говорю о гипнотизме, но с тем же успехом мог бы привести в пример электроэнергию, природа которой нам неведома и законы которой нами еще мало изучены, так что на данный момент объяснение этому делу стоило бы искать, на мой взгляд, только в необъяснимом, то есть, иными словами, объяснять его чем-то таким, что неподвластно известным нам естественным законам. А между тем если бы у меня был ум Рультабия, то я точно так же, как и он, предугадал бы уже естественное объяснение всему происходящему, ибо самое любопытное во всех тайнах замка Гландье – это, несомненно, та естественность, с которой Рультабий нашел им объяснение. Но кто бы рискнул похвастаться тогда, да и теперь, что обладает умом Рультабия? Ведь таких своеобразных и лишенных всякой гармонии бугорков, как у него на лбу, я никогда ни у кого не видывал, ну разве что на лбу у Фредерика Ларсана. Правда, у него они не такие заметные, и надо хорошенько приглядеться, чтобы угадать их существование на лбу у знаменитого полицейского, в то время как бугорки Рультабия – да простят мне столь сильное и смелое выражение, – буквально бросались в глаза окружающим.

Среди прочих бумаг, переданных мне юным репортером после завершения дела, у меня сохранился блокнот, где я нашел подробный отчет о «явлении исчезновения материальной сущности убийцы» и запись тех мыслей, которые появились у моего друга в связи с этим необычайным происшествием. Предпочтительно, мне кажется, предложить вниманию читателя этот отчет, нежели продолжать пересказывать мой разговор с Рультабием, так как я опасаюсь – особенно в такой истории, как эта, – прибавить то или иное слово, которое не в полной мере будет соответствовать абсолютной истине.

Глава XV

Западня

Из записок Жозефа Рультабия

«Прошлой ночью, то есть в ночь на 30 октября, – пишет Жозеф Рультабий, – я проснулся где-то около часу. Бессонница или какой-то шум снаружи? В глубине парка раздался зловещий крик Божьей твари. Я встаю, открываю окно. Холодный ветер и дождь, непроницаемый мрак, безмолвие. Я закрываю окно. Снова странный вопль пронзает ночь. Я быстро надеваю брюки, пиджак. В такую погоду хороший хозяин не только собаку, но и кошку на улицу не выгонит, кто же это совсем рядом с замком подражает мяуканью кота матушки Молитвы? Я беру большую дубинку – единственное оружие, которым я располагаю, – и совершенно бесшумно открываю свою дверь.

И вот я в галерее, при свете рефлекторной лампы мне все отлично видно, пламя ее слегка подрагивает, словно от сквозняка. Я чувствую легкий ветерок. Оборачиваюсь. Окно позади меня открыто, то самое, которое находится в конце галереи, куда выходят двери наших комнат, моей и Фредерика Ларсана, – я буду называть ее сворачивающей галереей в отличие от правой галереи, где находятся апартаменты мадемуазель Станжерсон. Обе эти галереи сходятся под прямым углом. Кто же это оставил окно открытым или кто его только что открыл? Я иду к окну, высовываюсь наружу. Под окном, примерно на расстоянии метра, есть терраса, которая служит крышей маленькой комнатке, расположенной на первом этаже и образующей выступ. В случае необходимости можно спрыгнуть из окна на террасу и оттуда уже – в центральный двор замка. Тот, кто избрал этот путь, не имеет, разумеется, ключа от входной двери. Однако почему воображение рисует мне эту сцену ночной гимнастики? Из-за открытого окна? А если это всего лишь небрежность прислуги? Я закрываю окно, посмеиваясь над самим собой и над той легкостью, с какой я возвожу драматические построения на основе открытого окна. И снова крик Божьей твари в ночи. Затем воцаряется полнейшая тишина, дождь перестает стучать в стекла. Замок спит. С бесконечными предосторожностями я иду по ковру галереи. Дойдя до угла правой галереи, я вытягиваю голову и бросаю осторожный взгляд вперед. В этой галерее горит другая рефлекторная лампа, которая прекрасно освещает несколько находящихся там предметов: три кресла и несколько висящих по стенам картин. Что я тут делаю? Никогда еще замок не казался таким спокойным. Все тихо. Что за чутье толкает меня к комнате мадемуазель Станжерсон? Какое предчувствие заставляет меня подойти к ее двери? Откуда этот голос, взывающий ко мне из глубины души: “Подойди к спальне мадемуазель Станжерсон!” Я опускаю глаза на ковер, по которому ступаю, и вижу, что меня ведут следы того, кто уже прошел здесь. Да, на ковре остались чьи-то следы, испачкавшие его уличной грязью, и я шагаю по этим следам, которые ведут меня к спальне мадемуазель Станжерсон. Ужас! Ужас! Я узнаю “элегантные” следы, следы убийцы! Так, значит, он явился сюда в такую мерзкую ночь! Если из окна галереи можно спуститься через террасу вниз, то тем же путем нетрудно и подняться наверх.

Убийца здесь, в замке, ибо обратных следов нет. Он проник в здание через окно, открытое в конце сворачивающей галереи, он прокрался мимо комнаты Фредерика Ларсана, мимо моей комнаты, свернул в правую галерею и вошел в спальню мадемуазель Станжерсон. Я стою у двери, ведущей в апартаменты мадемуазель Станжерсон, – это дверь в прихожую, она приоткрыта, я бесшумно толкаю ее. Теперь я нахожусь в прихожей, и там, под дверью в саму спальню, я вижу полосу света. Прислушиваюсь. Ничего! Ни малейшего шума, даже дыхания и то не слышно. Ах! Знать бы, что происходит в молчании за этой дверью! Взгляда на замочную скважину довольно, чтобы понять: дверь заперта на ключ и он остался в скважине. Подумать только, что убийца, может быть, находится там! Он наверняка там! Сумеет ли он ускользнуть и на этот раз? Все зависит от меня. Главное – соблюдать спокойствие и не делать ошибок! Надо заглянуть в спальню. Сумею ли я войти туда через гостиную мадемуазель Станжерсон? Затем мне придется пересечь будуар, а убийца тем временем скроется, выскользнув через дверь в галерею, через ту самую дверь, возле которой я сейчас стою.

По моим предположениям, сегодня вечером покушения еще не было, ибо иначе не объяснишь тишину, царящую в будуаре. Ведь в будуаре каждую ночь дежурят две сиделки, они останутся там до полного выздоровления мадемуазель Станжерсон.

Раз я почти полностью уверен, что убийца здесь, почему бы не поднять тревогу немедленно? Убийца, вероятно, скроется, но, может быть, мне удастся спасти мадемуазель Станжерсон? А что, если ночной посетитель вовсе не убийца? Дверь была открыта, чтобы он сумел войти. Но кем? И снова закрыта. Кем? Он проник этой ночью в спальню, дверь которой наверняка была заперта изнутри, ибо мадемуазель Станжерсон каждый вечер запирается в своих апартаментах вместе с сиделками. Кто повернул ключ в замке, чтобы впустить убийцу? Сиделки? Две верные служанки – старуха горничная или ее дочь Сильвия? Это маловероятно. К тому же они спят в будуаре, и мадемуазель Станжерсон, крайне обеспокоенная и крайне осторожная, как сказал мне Робер Дарзак, сама следит за своей безопасностью, с тех пор как стала чувствовать себя достаточно хорошо и способна передвигаться по комнатам в своих апартаментах, откуда я ни разу не видел, чтобы она выходила. Эта внезапная тревожность и эта осторожность мадемуазель Станжерсон, поразившие господина Дарзака, заставили и меня тоже призадуматься. Нет ни малейшего сомнения в том, что, когда произошло покушение в Желтой комнате, несчастная ожидала убийцу. А вдруг она ждала его и в этот вечер? Иначе кто же тогда повернул ключ, чтобы открыть дверь убийце, который сейчас находится там? Уж не сама ли мадемуазель Станжерсон? Ибо, в конце-то концов, она ведь могла бояться убийцу и опасаться его появления, но в то же время иметь достаточно веские причины, для того чтобы открыть ему дверь, чтобы быть вынужденной отпереть ему дверь! Какое же это, наверное, страшное свидание! Свидание, связанное с преступлением? Но уж, во всяком случае, не любовное, ибо мадемуазель Станжерсон обожает господина Дарзака, я в этом уверен. Все эти мысли проносятся у меня в голове, вспыхивая подобно молнии, что пронзает мрак. Ах, если бы знать!

Если за этой дверью царит такая тишина, значит, она необходима кому-то! И, значит, мое вмешательство принесет скорее зло, чем пользу? Почем я знаю? А что, если мое вмешательство в эту минуту послужит причиной преступления? Ах, как бы увидеть и узнать, не нарушая этой тишины!

Я выхожу из прихожей. Иду к центральной лестнице и спускаюсь по ней, вот я уже в вестибюле, я бегу, стараясь как можно меньше шуметь, к маленькой комнатке на первом этаже, где после покушения во флигеле спит теперь папаша Жак.

Он одет, глаза его растерянно блуждают. Его ничуть не удивило мое появление, он говорит, что встал с постели, после того как услышал крик Божьей твари и шаги в парке. Да-да, шорох шагов у себя под окном. Тогда он выглянул в окно и увидел, как мимо проскользнул черный призрак. Я спрашиваю, есть ли у него оружие. Нет, с тех пор как следователь забрал его револьвер, у него нет больше оружия. Я тащу его в парк через маленькую дверь черного хода. Скользим вдоль стены замка до самого того места, где расположено окно спальни мадемуазель Станжерсон. Там я велю папаше Жаку прижаться к стене и не двигаться, а сам, воспользовавшись тем, что луна в этот момент скрылась за облаком, встаю напротив окна, но за пределами отбрасываемого им квадрата света; окно полуоткрыто. Из предосторожности? Чтобы иметь возможность быстро уйти через окно, если кто-то войдет в дверь? О-о! Тот, кто решится выпрыгнуть из этого окна, имеет все шансы сломать себе шею! А что, если убийца прихватил с собой веревку? Он должен был все предусмотреть… Ах, знать бы, что происходит в этой комнате! Проникнуть в тайну ее молчания! Я возвращаюсь к папаше Жаку и шепчу ему на ухо одно только слово – “лестница”. С самого начала я, конечно, сразу подумал о дереве, которое неделю назад уже служило мне наблюдательным пунктом, но я тотчас же заметил: окно полуоткрыто таким образом, что на этот раз, взобравшись на дерево, я не увижу то, что происходит в комнате. К тому же я хочу не только видеть, но и слышать, а в случае необходимости еще и… действовать…

Папаша Жак, весь дрожа от волнения, исчезает на мгновение и тут же возвращается, но без лестницы, издали подавая мне знаки и широко размахивая руками, чтобы я скорее шел к нему. Когда я очутился рядом с ним, он таинственно прошептал:

– Ступайте за мной!

Обогнув замок, мы приблизились к донжону, и только тогда он сказал:

– Я ходил за лестницей в нижний зал донжона, куда мы с садовником складываем разные ненужные вещи. Дверь донжона оказалась открытой, и лестницы там не было. Потом при лунном свете вот где я ее обнаружил!

Он показал мне лестницу, стоявшую в другом конце замка, она была прислонена к выступу, служившему опорой террасе под окном, которое было открыто. Из-за террасы я и не разглядел лестницу… С ее помощью можно было с легкостью проникнуть в сворачивающую галерею второго этажа, и у меня не оставалось сомнений, что именно этот путь избрал незнакомец.

Мы бежим к лестнице, но в тот самый момент, когда мы уже собираемся ухватиться за нее, папаша Жак показывает мне на полуоткрытую дверь маленькой комнатки первого этажа, расположенной округлым выступом в конце крыла замка; потолком ее служит та самая терраса, о которой я упоминал. Папаша Жак легонько толкает дверь, заглядывает внутрь и говорит мне едва слышно:

– Его нет здесь.

– Кого?

– Лесника! – И продолжает, снова приникнув к моему уху: – Вы же знаете, что лесник спит в этой комнате с тех самых пор, как начался ремонт донжона!

И снова все тем же красноречивым, многозначительным жестом он показывает мне на полуоткрытую дверь, лестницу, террасу и окно в сворачивающей галерее, которое я недавно закрыл.

О чем я думал в тот момент? Да было ли у меня время думать? Я скорее чувствовал, чем думал…

Что же подсказывали мне мои чувства? Если лесник сейчас наверху, в спальне (я говорю “если”, ибо ничто, кроме этой лестницы и этой пустой комнаты, не давало мне в ту минуту основания в чем-либо заподозрить лесника), если он там, то ему и в самом деле пришлось подняться по этой лестнице и влезть в это окно, так как находящиеся за его новой комнатой помещения, занятые семьей метрдотеля и кухарки, а также самой кухней, преграждали ему внутри замка дорогу в вестибюль и на лестницу… Если это лесник прошел здесь, то ему не составляло труда под каким-нибудь предлогом войти вчера вечером в галерею и проследить за тем, чтобы обе створки окна были плотно закрыты изнутри, но не заперты; стоило ему толкнуть их снаружи, как окно открылось – и он сумел пробраться в галерею. Эта необходимость оставить окно незапертым изнутри значительно сужала круг лиц, подозреваемых в преступлении. Убийцей неизбежно должен был оказаться кто-то из своих, если, конечно, исключить сообщника, а в сообщника я не верю, или… или, скажем, сама мадемуазель Станжерсон проследила за тем, чтобы окно не заперли изнутри… Однако что же это за секрет – страшный, видимо, секрет, – который вынуждает мадемуазель Станжерсон сметать преграды на пути ее убийцы?

Я хватаю лестницу, и вот мы снова бежим к задней стене замка. Окно спальни все еще полуоткрыто, шторы задернуты, но не совсем плотно, и широкая полоса света падает на лужайку к моим ногам. Я подставляю лестницу к окну спальни и почти уверен, что делаю это бесшумно. Папаша Жак остается у подножия лестницы, а я потихоньку лезу по ней со своей дубинкой. Стараясь не дышать, я с величайшей осторожностью поднимаю и переставляю ноги. Внезапно набегает тяжелая туча, снова разражается ливень. Повезло. И вдруг, когда я уже добрался до середины лестницы, меня останавливает зловещий крик Божьей твари. Мне кажется, что он прозвучал где-то позади меня, всего в нескольких метрах. А если это сигнал? Если какой-то сообщник убийцы увидел меня на лестнице? Что, если этот крик призывает убийцу к окну? Вполне вероятно!.. Вот ужас, человек этот у окна! Я чувствую над собой его голову, слышу его дыхание. А я… я не могу взглянуть на него. Малейшее движение головой – и я пропал! Увидит ли он меня? Опустит ли в темноте голову? Нет! Уходит… Он ничего не заметил… Я скорее чувствую, чем слышу, как он крадучись идет по комнате, и решаюсь подняться еще на несколько ступенек. Голова моя теперь находится на уровне каменного подоконника, лоб – выше подоконника, и взгляд проникает сквозь просвет между шторами.

Убийца здесь, он сидит за маленьким столиком мадемуазель Станжерсон и пишет. Я вижу его со спины. Перед ним стоит свеча, но, так как он склонился над ее пламенем, свет отбрасывает тени, искажающие его облик. Я вижу лишь чудовищную, сгорбленную спину.

Вещь поразительная: мадемуазель Станжерсон там нет. Постель ее не разобрана. Где же она спит этой ночью? Наверняка в соседней комнате, вместе со своими сиделками. Таково мое предположение. Я радуюсь тому, что дерзкий незнакомец находится здесь один. Можно спокойно, на холодную голову готовить ему западню.

Однако кто же этот человек, который пишет там, у меня на глазах, расположившись за этим столом, словно у себя дома? Если бы не следы убийцы на ковре в галерее, если бы не открытое окно и не лестница под ним, вполне можно было бы допустить, что человек этот имеет право войти сюда и что в его присутствии нет ничего необычного по вполне естественным причинам, которых я просто еще не знаю. И все же нет сомнения в том, что этот таинственный субъект и есть тот самый человек из Желтой комнаты, убийца, удары которого мадемуазель Станжерсон вынуждена сносить, не жалуясь, безмолвно! Ах, увидеть бы его лицо! Застать его врасплох! Схватить его!

Если сейчас я спрыгну в спальню, он наверняка убежит либо через прихожую, либо через правую дверь, которая ведет в будуар. Оттуда, минуя гостиную, он попадет в галерею – и был таков, я его потеряю. А сейчас он в моих руках. Еще пять минут, и я буду держать его крепко, надежнее, чем если бы он попал в клетку… Что он там делает в полном одиночестве, как проник в спальню мадемуазель Станжерсон? Что он пишет? Спускаюсь. Лестница на земле. Папаша Жак следует за мной. Мы возвращаемся в замок. Я посылаю папашу Жака разбудить господина Станжерсона. Папаша Жак должен ждать меня у господина Станжерсона и до моего прихода не говорить ему ничего определенного. Я же пойду за Фредериком Ларсаном. Большая неприятность для меня. Мне хотелось бы работать одному и, воспользовавшись удачей, самому распутать это дело под носом у спящего Ларсана. Но папаша Жак и господин Станжерсон – старики, да и сам я, похоже, недостаточно крепок. У меня может не хватить сил… Ларсан же привык иметь дело с людьми, которых преследуют и бросают наземь, чтобы затем поднять закованными в наручники. Ларсан открывает мне дверь. Совершенно одуревший, с опухшими от сна глазами, готовый послать меня ко всем чертям, он не желает верить бредням какого-то репортеришки. Приходится уверять его, что убийца и в самом деле там!

– Странно, – говорит он, – мне казалось, что сегодня после полудня я оставил его в Париже!

Он поспешно одевается и берет револьвер. Мы неслышно выходим в галерею.

– Где он? – спрашивает Ларсан.

– В спальне мадемуазель Станжерсон.

– А сама она?

– Ее там нет!

– Идем!

– Не ходите туда! При малейшем шуме он убежит… У него для этого есть три возможности: дверь, окно и будуар, где находятся женщины…

– Я буду стрелять…

– А если промахнетесь? Если только раните его? Он снова скроется… Не говоря уже о том, что и он тоже, конечно, вооружен… Нет, предоставьте мне провести эту операцию, я отвечаю за все…

– Как хотите, – довольно любезно сказал он.

Тогда, удостоверившись, что все окна в обеих галереях наглухо заперты, я ставлю Фредерика Ларсана в конце сворачивающей галереи, перед тем самым окном, которое было открыто и которое я закрыл.

– Ни при каких обстоятельствах, – внушаю я Фреду, – вы не должны покидать этот пост до тех пор, пока я не позову вас… Сто шансов из ста, что убийца вернется к этому окну и попытается бежать через него, когда за ним начнется погоня, ибо он пришел отсюда и здесь приготовил себе путь к отступлению. У вас очень опасный пост…

– А вы где будете? – спросил Фред.

– Я спрыгну в комнату и буду гнать его к вам!

– Возьмите мой револьвер, – предложил Фред, – а мне дайте вашу дубинку.

– Спасибо, – ответил я, – вы отважный человек.

И я взял у Фреда револьвер. Мне предстояло столкнуться один на один с человеком, который писал там, в спальне, и этот револьвер пришелся как нельзя более кстати.

Итак, я расстался с Фредом, поставив его у окна 5, обозначенного на плане, и, все так же соблюдая величайшую осторожность, направился к апартаментам господина Станжерсона, расположенным в левом крыле замка. Там я встретился с господином Станжерсоном и папашей Жаком, который выполнил мое указание, ограничившись тем, что сказал своему хозяину, чтобы тот поскорее оделся. Тут я в нескольких словах поведал господину профессору о том, что происходит. Он тоже взял револьвер и последовал за мной; вскоре мы – все трое – очутились в галерее. С тех пор как я увидел убийцу сидящим за столом, прошло никак не более десяти минут. Господин Станжерсон хотел немедленно броситься туда и застрелить его – это казалось проще простого. Но я убедил его, что не следует рисковать, пытаясь убить злодея: он попытается уйти живым.

После того как я поклялся ученому, что его дочери нет в спальне и что она не подвергается опасности, он наконец согласился смирить свое нетерпение и предоставил мне руководить всем происходящим. Я еще раз сказал папаше Жаку и господину Станжерсону, что они должны бежать ко мне на помощь лишь в том случае, если я позову их или выстрелю из револьвера, затем я поставил папашу Жака у окна, расположенного в конце правого крыла (окно это помечено на моем плане цифрой 2). Я выбрал этот пост для папаши Жака потому, что, как мне казалось, убийца, когда я буду за ним гнаться, выйдя из спальни, должен броситься по коридору к окну, которое он оставил открытым, а добежав до перекрестка прямой и сворачивающей галерей и увидев вдруг перед этим окном Ларсана, охраняющего сворачивающую галерею, кинется бежать дальше до конца второго этажа. Там он наткнется на папашу Жака, который не даст ему выпрыгнуть в парк через окно, находящееся в самом тупике здания. Именно таким образом должен был при подобных обстоятельствах действовать убийца, хорошо знающий обстановку (я лично в этом уже нисколько не сомневался). Под этим окном снаружи в самом деле имелось нечто вроде выступа, тогда как все остальные окна галерей находились на такой высоте надо рвом, что практически невозможно было выпрыгнуть из них, не сломав себе шею. К тому же все двери и окна были крепко-накрепко заперты, включая и дверь расположенного в конце правого крыла чулана с ненужным хламом, в чем я сам убедился.

Итак, указав, как я уже сказал, пост папаше Жаку и удостоверившись, что он стоит в нужном месте, я расположил господина Станжерсона у лестничной площадки, неподалеку от двери в прихожую его дочери. Все говорило о том, что, когда я застигну убийцу врасплох, он попытается бежать из спальни через прихожую, а не через будуар, где находились женщины и дверь куда была, наверное, заперта самой мадемуазель Станжерсон, если, как я предполагал, она укрылась в будуаре, чтобы не встречаться с убийцей, который должен был прийти к ней. В любом случае он обязательно попадет в галерею, где у всех возможных выходов его будут ждать расставленные мной люди.

Выбравшись туда, он увидит слева от себя, совсем рядом, господина Станжерсона; тогда он кинется вправо, в сторону сворачивающей галереи, тем более что это и был заранее намеченный им путь к отступлению. На пересечении двух галерей он заметит, как я уже объяснял выше, с левой стороны, в конце сворачивающей галереи, Фредерика Ларсана и напротив, в конце правого крыла, – папашу Жака. Мы с господином Станжерсоном будем преследовать его сзади. На этот раз он попался. Ему от нас не уйти! План этот казался мне самым разумным, самым надежным и притом самым простым. Если бы мы имели возможность поставить кого-то из нас непосредственно за дверью будуара мадемуазель Станжерсон, сообщавшегося со спальней, вероятно, кое-кому из тех, кто не привык размышлять, показалось бы, что гораздо проще взять приступом обе двери комнаты, где находился убийца, то есть дверь будуара и дверь из прихожей. Но в будуар мы могли проникнуть только через гостиную, дверь которой предусмотрительная мадемуазель Станжерсон заперла изнутри. Так что этот план, который вполне соответствовал бы уровню интеллекта любого средней руки полицейского, практически был неосуществим. Однако я, привыкший размышлять, пожалуй, сказал бы так: если бы даже у меня имелся свободный доступ в будуар, я все-таки предпочел бы тот план, который только что изложил. Любой другой план, предполагающий прямое нападение через двери спальни, разделил бы нас в момент борьбы с убийцей, в то время как мой план собирал всех воедино для атаки в том месте, которое я вычислил почти с математической точностью. Место это – пересечение двух галерей.

Расставив таким образом своих людей, я вышел из замка и бегом бросился к лестнице, снова приставил ее к стене и, зажав в руке револьвер, стал взбираться вверх.

Если кому-то вдруг вздумается посмеяться над столь тщательно продуманными мерами предосторожности, я позволю себе в таком случае напомнить о тайне Желтой комнаты и о тех неоспоримых доказательствах необычайной хитрости и коварства убийцы, в коих мы убедились. И еще: если кому-то покажутся излишне пространными все мои замечания и наблюдения, особенно в тот момент, когда следовало целиком сосредоточиться на быстроте передвижения, скором принятии необходимых решений и действии, я бы возразил следующее: мне хотелось как можно полнее и подробнее представить все детали плана нападения, задуманного и приведенного в исполнение столь же быстро, сколь медленно он разворачивается под моим пером. Я нарочно стремился к этой медлительности и предельной точности, дабы быть уверенным, что ничего не упущено, что достоверно переданы все условия и обстоятельства, сопутствовавшие странному явлению, которое впредь, до того как ему будет найдено естественное объяснение, должно, на мой взгляд, лучше всяких теорий профессора Станжерсона послужить доказательством распада материи, я бы даже сказал так:

“Мгновенного распада материи”».

Глава XVI

Странное явление распада материи

Из записок Жозефа Рультабия (продолжение)

«И вот я снова у каменного подоконника, – продолжает Рультабий, – и снова голова моя возвышается над этим камнем; сейчас я загляну в спальню сквозь щель между шторами, которые так и остались незадернутыми, я сгораю от нетерпения: в каком положении застану я убийцу? Хорошо бы он сидел ко мне спиной! Хорошо бы он все еще находился за этим столом и писал… А вдруг… Вдруг его уже нет здесь? Но он не мог убежать! Разве я не завладел его лестницей? Пытаюсь взять себя в руки. Вытягиваю голову. Смотрю: он там, я снова вижу его чудовищных размеров спину, изуродованную тенью, отбрасываемой свечой. Только он уже не пишет, и свеча стоит не на маленьком столике. Свеча стоит на паркете перед склонившимся над ней человеком. Странная поза, но это мне на руку. Я с облегчением перевожу дыхание. Поднимаюсь еще выше. Я уже на верхних ступеньках, левой рукой я хватаюсь за подоконник, в последний, решающий момент сердце мое готово выпрыгнуть из груди. И вот наконец револьвер у меня в зубах. Теперь и правая моя рука свободна, я берусь ею за подоконник. Один резкий рывок, затем подтягивание на руках – и я буду на окне… Только бы не упала лестница! Но, увы, это-то как раз и случилось… Мне пришлось оттолкнуться от лестницы, уперевшись в верхнюю перекладину чуть сильнее, чем следовало бы; едва нога моя успела оторваться от нее, как лестница покачнулась и, царапнув по стене, рухнула наземь… Но в этот момент я уже коснулся коленями подоконника… С быстротой, показавшейся мне неправдоподобной, я распрямляюсь во весь рост… Однако убийца оказался проворнее меня. Он услыхал, как лестница царапнула по стене, и я вдруг увидел, что чудовищная спина выпрямилась, человек этот встал и обернулся… Я уставился на него. Да полно, мог ли я его разглядеть? Стоявшая на полу свеча в достаточной мере освещала только его ноги. Все, что было выше стола, казалось неясной тенью, тонуло во мраке… Я заметил косматую голову, заросшее бородой лицо, обезумевшие глаза… Бледный лик обрамляли широкие бакенбарды… Цвет их, насколько я мог различить в полутьме за одну секунду, был рыжий… Так мне показалось… так я подумал… Лицо это было вовсе мне незнакомо. Таково было мое мимолетное впечатление от этого образа, увиденного мельком в полумраке, пронизанном колеблющимися бликами… Лицо было мне незнакомо, или, во всяком случае, я не узнавал его!

Однако нужно действовать! Стать ветром, стать бурей, стать молнией! Но увы… Увы!.. Я… Я спугнул его… Спугнул убийцу! Заметив меня на окне, он вскочил и бросился, как я и предполагал, к двери в прихожую, распахнул ее и кинулся прочь. Но я уже бежал следом за ним с револьвером в руке.

– Ко мне! – вопил я изо всех сил.

Стрелой промчался я по комнате и тем не менее успел зацепить взглядом оставленное на столе письмо. В прихожей я уже почти настиг убийцу, ибо на то, чтобы открыть дверь, у него ушла по меньшей мере секунда. Я едва не коснулся его! Однако он успел захлопнуть у меня под носом дверь, которая вела из прихожей в галерею. Но и у меня словно крылья выросли: я очутился в галерее в трех метрах от него… Мы с господином Станжерсоном бежали за ним на одинаковом расстоянии. Человек этот, опять-таки, как я и думал, свернул направо, то есть выбрал заранее подготовленный для отступления путь…

– Ко мне, Жак! Ко мне, Ларсан! – кричал я.

Теперь злодей уже не мог уйти от нас! Я издал радостный клич, неистовый, победный клич! Убийца долетел до пересечения двух галерей всего на две секунды раньше нас, и произошла намеченная мной встреча, та самая роковая, неизбежная и неотвратимая. Мы все столкнулись на этом перекрестке: господин Станжерсон и я, прибежавшие из правой галереи, папаша Жак, явившийся с другого конца той же самой галереи, и Фредерик Ларсан, примчавшийся из сворачивающей галереи. Мы едва не упали, налетев друг на друга и ничего не соображая.

Но убийцы… не было!

Мы тупо озирались по сторонам, и в глазах у нас отражался ужас перед этим невероятным фактом: убийца исчез! Попросту испарился.

Где он? Где он? Где он? Всем своим существом мы вопрошали: «Где он?»

– Не может быть, чтобы он убежал! – вскричал я, охваченный гневом, превосходившим мой ужас.

– Я почти касался его! – воскликнул Фредерик Ларсан.

– Он же был здесь, я ощущал его дыхание на своем лице! – недоумевал папаша Жак.

– Мы едва не наткнулись на него! – твердили мы с господином Станжерсоном.

Где же он? Где же он? Где же он?

Как безумные бегали мы по обеим галереям, осматривая окна и двери, – все они были наглухо заперты… А раз мы нашли их запертыми, значит, их никто не открывал… Да и потом, разве тот факт, что человек, преследуемый со всех сторон, мог открыть окно или дверь так, чтобы никто из нас не заметил этого, не был еще более загадочным, нежели исчезновение его самого?

Где он? Где он? Он не мог уйти ни через дверь, ни через окно, вообще никак[9]. Не мог же он пройти сквозь нас?!

Признаюсь, в тот момент я был сражен, уничтожен. Ведь, в конце-то концов, в галерее было светло, и не имелось там ни люка, ни потайной двери в стенах, вообще никакого укрытия, где удалось бы спрятаться. Мы двигали кресла и приподнимали картины. Ничего! Ничего! Будь там китайская ваза, мы и в нее бы заглянули, но никакой вазы не было!»

Глава XVII

Загадочная галерея

Из записок Жозефа Рультабия (продолжение)

«На пороге прихожей появилась мадемуазель Матильда Станжерсон, – продолжает свои записки Рультабий. – Мы находились почти у самой ее двери, когда произошло это невероятное событие. Бывают моменты, когда чувствуешь, как разум покидает тебя или, еще того хуже, мозг отказывается постичь увиденное. Пуля в голову, расколотый череп – вместилище убитой наповал логики, рассудок вдребезги… Все это, несомненно, сходствовало с тем малоприятным ощущением, которое вдруг навалилось на меня, лишив умственного равновесия и угрожая концом моему мыслящему “я” и вообще человеческому разуму. Моральное разрушение возведенного им здания, да к тому же еще вполне реальное уничтожение облеченного в плоть видения при том, что сохраняется полная ясность зрения, – какой страшный удар по черепу!

К счастью, мадемуазель Матильда Станжерсон предстала на пороге своей прихожей. Я увидел ее, и это спасло мою мысль от затянувшего ее первозданного хаоса… Я дышал одним с нею воздухом, вдыхал аромат ее “духов дамы в черном”… Такой дорогой для меня дамы в черном, прелестной дамы в черном, которую я никогда больше не увижу! Боже мой! Десять лет моей жизни, да что там – половину жизни я готов отдать за то, чтобы вновь увидеть даму в черном! Но увы! Мне осталось вдыхать иногда лишь духи, да и то… Да и то! Только духи, похожие на те, чей след сохранился в моей памяти с далеких юных лет…[10] Это пронзительное воспоминание о твоих дорогих моему сердцу духах, дама в черном, и заставило меня шагнуть навстречу той, которая – вся в белом и сама такая бледная, утонченная и прекрасная – стояла у входа в загадочную галерею. Ее великолепные золотые волосы были подняты вверх и не скрывали красной звезды на виске – след от раны, которая едва не погубила ее… В самом начале, когда я еще только пытался рассуждать здраво, а главное, хотел начать с нужного конца, я вообразил, будто в ночь тайны Желтой комнаты у мадемуазель Станжерсон была прическа на прямой пробор… Но разве мог я рассуждать иначе, без этой прически на прямой пробор, закрывавшей виски, до того как побывал в Желтой комнате?

А теперь, после всего случившегося в загадочной галерее, я и вовсе перестал рассуждать – стою тут, совершенно отупев, и созерцаю явившуюся нам мадемуазель Станжерсон, такую бледную и прекрасную мадемуазель Станжерсон. На ней сказочно белый пеньюар. Видение, да и только, нежный призрак. Отец обнимает ее, крепко целует, словно обретая вновь – причем уже не впервые, ибо и на этот раз она могла быть потеряна для него навсегда! Он не решается расспрашивать ее… Увлекает ее в спальню, куда мы следуем за ними, ибо надо же, в конце концов, знать! Дверь в будуар открыта… Испуганные лица двух сиделок склонились в ожидании… Мадемуазель Станжерсон спрашивает, что означает весь этот шум.

– Все очень просто, – объясняет она.

Совсем просто! Совсем просто! Ей, видите ли, пришла мысль не ложиться этой ночью в спальне, а провести ночь в одной комнате с сиделками, то есть в будуаре. Вот она и заперла за ними тремя дверь в будуар… После той страшной ночи на нее вдруг нападает временами страх, боязнь чего-то, и это вполне понятно… Но поди пойми, почему именно в эту ночь, когда он должен был прийти, она по счастливой случайности заперлась со своими сиделками? Поди пойми, почему она отклоняет предложение господина Станжерсона спать в гостиной у дочери, раз ей так страшно! Поди пойми, почему письмо, которое только что лежало на столе в спальне, куда-то вдруг исчезло!.. Тот, кто поймет это, наверняка скажет: мадемуазель Станжерсон знала, что убийца вернется… Она не могла помешать ему прийти… Она никого не предупредила об этом, потому что убийце нужно оставаться неизвестным… Его не должен знать отец, его никто не должен знать… никто, кроме Робера Дарзака. Ибо теперь господин Дарзак наверняка знает его… А может, знал еще раньше? Вспомним фразу, произнесенную им в саду Елисейского дворца: “Так неужели для того чтобы получить вас, мне придется совершить преступление?” Ради чего преступление? Чтобы устранить препятствие, то есть убийцу? Вспомним и другую фразу господина Дарзака, которую он выдал в ответ на мой вопрос: “Надеюсь, вы не против того, чтобы я нашел убийцу?” – “Я готов убить его собственными руками!” А я ему еще возразил: “Но вы не ответили на мой вопрос!” – что было чистейшей правдой. И в самом деле, господин Дарзак настолько хорошо знает убийцу, что боится, как бы я не отыскал его, и в то же время готов уничтожить его. Он оказал мне помощь в расследовании только по двум причинам: прежде всего потому, что я вынудил его это сделать, и еще потому, что надеется таким путем спасти ее…

Я следую за ней в спальню… в ее спальню… Я гляжу на нее… и на то место, где только что лежало письмо… Мадемуазель Станжерсон наверняка взяла его. Письмо, несомненно, предназначалось ей… Несомненно… Ах, как она дрожит, бедняжка! Она дрожит, слушая фантастический рассказ отца о том, как убийца сидел в ее спальне и как мы преследовали его… Но совершенно очевидно… абсолютно ясно одно: она успокаивается лишь после того, как узнает, что преступник с помощью неведомых волшебных чар сумел ускользнуть от нас.

Затем наступает молчание… И какое молчание! Ее отец, Ларсан, папаша Жак и я – все мы собрались там и молча смотрели на нее… Какие мысли парили вокруг нее в этой безмолвной тишине? После всего, что случилось в тот вечер, после таинственного проникновения убийцы в ее собственную спальню и после его не менее таинственного исчезновения в загадочной галерее мысли каждого из нас, начиная с тех, что бродили в голове у папаши Жака, и кончая теми, что зарождались в голове у господина Станжерсона, – все эти мысли можно было бы, пожалуй, выразить словами, с которыми следовало обратиться к ней: «О ты, которой ведома тайна, открой ее нам, и тогда, если даст Бог, мы сумеем спасти тебя!» Ах, как бы я хотел спасти ее… от нее самой и от того, другого! Просто плакать хочется… Да, я чувствую, как слезы подступают к моим глазам от сознания собственного бессилия перед этим страшным бедствием, так ревностно скрываемым.

Она здесь, та, от которой пахнет “духами дамы в черном”… Наконец-то я вижу ее в той самой комнате, в ее спальне, где она не пожелала меня принять после первого покушения… в той комнате, где она отмалчивалась все это время да и теперь продолжает хранить молчание. С того самого рокового часа в Желтой комнате мы непрестанно кружим вокруг этой незримой, безмолвной женщины, чтобы узнать то, что знает она. Наше стремление, наша жажда выведать это должны причинять ей новые муки. И кто знает, быть может, проникновение в ее тайну послужит причиной иной драмы, еще более ужасной, чем та, которая разыгралась здесь? Кто поручится за то, что она не умрет от этого? Хотя она уже чуть было не умерла… А мы так ничего и не знаем… Вернее, есть такие, кто ничего не знает… Но я… Если я узнаю – кто, я буду знать все… Кто же это? Кто? Кто? А не зная – кто, я вынужден молчать из сострадания к ней, ибо она-то, несомненно, знает, каким образом ему удалось бежать из Желтой комнаты, знает и все-таки молчит. Так имею ли я право что-либо говорить? Когда я буду знать – кто, я поговорю с ним, только с ним!

Теперь она глядит на нас откуда-то издалека, словно нас и нет здесь, в ее спальне… Но вот наконец господин Станжерсон нарушает молчание. Господин Станжерсон заявляет, что отныне он уже не покинет свою дочь. И напрасно та пытается противостоять его воле, пожилой ученый непоколебим. Этой же ночью он останется тут, переселится в апартаменты дочери. Затем, охваченный тревогой за  ее здоровье, он упрекает ее: зачем она поднялась? А дальше сбивается вдруг на детский лепет, улыбается ей и уже не помнит, что говорит, что делает… Знаменитый профессор теряет голову… Он повторяет несвязные слова, которые свидетельствуют о полном смятении его чувств и мыслей… Впрочем, все мы испытываем то же самое. И тут мадемуазель Станжерсон произносит совсем простые слова:

– Отец! Отец!

Но в голосе ее звучит такое страдание, что тот разражается рыданиями. Папаша Жак начинает сморкаться, даже сам Фредерик Ларсан и тот вынужден отвернуться, чтобы скрыть волнение. Я тоже больше не могу… и уже ни о чем не думаю, ничего не чувствую, превратился в какое-то одноклеточное существо. Сам себе противен.

С момента покушения в Желтой комнате Фредерик Ларсан, так же как и я, впервые встретился с мадемуазель Станжерсон. Подобно мне он настоятельно просил разрешения расспросить несчастную, но его, как и меня, тоже не приняли. Ему, как и мне, все время отвечали одно и то же: мадемуазель Станжерсон слишком слаба и не может принять нас, допросы судебного следователя и без того утомили ее и так далее… Тут явно чувствовалось нежелание помочь нам в расследовании, причем меня это нисколько не удивляло, тогда как Фредерик Ларсан каждый раз поражался. Правда, у нас с Фредериком Ларсаном были совершенно разные концепции относительно преступления в замке Гландье…

Они плачут… А я ловлю себя на том, что мысленно твержу: “Спасти ее! Спасти во что бы то ни стало вопреки ей самой! Спасти и не скомпрометировать ее! Спасти, но так, чтобы он не заговорил! Кто он? ОН, убийца… Поймать его и заставить молчать!” Однако слова господина Дарзака не вызывают сомнения: чтобы вынудить его молчать, придется, видно, убить его! Да, таков логический вывод, который следует сделать на основании фраз, вырвавшихся у господина Дарзака. Но имею ли я право убивать человека, покушавшегося на мадемуазель Станжерсон? Нет! Ну а если все-таки представится случай? Надо попробовать хотя бы для того, чтобы убедиться: это и в самом деле живой человек! Хотя бы для того, чтобы увидеть его мертвым, раз нельзя схватить живым!

Ах, как заставить понять эту объятую ужасом и сраженную горем отца женщину, которая даже не глядит на нас, что я готов на все, только бы спасти ее… Да-да, я снова попытаюсь рассуждать здраво и попробую на этот раз начать с нужного конца, я совершу чудеса…

Я подхожу к ней… я хочу попросить ее, хочу умолить довериться мне… Как мне хотелось бы намекнуть ей несколькими словами, понятными только нам с ней, что я знаю, каким образом убийца вышел из Желтой комнаты, что я угадал половину ее секрета и что я жалею ее от всего сердца! Но она уже просит нас оставить ее одну, ее безмолвный жест выражает беспредельную усталость, ей надо немедленно отдохнуть… Господин Станжерсон предлагает нам разойтись по комнатам, благодарит нас – словом, выпроваживает… Мы с Фредериком Ларсаном откланиваемся и выходим в галерею, папаша Жак следует за нами. Я слышу, как Фредерик Ларсан шепчет:

– Странно! Странно!

Жестом он приглашает меня к себе в комнату. На пороге он оборачивается к папаше Жаку и спрашивает:

– Вы-то его видели?

– Кого?

– Убийцу.

– Еще бы не видел! У него густая рыжая борода, такие же рыжие волосы…

– Таким он и мне показался, – заметил я.

– И мне тоже, – кивнул Фредерик Ларсан.

Потом мы остались одни в комнате – великий Фред и я, – чтобы поговорить о случившемся. Мы беседуем уже целый час, обсуждая это дело и так и эдак. Судя по вопросам, которые он задает мне, и по его объяснениям, ясно, что Фред, вопреки тому, что видел собственными глазами, что видел я сам и все мы, убежден: убийца скрылся, воспользовавшись неким известным ему потайным ходом.

– Ибо он знает замок, – говорит Фред, – хорошо знает…

– Роста он довольно высокого и неплохо сложен…

– Рост у него какой надо, – шепчет Фред.

– Понимаю, – соглашаюсь я. – Только как вы объясните эту рыжую бороду и рыжие волосы?

– Слишком густая борода и слишком много волос… Накладные, конечно, – роняет Фредерик Ларсан.

– Не торопитесь… Вы по-прежнему думаете о Робере Дарзаке… Неужели вы никогда не сможете отрешиться от этой мысли? Что касается меня, то я совершенно уверен в его невиновности…

– Тем лучше! От души этого желаю… Однако всё против него… Вы заметили следы на ковре? Хотите взглянуть?

– Я видел. Это “элегантные” следы, те же, что на берегу пруда.

– Это следы Робера Дарзака – неужели вы станете отрицать?

– Тут легко ошибиться…

– А вы заметили, что следы эти не возвращаются? Когда человек этот выскочил из комнаты, преследуемый нами, ноги его не оставили следов…

– Возможно, он не один час провел в этой комнате. Грязь на его обуви высохла, к тому же он бежал, едва касаясь пола кончиками ботинок. Видно было, как он бежит… видно, но почти не слышно… – И тут я внезапно остановился, прервав этот бессмысленный, лишенный всякой логики разговор, вовсе не достойный нас, и сделал Ларсану знак, чтобы он прислушался. – Там, внизу, кто-то закрывает дверь…

Я встаю, Ларсан следует моему примеру. Мы спускаемся на первый этаж, выходим из замка. Я веду Ларсана к маленькой комнатке, выступ которой образует террасу под окном сворачивающей галереи. Пальцем указываю на дверь, теперь уже закрытую, которая лишь недавно была открыта и из-под которой сейчас струится свет.

– Лесник! – говорит Фред.

– Пошли! – едва слышно шепчу я ему.

И, полный решимости (да знал ли я сам, какой, собственно, решимости? Решимости поверить в то, что виновным является лесник? Разве стал бы я утверждать такое?), я подхожу к двери и громко стучу.

Некоторые, конечно, подумают, что мы поздновато спохватились, только теперь вернувшись к двери лесника, и что первейшей нашей задачей, после того как мы обнаружили исчезновение убийцы в галерее, должны были стать его поиски где-то в другом месте. Нам следовало бы обшарить всю территорию вокруг замка, парк – словом, все.

Если бы нас упрекнули в том, что мы этого не сделали, нам оставалось бы ответить следующее: убийца исчез в галерее таким образом, что мы подумали, будто его и в самом деле нигде больше нет и быть не может! Он ускользнул от нас в тот момент, когда мы уже почти держали его, когда мы чуть ли не касались его… Поэтому никому из нас и в голову не пришло, что можно отыскать его где-то еще – в тайниках ночи или тени парка. Мы себе такого не представляли. Ведь я же говорил вам, каким ударом стало для меня это исчезновение, – голова кругом пошла!

Как только я постучал, дверь тут же отворилась; лесник спокойно спросил нас, в чем дело. Он был в рубашке и собирался, по его словам, ложиться в постель. Правда, она была еще не разобрана.

Мы ступили на порог.

– Так-так, – удивился я. – Значит, вы еще не ложились?

– Нет! – ответил он довольно сурово. – Я обходил парк и лес. Только что вернулся… А теперь мне хочется спать… Доброй ночи!

– Послушайте, – перебил я. – Тут у вашего окна стояла лестница…

– Лестница? Я не видел никакой лестницы… Доброй ночи, господа!

И он попросту выставил нас за дверь. Я не спускал глаз с Ларсана. Но тот был непроницаем.

– Ну и что? – не выдержал я.

– А что? – переспросил он.

– Вы не поколебались в своей убежденности?

Настроение у него было прескверное. Когда мы возвращались в замок, я слышал, как он проворчал:

– Это будет странно, даже более чем странно. Неужели я и в самом деле мог так ошибиться?

Однако мне показалось, что эту фразу он произнес скорее для меня, чем для себя самого. Я убедился в этом, когда он неожиданно добавил:

– Во всяком случае, скоро мы все узнаем… Сегодня утром все прояснится».

Глава XVIII,

в которой Рультабий чертит круг между двумя бугорками на лбу

Из записок Жозефа Рультабия (продолжение)

«Мы расстались у порога своих комнат, в задумчивости пожав друг другу руки. Я был счастлив тем, что мне удалось посеять некоторое сомнение в его душе, поколебать прочную предубежденность этого человека, наделенного столь редким интеллектом… Да, в уме ему отказать нельзя, но методом он явно не владеет. Ложиться я уже не стал. Дождавшись рассвета, я вышел из замка. Обогнул его со всех сторон, изучая следы, которые вели к зданию или от него. Но все было перемешано и так неясно, что пользы из этого извлечь не удалось. К тому же мне хочется заметить, что я не имею привычки придавать излишнего значения внешним уликам, изобличающим преступника. Метод, который заставляет судить о преступлении по следам чьих-то ног, кажется мне крайне примитивным. Существует много одинаковых следов, и едва ли стоит возлагать на них большие надежды. Они могут указать лишь самое первое направление поиска, но ни в коем случае нельзя рассматривать их как окончательное доказательство.

Короче, в большом смятении ума направился я во двор, к парадному входу, и стал изучать следы – все, какие там были, испрашивая у них того самого первого направления своих поисков, которое было мне так необходимо, чтобы зацепиться за что-то вполне реальное, что позволило бы мне разумно рассуждать о событиях в загадочной галерее. Рассуждать, но как? Как рассуждать?

Ах, ну конечно же, начав с нужного конца! В отчаянии я сажусь на какой-то камень в пустынном дворе… Чем я занимаюсь вот уже больше часа, как не самой низкопробной работой зауряднейшего полицейского? Так ведь немудрено и ошибиться, как ошибается любой инспектор при виде каких-то там следов, которые что пожелают, то и подскажут! Я кажусь себе еще более мерзким, еще более низким по уровню интеллекта, чем все эти полицейские агенты, придуманные современными романистами, те самые, которые восприняли как руководство к действию романы Эдгара По и Конан Дойла. Ах, эти литературные сыщики! Они готовы нагромоздить горы глупостей из-за какого-нибудь следа на песке или из-за руки, нарисованной на стене! Так и ты, Фредерик Ларсан, так и ты, жалкий литературный детектив! Ты начитался Конан Дойла, старик! Клянусь, Шерлок Холмс заставит тебя наделать глупостей. Я имею в виду – в твоих рассуждениях. Да-да, ерунды почище той, о которой читаешь в книгах… И ты, чего доброго, арестуешь невиновного человека… Пользуясь методом Конан Дойла, ты сумел убедить и судебного следователя, и начальника полиции… всех… Ты ждешь последнего доказательства… последнего! Скажи уж лучше – первого, несчастный! Все, что можно осязать, не обязательно слепо принимать за доказательство… Я тоже искал осязаемые следы, но для того лишь, чтобы включить их в круг, начертанный моим рассудком. Ах, сколько раз круг этот казался мне таким маленьким, просто крохотным! И все-таки, несмотря на это, он был огромным, ибо в нем заключалась истина! Да, да, клянусь, осязаемые следы всегда были мне только слугами… Они никогда не имели шанса стать моими хозяевами, повелевать мной… Им ни за что не удалось бы превратить меня в чудовище еще более страшное, чем слепец, – хотя что, казалось бы, может быть страшнее человека, лишенного дара зрения? – в чудовище, которое все видит в искаженном свете! Вот почему я восторжествую над твоей ошибкой и твоим одноклеточным умом, о Фредерик Ларсан!

Да что это со мной? Только потому, что этой ночью в загадочной галерее произошло событие, которое на первый взгляд не вписывается в круг, начертанный моим рассудком, – только поэтому я готов свернуть с истинного пути, уткнуться носом в землю, подобно свинье, наугад ищущей в грязи отбросы, чтобы напитать себя… Полно, Рультабий, друг мой, выше голову! Не может быть, чтобы событие, случившееся в загадочной галерее, не вписывалось в круг, начертанный твоим разумом… И ты это знаешь! Ты это знаешь! Так выше голову! Потрогай руками бугорки у себя на лбу и вспомни, что, когда ты чертил между ними свой воображаемый круг, как чертят на бумаге геометрическую фигуру, ты начал с нужного конца и теперь спокойно можешь рассуждать здраво!

Так ступай же отсюда прочь! Ступай и поднимись в загадочную галерею, только в своих рассуждениях начни с нужного конца и ни в коем случае не забывай о здравом смысле, обопрись о свой разум, как Фредерик Ларсан опирается о свою трость, и вскоре ты убедишься, что великий Фред не более чем глупец.

Жозеф Рультабий.

30 октября, полдень».

«Как решил, так и сделал… С пылающей головой отправился я в галерею, и, хотя не нашел там ничего другого, кроме того, что уже видел минувшей ночью, здравый смысл заставил меня понять одну потрясающую вещь, так что голова закружилась и мне снова пришлось искать нужный конец, чтобы ухватиться за него и не упасть.

Вот теперь мне понадобятся силы, чтобы отыскать осязаемые следы, которые обязательно впишутся, должны вписаться в круг более широкий, чем тот, что я начертил у себя на лбу между двумя бугорками!

Жозеф Рультабий.

30 октября, полночь».

Глава XIX,

в которой Рультабий приглашает меня отобедать в харчевне «Донжон»

Блокнот этот, в котором подробнейшим образом описывались события в загадочной галерее, Рультабий вручил мне гораздо позже, хотя сделал он эти записи утром, сразу же после таинственной ночи. А в тот день, когда я приехал к нему в Гландье, он с присущей ему обстоятельностью рассказал мне все, что вы теперь уже знаете, поведал он и о том, на что употребил те несколько часов, которые ему довелось провести на этой неделе в Париже, где, впрочем, он не узнал ничего для себя полезного.

Событие в загадочной галерее произошло в ночь на 30 октября, то есть за три дня до моего возвращения в замок, так как приехал я 2 ноября.

Итак, 2 ноября, получив телеграмму моего друга, я прибываю в Гландье с револьверами.

Я нахожусь в комнате Рультабия, и он только что закончил свое повествование.

Рассказывая, он непрестанно поглаживал выпуклые стекла пенсне, найденного им на тумбочке, и при виде той нескрываемой радости, с какой он манипулировал этими стеклами, предназначенными для дальнозоркого человека, я проникался уверенностью, что они-то и являлись тем самым осязаемым следом, который должен был вписаться в круг, определенный его разумом и здравым смыслом. Его необычная, единственная в своем роде манера изъясняться, пользуясь поразительно емкими и точными словами, не вызывала у меня больше удивления; однако зачастую, чтобы понять смысл этих слов, требовалось постигнуть его мысль, а проникнуть в тайну мышления Жозефа Рультабия было не так-то просто. Логика этого мальчика – любопытнейшая вещь. Пожалуй, это самое замечательное из всего, что мне доводилось когда-либо наблюдать. Рультабий шагал по жизни, не подозревая о том, какое удивление и даже потрясение пробуждает он порой у окружающих. Пораженные размахом его мысли, люди оборачивались ему вослед, останавливались и смотрели, как шествует это воплощение разума, – так провожают взглядом необычный силуэт, повстречавшийся в пути. Только вместо того чтобы подумать про себя: «Откуда он взялся такой? И куда идет?», люди обычно говорили: «Откуда взялась у Рультабия такая мысль и как она будет развиваться?» Я уже упоминал, что он и не подозревал вовсе об этом своем особом даре и потому ничуть не стеснялся его, шагая по жизни, подобно всем остальным. Точно так же человек, который не подозревает об эксцентричности своего костюма, чувствует себя непринужденно, в какой бы среде ни оказался. Вот и этот мальчик, который не мог нести ответственности за ум, данный ему от природы, с величайшей простотой рассуждал о сложнейших вещах в их логическом выражении, так сказать, конспективно, опуская ненужные подробности. Однако именно это обстоятельство и мешало нам, простым смертным, понять самую суть его умозаключений, хотя он и пытался представить ее нашему восхищенному взору в натуральную величину, как бы растягивая ее в пространстве.

Жозеф Рультабий спросил меня, что я думаю обо всем услышанном. Я ответил, что его вопрос ставит меня в крайне затруднительное положение. Тогда он, в свою очередь, посоветовал мне обратиться к здравому смыслу и раскручивать дело с нужного конца.

– Так вот, – начал я, – мне кажется, отправной точкой моего рассуждения должно быть вот что: убийца, за которым вы гнались, в какой-то момент этого преследования наверняка находился в галерее.

Тут я остановился…

– Начав так хорошо, нельзя останавливаться на полпути! – воскликнул мой друг. – А ну-ка еще одно маленькое усилие!

– Я попробую. Так вот, раз он пребывал в галерее, а потом вдруг исчез и раз он не мог уйти ни через дверь, ни через окно, – значит, ему удалось отыскать какое-то иное отверстие.

Жозеф Рультабий посмотрел на меня с жалостью и, небрежно улыбнувшись, заявил, что я не оставил своей привычки рассуждать, «как старая калоша».

– Да что там калоша! Вы рассуждаете так же косно, как Фредерик Ларсан!

Ибо у Жозефа Рультабия случались разные периоды: он то обожал, то презирал Фредерика Ларсана, то кричал: «Он и вправду силен!», а то жалобно стонал: «Ну и тупица!» – в зависимости (я это точно подметил) от того, подкрепляли ли открытия Фредерика Ларсана его, Рультабия, собственные рассуждения или, наоборот, противоречили им. То была одна из слабых сторон благороднейшего характера этого странного мальчика.

Мы встали, и он потащил меня в парк. Когда мы уже вышли во двор и двинулись к воротам, шум распахнутых ставен, ударившихся о стену, заставил нас обернуться, и в окне второго этажа левого крыла замка мы увидели пунцовое, гладко выбритое лицо совершенно незнакомого мне человека.

– Вот как! – прошептал Рультабий. – Артур Ранс! – Опустив голову, он ускорил шаг, и я слышал, как он проговорил сквозь зубы: – Этой ночью он был в замке? Зачем?

Когда мы отошли достаточно далеко от замка, я спросил его, кто такой этот Артур Ранс и как Рультабий познакомился с ним. Тогда он напомнил мне свой утренний рассказ, объяснив, что мистер Артур Уильям Ранс и есть тот самый американец из Филадельфии, с которым он так рьяно чокался на приеме в Елисейском дворце.

– Но разве он не собирался почти тотчас покинуть Францию? – спросил я.

– Вот именно, поэтому я и удивился, увидев его здесь – не во Франции вообще, а тут, в Гландье. Причем приехал он не сегодня утром и даже не ночью, а, стало быть, еще до ужина. И, представьте себе, я его не заметил. Почему же сторож и его жена не предупредили меня об этом? Весьма странное обстоятельство.

Тут я напомнил своему другу, что он так и не рассказал мне, каким образом ему удалось вернуть свободу сторожу и его жене.

Мы как раз подходили к сторожке, папаша и матушка Бернье поджидали нас. Широкая улыбка сияла на их довольных лицах. Казалось, они уже и думать забыли о своем недавнем заточении. Мой юный друг спросил их, в котором часу прибыл Артур Ранс. Они ответили, что не знали о визите господина Артура Ранса в замок. Наверное, он появился накануне вечером, предположили они, однако им не пришлось открывать ему ворота, так как неутомимый ходок господин Артур Ранс обычно просит, чтобы за ним не посылали экипаж. Он имеет обыкновение выходить на вокзале маленького селения Сен-Мишель, а оттуда идти пешком через лес до самого замка. Такой вот бодрый, энергичный господин! Он пробирается в парк через пещеру Святой Женевьевы: спускается туда, перелезает через низенькую ограду и входит в парк.

Я видел, как, слушая сторожа и его жену, Рультабий постепенно мрачнел, явно недовольный чем-то, а вернее всего, самим собой. Да и как ему было не досадовать, ведь, работая здесь, на месте, дотошно изучая каждого человека и каждый предмет в Гландье, он только теперь узнавал, что Артур Ранс имел обыкновение приходить в замок пешком.

С угрюмым видом он потребовал объяснений:

– Вы говорите, что Артур Ранс взял в привычку приходить в замок… Так когда же он являлся сюда в последний раз? Вы ведь помните?

– Вряд ли мы сможем вам точно сказать, – ответил господин Бернье. – Дело в том, что, пока нас держали взаперти, мы вообще ничего не знали, а кроме того, когда этот господин приходит в замок, мы ему не открываем, и когда уходит, мы его тоже не видим…

– Так, может, вы по крайней мере осведомлены, когда он пришел сюда в первый раз?

– О да, конечно, сударь, это было девять лет назад.

– Значит, он приезжал во Францию девять лет назад, – заметил Рультабий. – А вам известно, сколько раз он тогда появлялся в Гландье?

– Три раза.

– А до сегодняшнего дня когда он в последний раз приходил в Гландье – вам известно?

– Примерно за неделю до покушения в Желтой комнате.

Рультабий задал еще один вопрос, на этот раз обращенный к жене сторожа:

– Так, значит, в щели паркета?

– В щели паркета, – подтвердила она.

– Благодарю вас, – сказал Рультабий. – И к вечеру будьте готовы.

Последнюю фразу он произнес, приложив палец к губам, давая понять, чтобы они не болтали об этом попусту.

Мы неторопливо вышли из парка и направились в харчевню «Донжон».

– Вы иногда заходите сюда перекусить?

– Да, иногда.

– Но в замке-то вас кормят?

– Да, мы с Ларсаном просим накрывать нам стол то у него в комнате, то у меня.

– А господин Станжерсон ни разу не приглашал вас к своему столу?

– Нет, ни разу.

– Ваше присутствие в замке не стесняет его?

– Понятия не имею. Во всяком случае, он делает вид, что мы ему не докучаем.

– Он никогда ни о чем вас не спрашивает?

– Никогда! Этот господин никак не может отрешиться от мысли, что он находился за дверью, когда убивали его дочь, что он эту дверь вышиб, но убийцу так и не нашел. Поэтому он уверен, что если уж ему ничего не удалось обнаружить тогда, то нам тем более не на что надеяться… Однако после высказанной Ларсаном гипотезы он считает своим долгом не мешать нам тешить себя иллюзиями.

Рультабий снова погрузился в свои думы. Затем, очнувшись наконец, стал рассказывать, каким образом ему удалось освободить сторожа и его жену.

– Как-то я заглянул к господину Станжерсону с листком бумаги и попросил его написать на этом листке следующие слова: «Обязуюсь, в чем бы они ни провинились, оставить у себя на службе двух моих верных слуг, Бернье и его жену» – и поставить подпись. Я объяснил ему, что при помощи этой фразы сумею разговорить сторожа и его жену, уверив его в том, что нисколько не сомневаюсь в их непричастности к преступлению. Впрочем, таково было мое истинное мнение. Следователь показал этот листок с подписью господина Станжерсона супругам Бернье, и тогда они во всем признались. Они выложили то, что я и ожидал от них услышать и чего они не говорили лишь из страха потерять свое место. Они рассказали, что занимались браконьерством во владениях господина Станжерсона и, возвращаясь с охоты в один из таких вечеров, оказались неподалеку от флигеля как раз в самый разгар драмы. Зайцев, добытых таким путем в угодьях господина Станжерсона, они продавали хозяину харчевни «Донжон», который угощал ими своих клиентов или переправлял в Париж. Это была истинная правда, я угадал ее с первого же дня. Помните ту фразу, при помощи которой мне удалось войти тогда в харчевню «Донжон»: «Теперь самое время отведать свежатинки!» Эту фразу я услыхал в то утро, когда мы с вами подходили к воротам парка, и вы тоже ее слышали, только не придали ей значения. Помните, в тот момент, когда мы уже были почти у ворот, нам пришлось задержаться на минутку, чтобы посмотреть на человека, который ходил взад-вперед вдоль ограды парка, все время поглядывая на часы. Человеком этим оказался Фредерик Ларсан, который уже приступил к работе. А хозяин харчевни, стоя на ее пороге позади нас, говорил, обращаясь к кому-то, находившемуся внутри: «Теперь самое время отведать свежатинки!»

Почему «теперь»? Когда хочешь докопаться до истины, разгадать какую-то тайну, нельзя упускать ничего из того, что видишь или слышишь вокруг. В каждой мелочи надо искать свой смысл. Мы прибыли в глухой край, где все были потрясены совершённым преступлением. И вполне логично было соотносить любую произнесенную фразу с главным событием дня. «Теперь», на мой взгляд, могло означать только одно: «После преступления». С самого начала своего расследования я пытался установить связь между этой фразой и драмой в замке. Мы отправились обедать в «Донжон». Я сразу же повторил услышанную фразу и, заметив изумление и досаду папаши Матье, понял, что в отношении его ничуть не преувеличил значения этих слов. Именно в тот момент я узнал, что сторожа и его жену арестовали. Папаша Матье говорил об этих людях, как об истинных друзьях… Он сожалел о них… Связав все это воедино, я сделал такой вывод: теперь, когда сторож и его жена арестованы, «самое время отведать свежатинки». Не будет сторожа и его жены – не будет и дичи! А нескрываемая ненависть, сквозившая в словах папаши Матье по отношению к леснику господина Станжерсона, ненависть, которую, как он уверял, разделяли сторож и его жена, исподволь натолкнула меня на мысль о браконьерстве… И так как сторож и его жена в момент преступления со всей очевидностью не могли находиться у себя в постели, возникал вопрос: почему они в ту ночь оказались не дома? Из-за покушения? Я не был склонен верить этому, ибо уже тогда по причинам, о которых расскажу вам позже, понимал, что сообщников в этом преступлении быть не может и что за этой трагедией скрывается тайна, связывающая каким-то образом мадемуазель Станжерсон и убийцу, тайна, в которой сторожу и его жене места нет. Зато история с браконьерством полностью объясняла все, что касалось этих людей. В принципе я сразу же согласился с этим и стал искать тому доказательство у них в сторожке. Как вы помните, я проник в их домик и нашел у них под кроватью силки и медную проволоку. «Вот черт, – подумал я. – Вот черт! Так вот почему они были ночью в парке!» Меня нисколько не удивило, что они ничего не сказали следователю и что даже под угрозой такого тяжкого обвинения, как соучастие в преступлении, продолжали отмалчиваться, не признавшись сразу же в браконьерстве. Это незаконное ремесло спасало их от суда, зато лишало места в замке, откуда их выгнали бы, а так как они прекрасно знали, что не причастны к преступлению, то надеялись, что злодея рано или поздно найдут, а о браконьерстве никто не проведает. Если же понадобится, признаться они всегда успеют! Я поторопил их с этим, показав обязательство, подписанное господином Станжерсоном. Они представили все необходимые доказательства, получили свободу и питают ко мне глубочайшую благодарность. Почему я не помог им освободиться раньше? Да потому, что тогда я еще не был уверен, что дело только в браконьерстве. Я решил не спешить с ними, хотел изучить обстановку. Но время шло, и с каждым днем я все больше убеждался в своей правоте. А так как после событий в загадочной галерее мне требовались преданные люди, я решил тут же завоевать их расположение, вызволив из неволи.

Вот что рассказал мне Рультабий, и я до сих пор не могу надивиться простоте его суждений, позволивших ему открыть истину в деле о мнимом соучастии сторожа и его жены. Разумеется, овчинка не стоила выделки, однако в глубине души я был уверен, что в один прекрасный день мой юный друг с такою же точно простотой не преминет раскрыть нам тайну Желтой комнаты и загадочной галереи.

Тем временем мы добрались до гостиницы «Донжон» и вошли туда.

На этот раз хозяина не оказалось, нас встретила хозяйка с доброй, счастливой улыбкой на лице. Я уже описывал зал, где мы находились, и давал портрет очаровательной блондинки с нежными глазами, которая тут же принялась хлопотать с обедом.

– Как поживает папаша Матье? – спросил Рультабий.

– Неважно, сударь, неважно, он все еще в постели.

– Ревматизм замучил?

– Совсем замучил! В прошлую ночь я опять делала ему укол морфия. Лишь это лекарство и усмиряет боль.

Голос у нее был ласковый, и все в ней выражало ласку. Это была и в самом деле очень красивая женщина, немножко медлительная, с огромными, мечтательными глазами, как у влюбленной. Папаша Матье, когда не болел ревматизмом, был, наверное, счастливым малым. А вот она – была ли она счастлива с этим страдающим ревматизмом брюзгой? Сцена, при которой нам в прошлый раз довелось присутствовать, не давала оснований так думать, а между тем в поведении этой женщины проглядывалось нечто такое, что никак не вязалось с отчаянием. Поставив на стол бутылку отличного сидра, она ушла на кухню готовить нам еду. Рультабий наполнил наши бокалы, набил свою трубку и, закурив ее, спокойно стал объяснять причины, побудившие его вызвать меня в Гландье с револьверами.

– Да, – сказал он, задумчиво созерцая завитки дыма, которые выпускал из трубки, – да, дорогой друг, сегодня вечером я жду убийцу. – После недолгого молчания, которое я не решился нарушить, он продолжал: – Вчера вечером, когда я готовился ложиться спать, в дверь моей комнаты постучал господин Робер Дарзак. Я открыл ему, и он сообщил мне, что вынужден уехать завтра утром, то есть сегодня утром, в Париж. Дело, по которому он собирался ехать, было неотложным и в то же время таинственным; неотложным – потому что перенести его на более поздний срок, по словам господина Дарзака, было совершенно невозможно, а таинственным – потому что рассказать о нем тоже было нельзя. «Мне приходится ехать, – говорил он, – а между тем я готов полжизни отдать, только бы не оставлять сейчас мадемуазель Станжерсон». Он и не скрывал от меня, что над ней, по его мнению, снова нависла опасность. «Я нисколько не удивлюсь, если следующей ночью что-то случится, – признался он, – и все-таки вынужден покинуть замок. В Гландье я смогу вернуться не раньше чем послезавтра утром».

Я попросил его объясниться поподробнее, и вот что услышал в ответ.

Мысль о неотвратимой опасности явилась у господина Дарзака из-за странных совпадений: стоило ему отлучиться, как мадемуазель Станжерсон становилась жертвой преступлений. И в самом деле, в ночь, когда произошло известное событие в загадочной галерее, ему пришлось уехать из Гландье; в ночь покушения в Желтой комнате он тоже отсутствовал, и мы знаем, что в Гландье его действительно не было. По крайней мере, так он утверждает и такова соответственно официальная версия. А раз его преследует мысль о совпадениях и все-таки он снова уезжает, значит, он не властен над собой и должен повиноваться чьей-то безжалостной воле. Я сказал ему то, что думал. «Возможно!» – ответил он. Я спросил, а чья же это безжалостная воля, уж не мадемуазель ли Станжерсон? Он поклялся, что нет и что решение об отъезде принято им самостоятельно, без всякого вмешательства со стороны мадемуазель Станжерсон. Словом, он повторил мне, что не исключает нового покушения именно из-за этого странного совпадения, которое им самим отмечено и на которое к тому же обратил его внимание следователь. «Если случится несчастье с мадемуазель Станжерсон, – вздохнул господин Дарзак, – это будет ужасно и для нее, и для меня. Для нее – потому что она снова может оказаться между жизнью и смертью, а для меня – потому что я не сумею защитить ее в случае нападения и, мало того, потом затруднюсь объяснить ей, где провел эту ночь. Я вполне отдаю себе отчет, какие подозрения тяготеют надо мной. Следователь и господин Фредерик Ларсан – кстати, в последний раз, когда я ездил в Париж, он ходил за мной по пятам, и мне с огромным трудом удалось избавиться от него – уже готовы признать меня виновным». – «Отчего же вы не назовете имя убийцы, ведь вы его знаете?!» – воскликнул я вдруг. Господин Дарзак был крайне взволнован – так мне показалось. Он ответил неуверенно: «Я знаю имя убийцы? От кого же я мог узнать его?» – «От мадемуазель Станжерсон!» – тут же отпарировал я. Он страшно побледнел, я даже подумал, что он вот-вот упадет, и понял, что попал в цель: мадемуазель Станжерсон и он знали имя убийцы! Когда господин Дарзак немного оправился, он сказал: «Я прощаюсь с вами, сударь. За время вашего присутствия здесь я имел возможность убедиться в вашем несравненном уме и необычайной изобретательности и хочу попросить вас об одной услуге. Не исключено, что я напрасно опасаюсь покушения ближайшей ночью, но так как надо все предусмотреть, я счел своим долгом поставить вас в известность и теперь рассчитываю на вас, надеюсь, вы не допустите этого покушения. Надо принять все необходимые меры, чтобы изолировать мадемуазель Станжерсон, не спускайте с нее глаз. Сделайте так, чтобы к мадемуазель Станжерсон никто не вошел. Охраняйте ее комнату, как сторожевой пес. Не спите. Не давайте себе ни минуты покоя. Человек, которого мы страшимся, обладает немыслимой хитростью, равной которой, наверное, нет в мире. Однако именно благодаря этой самой его хитрости мадемуазель Станжерсон и можно будет спасти, поэтому берегите ее. Он наверняка поймет, что вы ее стережете, и, если узнает об этом, то не станет ничего предпринимать». – «А вы говорили о своих опасениях с господином Станжерсоном?» – «Нет». – «Почему?» – «Потому что я вовсе не хочу, сударь, чтобы господин Станжерсон сказал мне, как вы сейчас: “Ведь вы знаете имя убийцы?!” Если даже вас удивили мои слова о том, что убийца, возможно, придет завтра, то вообразите, каково будет удивление господина Станжерсона, если я сообщу ему то же самое! Весьма вероятно, что он не поверит, будто мой мрачный прогноз основан лишь на совпадениях, которые и он, в конце концов, несомненно, сочтет более чем странными… Все это я говорю вам, господин Рультабий, потому что очень… очень верю в вас… Я знаю, что вы меня не подозреваете!» Бедняга, – продолжал Рультабий, – отвечал мне, как мог, изворачивался. Он испытывал тяжкие муки. Я пожалел его, тем более что прекрасно понимал: он скорее умрет, нежели назовет имя убийцы, точно так же как мадемуазель Станжерсон скорее позволит убить себя, чем согласится выдать человека из Желтой комнаты и загадочной галереи. Человек этот, должно быть, шантажирует ее или их обоих каким-то ужасным образом, а для них, верно, нет ничего страшнее разоблачения этой тайны, ведь тогда господин Станжерсон узнает, что его дочь оказалась во власти убийцы. Я дал понять господину Дарзаку, что он достаточно ясно выразился и что теперь он вправе молчать, раз ему нельзя больше говорить. Я обещал ему не спать ночью и охранять мадемуазель Станжерсон. Он настаивал, чтобы я организовал поистине непреодолимый барьер вокруг спальни мадемуазель Станжерсон и вокруг будуара, где после событий в загадочной галерее ночевал господин Станжерсон, – словом, полностью взял под наблюдение апартаменты мадемуазель Станжерсон. По той настойчивости, с какой господин Дарзак просил меня преградить путь в спальню мадемуазель Станжерсон, я понял, что преграда эта должна быть настолько видимой, чтобы у преступника сразу же пропала всякая охота преодолевать ее и чтобы он бесследно исчез. Так я мысленно расшифровал для себя фразу, которую он произнес на прощанье: «После моего отъезда вы можете ни от кого не скрывать ваших подозрений относительно грядущей ночи, расскажите о них и господину Станжерсону, и папаше Жаку, и Фредерику Ларсану – словом, всем в замке – и организуйте вплоть до моего возвращения неусыпное наблюдение за мадемуазель Станжерсон, но так, чтобы в глазах всех эта идея исходила только от вас».

С этим он и ушел, бедняга; несчастный сам уже не знал, что говорит, его угнетало мое молчание, мой взгляд, буквально кричавший о том, что я отгадал две трети его секрета. Да-да, он, похоже, совсем потерял голову, если явился ко мне в такой момент, да еще решился оставить мадемуазель Станжерсон, хотя ему не давала покоя эта ужасная мысль о совпадениях…

После его ухода я задумался. Я размышлял о том, что надо быть хитрее хитрого и перехитрить саму хитрость, сделать так, чтобы убийца, если он и в самом деле собирался этой ночью отправиться в комнату мадемуазель Станжерсон, ни на секунду не заподозрил, что мы догадываемся о его намерениях. Разумеется, необходимо помешать ему проникнуть туда, пускай даже ценою его жизни, и все-таки дать ему возможность достаточно проявить себя, чтобы живого или мертвого, но увидеть его воочию! Ибо пора уже кончать с этим, пора освободить мадемуазель Станжерсон, спасти ее от этой медленной агонии! Да, мой друг, – заявил Рультабий, положив на стол трубку и допив свой стакан, – пора мне увидеть – и на этот раз вполне отчетливо – его лицо, чтобы быть уверенным, убедиться наконец, что он вписывается в круг, подсказанный мне здравым смыслом.

Тут появилась хозяйка, она принесла традиционный омлет с салом. Рультабий немного полюбезничал с госпожой Матье, пребывавшей в отличнейшем расположении духа.

– Пожалуй, – шепнул он мне, – теперь, когда папаша Матье прикован к постели своим ревматизмом, она выглядит гораздо веселее, чем когда он был в добром здравии.

Однако меня нисколько не занимали ни шутки Рультабия, ни улыбки хозяйки харчевни – мысли мои целиком были поглощены последними словами моего юного друга и странным поведением господина Робера Дарзака.

Когда Рультабий покончил с омлетом и мы снова остались одни, он продолжил прерванный разговор.

– Отправляя вам сегодня утром телеграмму, – сказал он, – я полагался на слова господина Дарзака о том, что убийца, возможно, придет ближайшей ночью. Теперь я могу с уверенностью утверждать: он обязательно придет. Да, я жду его.

– И что же вселило в вас эту уверенность? Уж не…

– Молчите, – прервал меня с улыбкой Рультабий, – молчите, не то вы ляпнете очередную глупость. Да, я знаю о том, что убийца непременно придет, и узнал я об этом ровно в половине одиннадцатого утра, то есть еще до вашего приезда и, следовательно, до того, как мы увидели в окне замка Артура Ранса…

– Ах, – вздохнул я, – в самом деле… Но почему именно в половине одиннадцатого?

– Да потому что именно в половине одиннадцатого я заметил, что мадемуазель Станжерсон прилагает все старания, чтобы позволить убийце проникнуть к ней в комнату, точно так же как господин Робер Дарзак принимал все меры предосторожности, чтобы помешать ему войти, и даже обратился ко мне…

– О-о! – воскликнул я. – Мыслимо ли это? – И затем уже тихонько добавил: – Разве вы не говорили, что мадемуазель Станжерсон обожает господина Робера Дарзака? Я ничего не путаю?

– Да, это истинная правда!

– В таком случае не кажется ли вам странным…

– В этом деле все достаточно странно, мой друг, но поверьте: то, чему вы удивляетесь теперь, ничто по сравнению с неожиданностью, которая вас ожидает!

– Придется согласиться с тем, – добавил я, – что между мадемуазель Станжерсон и ее убийцей существует, по крайней мере, эпистолярная связь.

– Соглашайтесь, друг мой, соглашайтесь! Вы ничем не рискуете! Я ведь уже рассказал вам историю с письмом, оставленным на столе мадемуазель Станжерсон убийцей в ту ночь, когда произошли события в загадочной галерее, а затем исчезнувшим… в кармане мадемуазель Матильды! Кто знает, может, в этом письме убийца требовал от своей жертвы более эффективного свидания, а может, он сразу же после отъезда господина Дарзака сообщил мадемуазель Станжерсон о том, что свидание это должно состояться ближайшей ночью? – И мой друг молча усмехнулся.

Бывали минуты, когда я спрашивал себя: уж не смеется ли он надо мной?

В этот момент открылась входная дверь. Рультабий так быстро вскочил со своего места, что можно было подумать, будто через его стул пропустили электрический ток.

– Господин Артур Ранс! – воскликнул он.

В самом деле, на пороге стоял Артур Ранс, приветствуя нас с привычной невозмутимостью.

Глава XX

Странный поступок мадемуазель Станжерсон

– Вы узнаете меня, сударь? – вежливо, но довольно напористо обратился Рультабий к американцу.

Артур Ранс ответил, что сразу признал в Рультабие того мальчика, с которым повстречался тогда в буфете. При этих словах лицо Рультабия вспыхивает гневом: еще бы – какой он мальчик!

– Вот я и вышел из замка, чтобы пожать вашу руку, – добавляет мистер Ранс. – Вы очень забавный молодой человек. – И американец протягивает моему другу руку.

Рультабий, повеселев, протягивает свою, смеется, представляет меня, представляет мне господина Артура Уильяма Ранса и приглашает его разделить с нами трапезу.

– Нет, я обедаю с господином Станжерсоном.

Артур Ранс превосходно говорит по-французски, почти без иностранного акцента.

– Я думал, сударь, что уже не буду иметь удовольствия видеть вас. Если не ошибаюсь, вы собирались покинуть нашу страну на другой день или же через день после приема в Елисейском дворце?

Во время этой нечаянной беседы мы с Рультабием стараемся казаться беспечными, а сами жадно ловим каждое слово американца.

Гладко выбритое, с фиолетовыми прожилками лицо, набухшие веки, какой-то судорожный нервный тик – все изобличает в нем человека пьющего. Как этот жалкий тип может сидеть за одним столом с господином Станжерсоном? Откуда эта близость со знаменитым профессором?

Через несколько дней Фредерик Ларсан, который, так же как и мы, был удивлен и заинтригован появлением в замке американца и немедленно навел о нем справки, рассказал мне, что господин Ранс стал пить только лет пятнадцать назад, то есть после отъезда из Филадельфии профессора и его дочери. А в ту пору, когда Станжерсоны жили в Америке, они дружили и часто встречались с Артуром Рансом, одним из самых известных френологов[11]Нового Света. Благодаря новым замысловатым опытам он сумел значительно двинуть вперед науку Галла[12] и Лаватера[13].

Наконец, к чести Артура Ранса и в объяснение того радушия, с каким он был принят в Гландье, следует упомянуть, что когда-то американский ученый оказал мадемуазель Станжерсон огромную услугу, с риском для собственной жизни остановив на полном скаку лошадей, которые вдруг понесли ее экипаж. Возможно даже, что это событие послужило в каком-то смысле поводом для своего рода дружбы, связавшей на короткое время Артура Ранса и дочь профессора, однако все это не давало ни малейшего основания усматривать тут некую любовную историю.

Откуда Фредерик Ларсан почерпнул эти сведения – неизвестно, но он, похоже, почти не сомневался в их достоверности.

Если бы в тот момент, когда Артур Ранс присоединился к нам в харчевне «Донжон», нам были известны все эти подробности, возможно, его присутствие в замке не заинтриговало бы нас сверх меры, но зато наверняка возбудило бы и без того повышенный интерес к новому персонажу. Американцу было лет сорок пять или около того. На вопрос Рультабия он ответил весьма просто:

– Узнав о покушении, я отложил отъезд в Америку. Прежде чем покинуть Францию, я хотел удостовериться, что жизнь мадемуазель Станжерсон вне опасности, и уеду я только после того, как она окончательно поправится.

Затем Артур Ранс неожиданно разговорился, избегая при этом реагировать на некоторые реплики Рультабия. Например, поделился с нами, хотя мы его об этом и не просили, своими собственными идеями относительно случившегося несчастья, причем, насколько я понял, его идеи почти полностью совпадали с мыслями самого Фредерика Ларсана, то есть, иными словами, американец тоже полагал, что господин Робер Дарзак каким-то образом замешан в этом деле. Правда, Ранс его не называл, и все-таки не требовалось большого ума, чтобы распознать, что кроется за его словами. Он сказал также, что ему известны усилия, прилагаемые юным Рультабием, для того чтобы развязать запутанный узел драмы Желтой комнаты, и сообщил нам, что господин Станжерсон поведал ему о событиях, которые произошли в загадочной галерее.

Внимая Артуру Рансу, нетрудно было догадаться, что он во всем винит Робера Дарзака. Не раз он выражал сожаление по поводу того, что господин Дарзак отсутствовал именно в те моменты, когда в замке происходили таинственные и драматические события, и было ясно, на что он намекает. В заключение Ранс признал, что господин Дарзак «проявил большую сообразительность и ловкость», самолично предоставив возможность господину Жозефу Рультабию расположиться здесь, на месте, где тот наверняка – не сегодня, так завтра – сумеет обнаружить преступника. Последнюю фразу он произнес с явной иронией, затем встал, поклонился нам и вышел.

Глядя в окно на удаляющуюся фигуру Артура Ранса, Рультабий сказал:

– Забавный субъект!

Я поинтересовался:

– Вы полагаете, он останется на ночь в Гландье?

К моему величайшему удивлению, юный репортер ответил, что ему это совершенно безразлично.

Не стану утомлять читателей рассказом о том, как мы провели время после полудня. Довольно вам знать, что мы ходили гулять в лес, что Рультабий показал мне пещеру Святой Женевьевы и что все это время мой друг старался говорить о чем угодно, только не о том, что занимало все его помыслы. Близился вечер. Меня крайне удивило, что репортер не собирается принимать никаких особых мер. Когда стемнело и мы очутились в своей комнате, я не преминул сказать ему об этом. Он ответил, что все необходимые меры им приняты и что на этот раз убийце от него не ускользнуть. А так как я выразил некоторое сомнение на этот счет, напомнив ему об исчезновении злодея в загадочной галерее и намекнув, что такое может повториться, он заявил:

– Надеюсь, что так оно и будет. Это все, чего я желаю добиться этой ночью.

Я не стал настаивать, по опыту зная, сколь неуместны и бессмысленны в подобных случаях любые возражения. Однако он сообщил мне, что с самого утра его стараниями и усердием сторожей за замком ведется неусыпное наблюдение, поэтому никому не удастся приблизиться сюда незамеченным, – его, сыщика, обязательно предупредят, а если никто не придет снаружи, о тех, кто находится внутри, беспокоиться нечего.

Часы, которые он достал в этот момент из жилетного кармана, показывали половину седьмого. Рультабий встал, подал мне знак следовать за ним и без всяких предосторожностей, не пытаясь даже приглушить шум шагов и не призывая меня к молчанию, провел меня через всю прямую галерею; свернув в правое крыло, мы дошли до лестничной площадки и пересекли ее. Затем мы продолжили свой путь по галерее левого крыла и миновали апартаменты профессора Станжерсона. В конце галереи, как раз перед самым донжоном, была комната, которую занимал Артур Ранс. Мы знали это, так как в полдень видели американца у окна этой комнаты, выходившего во двор. Дверь его комнаты находилась в поперечном конце галереи, сама комната располагалась поперек этой галереи, ею она и заканчивалась с этой стороны. Таким образом, дверь комнаты Артура Ранса оказывалась строго напротив восточного окна, размещенного в противоположном конце галереи, в правом крыле, там, где в прошлый раз Рультабий поставил папашу Жака. Если повернуться спиной к этой двери, то есть просто выйти из комнаты, перед нашим взором откроется вся прямая галерея: левое крыло, лестничная площадка и правое крыло. Невидимой оставалась только сворачивающая галерея правого крыла, и это вполне естественно.

– Сворачивающую галерею, – сказал Рультабий, – я оставляю за собой. А вы, когда попрошу, придете и встанете здесь.

И он провел меня в маленький, темный, треугольный чуланчик, бывший частью галереи и расположенный наискось, слева от комнаты Артура Ранса. Из этого угла я видел все, что происходит в галерее, с такой же ясностью, как если бы стоял у двери Артура Ранса, и даже мог следить за ней. Дверь чуланчика, которому предстояло стать моим наблюдательным пунктом, была застеклена не матовым, а обычным стеклом. В галерее, где горели все лампы, было светло, а в чулане – совсем темно. Такой удачной позиции позавидовал бы любой шпион.

Ибо что мне поручалось делать, как не шпионить, выполняя низкую работу полицейского? Разумеется, это не могло не вызывать у меня отвращения, и, кроме естественных инстинктов, этому противилось достоинство моей профессии, восстававшее против такого странного превращения. В самом деле, если бы меня вдруг увидел глава сословия адвокатов, если бы о моем поступке узнали во Дворце правосудия, как отнеслись бы к этому в коллегии адвокатов? Что же касается Рультабия, то он даже не подозревал, что мне могло прийти в голову отказать ему в услуге, о которой он меня просил. Да я ему, собственно, и не собирался отказывать: во-первых, потому что побоялся бы прослыть в его глазах трусом; во-вторых, потому что думал, что всегда сумею отстоять свое право всюду доискиваться истины, пускай даже в качестве любителя; в-третьих, потому что было уже слишком поздно отступать. Отчего такого рода сомнения не возникали у меня раньше? И почему угрызения совести не мучили меня? Да потому, что меня разбирало любопытство. К тому же я оправдывал себя тем, что хотел участвовать в спасении женщины, а существуют ли такие профессиональные правила, которые воспрепятствовали бы столь благородным намерениям?

Мы двинулись в обратный путь по галерее. Когда мы были уже возле апартаментов мадемуазель Станжерсон, дверь ее гостиной распахнулась и на пороге показался метрдотель, прислуживавший за ужином (вот уже три дня, как господин Станжерсон ужинал со своей дочерью в гостиной на втором этаже); дверь так и осталась полуоткрытой, и мы прекрасно видели, как мадемуазель Станжерсон, воспользовавшись отсутствием прислуги и тем, что ее отец наклонился, поднимая с пола предмет, который она уронила, поспешно вылила содержимое какого-то пузырька в стакан пожилого профессора.

Глава XXI

В засаде

Этот поступок, который буквально потряс меня, казалось, не слишком-то взволновал Рультабия. Когда мы вернулись в свою комнату, он, ни словом не обмолвившись о замеченной нами сцене, стал давать мне последние указания. Сначала нам предстояло поужинать. Затем я должен был войти в темный чулан и оставаться там до тех пор, пока что-нибудь не увижу.

– Если вы увидите раньше меня, – наставлял меня мой друг, – вы должны меня сразу же предупредить. А увидите вы раньше меня в том случае, если убийца проникнет в правое крыло любым другим путем, кроме сворачивающей галереи, так как вам будет видна вся прямая галерея, а мне – только сворачивающая галерея. Чтобы предупредить меня, вам надо лишь отпустить шнурок, который держит занавес на окне галереи, расположенном рядом с темным чуланом. Занавес сразу же упадет и закроет окно, образовав темный квадрат там, где был квадрат света, ведь галерея-то освещена. Для этого вам достаточно всего-навсего протянуть руку из чулана. Я же со своего наблюдательного поста, который образует прямой угол с основной галереей, буду видеть через окна сворачивающей галереи все световые квадраты, образуемые окнами прямой галереи. Если интересующий нас светлый квадрат станет темным, я пойму, в чем дело.

– И тогда?

– Вы заметите меня на углу сворачивающей галереи.

– Что мне в таком случае делать?

– Вы тотчас же направитесь ко мне вслед за убийцей, а я уже буду рядом с ним и увижу, вписывается ли его лицо в круг…

– …подсказанный вам здравым смыслом, – закончил я фразу, едва заметно улыбнувшись.

– Чему вы улыбаетесь? Тут нечему… Хотя, впрочем, веселитесь, пользуйтесь последними оставшимися у вас минутами, ибо, клянусь вам, такой возможности у вас скоро уже не будет.

– А если человек этот опять ускользнет?

– Тем лучше! – невозмутимо молвил Рультабий. – Я вовсе не стремлюсь схватить его, у него есть шанс убежать, скатившись по лестнице, через вестибюль первого этажа… Произойдет это раньше, чем вы успеете дойти до площадки, ведь вы будете в самом конце галереи. Ну а я, конечно, позволю ему уйти, но только после того, как увижу его лицо. Это все, что мне нужно: увидеть его лицо. В дальнейшем я сумею устроить так, чтобы он умер для мадемуазель Станжерсон, даже если он останется жив. Если же я схвачу его живым, мадемуазель Станжерсон и господин Робер Дарзак никогда не простят мне этого! А мне хотелось бы сохранить их уважение – это славные люди. Когда я увидел, как мадемуазель Станжерсон наливает снотворное в стакан своего отца, чтобы этой ночью его не разбудил разговор, который должен у нее состояться с ее убийцей, мне стало ясно – да и вы обязаны понять это, – что ее признательность по отношению ко мне окажется весьма сдержанной, если я приведу к ее отцу человека из Желтой комнаты и загадочной галереи, – ведь руки-то у него будут связаны, зато язык развязан! Может, это величайшее счастье, что тогда, в загадочной галерее, человек этот растворился, словно по волшебству! Я понял это той ночью, увидев посветлевшее вдруг лицо мадемуазель Станжерсон, после того как она узнала, что он исчез. Да, я понял: чтобы спасти несчастную, необходимо не столько поймать этого преступника, сколько заставить его молчать любым способом. Но убить человека! Убить человека не так-то просто. К тому же это уже не мое дело… Вот разве что он сам даст мне повод! С другой стороны, заставить его молчать, не добиваясь признаний от дамы… Это трудная задача, тут надо отгадать все, не зная ничего! К счастью, мой друг, я угадал… или, вернее, нет, я постиг все путем рассуждений, и потому сегодня ночью я хочу только одного: увидеть его лицо, которое должно вписаться…

– …в круг…

– Вот именно, хотя лицо его, надо признаться, ничуть не удивит меня!

– Однако мне казалось, что вы уже видели его лицо в тот вечер, когда лезли в комнату…

– Видел, но плохо… Свеча стояла на полу… И потом, такая бородища…

– А сегодня, вы думаете, ее не будет?

– Берусь, пожалуй, утверждать, что будет… Но галерея освещена, к тому же теперь я знаю… или, во всяком случае, мой мозг знает… а потому и глаза смогут увидеть…

– Если речь идет только о том, чтобы увидеть его и дать ему уйти, зачем нам оружие?

– Затем, мой дорогой, что если человек из Желтой комнаты и загадочной галереи поймет, что я узнал его, он способен пойти на все! И тогда нам придется защищаться.

– А вы уверены, что он придет нынче ночью?

– Это так же верно, как то, что вы стоите сейчас передо мной! Сегодня утром, в половине одиннадцатого, мадемуазель Станжерсон с поразительной ловкостью устроила так, чтобы остаться этой ночью без сиделок, она отпустила их под благовидным предлогом на двадцать четыре часа, а на время их отсутствия уговорила своего дорогого папочку охранять ее и лечь спать в ее будуаре. Он, естественно, с радостью и величайшей признательностью принял эти новые возложенные на него обязанности. Странное совпадение, не правда ли? Отъезд господина Дарзака (после всего мне сказанного) и необычайные меры, предпринятые мадемуазель Станжерсон, с тем чтобы остаться в полном одиночестве… Какие же могут быть сомнения? Мадемуазель Станжерсон сама готовит приход убийцы, которого так опасается господин Дарзак!

– Это ужасно!

– Да.

– А то, что мы сейчас видели… По-вашему, она хочет усыпить отца?

– Разумеется.

– Значит, нас останется только двое?

– Четверо. Сторож и его жена будут на всякий случай на страже… Я думаю, их помощь не понадобится до того, как все произойдет… Но сторож окажется полезным после, если мы все же убьем нашего невидимку.

– Вы полагаете, что придется его убить?

– Придется, если он сам этого захочет!

– Вы не хотите привлечь папашу Жака?

– Нет, – резко ответил Рультабий.

Некоторое время я хранил молчание, затем, желая проникнуть в тайну мысли Рультабия, внезапно спросил его:

– Почему бы не предупредить Артура Ранса? Его помощь стала бы неоценимой…

– Вот как! – с нескрываемым раздражением воскликнул Рультабий. – Вы что, намерены всех посвятить в секреты мадемуазель Станжерсон?! Пойдемте ужинать… Пора… Сегодня мы поедим у Фредерика Ларсана, если только он снова не пустился вдогонку за Робером Дарзаком… Он ведь не отстает от него ни на шаг. Ну ничего, если сейчас его нет, ночью-то, я уверен, он будет! Вот уж кого я проведу!

В этот момент послышался шум в соседней комнате.

– Похоже, он, – заметил Рультабий.

– Я забыл спросить вас об одной вещи, – спохватился я. – В присутствии полицейского ни слова о нашей ночной экспедиции, не так ли?

– Ну конечно! Будем действовать одни, на свой собственный страх и риск.

– И вся слава достанется нам?

– Так точно, тщеславный человек!

Ужинали мы с Фредериком Ларсаном в его комнате. Мы застали его у себя… Он сказал, что недавно вернулся, и пригласил нас к столу. Ужин прошел в приятнейшей обстановке, и мне не составило ни малейшего труда понять, что этим мы обязаны благодушной уверенности, в которой пребывали и Рультабий, и Фредерик Ларсан, каждый со своей стороны убежденный в том, что добрался наконец до истины. Рультабий сообщил великому Фреду, что я приехал к нему по собственному почину и что он задержал меня, дабы я помог ему закончить одну большую работу, которую он намеревается отправить сегодня же в «Эпок». По его словам, я собираюсь уехать обратно в Париж одиннадцатичасовым поездом и увезти с собой его рукопись – что-то вроде романа с продолжением, в котором юный репортер описывал основные эпизоды таинственных событий, имевших место в Гландье. Выслушав его объяснение, Ларсан только улыбнулся, давая понять, что его не проведешь, однако, как и подобает вежливому человеку, не позволил себе ни единого замечания по поводу того, что его никоим образом не касается. Соблюдая величайшую осторожность в словах и даже в интонациях, Ларсан с Рультабием довольно долго обсуждали присутствие в замке господина Артура Ранса, говорили и о его прошлом в Америке, о котором им хотелось бы знать гораздо больше, в особенности если это касалось его отношений со Станжерсонами.

В какой-то момент Ларсан, который, как мне показалось, почувствовал себя вдруг неважно, с усилием произнес:

– Я полагаю, господин Рультабий, что в Гландье нам скоро нечего будет больше делать; по-моему, нам осталось провести здесь считаные вечера.

– И я того же мнения, господин Фред.

– Вы считаете это расследование законченным?

– Я не отрицаю, что оно закончено и что ничего нового мы уже не узнаем.

– И вам известна личность виновного? – спросил Ларсан.

– А вам?

– Да.

– Мне тоже, – кивнул Рультабий.

– Это одно и то же лицо?

– Не думаю, если только вы не переменили своего мнения, – заметил юный репортер и, помолчав, счел нужным добавить: – Господин Дарзак честный человек!

– Вы уверены в этом? – вскинул брови Ларсан. – Ну, что касается меня, то я уверен совершенно в обратном… Итак, значит, война?

– Да, война. И я побью вас, господин Фредерик Ларсан.

– Молодость не знает сомнений, – со смехом произнес великий Фред, обращаясь ко мне.

– Не знает, – словно эхо вторил ему Рультабий.

Вдруг Ларсан, поднявшийся было, чтобы пожелать нам доброй ночи, поднес обе руки к груди и пошатнулся. Чтобы не упасть, ему пришлось опереться на Рультабия. Он страшно побледнел и повалился в кресло.

– Ох, ох! – простонал он. – Что это со мной? Неужели меня отравили?

Он растерянно воззрился на нас… Напрасно мы пытались расспрашивать его, он уже впал в беспамятство, и нам не удалось вытянуть из него ни слова. Мы были крайне обеспокоены и за него, и за себя, так как ели все то же, к чему прикасался Фредерик Ларсан. Мы бестолково суетились вокруг него. Теперь он, казалось, уже не испытывал боли, но его отяжелевшая голова упала на плечо, и веки сомкнулись. Склонившись над ним, Рультабий стал слушать его сердце…

Когда мой друг распрямился, лицо его было абсолютно спокойно, хотя только что он казался очень взволнованным.

– Он спит, – сказал Рультабий и потащил меня к себе в комнату, предварительно закрыв дверь комнаты Ларсана.

– Снотворное? – вопрошал я. – Уж не хочет ли мадемуазель Станжерсон усыпить сегодня вечером всех?

– Не исключено, – хладнокровно ответил Рультабий, думая о чем-то своем.

– А мы-то как же? Как же мы? – кричал я. – Кто поручится, что и мы не проглотили точно такое же снотворное?

– Вы чувствуете себя неважно? – невозмутимо спросил меня Рультабий.

– Нет, напротив!

– Вам хочется спать?

– Нисколько…

– Ну что ж, мой друг, в таком случае предлагаю вам выкурить эту превосходную сигару.

Он протянул мне первоклассную гаванскую сигару, которую подарил ему господин Дарзак, сам же закурил свою неизменную трубку.

Так мы просидели в этой комнате до десяти часов, ни разу не нарушив молчания. Рультабий непрестанно курил, нахмурив лоб и устремив взгляд куда-то вдаль. В десять часов он разулся и подал мне знак; я сразу понял, что должен последовать его примеру и снять ботинки. Когда оба мы остались в носках, Рультабий промолвил, но так тихо, что я скорее угадал, чем расслышал это слово:

– Оружие!

Из кармана пиджака я достал свой револьвер.

– Заряжайте! – скомандовал он.

Я выполнил.

Затем он направился к двери комнаты и с величайшей осторожностью открыл ее. Мы очутились в сворачивающей галерее. Рультабий снова подал мне знак. Я понял, что должен занять свой пост в темном чулане. Я уже было пошел, как вдруг Рультабий догнал меня и поцеловал, затем все так же бесшумно вернулся к себе. Удивленный этим порывом чувств и несколько обеспокоенный, я добрался до правого участка галереи и беспрепятственно пошел дальше; миновав лестничную площадку, я двинулся вперед по левому крылу прямой галереи и достиг темного чулана. Прежде чем войти в чулан, я внимательно изучил шнурок, стягивающий оконный занавес… Мне и в самом деле стоило только коснуться шнурка рукой, чтобы тяжелый занавес упал, скрыв от взора Рультабия световой квадрат: условленный сигнал. Звуки шагов заставили меня остановиться возле двери Артура Ранса. Значит, он не лег! Но почему же он, оставшись в замке, не ужинал вместе с господином Станжерсоном и его дочерью? По крайней мере, я не видел его за столом в тот момент, когда мы стали невольными свидетелями странного поступка мадемуазель Станжерсон.

Когда я вошел в темный чулан, мне там очень понравилось. Я видел всю галерею насквозь – она была освещена, как днем. Ничего из того, что там произойдет, не укроется от моего взора. Но что же все-таки там случится? Может быть, что-то очень важное. И снова меня пронзило беспокойное воспоминание о поцелуе Рультабия. Так целуют своих друзей только в особо торжественных случаях или же если им грозит какая-нибудь опасность! Неужели мне грозит смертельная опасность? Вцепившись пальцами в рукоятку револьвера, я стал ждать. Конечно, я не герой, но и не трус.

В таком положении я простоял около часа, и в течение этого времени не заметил ничего необычного. Дождь на улице, припустивший около девяти часов вечера, прекратился.

Мой друг сказал, что, вероятнее всего, до полуночи или до часа ночи тревожиться нечего. Между тем около половины двенадцатого дверь комнаты Артура Ранса отворилась. Я услыхал слабый скрип ее петель. Я понял, что ее отпирают изнутри с величайшей осторожностью. Какое-то время, показавшееся мне вечностью, дверь оставалась открытой. Ее подтолкнули из комнаты, и она распахнулась наружу, то есть в галерею, поэтому я не мог видеть ни то, что происходит в комнате, ни то – что за дверью. В этот момент внимание мое привлек какой-то странный звук, повторявшийся уже третий раз и доносившийся из парка; поначалу я не обратил на него внимания, как не реагируют обычно на мяуканье кошек, которые бродят ночами по водостоку. Но в третий раз он прозвучал так явственно и странно, что я невольно вспомнил рассказы о крике Божьей твари. А так как до сих пор крик этот неизменно сопутствовал всем несчастьям, случавшимся в Гландье, меня охватила дрожь. В эту самую минуту я увидел, как из-за двери появился человек и закрыл ее. Я не сразу узнал его, так как, стоя ко мне спиной, он склонился над довольно объемистым пакетом. Закрыв за собой дверь и взяв в руки пакет, неизвестный повернулся лицом к темному чулану, и тогда я понял, кто передо мной. Это был лесник. Это он выходил в столь поздний час из комнаты Артура Ранса. «Зеленый человек». На нем был тот самый костюм, в котором я видел его на дороге возле харчевни «Донжон» в первый день, как приехал в Гландье; да и сегодня утром, когда мы с Рультабием выходили из замка и встретили его, он тоже был в этом костюме. Конечно, это лесник. Я отчетливо разглядел его. Мне даже показалось, будто лицо его выражало некую тревогу. Крик Божьей твари прозвучал на улице в четвертый раз, тогда лесник поставил свой пакет на пол и подошел ко второму из окон, если считать их от темного чулана. Я боялся пошевелиться, опасаясь нечаянно выдать свое присутствие.

Подойдя к окну и уткнувшись лбом в стекло, он стал всматриваться в сумрак парка. Так простоял он с полминуты. Ночную тьму временами рассеивал ослепительно-яркий свет луны, скрывшейся затем в черных тучах. «Зеленый человек» дважды поднимал руку, подавая какие-то непонятные для меня сигналы, потом, отойдя от окна, снова взял свой пакет и направился по галерее прямиком к лестничной площадке.

Рультабий наказывал мне: «Чтобы предупредить меня, вам надо лишь отпустить шнурок, который держит занавес на окне…» И вот настал нужный момент. Но о чем я должен предупредить Рультабия? Впрочем, мое ли это дело? Мне следовало выполнить данное им указание, и все. Я отпустил шнурок. Сердце мое громко стучало. «Зеленый человек» дошел до лестничной площадки, и тут, к величайшему моему удивлению, я увидел, как он спускается по лестнице, ведущей в вестибюль, тогда как я ожидал, что он продолжит свой путь по галерее в правое крыло.

Что делать? Я тупо смотрел, как падает, закрывая окно, тяжелый занавес. Сигнал был подан, однако я не увидел Рультабия на углу сворачивающей галереи. Никто не приходил, никто не появлялся. Я был в полной растерянности. Прошло с полчаса, это время показалось мне нескончаемой вечностью. Как теперь поступить, если даже я увижу что-нибудь еще? Сигнал был подан, я не мог подать его второй раз… С другой стороны, выйти из моего укрытия в такой момент я не решался: это могло смешать все планы Рультабия. В конце концов, мне не в чем было себя упрекнуть, и если случилось что-то, чего мой друг не ожидал, ему оставалось винить только себя. Не имея больше реальной возможности предупредить его о чем-либо, я отважился пойти на риск: выйдя на цыпочках из чулана и стараясь ступать совсем невесомо, я, вслушиваясь в тишину, направился к сворачивающей галерее.

В сворачивающей галерее – ни души. Я подошел к двери Рультабия. Прислушался. Ни малейшего звука. Тогда я тихонько постучал. Никакого ответа. Я повернул ручку, дверь отворилась. Я очутился в комнате. Рультабий лежал на полу, вытянувшись во весь свой небольшой рост.

Глава XXII

Негаданная жертва

В невыразимой тревоге склонился я над телом друга и с радостью обнаружил, что он спит! Он спал тем глубоким, болезненным сном, каким, я видел, заснул Фредерик Ларсан. Значит, он тоже стал жертвой снотворного, которое подсыпали нам в пищу. Но как же, однако, мне-то удалось избежать этой участи! Поразмыслив хорошенько, я понял, что снотворное, вероятно, подмешали в вино или воду, ибо в таком случае все объяснялось само собой: за едой я обычно ничего не пью. От природы я склонен к полноте и потому соблюдаю, как говорится, «сухой» закон. Я с силой встряхнул Рультабия, но мне так и не удалось заставить его открыть глаза. Сон этот, несомненно, был делом рук мадемуазель Станжерсон.

Она, конечно, решила, что больше, чем отца, ей следует опасаться этого молодого человека и его неусыпной бдительности, ведь он все знал и умел все предвидеть! Я вспомнил, как метрдотель, прислуживая нам, особо рекомендовал великолепное шабли, которое наверняка побывало на столе профессора и его дочери.

Так прошло больше четверти часа. В этих исключительных обстоятельствах, когда моему другу во что бы то ни стало надо было проснуться, я решил прибегнуть к суровым мерам и вылил на голову Рультабия кувшин воды. Он открыл глаза – наконец-то! – но взгляд у него был жалкий, сумрачный и безжизненный, я бы даже сказал, без проблеска мысли. И все-таки это была определенная победа. Я решил подкрепить ее и, приподняв его, влепил Рультабию пару пощечин. О счастье! Я почувствовал, как он напрягся в моих руках, и услышал его шепот:

– Продолжайте, только не так шумно!

Продолжать хлестать его по щекам и не шуметь при этом показалось мне делом невозможным. Тогда я принялся щипать и трясти его, и вскоре он уже кое-как держался на ногах. Мы спаслись!

– Меня усыпили, – молвил он. – Ах, я провел ужасные четверть часа, прежде чем окончательно свалился… Но теперь все прошло. Не покидайте меня…

Не успел он закончить фразу, как до нашего слуха донесся страшный крик, прокатившийся по всему замку, воистину смертный вопль.

– Какое несчастье! – взвыл Рультабий. – Мы опоздали! Какая жалость!

Он кинулся к двери, но, ударившись о стену, упал, так как все еще нетвердо двигался. В это время я с револьвером в руке уже бежал по галерее; словно безумный летел я к спальне мадемуазель Станжерсон. Домчавшись до пересечения сворачивающей галереи с прямой галереей, я увидел, как из апартаментов мадемуазель Станжерсон выскочил какой-то человек и в несколько прыжков очутился на лестничной площадке.

Я не смог совладать с собой и спустил курок… Револьверный выстрел с грохотом прокатился по всей галерее, но человек, продолжая свой бешеный бег, уже успел скатиться по лестнице. Я преследовал его с криком: «Стой! Стой, или я убью тебя!..» Достигнув, в свою очередь, лестницы, я увидел бегущего навстречу мне из глубины галереи левого крыла замка Артура Ранса, кричавшего:

– Что случилось? Что случилось?

Мы с Артуром Рансом сбежали вниз по лестнице почти одновременно; окно в вестибюле было открыто. Мы отчетливо видели фигуру удиравшего человека и, не отдавая себе в этом отчета, инстинктивно разрядили все обоймы в его направлении. Преступника отделяло от нас не более десяти метров, он пошатнулся, и мы уже решили, что он вот-вот упадет, когда следом за ним выпрыгнули в окно, но неизвестный вдруг кинулся прочь с новой силой. Я был в носках, американец – босиком, у нас не было никакой надежды догнать его, если даже наши револьверы оказались бессильны! Мы выпустили свои последние патроны, а он все бежал, бежал… Но мчался он по правой стороне центрального двора, туда, где кончалось правое крыло замка, в тот самый угол, окруженный рвами и высокой оградой, где никак нельзя было скрыться и откуда имелся только один выход – дверь маленькой комнаты, расположенной выступом, в которой жил теперь лесник.

Бегущий впереди человек, хоть и был наверняка ранен нашими пулями, все-таки сумел оторваться от нас метров на двадцать. В это время сзади, над нашими головами, открылось одно из окон галереи, и мы услыхали голос Рультабия, отчаянно кричавшего:

– Стреляйте, Бернье! Стреляйте!

И посветлевшую в этот миг от лунного сияния ночь прорезала еще одна вспышка.

При свете ее мы увидели папашу Бернье, стоявшего со своим ружьем у входа в донжон.

Выстрел был метким. Тень рухнула на землю. Но успев добежать до угла правого крыла замка, человек этот упал уже за углом, то есть мы видели, как он падал, но на землю-то он упал с другой стороны стены, которую нам не было видно. Через каких-нибудь двадцать секунд Бернье, Артур Ранс и я – все трое – очутились за углом этой самой стены. «Тень» лежала недвижно у наших ног.

Разбуженный, очевидно, от своего летаргического сна шумом и выстрелами, Ларсан, открыв окно своей комнаты, кричал, как совсем недавно это делал Артур Ранс:

– Что случилось? Что случилось?

А мы… мы склонились над «тенью», над таинственной мертвой «тенью» убийцы. Вскоре к нам присоединился окончательно теперь пробудившийся Рультабий, я кричал ему:

– Он умер! Все кончено!

– Тем лучше, – сказал Рультабий. – Отнесите его в вестибюль замка… – Но потом спохватился: – Нет, нет! Положим его в комнате лесника!

Рультабий постучал в дверь к леснику… Никто не отозвался, что, впрочем, меня ничуть не удивило.

– Ну конечно, его нет, – заметил репортер, – иначе он давно бы уже вышел! Придется отнести это тело в вестибюль…

Когда мы собрались вокруг «мертвой тени», ночь вдруг сделалась такой черной из-за огромного облака, скрывшего луну, что мы могли только касаться этой «тени», не различая ее очертаний. А между тем мы сгорали от нетерпения, нам хотелось знать! Подоспевший папаша Жак помог нам донести труп до вестибюля замка. Там мы опустили его на первую ступеньку лестницы. Пока мы шли, я чувствовал на своих руках еще горячую кровь из ран…

Папаша Жак сбегал на кухню и принес фонарь. Склонившись над «мертвой тенью», он осветил лицо убитого, и мы узнали лесника, того самого, кого хозяин харчевни «Донжон» прозвал «зеленым человеком» и кого еще час назад я видел выходящим из комнаты Артура Ранса с пакетом в руках. Однако об этом я мог рассказать одному лишь Рультабию, что, впрочем, я и сделал несколькими минутами позже.

Не смею умалчивать о том величайшем удивлении, я бы даже сказал – жестоком разочаровании, которое выразили Жозеф Рультабий и Фредерик Ларсан, присоединившийся к нам в вестибюле. Они ощупывали труп, смотрели на это мертвое лицо, на этот зеленый костюм лесника и повторяли друг за другом:

– Непостижимо! Непостижимо!

А Рультабий еще добавил:

– Ерунда какая-то!

Папаша Жак всячески выказывал глупую скорбь, сопровождавшуюся смехотворными причитаниями. Он утверждал, что это ошибка и что лесник не мог быть убийцей его хозяйки. Нам пришлось заставить его умолкнуть. Он так громко стонал, словно потерял родного сына, мне даже показалось, что такое неуемное проявление добрых чувств к леснику объяснялось страхом, который он испытывал: как бы, чего доброго, не подумали, будто он радуется его трагической смерти, ведь каждому и в самом деле было известно, что папаша Жак терпеть не мог лесника. К тому же я заметил, что из всех нас, прибежавших кто в чем попало, босиком или в носках, один только папаша Жак был одет как подобает.

Однако Рультабий не спускал глаз с убитого; стоя на коленях на каменных плитах, он при свете фонаря папаши Жака стал раздевать лесника! Обнажил его грудь. Она была вся в крови.

Потом вдруг, взяв из рук папаши Жака фонарь, Рультабий направил его свет на огромную зияющую рану. Затем встал и сказал странным, исполненным какой-то дикой иронии тоном:

– Этот человек, которого вы считали убитым револьверными пулями и дробью, умер от ножевого удара в сердце!

Я снова, в который уже раз, подумал, что Рультабий сошел с ума, и в свою очередь сам склонился над трупом. И только тогда понял, что на теле лесника и в самом деле не было ни одной пулевой раны, только в области сердца виднелся глубокий порез, сделанный острым лезвием.

Глава XXIII

Двойной след

Я еще не успел прийти в себя от изумления, в которое повергло меня это открытие, когда мой юный друг, ударив меня по плечу, воскликнул:

– Следуйте за мной!

– Куда? – спросил я.

– Ко мне в комнату.

– Что мы там будем делать?

– Размышлять.

Признаюсь, что касается меня, то я был не в состоянии не только размышлять, но попросту о чем-либо думать. Мне трудно было понять, как этой трагической ночью, после всех этих событий, ужас которых можно было сравнить лишь с их несуразностью, находясь меж трупом лесника и, возможно, умирающей мадемуазель Станжерсон, Жозеф Рультабий мог о чем-то размышлять. Однако именно так он и поступил, сохраняя поразительное хладнокровие, присущее всем великим полководцам в самый разгар битвы. Закрыв за нами дверь комнаты и указав мне на кресло, он не спеша уселся напротив меня и, конечно, закурил свою трубку. Я глядел, глядел на него, пока он размышлял, да и… заснул незаметно. Когда я проснулся, было уже светло. Мои часы показывали восемь. Рультабия в комнате не было. Его кресло напротив меня оказалось пустым. Я встал и начал потягиваться, тут дверь отворилась и появился мой друг. По его лицу я сразу увидел, что, пока я спал, он не терял даром времени.

– Как мадемуазель Станжерсон? – тут же спросил я.

– Состояние ее внушает тревогу, но не безнадежно.

– Вы давно ушли отсюда?

– Как только рассвело.

– Работали?

– И много.

– Что-нибудь обнаружили?

– Двойной след, причем очень заметный, который мог бы сбить меня с толку…

– Но не сбил?

– Нет.

– Он вам о чем-нибудь говорит?

– Да.

– Относительно негаданной жертвы – лесника?

– Да, теперь все стало на свои места. Сегодня утром, прогуливаясь вокруг замка, я обнаружил два вида ясно различимых следов, которые были оставлены там этой ночью; идут они рядом, параллельно. Я говорю «параллельно», потому что иначе и быть не могло, ибо если бы один человек шел за другим той же дорогой, то он наверняка попадал бы в след, оставленный шедшим впереди, и тогда следы их должны были бы хоть изредка смешиваться. Однако этого не случилось ни разу. Одни следы не попадают в другие. Нет, то были следы, которые как бы беседовали между собой. Этот двойной след отделялся от всех остальных следов где-то посреди центрального двора и, покинув его, направлялся к дубраве. Я тоже вышел из центрального двора, не спуская глаз с этого следа, и тут ко мне присоединился Фредерик Ларсан. Он сразу же очень заинтересовался моей работой, так как этот двойной след и в самом деле заслуживал того, чтобы заняться им всерьез. По сути это был двойной отпечаток из дела Желтой комнаты: грубые следы и следы «элегантные», только в деле Желтой комнаты грубые следы всего лишь присоединялись к следам «элегантным» на берегу пруда, чтобы затем исчезнуть, на основании чего мы с Ларсаном сделали вывод, что оба вида этих следов принадлежат одному и тому же лицу, которое просто сменило обувь, тогда как на этот раз грубые и «элегантные» следы путешествовали вместе. Такого рода наблюдение поколебало мою былую уверенность. Ларсан, похоже, был того же мнения, что и я, поэтому мы двигались по следу, принюхиваясь к нему, словно гончие псы.

Я вытащил из портмоне свои бумажные следы. Первый из них, который я вырезал по отпечаткам следов папаши Жака, найденных Ларсаном, то есть по отпечаткам грубых башмаков, в точности соответствовал тем, которые мы обнаружили теперь, второй же – слепок «элегантных» следов – тоже вполне подходил к новым отпечаткам, правда с едва заметной разницей. Этот новый «элегантный» след отличался от прежнего, обнаруженного нами на берегу пруда, лишь размером ботинок. Мы не сумели с уверенностью сказать, что след этот принадлежит одному и тому же лицу, точно так же, как не смогли прийти и к иному заключению, то есть утверждать, что он принадлежит кому-то другому. Неизвестный мог на этот раз надеть другие ботинки, вот и все.

Продолжая идти по этому двойному следу, мы с Ларсаном миновали дубраву и в конце концов очутились на берегу того самого пруда, где уже побывали во время нашего первого расследования. Но на этот раз ни один из следов не заканчивался у водоема – и тот и другой сворачивали на маленькую узкую тропинку, а затем исчезали на шоссейной дороге, ведущей в Эпине. Свежее покрытие шоссе не позволило нам обнаружить ничего, и мы в полном молчании вернулись в замок.

Во дворе, у парадного входа, мы разошлись в разные стороны, однако потом, вследствие того что мысль наша работала в одном направлении, снова встретились возле двери в комнату папаши Жака. Старого слугу мы застали в постели и сразу заметили, в каком плачевном состоянии находится его одежда, брошенная на стул, и какой грязью покрыты его башмаки, в точности такие же, как те, которые мы уже видели однажды, после первого покушения на мадемуазель Станжерсон. Ведь не потому же, что папаша Жак сначала помог перенести труп лесника из угла двора в вестибюль, а затем сходил на кухню за фонарем, он так отделал свои башмаки и вымок до нитки, – в тот момент никакого дождя не было. Зато дождь лил перед происшествием и после него.

Что же касается его собственного вида, то и тут было от чего прийти в изумление. На лице папаши Жака читалась крайняя усталость, а его растерянно мигавшие глаза смотрели на нас с ужасом.

Мы стали расспрашивать его. Сначала он сказал, что лег сразу же после того, как в замок явился врач, за которым посылали метрдотеля. Тогда мы немножко прижали его, доказав, что он лжет, и он в конце концов вынужден был признаться, что в самом деле отлучался из замка. Мы, разумеется, спросили его зачем. Он ответил, что у него разболелась голова и что ему захотелось выйти на свежий воздух подышать, но что дальше дубравы он не ходил. Тогда мы описали ему весь путь, который он проделал, причем во всех подробностях, словно сами за ним шли. Старик сел на постели, весь дрожа.

«И вы были не один!» – воскликнул Ларсан. «Так вы, значит, видели его?» – оторопел папаша Жак. «Кого его?» – переспросил я. «Как кого? Черного призрака!» И папаша Жак поведал нам, что вот уже несколько ночей видит черного призрака. Тот появляется в парке ровно в полночь и с необычайной легкостью скользит между деревьями. Казалось, он проходит сквозь древесные стволы. Дважды папаша Жак, заметив в окне при лунном свете призрака, вставал и, полный решимости, отправлялся на охоту за этим странным видением. Накануне он чуть было не настиг его, однако тот успел исчезнуть за углом донжона; и наконец минувшей ночью, действительно выйдя из замка, снедаемый мыслью о новом, только что свершившемся преступлении, он вдруг увидел этого черного призрака посреди центрального двора. Вначале он следил за ним издалека, затем подошел поближе… Обогнув таким образом дубраву и пруд, он дошел до начала дороги на Эпине. Там, по его словам, призрак внезапно исчез куда-то.

«Вы не видели его лица?» – спросил Ларсан. «Нет! Я видел только черное покрывало…» – «Отчего же после всего случившегося в галерее вы его не схватили?» – «Я не мог! На меня напал такой страх… У меня едва достало силы следовать за ним…» – «Вы не следовали за ним, папаша Жак, – сказал я, и в голосе моем прозвучала угроза, – вы шли вместе с призраком рука об руку, вплоть до самой дороги на Эпине». – «Нет! – воскликнул он. – Начался проливной дождь… Я вернулся! Я понятия не имею, что сделалось с черным призраком…» Но при этом он старался не смотреть на меня.

Мы ушли. Как только мы очутились на улице, я спросил, глядя Ларсану прямо в лицо, чтобы по выражению его глаз уловить ход его мыслей: «Сообщник?»

Ларсан воздел руки к небу: «Кому это ведомо?.. Как вообще разобраться в таком деле?.. Двадцать четыре часа назад я готов был поклясться, что никаких сообщников нет и быть не может!»

На этом мы расстались, он заявил, что немедленно покидает замок и едет в Эпине…

Рультабий закончил свой рассказ. Я спросил его:

– Так что же? Какой вывод следует из всего этого? Что касается меня, то я просто ума не приложу! Я ничего не могу понять! Но вы-то хоть понимаете, вы что-нибудь знаете?

– Все! – воскликнул он. – Я знаю решительно все!

Никогда я не видел у него такого сияющего выражения лица. Он встал и крепко пожал мне руку.

– Так объяснитесь, – взмолился я.

– Давайте справимся о здоровье мадемуазель Станжерсон, – предложил он вдруг.

Глава XXIV

Рультабий знает обе половинки убийцы

Во второй раз мадемуазель Станжерсон оказалась на краю гибели. Беда заключалась в том, что дела ее обстояли гораздо хуже, чем в первый раз. Еще бы, этой трагической ночью убийца нанес ей три ножевые раны в грудь, и долгое время мадемуазель Станжерсон находилась между жизнью и смертью, а когда жизнь стала наконец побеждать и появилась надежда, что несчастной женщине и на этот раз удастся избегнуть жестокой судьбы, окружающие вдруг заметили, что хотя силы с каждым днем постепенно возвращались к ней, но разум начал покидать ее. Малейший намек на случившееся повергал ее в ужасное состояние, у нее начинался бред, и, думается, без преувеличения можно сказать, что арест господина Робера Дарзака  в замке Гландье на другой день после убийства лесника сыграл здесь не последнюю роль. Светлый ум померк, мало того, пучина душевных мук готова была и вовсе поглотить его.

Господин Робер Дарзак прибыл в замок около половины десятого. Я видел, как он бежал по парку с развевающимися волосами, в растрепанной одежде, весь забрызганный грязью – словом, в самом жалком виде. Лицо его было мертвенно-бледным. Мы с Рультабием стояли в тот миг у окна галереи. Заметив нас, он испустил отчаянный вопль:

– Я опоздал!

Рультабий крикнул ему:

– Она жива!

Не прошло и минуты, как господин Дарзак уже входил в комнату мадемуазель Станжерсон, из-за двери до нас донеслись его рыдания.

– Что за злой рок! – сетовал Рультабий. – Какие немилосердные боги обрушивают несчастья на эту семью! Если бы меня не усыпили, я бы спас мадемуазель Станжерсон от этого человека и заставил бы его умолкнуть навеки… И лесник бы остался в живых!

Вскоре к нам присоединился господин Дарзак, весь в слезах. Рультабий рассказал ему обо всем: и как он все приготовил, чтобы спасти их – мадемуазель Станжерсон и его; и как бы ему это удалось, если бы он сумел увидеть лицо того злодея; и как из-за этого гнусного снотворного план его потонул в крови.

– Ах, если бы вы и в самом деле доверяли мне! – едва слышно проговорил молодой человек. – Если бы внушили мадемуазель Станжерсон, чтобы она поверила мне! Но здесь никто никому не верит… Дочь не доверяет отцу… Невеста не доверяет жениху… Пока вы тут излагали мне, как надо помешать убийце, остановить его, она делала все, чтобы дать ему убить себя! Я пришел слишком поздно… наполовину усыпленный… и едва сумел дотащиться до ее спальни, где только вид несчастной, истекавшей кровью, окончательно пробудил меня…

По просьбе господина Дарзака Рультабий подробнейшим образом описал происшествие. Пока мы преследовали убийцу в вестибюле, а затем во дворе, Рультабий, держась за стены, чтобы не упасть, добрался до комнаты пострадавшей… Двери в прихожую были открыты, он вошел. Мадемуазель Станжерсон упала на стол и лежала с закрытыми глазами, почти бездыханная; ее пеньюар покраснел от крови, ручьями стекавшей по ее груди. Рультабию, который все еще не мог справиться со снотворным, показалось, что ему снится какой-то страшный сон. В полусознательном состоянии выбирается он из спальни мадемуазель Станжерсон, распахивает окно в галерее, кричит нам о совершённом преступлении, приказывает стрелять и возвращается обратно. Миновав пустой будуар, он входит в гостиную, дверь которой оставалась полуоткрытой, встряхивает господина Станжерсона, лежавшего на диване, пытаясь разбудить его, как только что будили его самого… Господин Станжерсон встает с блуждающим взором и позволяет Рультабию увлечь себя в спальню дочери, а увидев ее, испускает отчаянный крик… Ах, наконец-то он проснулся! Проснулся! И теперь оба они, собрав остатки сил, переносят несчастную на кровать…

Затем Рультабий направляется к нам, чтобы узнать… наконец-то узнать… но, прежде чем уйти из комнаты, задерживается у стола… Там, на полу, лежит сверток… огромный пакет… Откуда он взялся и почему лежит здесь, возле стола? Развязав обертку, Рультабий склоняется над содержимым… Бумаги… бумаги… фотографии. Он читает: «Новый электроскоп – дифференцирующий конденсатор… Основные свойства промежуточной между весомой материей и невесомым эфиром субстанции…» Нет, вы только подумайте, что за бред, какая злая ирония судьбы: в тот час, когда убивают его дочь, профессор Станжерсон вновь обретает все эти ненужные теперь бумаги, которые он завтра же собирается бросить в огонь! В огонь! В огонь!

Наутро, последовавшее за этой ужасной ночью, мы вновь увидели господина де Марке, его секретаря, жандармов. Всех нас подвергли допросу, за исключением, конечно, мадемуазель Станжерсон, которая была почти в бессознательном состоянии. Мы с Рультабием, договорившись обо всем заранее, рассказали лишь то, что хотели. Разумеется, я ни словом не обмолвился ни о своем пребывании в темном чулане, ни об истории со снотворным. Короче, мы умолчали обо всем, что могло бы навести на мысль, будто мы ожидали чего-то в этом роде, а также о том, что навлекало подозрения на мадемуазель Станжерсон: не дай бог, кто-нибудь подумает, что она ждала убийцу. Несчастной, вероятно, придется поплатиться жизнью за тайну, которой она окружала убийцу… Разве имели мы право сделать эту жертву напрасной? Артур Ранс сообщал всем с самым естественным видом – настолько естественным, что я просто поражался, – будто в последний раз он видел лесника около одиннадцати часов вечера. Тот, по его словам, приходил к нему в комнату, чтобы забрать его чемодан, который должен был отнести рано утром на вокзал в Сен-Мишель, и задержался, разговорившись с ним якобы об охоте и браконьерстве. Артур Уильям Ранс и в самом деле собирался наутро покинуть Гландье, отправившись по своему обыкновению в Сен-Мишель пешком, поэтому он-де решил воспользоваться утренним путешествием лесника в маленькое селение, дабы избавиться от своего багажа. Если верить его рассказу, то именно этот багаж и нес «зеленый человек», когда я увидел его выходящим от Артура Ранса.

А что прикажете думать, если господин Станжерсон подтвердил сказанное им, добавив, что накануне вечером он не имел удовольствия видеть у себя за столом своего друга Артура Ранса, так как тот около пяти часов окончательно распрощался и с ним, и с его дочерью? Сославшись на легкое недомогание, господин Артур Ранс попросил принести к нему в комнату только чашку чая.

Следуя указаниям Рультабия, сторож Бернье сообщил, что в ту ночь лесник попросил его помочь ему выследить браконьеров (благо лесник все равно не мог уже опровергнуть этого), что они назначили друг другу свидание неподалеку от дубравы и что, так и не дождавшись лесника, он, Бернье, сам решил отправиться ему навстречу… Войдя через калитку во двор и очутившись у донжона, он вдруг увидел какого-то человека, со всех ног бежавшего с другого конца двора к углу правого крыла замка; в ту же минуту послышались револьверные выстрелы, – верно, стреляли в беглеца. В окне галереи показался Рультабий; он заметил сторожа с ружьем в руках и крикнул, чтобы тот стрелял. Бернье тут же выстрелил, ведь он держал свое ружье наготове… и был уверен, что задел беглеца; он даже думал, что убил его, думал до тех пор, пока Рультабий, осмотрев тело как бы подкошенного ружейным выстрелом человека, не сказал, что тот убит ударом ножа. Впрочем, по словам Бернье, он вообще ничего не понимал во всей этой невероятной истории, потому что если найденный труп не был трупом беглеца, в которого все стреляли, то сам-то беглец должен же был где-то находиться. А в этом крохотном углу двора, говорил Бернье, где все собрались вокруг трупа, просто не хватало места ни для кого другого, будь то живой или мертвый, иначе окружающие непременно увидели бы его!

На это судебный следователь возразил, что, когда все сгрудились в этом углу двора, ночь была такой темной, что никто не смог разглядеть лица лесника, и, чтобы узнать его, пришлось отнести его в вестибюль… В ответ папаша Бернье заявил, что «пускай мы не заметили никого другого – ни живого, ни мертвого, – не разглядели в темноте, но если там все-таки кто-то был, то мы непременно наступили бы на него – настолько тесно в этом углу двора. Ведь, в конце-то концов, не считая трупа, нас оказалось пятеро там, и странно, что кто-то ускользнул бы от нас… Единственная дверь, выходившая в тот угол двора, – это дверь в помещение лесника, и она была заперта. А ключ от нее нашли в кармане убитого…»

Но так как из рассуждений Бернье, на первый взгляд казавшихся вполне логичными, вытекало, что человека, который, несомненно, умер от удара ножом, убили будто бы из огнестрельного оружия, следователь не придал особого значения его словам. И уже к полудню всем нам стало ясно: в глубине души следователь уверен, будто мы упустили беглеца, а вместо него на том месте обнаружили труп, который к нашему делу не имеет никакого отношения. В глазах следователя убийство лесника было уже совсем другим делом, и он без промедления собирался доказать это. Вполне возможно, это новое дело соответствовало тому представлению, что за несколько дней сложилось у него о нравах лесника – о его похождениях, о недавней интрижке, которую он завел с женой хозяина харчевни «Донжон», а кроме того, об известных ему громогласных смертных угрозах папаши Матье в адрес лесника, ибо в час пополудни папаша Матье, несмотря на свои ревматические жалобы и протесты жены, был арестован и под надежной охраной отправлен в Корбе. Однако ничего компрометирующего у него так и не нашли, и тем не менее угрозы, высказанные им накануне в присутствии проезжих людей, сообщивших об этом судебным властям, скомпрометировали его куда больше, нежели, допустим, нож, послуживший орудием убийства «зеленого человека», если бы таковой вдруг обнаружили спрятанным у него в тюфяке.

Все мы были удивлены, даже ошеломлены ужасными и необъяснимыми событиями, а тут, словно для того, чтобы повергнуть нас в еще большее изумление, в замок прибыл Фредерик Ларсан, который уехал сразу же после того, как встретился со следователем, и теперь возвращался в сопровождении железнодорожного служащего.

В этот момент мы с Артуром Рансом находились в вестибюле, рассуждая о возможной виновности или невиновности папаши Матье. (Повторяю, говорили об этом только мы с Артуром Рансом, Рультабий же, казалось, думал совсем о другом, мысли его витали где-то в необъятных далях, его, видимо, ничуть не занимал наш спор.) Следователь с судейским секретарем расположились в маленькой зеленой гостиной, где Робер Дарзак принимал нас, когда мы в первый раз приехали в Гландье. В гостиную только что вошел папаша Жак, вызванный следователем; господин Робер Дарзак вместе с господином Станжерсоном и врачами оставались наверху, в спальне мадемуазель Станжерсон.

Так вот, Фредерик Ларсан появился в вестибюле вместе с железнодорожным служащим. Мы с Рультабием тотчас же узнали этого человека по его светлой бородке.

– Смотрите-ка, железнодорожный служащий из Эпине-сюр-Орж! – воскликнул я и вопросительно взглянул на Фредерика Ларсана, который, улыбаясь, ответил:

– Да-да, вы правы, это железнодорожный служащий со станции Эпине-сюр-Орж.

Вслед за тем Фредерик Ларсан попросил жандарма, стоявшего у двери в гостиную, доложить о себе судебному следователю. Папаша Жак тотчас же покинул помещение, а Фредерика Ларсана вместе со служащим пригласили к судебному следователю. Прошло некоторое время, может быть, минут десять. Рультабий сгорал от нетерпения. Дверь гостиной отворилась, жандарм, которого вызвал судебный следователь, вошел в гостиную, затем вышел оттуда, поднялся вверх по лестнице и снова спустился. Распахнув дверь гостиной, жандарм доложил:

– Господин следователь, господин Робер Дарзак не желает спускаться!

– Как это не желает? – раздраженно спросил господин де Марке.

– Он говорит, что не может оставить мадемуазель Станжерсон в таком тяжелом состоянии…

– Прекрасно, – заявил господин де Марке. – Раз он не изволит спуститься сюда, придется, видно, нам подняться к нему…

Следователь с жандармом поднялись по лестнице, причем господин де Марке подал знак Фредерику Ларсану и железнодорожнику идти за ними. Мы с Рультабием замыкали шествие.

Таким образом, все мы очутились у двери в прихожую мадемуазель Станжерсон. Господин де Марке постучал. Появилась горничная. Это была Сильвия, молоденькая служанка. Светлые, почти бесцветные волосы в беспорядке падали ей на лицо, выглядела она подавленной.

– Господин Станжерсон здесь? – спросил судебный следователь.

– Да, сударь.

– Передайте ему, что я хотел бы поговорить с ним.

Сильвия пошла за господином Станжерсоном.

Ученый предстал перед нами весь в слезах, на него больно было смотреть.

– Что вам еще надо? – спросил он следователя. – Нельзя ли хоть в такую минуту не беспокоить меня!

– Сударь, – возразил следователь, – мне нужно немедленно поговорить с господином Робером Дарзаком. Не могли бы вы повлиять на него и убедить его покинуть комнату мадемуазель Станжерсон? В противном случае я буду вынужден сам переступить этот порог вместе со служителями правосудия.

Профессор ничего не ответил, он только посмотрел на следователя, на жандарма, на всех, кто сопровождал их – так смотрит жертва на своих палачей, – и молча вернулся в комнату.

Оттуда тотчас же вышел господин Робер Дарзак. Он был очень бледен и весь как-то осунулся, но когда этот несчастный увидел за спиной Фредерика Ларсана железнодорожника, лицо его и вовсе исказилось; с застывшими от ужаса глазами он глухо застонал.

Мы все были потрясены трагическим выражением этого скорбного лица и не могли сдержать возгласа сострадания. Каждый из нас почувствовал: случилось что-то непоправимое, что окончательно погубило господина Робера Дарзака. Один только Фредерик Ларсан весь сиял от восторга и походил на гончего пса, который настиг наконец свою добычу.

Указывая господину Дарзаку на молодого служащего со светлой бородкой, господин де Марке поинтересовался:

– Вы узнаете этого человека?

– Да, я узнаю его, – сказал Робер Дарзак, напрасно пытаясь придать твердость своему голосу. – Это железнодорожник со станции Эпине-сюр-Орж.

– Этот молодой человек утверждает, – продолжал господин де Марке, – что видел, как вы выходили из поезда в Эпине…

– …этой ночью, – закончил господин Дарзак, – в половине одиннадцатого… Все верно!

Воцарилось молчание.

– Господин Дарзак… – продолжал судебный следователь с нескрываемым волнением в голосе. – Господин Дарзак, что вы делали этой ночью в Эпине-сюр-Орж, в нескольких километрах от того места, где убивали мадемуазель Станжерсон?

Господин Дарзак безмолвствовал. Он не опустил голову, только закрыл глаза – то ли потому, что хотел скрыть свою боль, то ли из опасения, что по его глазам кто-то сумеет отгадать оберегаемый им секрет.

– Господин Дарзак, – настаивал господин де Марке, – можете ли вы сообщить мне, что делали в указанное время минувшей ночью?

Господин Дарзак открыл глаза. Казалось, он полностью овладел собой.

– Нет, сударь!

– Подумайте, ибо, если вы будете упорствовать в своем странном отказе, мне придется задержать вас…

– Я отказываюсь говорить…

– Господин Дарзак, пеняйте на себя! Именем закона вы арестованы!

Не успел следователь вымолвить эти слова, как Рультабий метнулся к господину Дарзаку. Он, верно, собирался что-то сказать, но тот жестом остановил его… Да и жандарм уже подходил к своему пленнику… В этот момент раздался отчаянный зов:

– Робер! Робер!

Мы узнали голос мадемуазель Станжерсон и все, как один, вздрогнули – такая в нем слышалась боль. Даже сам Ларсан побледнел. Что же касается господина Дарзака, то в ответ на этот зов он тут же бросился в комнату…

Следователь, жандарм и Ларсан кинулись следом и встали за его спиной, а мы с Рультабием остановились у порога. Глазам нашим открылась душераздирающая сцена: бледная как смерть мадемуазель Станжерсон, отстранив пытавшихся удержать ее двух врачей и отца, поднялась на своем ложе… Она протягивала дрожащие руки к Роберу Дарзаку, которого с двух сторон схватили Ларсан и жандарм… Глаза ее были широко открыты… Она видела… Она все понимала… Она силилась произнести какое-то слово… Слово это застыло на ее бескровных губах… Его так никто и не расслышал… Потеряв сознание, она упала навзничь… Дарзака тут же увели прочь.

В ожидании экипажа, за которым послал Ларсан, мы остановились в вестибюле. Все были крайне взволнованы. У господина де Марке в глазах блестели слезы. Воспользовавшись этой минутой всеобщего умиления, Рультабий обратился к Дарзаку:

– Вы не станете защищаться?

– Нет! – ответил арестованный.

– В таком случае я буду вас защищать, сударь.

– Вам это не удастся сделать, – сказал несчастный с горестной улыбкой. – Вам не под силу то, чего не смогли ни мадемуазель Станжерсон, ни я.

– Я это сделаю. – Голос Рультабия звучал на удивление спокойно и твердо. – Я это сделаю, господин Робер Дарзак, – продолжал он, – потому что знаю больше, чем вы!

– Довольно! – прошептал Дарзак почти сердито. – Такая напористость кажется странной.

– Не беспокойтесь, я буду знать ровно столько, сколько потребуется, чтобы спасти вас!

– Не надо знать ничего, молодой человек… если вам дорога наша признательность.

Тряхнув головой, Рультабий подошел едва ли не вплотную к Дарзаку.

– Послушайте, что я вам скажу, – молвил он тихим голосом, – и пусть это утешит вас! Вам известно только имя убийцы. Мадемуазель Станжерсон знает лишь одну его половинку, а я… я знаю обе половинки убийцы, я знаю его целиком!

Робер Дарзак широко раскрыл глаза – это должно было свидетельствовать о том, что он ни слова не понял из того, что сообщил ему сейчас Рультабий. Экипаж тем временем приехал, в нем находился Фредерик Ларсан. Туда приказали подняться Дарзаку с жандармом. Ларсан так и остался сидеть внутри.

Арестованного повезли в Корбе.

Глава XXV

Рультабий отправляется в путешествие

В тот же вечер мы с Рультабием покинули Гландье и были счастливы: место это уже ничем не могло нас привлечь. Я заявил, что отказываюсь разгадывать тайну, тем более что, как выяснилось, тайна тут не одна, а Рультабий, дружески хлопнув меня по плечу, шепнул, что ему нечего больше искать в Гландье, так как тот поведал ему о себе все.

В Париж мы приехали около восьми часов. Наскоро поужинав, мы, чувствуя себя крайне усталыми, решили расстаться, назначив друг другу встречу на следующее утро у меня дома.

В условленный час Рультабий пришел ко мне. На нем был костюм английского сукна в клетку и котелок, в руках он держал зимнее пальто и дорожную сумку. Рультабий объявил, что отправляется в путешествие.

– Сколько времени вы собираетесь отсутствовать? – спросил я его.

– Месяц или два, – ответил он, – смотря по обстоятельствам.

Я не решился ничего у него выпытывать.

– А знаете, – продолжал он, – какое слово произнесла мадемуазель Станжерсон, глядя на господина Робера Дарзака, до того как потеряла сознание?

– Нет, никто его не расслышал…

– Ошибаетесь! – возразил Рультабий. – Я слышал! Она сказала ему: «Говори!»

– И господин Дарзак заговорит?

– Никогда!

Мне бы хотелось продолжить беседу, но Рультабий уже крепко жал мне руку на прощанье и желал доброго здоровья, так что я едва успел поинтересоваться:

– А вы не боитесь, что, пока вас нет, будет совершено новое покушение?

– Нет, – покачал он головой. – С тех пор как господин Дарзак в тюрьме, ничего такого я уже не опасаюсь. В свое время вы убедитесь, что я прав.

После этого странного заявления он простился со мной и ушел. Встретиться с ним вновь мне довелось лишь в зале суда, во время процесса Дарзака, когда Рультабий предстал перед публикой, дабы объяснить необъяснимое.

Глава XXVI,

в которой все с нетерпением ожидают Жозефа Рультабия

15 января следующего года, то есть через два с половиной месяца после трагических событий, о которых я рассказал, «Эпок» опубликовала на первой полосе сенсационную статью:

«Суд присяжных департамента Сены-и-Уазы соберется сегодня для разбирательства одного из самых таинственных в судебной практике дел. Никогда еще ни на одном процессе не возникало столько неясных вопросов, непонятных и так и не выясненных обстоятельств. Однако это не помешало обвинению посадить на скамью подсудимых достойного человека, уважаемого и любимого всеми, кто его знает, молодого ученого безупречной честности, надежду французской науки, смыслом жизни которого всегда была работа. Когда Париж узнал об аресте господина Робера Дарзака, все единодушно выразили свой протест. Вся Сорбонна сочла себя оскорбленной этой неслыханной акцией судебного следователя и выразила убежденность в невиновности жениха мадемуазель Станжерсон. Сам господин Станжерсон громогласно заявил о том, что правосудие совершило ошибку, и ни у кого нет сомнения в том, что если бы несчастная жертва имела возможность сказать свое слово, она явилась бы в суд и потребовала у двенадцати присяжных департамента Сены-и-Уазы вернуть ей человека, которого она выбрала в мужья и которого обвинение собирается отправить на эшафот. Будем надеяться, что к мадемуазель Станжерсон в ближайшем будущем вернется разум, который на время помрачила ужасная тайна замка Гландье. Неужели вы хотите, чтобы она окончательно потеряла рассудок, узнав, что человек, которого она любит, погиб от руки палача? Этот вопрос мы обращаем к суду присяжных, которому придется иметь дело с нами, и не далее как сегодня.

Мы в самом деле исполнены стремления оказать помощь двенадцати честным людям в лице присяжных и предотвратить чудовищную судебную ошибку. Разумеется, ужасные совпадения, следы, которые наводят на мысль о виновности господина Робера Дарзака, непонятное молчание со стороны обвиняемого, его загадочные исчезновения и отсутствие какого бы то ни было алиби – все это могло повлиять на следствие. Попытавшись установить истину, оно потерпело поражение и решило, видимо, поискать ее таким странным способом. Обвинения, предъявляемые господину Роберу Дарзаку, на первый взгляд кажутся столь тяжкими и неопровержимыми, что это, пожалуй, некоторым образом извиняет такого опытного, умного и обычно удачливого полицейского, как Фредерик Ларсан, ибо ясно, что на этот раз он позволил ввести себя в заблуждение. До сих пор в глазах следствия все было против господина Робера Дарзака, все оборачивалось ему во вред: сегодня мы собираемся защитить его перед судом присяжных, мы прольем свет на это дело, и тайна замка Гландье перестанет существовать, растворится в ослепительных лучах этого света. Ибо мы знаем истину.

И если мы не говорили об этом ранее, то потому лишь, что интересы дела, которые мы хотим взять под защиту, настоятельно требовали секретности. Читатели наши, вероятно, помнят опубликованные нами безымянные сенсационные расследования касательно “левой ноги с улицы Оберкампф”, знаменитого ограбления банка “Креди универсель” и дела о золотых слитках Монетного двора. Они приоткрывали нам истину еще до того, как несравненный талант и удивительная находчивость Фредерика Ларсана демонстрировали ее во всем блеске. Расследования эти вел наш самый молодой репортер, восемнадцатилетний юноша Жозеф Рультабий, который завтра станет знаменитым. Как только началось расследование дела в Гландье, наш юный репортер отправился на место событий и, преодолев все препятствия, сумел остаться в замке, куда представителей прессы не допускали. Он искал истину бок о бок с Фредериком Ларсаном и с ужасом видел, какая ошибка подстерегала прославленного полицейского: на этот раз гений, видно, изменил ему, но напрасно пытался Рультабий заставить его свернуть с ложного пути. Великий Фред не желал слушать наставлений скромного журналиста. Нам известно, как это отозвалось на судьбе господина Робера Дарзака.

Так пусть же Франция знает, пусть знает весь мир, что в тот самый вечер, когда арестовали господина Робера Дарзака, юный Жозеф Рультабий явился в кабинет нашего директора и сказал ему: “Я отправляюсь в путешествие. Сколько времени мне потребуется, я не могу сейчас сообщить. Может быть, месяц, а может, два или три… Не исключено, что я никогда не вернусь… Вот письмо… Если я не вернусь в тот день, когда господин Дарзак предстанет перед судом присяжных, откройте конверт во время заседания, после того как кончится допрос свидетелей. Договоритесь об этом с адвокатом господина Робера Дарзака. Господин Робер Дарзак невиновен. Это письмо содержит имя убийцы и – я пока не могу привести доказательства, ибо я как раз еду искать их, – неоспоримое объяснение его виновности”. И наш репортер уехал. Мы долгое время ничего о нем не знали, но вот наконец неделю назад какой-то незнакомец пришел к нашему директору и заявил ему: “Действуйте согласно инструкциям Жозефа Рультабия, если это станет необходимым. Письмо содержит истинную правду”. Человек этот не пожелал назвать своего имени.

Сегодня, 15 января, настал великий день суда. Жозеф Рультабий не вернулся; вероятно, мы никогда его больше не увидим. Среди журналистов тоже есть свои герои, ставшие жертвами профессионального долга, первейшего в ряду всех прочих. Если он погиб, исполняя свой долг, мы сумеем за него отомстить. Наш директор придет сегодня на заседание суда в Версале и принесет письмо – то самое, которое содержит имя убийцы!»

В начале статьи был помещен портрет Рультабия.

Парижане, которые отправились в тот день в Версаль на судебный процесс, именовавшийся «Тайна Желтой комнаты», наверняка помнят, какое множество людей скопилось на вокзале Сен-Лазар. В поездах не хватало мест, и пришлось формировать дополнительные составы. Статья в газете «Эпок» взволновала всех, породив всеобщее любопытство, вызвав ожесточенные споры. Дело дошло до рукопашной между сторонниками Жозефа Рультабия и ярыми приверженцами Фредерика Ларсана, ибо, как это ни странно, лихорадочное возбуждение людей объяснялось не столько тем, что могут осудить невиновного человека, сколько убежденностью в правильности их собственного понимания тайны Желтой комнаты. Каждый по-своему объяснял эту тайну, считая свое суждение единственно верным. Те, кто придерживался взглядов Фредерика Ларсана, никак не могли позволить подвергнуть сомнению проницательность этого крайне популярного полицейского, а все остальные, у кого было иное объяснение преступления, утверждали, естественно, что прав Жозеф Рультабий, хотя никто еще не знал его версии. С номером газеты «Эпок» в руках ларсанцы и рультабийцы отчаянно препирались не только на лестнице версальского Дворца правосудия, но и в самом зале суда. Пришлось организовать специальную службу по поддержанию порядка. Огромная толпа людей, которым не удалось проникнуть в зал, до самого вечера осаждала здание суда; с трудом сдерживаемая военными подразделениями и полицией, она с жадностью ловила любую новость, подхватывая самые фантастические слухи. В какой-то момент разнесся, например, слух, что в разгар судебного заседания арестовали самого господина Станжерсона, который признался будто бы в покушении на жизнь собственной дочери… Творилось какое-то безумие. Всеобщий накал страстей достиг высшей точки. И все с нетерпением ждали Рультабия. Одни уверяли, что знают его, другие утверждали, будто видели его в толпе, и, когда какой-нибудь молодой человек с пропуском в руках пересекал пустое пространство, отделявшее толпу от Дворца правосудия, начиналась страшная суматоха, люди готовы были раздавить друг друга. Со всех сторон слышались крики: «Рультабий! Вот он, Рультабий!» Такими возгласами встречали чуть ли не каждого свидетеля, отдаленно похожего на того, чей портрет напечатали в газете «Эпок». Появление директора издания послужило сигналом к новым волнениям. Одни аплодировали, другие свистели. В толпе было много женщин.

Заседание суда проходило под председательством господина де Року, судьи, буквально пропитанного всеми предрассудками, свойственными судейским чинам, но безупречно честного человека. Вызвали свидетелей. Я находился, разумеется, среди них, подобно всем, кто так или иначе был причастен к тайнам замка Гландье: господину Станжерсону, неузнаваемому, постаревшему лет на десять, Ларсану, господину Артуру У. Рансу с таким же, как и раньше, багровым лицом, папаше Жаку, папаше Матье, которого привели в наручниках два жандарма, госпоже Матье с залитым слезами лицом, супругам Бернье, обеим сиделкам, метрдотелю, всей прислуге замка, служащему почтового отделения № 40, железнодорожнику из Эпине, нескольким друзьям Станжерсона и его дочери, а также свидетелям, выступавшим в защиту господина Робера Дарзака. Мне посчастливилось оказаться в числе первых свидетелей, что позволило мне присутствовать практически на всем процессе.

Вряд ли надо говорить о том, что в зале заседания яблоку негде было упасть. Адвокаты сидели даже на ступеньках, ведущих к помосту, где восседал суд, а позади судей в красных мантиях собрались представители прокуратур со всей округи. На скамью подсудимых в сопровождении жандармов проследовал господин Робер Дарзак, высокий и красивый. Он держался удивительно спокойно. Его встретили не сочувственным, а, скорее, восторженным шепотом. Он тотчас же наклонился к своему адвокату, мэтру Анри-Роберу, который уже разложил папку с делом; помощником у него был мэтр Андре Эс, тогда еще молодой дебютант.

Многие ожидали, что господин Станжерсон пожмет руку обвиняемому, но тут уже вызвали свидетелей, которые тотчас покинули зал, так что надежды на сенсацию не оправдались. И, конечно, все заметили, с каким пристальным интересом отнеслись присяжные, занимавшие свои места, к короткой беседе мэтра Анри-Робера с директором газеты «Эпок», который затем сел среди публики в первом ряду. Кое-кто выразил удивление, что он не последовал вместе с другими свидетелями в отведенный для них зал.

Чтение обвинительного акта прошло, как это чаще всего бывает, без всяких происшествий. Я не стану приводить здесь долгого допроса, которому подвергли господина Дарзака. Он отвечал самым естественным и в то же время таинственным образом. Все, что он говорил, казалось вполне обоснованным, все, о чем он молчал, выглядело ужасным даже в глазах тех, кто чувствовал его невиновность. Его молчание по тем пунктам обвинения, которые мы уже знаем, оборачивалось против него и грозило ему неминуемой гибелью. Он не поддался на уговоры председателя судебного заседания и прокурора. Те настаивали, твердили, что молчание при подобных обстоятельствах равносильно смерти.

– Хорошо, – заявил он в ответ, – в таком случае мне придется пойти на это, но я невиновен!

Воспользовавшись этим моментом, мэтр Анри-Робер с поразительной ловкостью, какой был славен, попытался возвеличить характер своего подзащитного, сославшись на самый факт его молчания и намекая на некий моральный долг, который одни только героические души могут взять на себя и неукоснительно следовать ему. Знаменитому адвокату удалось полностью убедить лишь тех, кто знал господина Дарзака, остальные все еще колебались. Был объявлен перерыв, затем начались свидетельские показания, а Рультабий все не приходил. Каждый раз, как открывалась дверь, все взоры устремлялись к ней, затем обращались к директору газеты «Эпок», с невозмутимым видом сидевшему на своем месте. Наконец все увидели, как он сунул руку в карман и вытащил из него какое-то письмо. Этому жесту сопутствовал громкий шепот, прокатившийся по залу.

В мои намерения вовсе не входит описывать здесь все перипетии процесса. Я достаточно долго рассказывал о каждом этапе этого дела и не собираюсь навязывать читателям новый перечень событий, окруженных непроницаемой тайной. Мне не терпится поскорее добраться до поистине драматического момента этого незабываемого дня. Случилось это в ту минуту, когда мэтр Анри-Робер задавал вопросы папаше Матье, который, стоя между двумя жандармами у барьера, отделяющего судей от публики, пытался оправдаться, доказывая, что не убивал «зеленого человека». Тут вызвали его жену и устроили ей очную ставку с ним. Разразившись рыданиями, она призналась, что была «подругой» лесника, что муж ее догадывался об этом; однако она твердо стояла на том, что он не причастен к убийству «ее друга». Тогда мэтр Анри-Робер обратился с просьбой к суду соблаговолить сразу же заслушать в этой связи Фредерика Ларсана.

– В краткой беседе, – заявил адвокат, – которую я только что во время перерыва имел с Фредериком Ларсаном, он дал мне понять, что смерть лесника можно объяснить иначе, без вмешательства папаши Матье. Любопытно было бы познакомиться с гипотезой Фредерика Ларсана.

Пригласили Фредерика Ларсана. Он высказался совершенно определенно:

– Я не вижу необходимости примешивать сюда папашу Матье. Я уже говорил об этом господину де Марке, однако смертоносные угрозы Матье, видимо, повредили ему в глазах господина судебного следователя. На мой взгляд, покушение на мадемуазель Станжерсон и убийство лесника – это одно и то же дело. В убийцу мадемуазель Станжерсон, бежавшего через центральный двор, стреляли; стрелявшие вполне могли подумать, будто задели его, они могли также подумать, что убили его, на самом же деле он всего лишь споткнулся в тот момент, когда уже готов был исчезнуть, свернув за угол правого крыла замка. Там он наткнулся на лесника, который, безусловно, хотел воспрепятствовать его бегству. В руках убийца все еще держал нож, которым только что ранил мадемуазель Станжерсон. Он ударил им лесника и попал в сердце. Смерть наступила мгновенно. Такова ретроспектива событий.

Это простое объяснение показалось тем более приемлемым, что многие из тех, кто интересовался тайной замка Гландье, уже пришли к такому выводу самостоятельно. Послышался шепот одобрения.

– А что же сталось в таком случае с убийцей? – спросил председательствующий.

– Он, господин председатель, несомненно, спрятался в этом темном углу, а после того, как люди из замка унесли тело лесника и никого во дворе не осталось, злодей сумел преспокойно уйти.

В этот момент из глубины стоявшей публики послышался юношеский голос. Ко всеобщему изумлению, он произнес следующее:

– Что касается удара ножом в сердце, я согласен с Фредериком Ларсаном. Но не соглашусь с ним относительно способа, какой избрал убийца, чтобы скрыться!

Все обернулись, пытаясь разглядеть говорившего, судебные исполнители засуетились, призывая публику соблюдать тишину. Председательствующий сердито осведомился, кто это позволил себе возвысить голос, и потребовал немедленно вывести нарушителя порядка из зала, но тут снова донесся все тот же звонкий голос:

– Это я, господин председатель, это я, Жозеф Рультабий!

Глава XXVII,

в которой Жозеф Рультабий является во всем блеске своей славы

Началось нечто неописуемое, зал оглашался криками женщин, некоторые из них падали в обморок. Никто уже не помышлял о почитании его величества правосудия. Поднялась суматоха, все смешалось в беспорядке. Всем хотелось видеть Жозефа Рультабия. Председатель кричал, угрожая удалить публику из зала, но никто его не слушал. Тем временем Рультабий, перемахнув через балюстраду, отделявшую его от сидящей публики, энергично прокладывал себе дорогу локтями и, добравшись наконец до своего директора, который радостно обнял его, взял у него из рук письмо, сунул его в карман, затем проник в отгороженную часть зала суда и очутился на том месте, где давали показания свидетели. Его толкали по дороге, он сам кого-то толкал – счастливый, улыбающийся, с пунцовым лицом, на котором сияли его небольшие, круглые, светившиеся умом глаза. На нем был тот самый костюм английского сукна, в котором я видел его в день отъезда (но бог ты мой, в каком состоянии!), пальто и котелок в руках.

– Прошу прощения, господин председатель, – сказал он, – пароход, на котором я прибыл из Америки, несколько задержался! Я Жозеф Рультабий!

Зал разразился счастливым смехом. Все обрадовались появлению этого мальчика. Каждый ощущал, как огромная тяжесть свалилась с его совести. Даже дышать стало легче. Все сразу поверили, что он и в самом деле знает истину… что он поделится ею с ними…

Однако председательствующий был в ярости. Он не привык к тому, чтобы публика выходила из-под его контроля.

– Ах вот как! Вы и есть Жозеф Рультабий, – молвил он. – Что ж, молодой человек, придется проучить вас – по крайней мере, впредь будете знать, что с правосудием шутки плохи… Пока суд примет решение относительно вас, я, пользуясь данной мне властью, оставляю вас в распоряжении правосудия…

– Но, господин председатель, я только об этом и мечтаю – быть в распоряжении правосудия… Я для того и явился сюда, чтобы отдать себя в распоряжение правосудия. Если мое появление наделало немного шума, прошу суд великодушно простить меня… Поверьте, господин председатель, вряд ли найдется другой человек, который питал бы столь же высокое уважение к правосудию, как я. Но что поделаешь, я вошел сюда, как мог…

И он засмеялся. А вслед за ним засмеялся весь зал.

– Уведите его! – приказал председательствующий.  – Это неслыханная дерзость!

Но тут вступился мэтр Анри-Робер. Он начал с того, что стал искать оправдания молодому человеку, доказывая, что им двигали самые лучшие побуждения, и дал понять председательствующему, как трудно обойтись без показаний свидетеля, ночевавшего в Гландье в течение всей таинственной недели, а главное, того самого свидетеля, который обещал подтвердить невиновность обвиняемого и сообщить имя убийцы.

– Вы собираетесь назвать нам имя убийцы? – с сомнением в голосе спросил председательствующий.

– Но, господин председатель, я только за этим и пришел! – воскликнул Рультабий.

В зале раздались было аплодисменты, но энергичное шиканье судебных исполнителей моментально восстановило прежнюю тишину.

– Жозеф Рультабий, – изрек мэтр Анри-Робер, – не значится в списках свидетелей, однако я надеюсь, что в силу данной ему власти господин председатель соблаговолит допросить его.

– Хорошо, – ответил председательствующий, – мы его допросим. Но сначала закончим…

Внезапно с места поднялся заместитель прокурора.

– Может, все-таки лучше будет, – заметил представитель прокуратуры, – если этот молодой человек сразу назовет нам имя того, кого он считает виновным в преступлении.

Председательствующий не без иронии согласился с этим предложением:

– Если господин заместитель прокурора придает хоть какое-то значение показаниям Жозефа Рультабия, я не возражаю, пусть свидетель сейчас же назовет нам имя «своего» убийцы!

Слово взял Рультабий.

– Уверяю вас, господин председатель, – воскликнул он своим высоким, звонким голосом, – уверяю вас, что, когда я назову вам имя убийцы, вы поймете, почему я не сделал этого раньше половины седьмого! Даю вам честное слово! Слово Рультабия! Вы все узнаете, только позже. А пока я готов представить некоторые объяснения относительно убийства лесника… Господин Фредерик Ларсан, следивший за моей работой в Гландье, подтвердит вам, с каким тщанием изучал я это дело от самого начала и до конца. И пускай я придерживаюсь иного мнения, чем он, и убежден, что, арестовав господина Робера Дарзака, он лишил свободы невиновного человека, господин Фредерик Ларсан, я уверен, не подвергает сомнению мои благие намерения и понимает всю важность наблюдений, не раз подкреплявших его собственные!

– Господин председатель, – сказал Фредерик Ларсан, – мне кажется, интересно и небесполезно было бы послушать господина Рультабия, тем более что мнения у нас с ним расходятся.

Это заявление полицейского публика встретила одобрительным шепотом. Он принимал вызов. Поединок между этими двумя интеллектами, которые упорно искали решения трагической загадки и пришли к двум различным выводам, обещал быть любопытным.

Так как председатель безмолвствовал, Фредерик Ларсан продолжал:

– Итак, насколько я понимаю, мы согласны относительно удара ножом в сердце, который был нанесен леснику человеком, покушавшимся на жизнь мадемуазель Станжерсон; но раз уж мы расходимся во мнениях по вопросу об исчезновении убийцы в этот момент, занимательно было бы послушать, как Рультабий объясняет это бегство.

– Конечно, это наверняка крайне занимательно, – заметил мой друг.

Весь зал снова разразился хохотом. Председательствующий тотчас же объявил, что, если подобный факт повторится еще раз, он незамедлительно приведет в исполнение свою угрозу и прикажет очистить зал.

– В самом деле, – произнес в заключение председательствующий, – понятия не имею, что в таком деле, как это, может располагать к веселью.

– Я тоже! – вторил ему Рультабий.

Сидевшие передо мною люди стали запихивать себе в рот платки, чтобы не расхохотаться…

– Итак, – продолжал председательствующий, – вы слышали, молодой человек, что сказал господин Фредерик Ларсан. Как, по-вашему, удалось убийце бежать из этого злополучного угла?

Рультабий метнул взгляд в сторону госпожи Матье, которая печально улыбнулась ему в ответ.

– Раз госпожа Матье согласилась признать, что питала определенный интерес к леснику…

– Изменщица! – воскликнул папаша Матье.

– Уведите арестованного, – приказал председательствующий.

Папашу Матье увели.

– Раз она сделала такое признание, – возобновил речь Рультабий, – я могу сообщить вам, что по ночам она имела довольно частые беседы с лесником на втором этаже донжона, в комнате, некогда служившей молельней. Беседы эти особенно участились в последнее время, а именно – с тех пор как папашу Матье приковал к постели ревматизм.

Укол морфия, предписанный по этому случаю, усмирял боль папаши Матье, давая ему возможность отдохнуть, а его супруге обеспечивал спокойствие на те несколько часов, когда она отсутствовала. С наступлением темноты госпожа Матье приходила в замок, закутанная в большую темную шаль, позволявшую ей скрывать свою личность и делавшую ее похожей на черного призрака, который тревожил временами ночной покой папаши Жака. А чтобы подавать знаки своему другу, госпожа Матье позаимствовала у кота матушки Молитвы, старой колдуньи, обитающей в лесу Святой Женевьевы, его зловещее мяуканье; лесник тотчас же спускался вниз и открывал своей возлюбленной калитку. Когда же начались работы по ремонту донжона, свидания все-таки продолжались в бывшей комнате лесника, расположенной в том же донжоне, так как новая комната, которую на время предоставили этому незадачливому сердцееду в самом конце правого крыла замка, была отделена от жилища метрдотеля и кухни совсем тонкой перегородкой.

Итак, госпожа Матье только что покинула лесника, оставив его в добром здравии, когда случилось несчастье в том самом углу двора. Госпожа Матье и лесник, не имея более ничего сказать друг другу, вышли из донжона вместе… Обо всех этих подробностях, господин председатель, я узнал, изучив ранним утром следующего дня следы во дворе… Сторож Бернье, которого я поставил с ружьем за донжоном для наблюдения, о чем с моего разрешения он расскажет вам сам, не мог видеть того, что происходило на центральном дворе. Он появился там чуть позже, привлеченный револьверными выстрелами, и сам, в свою очередь, стал стрелять. Но вернемся к леснику и госпоже Матье, которых мы оставили в молчании ночи на центральном дворе. Они прощаются, затем госпожа Матье идет к открытой калитке, а лесник отправляется в свою маленькую комнатку, образующую выступ в конце правого крыла замка.

Он уже почти достигает двери, как вдруг слышит выстрелы; обеспокоенный, он возвращается назад; он доходит до угла правого крыла замка, когда чья-то тень бросается к нему и наносит удар. Он умирает. Труп его тут же подбирают люди, которые думают, что это и есть убийца, а на самом деле уносят убитого. Что же тем временем делает госпожа Матье? Застигнутая врасплох выстрелами и заполонившими двор людьми, она съеживается во тьме, стараясь остаться незамеченной в глубине двора. Двор велик, и, находясь возле калитки, госпожа Матье могла бы выскользнуть незаметно. Но она не ушла. Она осталась и видела, как уносили тело. С сердцем, сжавшимся от вполне понятной тревоги, подталкиваемая тягостным предчувствием, она идет к вестибюлю замка и оглядывает лестницу, освещенную фонарем папаши Жака, ту самую лестницу, где лежит ее мертвый друг; она видит его и бежит прочь. Вероятно, она привлекла к себе внимание папаши Жака. Во всяком случае, он настигает черного призрака, который уже не раз обрекал его на бессонные ночи.

Даже этой ночью, до того как свершилось преступление, он был разбужен криками Божьей твари и, выглянув в окно, заметил черного призрака… Он поспешно оделся – этим-то и объясняется его появление в вестибюле одетым, когда мы принесли туда труп лесника. Итак, стало быть, этой ночью он, несомненно, решил раз и навсегда покончить с наваждением и заглянуть в лицо призрака. А заглянув, узнал госпожу Матье. Папаша Жак – ее давнишний друг. Похоже, она призналась ему в своих ночных беседах и умоляла помочь ей в этот трудный час. Легко представить себе, в каком плачевном состоянии находилась госпожа Матье, только что видевшая своего возлюбленного мертвым. Папаша Жак пожалел ее и проводил через дубраву, вывел из парка и даже провел по берегу пруда до самой дороги на Эпине. Там ей оставалось всего каких-нибудь несколько метров до дома. А папаша Жак вернулся тем временем в замок и, прекрасно понимая, какое важное значение придаст суд факту никому не ведомого присутствия в замке возлюбленной лесника, попытался старательно скрыть от нас столь драматический эпизод этой и без того бурной ночи. Мне нет нужды просить у госпожи Матье и папаши Жака подтверждения своему рассказу. Я знаю, что все происходило именно так! И потому обращаюсь к господину Ларсану, надеясь на его память, он-то наверняка уже понял, каким образом я все это выведал, ибо видел меня на другой день утром изучающим двойной след, сохранивший отпечатки ног папаши Жака и мадам. – Тут Рультабий повернулся к госпоже Матье, стоявшей по другую сторону барьера, и галантно поклонился. – Отпечатки ног мадам, – пояснил Рультабий, – имеют удивительное сходство с «элегантными» следами убийцы…

Госпожа Матье вздрогнула и с любопытством, к которому примешивался испуг, уставилась на юного репортера. Что он такое говорит? Как у него язык поворачивается?

– У мадам очень элегантная ступня, длинная и, пожалуй, немного крупная для женщины. Она, вплоть до узкого мыска ботинка, вполне соответствует ступне убийцы…

По залу пробежало легкое движение. Рультабий жестом успокоил присутствующих. Воистину казалось, будто он теперь ведет судебное заседание, командуя всеми.

– Следует сразу же оговориться, – заметил Рультабий, – что это ровно ничего не означает и что полицейского, которому вздумается построить свое обвинение только на внешних уликах такого рода, не объединив их общей идеей, почти наверняка подстерегает судебная ошибка. У господина Робера Дарзака тоже следы убийцы, а между тем он не убийца!

Снова волнение в зале.

Председательствующий обращается к госпоже Матье:

– Что касается вас, мадам, в тот вечер все произошло именно так?

– Да, господин председатель, – ответила она. – Можно подумать, что господин Рультабий шел за нами следом.

– Значит, вы видели, мадам, как убийца бежал к углу правого крыла?

– Да, точно так же, как минуту спустя видела тех, кто нес убитого лесника.

– А убийца? Что с ним сталось? Во дворе уже никого не было, и вы вполне могли заметить его… Он не знал о вашем присутствии, а момент был подходящий, чтобы бежать…

– Я ничего не заметила, господин председатель, – простонала госпожа Матье. – В этот момент вокруг совсем почернело.

– В таком случае, – заметил председательствующий, – наверное, господин Рультабий объяснит нам, каким образом убийце удалось скрыться.

– Разумеется! – тотчас же отпарировал молодой человек, да с такой уверенностью, что сам председательствующий невольно улыбнулся. И Рультабий взял слово: – Убийца никоим образом не мог бежать из этого угла двора, куда забрался, иначе мы непременно увидели бы его! А если бы не увидели, то обязательно коснулись бы его! Это до смешного крохотный уголок – маленький квадрат, окруженный оградой и рвами. Убийца сам наткнулся бы на нас или же мы на него! Квадрат этот был практически так же наглухо заперт рвами, оградой и нашим окружением, как в свое время Желтая комната.

– Тогда объясните нам… Раз человек оказался заперт в этом квадрате, скажите же нам наконец, как случилось, что вы его упустили? Вот уже полчаса я пытаюсь добиться от вас ответа на этот простой вопрос!

Рультабий вытащил луковицу своих часов, украшавших нагрудный карман его жилета, и, невозмутимо взглянув на циферблат, заявил:

– Господин председатель, вы вправе спрашивать меня об этом еще три с половиной часа, все равно я смогу ответить на ваш вопрос не раньше чем в половине седьмого!

На этот раз шепот, пробежавший по залу, не выразил ни досады, ни разочарования. В Рультабия начинали верить. Ему оказывали доверие. Теперь уже всех забавляла та настойчивость, с какой он назначал председателю определенный час, будто договаривался о встрече с приятелем.

Что же касается самого председателя, то, поразмыслив, он, видно, решил не сердиться на этого мальчика, а, смирившись с неизбежным, веселиться вместе со всеми. Рультабий внушал симпатию, и председательствующий проникся этим чувством. К тому же молодой человек с такой точностью определил роль госпожи Матье в этом деле и так хорошо растолковал каждое ее движение в ту ночь, что господин де Року вынужден был в какой-то мере отнестись к нему всерьез.

– Ну что ж, господин Рультабий, – промолвил он, – как пожелаете! Но чтобы до половины седьмого я вас здесь больше не видел!

Рультабий поклонился председателю суда и, покачивая своей большой, круглой головой, направился к двери, ведущей в зал свидетелей.

Взглядом он искал меня, но безуспешно. Тогда я потихоньку выбрался из тисков сжимавшей меня толпы и вышел из зала суда почти одновременно с Рультабием.

Мой изумительный друг встретил меня с распростертыми объятиями. Он был счастлив и на удивление говорлив, восторженно тряс меня за руки.

– Мой дорогой друг, – сказал я ему, – не стану вас спрашивать, зачем вы ездили в Америку. Иначе вы мне, пожалуй, ответите так же, как председателю, что сможете рассказать об этом только в половине седьмого…

– Нет, Сенклер. Нет, любезный! Вам я сразу же отвечу, зачем я ездил в Америку, потому что вы мой друг. Я ездил, чтобы узнать имя второй половинки убийцы!

– Вот как?! Вот как?! Имя второй половинки…

– Именно так. Когда мы в последний раз покидали Гландье, я уже знал обе половинки убийцы, а кроме того, имя одной из этих половинок. И Америку я посетил, чтобы отыскать имя другой известной мне половинки…

В этот момент мы как раз вошли в зал свидетелей. Все присутствующие бросились к Рультабию, всячески выражая ему свое расположение. Репортер был очень любезен со всеми за исключением Артура Ранса, по отношению к которому продемонстрировал крайнюю сдержанность. Когда в зале появился Фредерик Ларсан, Рультабий приблизился к нему и наградил одним из тех крепких рукопожатий, болезненный секрет которых был ведом ему одному и после которых возникало ощущение, будто у вас перебиты пальцы. Рультабий, похоже, не сомневался в том, что здорово обошел соперника, раз выразил свою симпатию таким образом. Ларсан улыбался, уверенный в себе, и тоже стал спрашивать его, зачем он ездил в Америку. Тут Рультабий, взяв его под руку, рассказал ему с десяток анекдотов о своем путешествии. Затем они незаметно удалились, ведя разговор о вещах более серьезных, и я из деликатности отстал от них. Мне хотелось поскорее вернуться в зал суда, где продолжался допрос свидетелей. Я пробрался на свое место и сразу же почувствовал, что публика не придавала особого значения тому, что происходило сейчас, с нетерпением дожидаясь половины седьмого.

Наконец пробило половину седьмого и снова появился Рультабий. Невозможно описать волнение, охватившее толпу, когда он подошел к барьеру для свидетелей. Все глаза устремились на него, люди старались не дышать. Господин Робер Дарзак поднялся со своей скамьи. Он был бледен как смерть.

Председательствующий торжественно провозгласил:

– Я не стану требовать от вас клятвы, сударь! Официально вас не вызывали в суд. Однако надеюсь, что нет нужды объяснять вам всю важность слов, которые вы собираетесь произнести здесь. – И добавил угрожающим тоном: – Всю важность этих слов… по крайней мере для вас, если не для других!

Рультабий, нимало не смущаясь, глядел на него.

– Да, сударь!

– Итак, – продолжал председатель, – мы остановились на том крохотном клочке двора, где скрылся убийца, и вы обещали рассказать нам в половине седьмого, каким образом ему удалось бежать оттуда, а также назвать его имя. Сейчас уже шесть часов тридцать пять минут, господин Рультабий, а мы все еще ничего не знаем!

– Так вот, сударь! – начал мой друг в такой звенящей тишине, что я и не припомню, доводилось ли мне когда-либо видеть что-нибудь подобное. – Я уже говорил вам, что этот угол двора был практически заперт со всех сторон и что преступник не имел никакой возможности ускользнуть оттуда, ибо те, кто преследовал убийцу, непременно заметили бы его. Это истинная правда. Когда мы собрались там, на этом квадрате в конце двора, убийца все еще находился среди нас!

– И вы его не видели! То же самое утверждает прокуратура…

– Нет, господин председатель, мы все его видели! – воскликнул Рультабий.

– И не задержали его!

– Один только я знал, что он и есть убийца. А мне надо было оставить его на свободе! И потом, в тот момент у меня не имелось иных доказательств, кроме здравого смысла! Да, только здравый смысл убеждал меня в том, что убийца здесь, рядом, и что мы видим его. Понадобилось время, чтобы сегодня появилась возможность представить суду неопровержимое доказательство, которое, я в этом не сомневаюсь, удовлетворит всех.

– Так говорите же, говорите, сударь! Назовите нам имя убийцы! – не выдержал председательствующий.

– Вы отыщете его среди тех, кто находился в том самом углу двора, – уклончиво ответил Рультабий, который, видимо, не собирался спешить…

Присутствующие начали проявлять нетерпение, в зале послышался шепот:

– Имя! Имя!

В ответ на это тоном, за который его следовало бы отхлестать по щекам, Рультабий сказал:

– Я несколько тяну со своим показанием, господин председатель, так как у меня есть для этого веские причины!

– Имя! Имя! – неистовствовала толпа.

– Тихо! – пронзительно крикнул судебный исполнитель.

– Сударь, вы должны немедленно назвать нам имя! – грозно заявил председательствующий. – Итак, среди собравшихся в конце двора мы видели лесника – он умер. Не он ли убийца?

– Нет, сударь.

– Папаша Жак?

– Нет, сударь.

– Сторож Бернье?

– Нет, сударь.

– Господин Сенклер?

– Нет, сударь.

– Господин Артур Ранс в таком случае? Остается один господин Артур Ранс и… вы! Вы не убийца, нет?

– Нет, сударь!

– Значит, вы обвиняете господина Артура Ранса?

– Нет, сударь!

– Я ничего больше не понимаю! Куда вы клоните? Там никого другого не было.

– Вы ошибаетесь, сударь! Никого не было внизу, зато был кое-кто наверху, тот, кто высунулся из окна в этот самый угол двора…

– Фредерик Ларсан! – возмущенно воскликнул председательствующий.

– Фредерик Ларсан! – оглушил всех звонкий голос Рультабия. И, повернувшись к публике, среди которой уже раздавались возгласы протеста, Рультабий бросил ей в лицо эти слова с такой силой, на какую, по моим понятиям, он просто не был способен: – Да, Фредерик Ларсан! Он самый!

В зале поднялись крики, в них слышались изумление,  растерянность, оторопь и недоверие; другие же люди выражали свое восхищение этим маленьким человечком, у которого достало смелости выдвинуть подобное обвинение. Председатель даже и не пытался навести порядок, а когда вопли смолкли под напором энергичного шиканья тех, кому не терпелось узнать, что же было дальше, послышался голос Робера Дарзака, который, снова упав на свою скамью, отчетливо произнес:

– Этого не может быть! Он с ума сошел!

– Как! – вскочил председатель. – Вы, сударь, осмеливаетесь обвинять Фредерика Ларсана! Видите, какое впечатление произвело выдвинутое вами обвинение… Даже господин Робер Дарзак и тот считает вас безумцем! А если это не так, вы должны представить доказательства…

– Доказательства, сударь? Вам нужны доказательства? Хорошо, сейчас вы получите одно из них, – раздался звонкий голос Рультабия. – Пускай сюда пригласят Фредерика Ларсана!

– Пригласите Фредерика Ларсана, – отдал распоряжение председатель.

Судебный исполнитель бросился к маленькой дверце, открыл ее и исчез… Дверь осталась отворенной… Все взоры были прикованы к ней. Снова появился судебный исполнитель. Он вышел на середину зала и сообщил:

– Господин председатель, Фредерика Ларсана нет. Он ушел около четырех часов, и больше его не видели.

– Вот вам мое главное доказательство! – торжествующе воскликнул Рультабий.

– Объяснитесь… Что за доказательство? – спросил председатель.

– Мое неопровержимое доказательство, – молвил юный репортер. – Разве вы не видите, что Ларсан сбежал? Клянусь вам, что он уже не вернется! Вы никогда больше не увидите Фредерика Ларсана…

В глубине зала поднялся шум.

– Если вы не смеетесь над правосудием, отчего вы не воспользовались моментом, когда Ларсан стоял рядом с вами у этого барьера? Почему было не бросить ему это обвинение в лицо? Тогда, по крайней мере, он мог бы ответить вам!

– Нужно ли желать более веского доказательства, чем это, господин председатель? Он мне не отвечает! И никогда не ответит! Я обвиняю Ларсана в том, что он убийца, и он спасается бегством! Разве, по-вашему, это не доказательство?

– Мы не желаем верить и не верим в то, что Ларсан, как вы изволили выразиться, «спасается бегством»… Зачем ему бежать? Ведь он не знал, что вы собираетесь предъявить ему обвинение.

– В том-то и дело, сударь, что знал, я сам ему об этом сказал…

– Что вы себе позволяете?! Вы считаете Ларсана убийцей и сами же даете ему возможность бежать!

– Да, господин председатель, я это сделал! – с гордостью заявил Рультабий. – Я-то ведь не принадлежу к числу ревнителей правосудия и в полиции тоже не служу. Я скромный журналист, и арестовывать людей вовсе не моя обязанность. Я служу делу истины так, как считаю нужным… Это мое личное дело… А вам надлежит охранять общество, вот и охраняйте его в меру своих способностей, это как раз ваше дело. Но чтобы я принес палачу чью-то голову!.. Если вы рассудите по справедливости, господин председатель, а вы, я знаю, человек справедливый, то согласитесь, что я прав! Разве не говорил я вам, что вы потом поймете, почему я не мог назвать имени убийцы раньше половины седьмого? Я рассчитал, сколько времени понадобится, чтобы предупредить Фредерика Ларсана, с тем чтобы он успел на поезд, который в четыре семнадцать отправляется отсюда в Париж, а уж там-то он сумеет скрыться… Час, чтобы добраться до Парижа, час с четвертью, чтобы уничтожить следы своего пребывания там… Вот и получалось, что это будет никак не раньше половины седьмого… Вам не найти Ларсана, – заявил Рультабий, пристально глядя в глаза господину Роберу Дарзаку. – Он слишком хитер… Это человек, который всегда ускользал от вас… и которого вы долго и безуспешно преследовали… Если он не так хитер, как я, – добавил Рультабий, смеясь от всей души, но в полном одиночестве, ибо теперь никому уже не хотелось смеяться, – то он все-таки хитрее всех полиций на свете. Этот человек, которому четыре года назад удалось проникнуть в недра нашей полиции и который прославился там под именем Фредерика Ларсана, не менее известен под другим именем – вы тоже хорошо его знаете. Фредерик Ларсан, господин председатель, это не кто иной, как Боллмейер!

– Боллмейер! – воскликнул председатель суда.

– Боллмейер! – вторил ему Робер Дарзак, поднимаясь со своего места. – Боллмейер! Значит, это правда!

– Так-так, господин Дарзак, теперь вы уже не думаете, что я сошел с ума!

«Боллмейер! Боллмейер!» – это имя, не смолкая, звучало в зале. Председатель суда решил прервать заседание.

Вы, конечно, догадываетесь, какая буря поднялась во время перерыва. И, согласитесь, публике было от чего прийти в волнение. Боллмейер! Да, что и говорить, мальчишка потрясающий – в этом все сошлись единодушно, он всех поразил. Подумать только – Боллмейер! А ведь несколько недель назад разнесся слух, будто он умер. Стало быть, он умудрился обмануть смерть, как всю жизнь умудрялся водить за нос жандармов. Надо ли перечислять здесь «высокие подвиги» Боллмейера? В течение двадцати лет судебная хроника и рубрика происшествий в газетах неустанно напоминали о них, и если кто-то из читателей забыл вдруг о деле Желтой комнаты, то имя Боллмейера наверняка сохранилось в памяти каждого. Боллмейер олицетворял собою самый тип мошенника из высшего света; выглядел он настоящим джентльменом, но трудно было сыскать более ловкого на руку фокусника, чем он, точно так же, как трудно было себе вообразить более отчаянного и страшного головореза, или, как теперь говорят, апаша[14]. Он был принят в самом лучшем обществе и состоял членом самых избранных, элитарных клубов, однако ему ничего не стоило похитить и честь, и деньги какой-нибудь знатной семьи, и все это с непревзойденным мастерством. Когда же, случалось, ему приходилось туго, он, не дрогнув, мог пустить в ход нож или баранью кость. Он никогда и ни в чем не сомневался, и любое дело было ему по плечу. Однажды, попав в руки правосудия, он сумел ускользнуть даже в день суда, бросив перец в глаза стражникам, которые вели его в зал судебных заседаний. Потом уже стало известно, что в день побега, когда самые хваткие полицейские сыщики бросились ему вдогонку, он преспокойно отправился на премьеру в «Комеди Франсез», не потрудившись даже изменить свою внешность. Затем он покинул Францию и уехал «работать» в Америку, где в один прекрасный день полиции штата Огайо удалось-таки поймать знаменитого преступника, но на другой день он снова бежал… Боллмейер… Да понадобился бы целый том, чтобы рассказать о Боллмейере! И что же вы думаете? Он сумел стать Фредериком Ларсаном! А не кто иной, как юный Рультабий обнаружил это! Мало того, не кто иной, как этот малыш, проведавший о прошлом Боллмейера, позволил ему и на этот раз посмеяться над обществом, предоставив Боллмейеру возможность улизнуть! По правде сказать, я просто восхищался Рультабием, ибо знал, что главной его заботой было верой и правдой до конца служить интересам господина Робера Дарзака и мадемуазель Станжерсон: он хотел избавить их от этого бандита, но при этом сделать так, чтобы тот не заговорил.

Мы еще не успели оправиться от столь неожиданного разоблачения, а я уже слышал, как самые нетерпеливые стали кричать:

– Хорошо, пускай Фредерик Ларсан считается убийцей, однако это нам не объясняет, каким образом ему удалось выйти из Желтой комнаты!

Но тут как раз возобновилось судебное заседание.

Сразу же вызвали Рультабия и опять принялись его допрашивать, ибо это был скорее допрос, нежели свидетельские показания.

– Вы говорили, сударь, – начал председатель суда, – что убежать из этой западни практически невозможно. Я признаю, я готов согласиться с вами, что раз Фредерик Ларсан находился над вами, свесившись из окна, значит, он все еще был во дворе, в этом самом углу; но чтобы оказаться у окна, ему сначала требовалось покинуть этот угол, то есть двор. И, следовательно, он все-таки убежал! Каким же образом?

– Я сказал, что он не мог убежать естественным путем, – отвечал Рультабий. – Выходит, он убежал путем противоестественным, так как угол двора – об этом я тоже говорил – был почти заперт, в отличие от Желтой комнаты, которая была наглухо заперта. Во дворе еще можно вскарабкаться по стене – в Желтой комнате и это было исключено, – затем пробраться на террасу и уже оттуда, пока все мы толпились над телом лесника, проникнуть в галерею через окно, которое расположено как раз над террасой. Там Ларсану оставалось сделать всего лишь шаг, чтобы оказаться в своей комнате, открыть окно и заговорить с нами. Для такого ловкого и сильного акробата, как Ларсан, это сущие пустяки, детская забава. И вот вам доказательство, подтверждающее мои слова, господин председатель. – Тут Рультабий вытащил из кармана пиджака маленький пакетик, развернул его и показал всем шип. – Взгляните, господин председатель, вот шип, который беспрепятственно входит в дыру, оставшуюся на правом выступе, поддерживающем террасу, – ее и сейчас можно заметить. Ларсан, который умеет предвидеть все, заранее обдумал возможные пути бегства, чтобы вовремя успеть к себе в комнату, – вещь необходимая, когда берешься за такое дело, – и загодя вбил этот шип в выступ. Одна нога на каменной тумбе (которая стоит на углу замка), другая – на шипе, одна рука на карнизе двери лесника, другая – на краю террасы, и вот уже Фредерик Ларсан исчезает в воздухе… тем более что он очень проворен и в тот вечер вовсе не был усыплен, в чем пытался нас уверить. Мы отужинали с ним, господин председатель, и во время десерта он притворился, будто валится с ног, и заснул буквально у нас на глазах, сделав вид, будто его усыпили, – это для того, чтобы на другой день никто не удивился тому, что я, Жозеф Рультабий, стал чьей-то жертвой, выпив снотворного за ужином у Ларсана. Раз обоих нас постигла одна и та же участь, его никто уже ни в чем не мог заподозрить, подозрения падут на кого-то другого. Ибо я-то, господин председатель, действительно был усыплен, да еще как! Причем самим Ларсаном! Если бы не это мое плачевное состояние, Ларсану ни за что не удалось бы проникнуть в тот вечер в спальню мадемуазель Станжерсон – и не было бы никакого несчастья!

Послышался стон. Это господин Дарзак не удержался от горестной жалобы…

– Видите ли, – добавил Рультабий, – моя комната находилась рядом с его комнатой, и в ту ночь его это особенно стесняло, так как он знал или, по крайней мере, догадывался, что этой ночью я буду настороже. Конечно, он и мысли не допускал, что я заподозрю его! Ну а если бы я увидел его в тот момент, когда он вышел из своей комнаты, направляясь в спальню мадемуазель Станжерсон? В ту ночь, прежде чем пойти к мадемуазель Станжерсон, он ждал, пока я засну и пока мой друг Сенклер не придет ко мне в комнату будить меня. А десять минут спустя раздался страшный крик мадемуазель Станжерсон.

– Что заставило вас заподозрить Фредерика Ларсана?

– Здравый смысл, господин председатель, когда я ухватился за нужный его конец. С тех пор я глаз не спускал с Ларсана, но это на редкость ловкий человек, и я никак не мог предвидеть этот его трюк со снотворным. Да-да, мой здравый смысл подсказал мне, что это он, как только я начал рассуждать здраво, да к тому же с нужного конца! И все-таки мне требовалось, как принято говорить, неопровержимое доказательство; надо было прийти к этому путем здравых рассуждений, начав с нужного конца, а потом убедиться в этом воочию.

– Что вы подразумеваете под здравым смыслом и под нужным концом?

– О, господин председатель, у здравого смысла есть два конца: один нужный, а другой ненужный. И только за один можно хвататься смело, зная, что он выдержит, – это и есть нужный. Его сразу узнаешь, потому что он не обманывает, этот нужный конец, и, что бы вы ни делали, что бы ни говорили, он все выдерживает. На другой день после событий в загадочной галерее я был несчастнейшим из людей и чувствовал себя последним дураком, который не умеет рассуждать здраво, не знает, с какого конца начать, и вот я ползал по земле, уткнувшись носом в осязаемые и такие обманчивые следы, потом вдруг меня словно осенило, я распрямился и решил поискать нужный конец, чтобы попытаться рассуждать здраво, потому-то я и вернулся в галерею.

Там я окончательно убедился, что убийца, которого мы преследовали, на этот раз никак не мог – ни естественным, ни противоестественным путем – покинуть галерею. И тогда, следуя здравому смыслу, я начал с нужного конца и начертил круг, который охватывал всю проблему целиком, а вокруг него мысленно огненными буквами написал: «Раз убийца не может быть вне этого круга, значит, он внутри!» И кого же я увидел внутри этого круга? Кроме убийцы, который неизбежно должен был находиться в нем, мой здравый смысл указал мне папашу Жака, господина Станжерсона, Фредерика Ларсана и меня самого! Таким образом, вместе с убийцей нас оказывалось пятеро. Но когда я стал искать внутри этого круга, или, говоря языком вещественным, в галерее, то обнаружил только четверых. К тому же стало совершенно очевидно, что пятый человек не мог исчезнуть бесследно и выйти за пределы этого круга. Следовательно, внутри круга находился персонаж двуликий, то есть, иными словами, тот, кто соединял в одном лице и собственное «я» и убийцу!.. Почему же раньше-то я до этого не додумался? Да просто потому, что это раздвоение личности происходило не на моих глазах. С кем же из нас четверых, замкнутых внутри этого круга, мог сдваиваться убийца, причем так, что я этого не замечал? Конечно, не с теми, кого в тот или иной момент я видел отдельно от убийцы. Так, например, в одно и то же время я видел в галерее господина Станжерсона и убийцу, папашу Жака и убийцу, себя и убийцу. Значит, убийцей не могли быть ни господин Станжерсон, ни папаша Жак, ни я сам! Впрочем, если бы я был убийцей, то уж наверняка знал бы об этом – не правда ли, господин председатель? А вот видел ли я в одно и то же время Фредерика Ларсана и убийцу? Нет! Нет! Прошло две секунды, в течение которых я потерял убийцу из виду, так как он добежал до стыка двух галерей – о чем, впрочем, я писал в своих заметках – на две секунды раньше, чем господин Станжерсон, папаша Жак и я. Этого Ларсану было вполне достаточно, чтобы укрыться в сворачивающей галерее, одним движением сорвать накладную бороду, повернуться и тут же наткнуться на нас, сделав вид, будто он преследует убийцу… Боллмейер и не такое еще проделывал! Вы, конечно, сами понимаете, что для него не составляло никакого труда менять свою внешность и являться к мадемуазель Станжерсон с рыжей бородой, а к почтовому служащему – с темно-русой бородкой, делающей его похожим на господина Дарзака, которого он поклялся погубить. Да, здравый смысл заставил меня соединить эти два персонажа, или, вернее, обе их половинки, которые мне ни разу не доводилось видеть вместе в одно и то же время: Фредерика Ларсана и преследуемого мной незнакомца… И тогда передо мной предстало таинственное, необычайное существо, которое я разыскивал: убийца.

Это открытие потрясло меня. Я попытался взять себя в руки и успокоиться, занявшись немного осязаемыми, видимыми следами, то есть теми самыми внешними уликами, которые до тех пор вводили меня в заблуждение и которые теперь надо было естественным образом включить в круг, начертанный моим здравым смыслом, начав при этом с нужного конца.

И прежде всего требовалось еще и еще раз проверить основные внешние улики, помешавшие мне в ту ночь распознать во Фредерике Ларсане убийцу.

Первое. Я застал незнакомца в спальне мадемуазель Станжерсон и, бросившись в комнату Фредерика Ларсана, увидел его опухшим от сна.

Второе. Лестница.

Третье. Я поставил Фредерика Ларсана в конце сворачивающей галереи, сказав ему, что собираюсь проникнуть через окно в спальню мадемуазель Станжерсон, с тем чтобы попытаться захватить убийцу. И что же? Вернувшись в спальню мадемуазель Станжерсон, я обнаруживаю там моего незнакомца.

Первый пункт ничуть не смущал меня. Вполне возможно, что, пока я спускался с лестницы, после того как увидел в спальне мадемуазель Станжерсон незнакомца, тот уже закончил то, зачем приходил туда. И, пока я возвращался в замок, он тем временем вернулся в комнату Фредерика Ларсана, мигом разделся и, когда я постучал в его дверь, предстал мне в образе заспанного Фредерика Ларсана…

Второй пункт – лестница – смущал меня не более того. Я понимал, что если Ларсан – убийца, то, чтобы пробраться в замок, ему не требовалось никакой лестницы, так как Ларсан спал по соседству со мной; зато эта лестница внушала мысль о том, что убийца являлся снаружи, – вещь, необходимая в системе, разработанной Ларсаном, раз в ту ночь господина Дарзака в замке не было. А кроме того, в случае необходимости эта лестница сослужила бы службу и самому Ларсану, дав ему возможность бежать.

Но вот третий пункт совсем сбивал меня с толку. Я поставил Ларсана в конце сворачивающей галереи и не находил объяснения тому факту, что он, воспользовавшись моментом, когда я удалился в левое крыло замка за господином Станжерсоном и папашей Жаком, вернулся в спальню мадемуазель Станжерсон. Это было крайне опасно. Он страшно рисковал, ведь его могли поймать… И он это знал… Его и в самом деле чуть не поймали… потому что он не успел добежать, как, вероятно, надеялся, до своего поста… Поэтому, чтобы вернуться туда, в спальню, у него должна была быть веская причина, о которой он вдруг неожиданно вспомнил уже после моего ухода, иначе он не отдал бы мне свой револьвер. Что же касается меня, то я, посылая папашу Жака в правый конец прямой галереи, естественно, полагал, что Ларсан по-прежнему дежурит на своем посту в конце сворачивающей галереи, а сам папаша Жак, которого я, конечно, не посвящал в подробности, отправляясь на свой пост, не обратил внимания, дойдя до пересечения двух галерей, стоит ли Ларсан на условленном месте. В ту минуту папаша Жак был озабочен лишь тем, как бы быстрее и лучше выполнить мои указания. Что же это за непредвиденная причина, заставившая Ларсана вернуться в спальню еще раз? Что за причина? Я решил, что это какой-то осязаемый след его пребывания в комнате, который может разоблачить его. Верно, он забыл там что-то очень важное. Но что? И успел ли он найти эту вещь? Я вспомнил свечу на полу и наклонившегося мужчину… Я попросил госпожу Бернье, убиравшую спальню, поискать хорошенько, и она нашла пенсне… Вот оно, господин председатель! – И Рультабий вытащил из маленького пакетика уже знакомое нам пенсне. – Увидев его, я пришел в ужас… Ларсан никогда не носил пенсне… А если это так, значит, оно ему попросту не нужно… Не говоря уже о том, что в тот момент, когда свобода движений была особенно важна для него, оно и вовсе оказалось лишним… Что же означало это пенсне? Оно никак не вписывалось в мой круг. «Ну а если, скажем, оно принадлежит дальнозоркому человеку?» – осенило меня вдруг. В самом деле, я ни разу не видел Ларсана пишущим и ни разу – читающим. Похоже, он мог быть дальнозорким! В полиции об этом, конечно, знают, если это и в самом деле так, и наверняка должны узнать его пенсне… Вообразите себе: пенсне Ларсана, найденное в спальне мадемуазель Станжерсон, да еще после таинственных событий в загадочной галерее! Ларсану это грозило гибелью… Вот вам и разгадка, вот почему он вернулся в комнату! Оказалось, и вправду Ларсан – Боллмейер плохо видит вблизи, и пенсне, которое, как я думал, узнали бы в полиции, действительно принадлежало ему…

Теперь, сударь, надеюсь, вы поняли, в чем смысл моей системы? – продолжал Рультабий. – Я не рассчитываю, что внешние знаки, то есть улики или вещественные доказательства, открывают мне истину, я только хочу, чтобы они не противоречили той истине, которую подсказывает мне мой здравый смысл, если, конечно, начать с нужного конца…

Что же касается Ларсана, то я допустил ошибку, желая непременно увидеть его лицо, чтобы удостовериться в своей правоте; мне казалось, что Ларсан-убийца – это некое исключение из правил, требующее дополнительных гарантий и подтверждений. За что меня и постигла жестокая кара. Это, наверное, мой здравый смысл решил отомстить за себя, возмутившись тем, что после событий в загадочной галерее я все никак не решался довериться ему, положившись окончательно и бесповоротно на его аргументы и торжественно отказавшись от намерений найти иные доказательства виновности Ларсана, нежели неопровержимые доводы рассудка. Вот из-за чего мадемуазель Станжерсон был нанесен еще один страшный удар…

Рультабий умолкает. Волнение мешает ему говорить. Он достает платок…

– Но зачем Ларсану понадобилось вообще приходить в эту комнату? – спросил председатель. – Почему он дважды пытался убить мадемуазель Станжерсон?

– Да потому что он обожал ее, господин председатель…

– Вот уж действительно причина…

– Да, сударь, еще какая причина! Причина первостепенной важности. Он был безумно влюблен, поэтому… и еще по многим другим причинам способен был на любое преступление.

– Мадемуазель Станжерсон догадывалась об этом?

– Да, сударь, только она не знала, конечно, что человек, который ее преследовал, являлся в то же время и Фредериком Ларсаном, иначе Фредерик Ларсан не смог бы расположиться в замке, а тем более явиться вместе с нами к мадемуазель Станжерсон той ночью, после событий в загадочной галерее. Впрочем, я еще тогда заметил, что он старался держаться в тени и не поднимал головы… наверное, искал потерянное пенсне. Ларсан преследовал мадемуазель Станжерсон и покушался на ее жизнь в другом обличье и под другим именем, которое было неведомо нам, но могло быть известно ей…

– А вы, господин Дарзак? – спросил председатель. – Вам что-нибудь известно? Как могло случиться, что мадемуазель Станжерсон никому не говорила об этом? А ведь это не только помогло бы правосудию напасть на след убийцы, но и избавило бы вас, если вы невиновны, от несчастья оказаться на скамье подсудимых.

– Мадемуазель Станжерсон не посвящала меня в такие тайны, – заявил господин Дарзак.

– То, что рассказывает этот молодой человек, кажется вам допустимым? – упорствовал председатель.

– Мадемуазель Станжерсон не обсуждала со мной подобные вещи, – все так же невозмутимо отвечал господин Робер Дарзак.

– Как вы объясняете тот факт, – продолжал председатель, обращаясь к Рультабию, – что в ночь убийства лесника преступник вернул документы, украденные у господина Станжерсона? И каким образом убийце удалось проникнуть в спальню мадемуазель Станжерсон, которая была заперта?

– О! Что касается вашего последнего вопроса, то, мне думается, ответить на него нетрудно. Такой человек, как Ларсан – Боллмейер, наверняка с легкостью мог раздобыть или изготовить необходимые ему ключи… Что же касается похищения документов, то мне кажется, что сначала Ларсан об этом и не помышлял. Решив во что бы то ни стало помешать браку мадемуазель Станжерсон с господином Робером Дарзаком и выслеживая ее повсюду, он однажды отправляется вслед за мадемуазель Станжерсон и господином Робером Дарзаком в магазин «Лув», там он завладевает сумочкой мадемуазель Станжерсон, которую она потеряла или он выхватил ее у нее. В сумочке лежит ключ с медной головкой. Он не знает ценности этого ключа, до тех пор пока в газетах не появляется объявление, данное мадемуазель Станжерсон. Тогда он пишет ей до востребования, как было указано в объявлении, и наверняка требует свидания с ней, сообщив при этом, что тот, у кого находятся и сумочка и ключ, и есть то самое лицо, которое с давних пор преследует ее своей любовью. Ответа он не получает. Справившись в почтовом отделении номер сорок, он узнает, что его письмо забрали. А идет он туда, приняв уже обличье господина Дарзака, ибо, на все готовый, лишь бы заполучить мадемуазель Станжерсон, он предусмотрел, чтобы при любых обстоятельствах господин Дарзак, которого любит мадемуазель Станжерсон и которого он, Боллмейер, ненавидит, желая его погибели всей душой, прослыл виновным. Надо заметить, злодею это вполне удается.

Я говорю «при любых обстоятельствах», но, думаю, тогда еще Ларсан не предполагал, что ему придется пойти на убийство. Во всяком случае, он сделал все возможное, чтобы под видом Дарзака так или иначе скомпрометировать мадемуазель Станжерсон. Впрочем, надо сказать, что Ларсан примерно одного роста с Дарзаком, да и размер обуви у них почти одинаковый. При надобности ему нетрудно было, сняв мерку с отпечатка следов господина Дарзака, заказать себе по этому чертежу ботинки, которые он в нужный момент наденет. Для Боллмейера это детские игры.

Итак, никакого ответа на его письмо и никакого свидания, зато в кармане у него маленький драгоценный ключик. Ну что ж, раз мадемуазель Станжерсон не идет к нему, он сам решил пойти к ней! План у него созрел уже давно. Он загодя навел справки и подробнейшим образом изучил все, что касалось замка Гландье и флигеля. И вот однажды после полудня, когда господин и мадемуазель Станжерсоны вышли на прогулку, а папаша Жак отлучился из флигеля, Ларсан проник туда через окно в прихожей. Оставшись на какое-то время в полном одиночестве, он преспокойно стал изучать все вокруг. Оглядел мебель… Один из шкафов показался ему не совсем обычным, он чем-то напоминал сейф… Тут внимание его привлекла маленькая замочная скважина. Так-так! Весьма любопытно… А ключик-то с медной головкой лежал у него в кармане… Он вспомнил о нем… Отчего бы не попробовать? Он вставляет ключ в замочную скважину, дверца открывается… Бумаги! Похоже, это очень ценные бумаги, если их заперли в такой необычный шкаф, да к тому же так дорожат ключом, который этот шкаф открывает… Что ж, это может пригодиться… Небольшой шантажик… Как знать, не поспособствует ли он его любовным домогательствам? Торопливо собрав в пакет все документы, преступник относит их в туалетную комнату, расположенную в прихожей. За время, истекшее с момента его экспедиции во флигель, до той ночи, когда был убит лесник, Ларсан успел ознакомиться с этими документами. Что же он с ними делает? Они ведь могут скомпрометировать его… И поэтому той ночью он относит их в замок… Не исключено, что, возвращая эти документы, заключавшие в себе двадцать лет работы, он надеялся на некоторую признательность со стороны мадемуазель Станжерсон… От такого человека всего можно ожидать – мало ли что придет ему в голову! Но каковы бы ни были причины, толкнувшие его на этот шаг, главное, что он вернул документы, избавившись таким образом от них!

Рультабий кашлянул несколько раз, и я сразу понял, что означает его кашель. Мой друг явно смутился, дойдя в своих объяснениях до этого момента, так как был вынужден не раскрывать до конца истинную причину ужасного поведения Ларсана по отношению к мадемуазель Станжерсон. В его рассуждениях чувствовались пробелы, его доводы вряд ли могли убедить всех, и председатель суда наверняка обратил бы на это внимание, если бы Рультабий, хитрющий, как обезьяна, не воскликнул в эту минуту:

– А теперь мы наконец-то дошли до разгадки тайны Желтой комнаты!

В зале задвигали стульями, кое-кто попытался протиснуться вперед, послышалось энергичное шиканье. Всеобщее любопытство достигло наивысшего предела.

– Но мне казалось, – вмешался председатель, – что, согласно вашей гипотезе, господин Рультабий, тайна Желтой комнаты уже нашла свое объяснение. Сам Фредерик Ларсан и разъяснил нам ее, поменяв местами действующих лиц и поставив вместо себя господина Робера Дарзака. Совершенно очевидно, что дверь Желтой комнаты открылась, когда господин Станжерсон остался один, и что профессор позволил уйти человеку, который вышел из комнаты его дочери, не задержав его, вероятно, по просьбе самой дочери, во избежание скандала!

– Нет, господин председатель, – с живостью возразил молодой человек. – Вы забываете, что мадемуазель Станжерсон находилась в таком состоянии, что не могла ни о чем просить, не говоря уже о том, чтобы запереть за собой дверь на замок, да еще на задвижку… Вы забываете также, что господин Станжерсон поклялся головой своей умирающей дочери, что дверь эта не открывалась!

– Однако, сударь, это единственно приемлемое объяснение случившемуся! Желтая комната была заперта, как сейф. Пользуясь вашими же словами, позволю себе заметить, что убийца не имел возможности исчезнуть оттуда ни естественным, ни противоестественным путем. Когда комнату открыли, его там не обнаружили! А ведь должен же он был каким-то образом уйти оттуда!

– Дело совсем не в этом, господин председатель…

– А в чем же?

– Куда ему было бежать, если его там не было?

Шум в зале…

– Как это не было?

– Разумеется, не было! Ведь если его там не могло быть, значит, его там и не было! Никогда не следует забывать о здравом смысле, господин председатель!

– А что же в таком случае прикажете делать с уликами, свидетельствующими о его пребывании там? – запротестовал председатель.

– Вы, господин председатель, начинаете не с того конца! А здравый смысл говорит вот о чем: до того момента, как мадемуазель Станжерсон заперлась у себя, то есть незадолго до второго этапа событий, имел место первый этап. Если бы после того, как убийца бежал, а сама она поспешила вернуться в лабораторию, где отец застал ее за работой, – так вот, если бы после покушения у нее была возможность хоть на короткое время снова заглянуть в свою комнату, она сразу же убрала бы по крайней мере баранью кость, берет и носовой платок, валявшиеся на полу. Но она и не пыталась этого сделать, так как отец не оставлял ее ни на минуту. Так что вернуться к себе в комнату она сумела лишь в полночь. И все-таки в десять часов туда входили: папаша Жак по обыкновению закрыл ставни в ее комнате и зажег ночник. Склонившись без сил над письменным столом в лаборатории, где она делала вид, будто работает, мадемуазель Станжерсон забыла, конечно, что папаша Жак должен войти в ее комнату. Внезапно вспомнив об этом, она попросила его не беспокоиться и не ходить туда. Об этом прямо сказано в статье, напечатанной в газете «Матен». Однако папаша Жак все-таки идет, но ничего не замечает – настолько темно было в Желтой комнате… Зато мадемуазель Станжерсон пережила, наверное, страшные минуты. Хотя, с другой стороны, она, вероятно, и не подозревала, сколько следов оставил убийца в ее спальне. Ведь после покушения у нее едва хватило времени скрыть следы его пальцев на своей шее и выйти из помещения… Если бы она знала, что кость, берет и носовой платок валяются на полу, она бы, конечно, подобрала их, когда в полночь вернулась к себе в комнату… Но она ничего не заметила при слабом свете ночника и стала раздеваться… Затем легла, чувствуя себя совсем разбитой после пережитого волнения, испытывая непреодолимый страх, тот самый, который заставлял ее оттягивать возвращение в эту комнату…

Мысленно я попытался восстановить второй этап разыгравшейся трагедии. Итак, что же произошло после того, как мадемуазель Станжерсон осталась в комнате одна? Одна, так как убийцу-то там не нашли… Мне предстояло – и это вполне естественно – включить в круг моих рассуждений вещественные доказательства, то есть осязаемые следы убийцы.

Однако, кроме них, оставалось еще многое другое, чему требовалось найти объяснение. Так, во время второго этапа раздались выстрелы. Слышались крики: «Спасите! Помогите!..» Что при таких обстоятельствах мог подсказать мне мой здравый смысл, с какого конца мне следовало начать, чтобы не ошибиться? Ну, прежде всего относительно криков… Раз в комнате не было убийцы, значит, там неизбежно присутствовал кошмар!

Доносился грохот опрокинутой мебели. Я попробовал представить себе, что же там происходило, и пришел к такому выводу: мадемуазель Станжерсон заснула, но ей не давала покоя недавняя ужасная сцена… И вот ей снится сон… Кровавый кошмар подступает к ней… Она вновь видит бросающегося на нее убийцу и с криком «Спасите! Помогите!» хватается за револьвер, который, перед тем как лечь, положила на ночной столик. Но рука ее с такой силой толкает этот столик, что он падает. Револьвер катится вместе с ним на пол, раздается выстрел, и пуля попадает в потолок… Эта пуля в потолке сразу же навела меня на мысль о случайном выстреле… Она подтверждала возможность случайности в этом деле и вполне соответствовала моей гипотезе с кошмаром, став одной из причин, заставивших меня окончательно поверить в то, что само преступление свершилось раньше и что мадемуазель Станжерсон, наделенная исключительным характером и необычайной энергией, скрыла это… Сначала кошмар, потом выстрел… Мадемуазель Станжерсон очнулась в ужасном состоянии, она пытается встать, но тут же падает на пол, опрокидывая мебель и взывая о помощи, потом теряет сознание…

А между тем разговор, как вы помните, шел о двух выстрелах… По моим соображениям – и это уже не домысел, – их тоже должно было быть два, но по одному на каждом этапе, а не сразу два друг за другом… Один выстрел, который ранил убийцу, прозвучал раньше, во время первого этапа, а другой – во время кошмара, то есть уже после покушения. Итак, верно ли то, что ночью стреляли дважды? Звуки выстрелов раздались в тот момент, когда с грохотом падала опрокинутая мебель. На допросе господин Станжерсон говорил о первом, глухом звуке и о последующем, более громком! А что, если глухой звук был следствием удара ночного столика о пол? Такое объяснение представляется мне единственно правильным. Я убедился в его верности, когда узнал, что сторожа, то есть Бернье с женой, находившиеся совсем рядом с флигелем, слышали только один выстрел. Они заявили об этом следователю.

Таким образом, я уже почти восстановил оба этапа этой драмы, когда в первый раз вошел в Желтую комнату. А между тем тяжесть раны в висок не вписывалась в круг моих рассуждений. И, значит, баранья кость была тут ни при чем: убийца не мог нанести такую серьезную травму во время первого этапа, потому что у мадемуазель Станжерсон недостало бы сил скрыть ее, да она и не скрывала ее, как мне поначалу казалось, прической на прямой пробор. Но в таком случае напрашивался неизбежный вывод, что рана эта была получена во время второго этапа, то есть в момент кошмара. Вот об этом-то я и хотел спросить Желтую комнату, когда явился туда, и Желтая комната дала мне ответ!

Сделав паузу, все из того же маленького пакетика Рультабий вытащил листок белой бумаги, сложенный вчетверо, из этого листка белой бумаги извлек невидимый предмет и, зажав его между большим и указательным пальцами, отнес председателю.

– Это, господин председатель, волос, белокурый волос, испачканный кровью, волос мадемуазель Станжерсон… Я нашел его приклеившимся к одному из мраморных углов опрокинутого ночного столика… Да и сам мраморный угол был в крови. О! На нем осталось совсем крохотное красное пятнышко, едва заметное, но для меня крайне важное, ибо оно, это маленькое пятнышко крови, поведало мне о том, что, поднявшись в испуге с кровати, мадемуазель Станжерсон упала и со всего размаха ударилась об этот мраморный угол – отсюда рана на виске и этот волос, прилепившийся к углу, волос мадемуазель Станжерсон. Мне стало ясно, почему у мадемуазель Матильды не было необходимости менять прическу. Врачи заявили, что удар пострадавшей нанесли тупым предметом, а под рукой у следователя оказалась баранья кость, и он тут же свалил вину на нее, однако мраморный угол ночного столика тоже является тупым предметом, только ни врачи, ни судебный следователь не подумали о нем, да и сам я, возможно, не наткнулся бы на него, если бы не все тот же здравый смысл, который подсказал мне эту мысль и заставил предугадать этот самый угол.

Зал снова чуть было не разразился аплодисментами, но Рультабий продолжил свои показания, и сразу же воцарилась тишина.

– Кроме имени убийцы, которое я узнал лишь через несколько дней, мне оставалось определить время первого этапа разыгравшейся драмы. Допрос мадемуазель Станжерсон – хоть она и постаралась ввести в заблуждение судебного следователя, – а также господина Станжерсона помог мне вычислить это время. Мадемуазель Станжерсон с предельной точностью, чуть ли не по минутам, рассказала о том, как прошел ее день. Мы установили, что убийца пробрался во флигель между пятью и шестью часами; примерно в четверть седьмого профессор с дочерью уже вновь принялись за работу. Выходит, это могло случиться в промежутке между пятью часами и четвертью седьмого. Что я говорю, какие пять часов! Ведь в это время профессор находился рядом с дочерью… А драма могла разыграться лишь в отсутствие профессора! Следовательно, на этом коротком отрезке времени нужно искать такой момент, когда профессор с дочерью не были вместе… Так вот этот момент я обнаружил во время допроса, проходившего в спальне мадемуазель Станжерсон в присутствии господина Станжерсона. Там было отмечено, что профессор с дочерью вернулись в лабораторию около шести часов. «В этот момент, – сказал господин Станжерсон, – к нам подошел лесник, он задержал меня на минутку». Стало быть, состоялся разговор с лесником. Лесник беседует с господином Станжерсоном о вырубке леса и о браконьерстве; мадемуазель Станжерсон уже ушла; она, видимо, вернулась в лабораторию, так как профессор добавил следующее: «Лесник отправился исполнять мое поручение, а я пошел к дочери… Когда я вернулся, дочь уже работала».

Итак, значит, драма разыгралась в течение этих коротких минут. Иначе и быть не может! Я отлично представляю себе, как мадемуазель Станжерсон входит сначала во флигель, затем к себе в комнату, чтобы положить шляпу, и оказывается лицом к лицу с бандитом, который ее преследует. Тот уже какое-то время находится во флигеле. Очевидно, он все подготовил, чтобы осуществить свои намерения ночью. Сняв стеснявшие его движения башмаки папаши Жака – об этом я уже рассказывал следователю, – он похищает документы – каким образом, я только что изложил, – затем прячется под кровать. И тут как раз возвращается папаша Жак, моет полы в прихожей и в лаборатории… Время тянется медленно… Но после ухода папаши Жака преступник выбирается из-под кровати, бродит по лаборатории, выходит в прихожую, выглядывает оттуда в сад и видит – ибо в ту минуту только начинало смеркаться и было еще достаточно светло, – что во флигель направляется мадемуазель Станжерсон совсем одна. Никогда бы он не осмелился напасть на нее в такой час, если бы не уверенность, что мадемуазель Станжерсон беззащитна! А если ему показалось, будто она одна, значит, разговор между господином Станжерсоном и задержавшим его лесником происходил в дальнем углу, в стороне от тропинки, том самом, где расположена небольшая рощица, скрывшая их от глаз злодея. И тогда он решается. Ему спокойнее осуществить свой замысел сейчас, оказавшись во флигеле наедине с мадемуазель Станжерсон, чем глубокой ночью, когда папаша Жак спит на своем чердаке. Он-то, верно, и закрыл окно в прихожей! В итоге становится понятным, почему ни господин Станжерсон, ни лесник, находившиеся, впрочем, довольно далеко от флигеля, не слышали выстрела.

После этого преступник возвращается в Желтую комнату. Все произошло, видимо, с молниеносной быстротой! Мадемуазель Станжерсон, должно быть, закричала или, вернее, хотела закричать от ужаса: еще бы, человек схватил ее за горло! Он мог задушить ее, удавить… Однако рука мадемуазель Станжерсон нащупала тем временем в ящике ночного столика револьвер, который она прятала там, с тех пор как человек этот стал угрожать ей. Убийца уже размахивает над головой несчастной своим оружием, которое в руках Ларсана – Боллмейера становится страшным, – бараньей костью. Но мадемуазель Станжерсон успевает нажать на спусковой крючок… Раздается выстрел, пуля попадает в руку злодея, выронившего свое оружие. Баранья кость, испачканная кровью, которая течет из раны убийцы, падает на пол, преступник шатается, хочет ухватиться за стену, оставляет на ней след своих окровавленных пальцев и, опасаясь новой пули, убегает…

Жертва нападения видит, как он пересекает лабораторию… Прислушивается… Что он там делает в прихожей? Чего он мешкает, не прыгает в окно? Ну вот, наконец-то он спрыгнул! Она бежит к окну и закрывает его. А теперь узнать бы: видел что-нибудь отец? Или слышал? После того как опасность миновала, несчастная думает только об отце… Сделав над собой нечеловеческое усилие, она старается скрыть от него все. Только успеть бы! И когда господин Станжерсон возвращается, дверь в Желтую комнату уже закрыта, а его дочь сидит в лаборатории, склонившись над письменным столом, вся внимание и за работой! – Тут Рультабий поворачивается к господину Дарзаку. – Вы знаете правду, – восклицает он, – ответьте же нам, так ли все происходило на самом деле?

– Я ничего не знаю, – отпирается господин Дарзак.

– Вы просто герой! – усмехается Рультабий, скрестив на груди руки. – Но если бы мадемуазель Станжерсон, увы, могла знать, что на вас пало обвинение, она освободила бы вас от данного вами слова и сама попросила бы вас рассказать обо всем, что доверила вам… Да что там говорить – она сама пришла бы сюда, чтобы защитить вас!

Господин Дарзак не шелохнулся и не вымолвил ни слова. Он только с грустью посмотрел на Рультабия…

– Ну что ж, – продолжал тот, – мадемуазель Станжерсон, к сожалению, нет здесь, зато есть я! И поверьте, господин Дарзак, существует только один способ спасти мадемуазель Станжерсон и вернуть ей разум – это добиться вашего оправдания!

Гром аплодисментов стал ответом на эту последнюю фразу. Председатель и не пытался сдержать энтузиазм зала. Робер Дарзак был спасен. Чтобы убедиться в этом, достаточно было взглянуть на заседателей. Всем своим видом они открыто выражали свое мнение.

– Но в конце-то концов, – воскликнул председатель, – что же это за тайна, вынуждавшая мадемуазель Станжерсон, которую пытались убить, скрывать от отца подобное преступление?

– Этого, сударь, я не знаю, поверьте мне, – отвечал Рультабий. – И это не мое дело!

Тогда председатель снова попробовал подступиться к господину Роберу Дарзаку.

– Вы по-прежнему отказываетесь изложить нам, сударь, что вы делали в то время, когда кто-то покушался на жизнь мадемуазель Станжерсон?

– Я не могу вам этого сказать, господин председатель…

Председатель взглядом вымаливал у Рультабия каких-нибудь объяснений.

– Надо полагать, господин председатель, что отсутствие господина Робера Дарзака в известные нам дни самым непосредственным образом связано с тайной мадемуазель Станжерсон. Поэтому господин Дарзак почитает своим долгом хранить молчание… Не исключено, что Ларсан, который трижды покушался на жизнь мадемуазель Станжерсон и при этом каждый раз делал все возможное, чтобы навлечь подозрения на господина Дарзака, сам назначал ему все три раза встречи в каком-нибудь компрометирующем его месте, где речь, видимо, и шла о той самой тайне… Господин Дарзак согласится скорее умереть, чем признается в чем-либо или растолкует что-либо, касающееся тайны мадемуазель Станжерсон. Ларсан достаточно хитер и вполне способен на такую проделку!

Председатель как будто дрогнул, но не сумел унять любопытства и снова задал тот же вопрос:

– Однако что это за тайна?

– Ах, сударь, не могу вам сказать! – отвечал Рультабий, отвесив поклон председателю. – Только думается, что теперь вы довольно всего знаете и наконец оправдаете господина Робера Дарзака!.. При условии, конечно, что не объявится Ларсан! Правда, я лично в такую возможность не верю! – добавил он и залился громким, радостным смехом.

Все вокруг стали смеяться вместе с ним.

– Еще один вопрос, сударь, – снова обратился к нему председатель. – Мы понимаем – если согласиться с вашим предположением, – что Ларсан хотел навлечь подозрения на господина Робера Дарзака, но какой интерес он преследовал, навлекая их также и на папашу Жака?

– Я бы сказал, чисто полицейский, сударь. Ведь в его интересах было блеснуть своей проницательностью, разоблачив несостоятельность самим же им и подброшенных улик. Это здорово придумано! Он доказывал невиновность одного, чтобы сразу же обвинить другого. Согласитесь, господин председатель, такое дело, как это, готовилось Ларсаном загодя, исподволь. Говорю вам: он все досконально изучил и прекрасно знал каждого человека, вообще все. Если вы полюбопытствуете, каким образом ему удалось это, то узнаете, что какое-то время Ларсан состоял посредником между полицейской лабораторией и господином Станжерсоном, от которого тогда требовали опытов. Так что еще задолго до преступления у Ларсана имелась возможность дважды посетить флигель. Он загримировался таким образом, что даже папаша Жак не смог впоследствии его узнать, зато Ларсан нашел удобный случай и стащил у папаши Жака пару старых башмаков и ненужный берет, которые слуга господина Станжерсона завязал в узелок, собираясь, верно, отнести его одному из своих друзей, угольщику из Эпине. Когда же преступление раскрылось, папаша Жак, узнавший принадлежавшие ему вещи, поостерегся сразу заявить об этом, считая, что они бросят тень на него. Этим-то и объясняется его волнение, когда мы заговорили с ним о случившемся. Все это проще простого и ясно как божий день; впрочем, я вынудил Ларсана во всем признаться мне. И надо сказать, что сделал он это с явным удовольствием, ибо если он и бандит – а в этом, смею надеяться, никто больше не сомневается, – то все-таки еще и артист своего дела! Такой уж у него характер, у этого человека, такая манера… Точно так же он действовал и при ограблении банка «Креди универсель», и в деле с золотыми слитками. Кстати, эти дела, господин председатель, следует пересмотреть; надеюсь, вы понимаете, что, с тех пор как Боллмейер – Ларсан пробрался в полицию, в тюрьмах томятся невиновные люди!

Глава XXVIII,

в которой выясняется, что никогда нельзя предусмотреть всего

Оживление в зале, шепот, крики «браво». Мэтр Анри-Робер вносит предложение отложить рассмотрение дела ввиду дополнительно поступивших сведений, и прокурор соглашается с этим. Дело было отложено. На другой день господина Робера Дарзака отпустили на поруки, а папашу Матье освободили «за отсутствием состава преступления». Поиски Фредерика Ларсана не увенчались успехом. Таким образом, невиновность господина Дарзака получила полное подтверждение. Он был спасен от нависшей над ним страшной угрозы, а после посещения мадемуазель Станжерсон у него появилась надежда, что заботливый уход близких людей скоро вернет ей разум.

Что же касается этого юнца Рультабия, то он, разумеется, стал героем дня. Толпа с триумфом вынесла его из зала заседаний Версальского суда. Газеты всего мира описывали его подвиги и помещали его фотографии, и он, столько раз бравший интервью у разных знаменитостей, сам стал в свою очередь знаменитым и раздавал теперь интервью. Однако должен заметить, что он ничуть не возгордился.

Из Версаля мы вернулись с ним вместе, весело отужинав в ресторанчике «Курящий пес». И только в поезде я набросился на него с вопросами, весь вечер не дававшими мне покоя: мне стоило немалого труда молчать за ужином, я ведь знал, как не любит Рультабий работать за едой.

– Друг мой, – начал я, – это дело Ларсана просто великолепно и вполне достойно вашего героического ума.

Тут он прервал меня, попросив говорить проще, и стал уверять, что никогда не сможет утешиться, если такой светлый ум, как у меня, померкнет, погрузившись в мерзопакостную бездну глупости, тем более если причиной тому послужит мое восторженное к нему отношение.

– Перехожу к делу, – сказал я, немного обиженный. – Из всего, что произошло сейчас, я так и не понял, зачем вы ездили в Америку. Если не ошибаюсь, вы ведь и так все знали о Фредерике Ларсане, когда в последний раз покидали Гландье? Вы четко уяснили, что Ларсан – убийца, и для вас уже не составляло тайны, каким образом он готовил свои покушения, так?

– Верно. А вы, – произнес он, переводя разговор на другое, – вы разве ни о чем не догадывались?

– Ни о чем!

– Невероятно.

– Но, друг мой, вы так старательно скрывали от меня все! Не понимаю, каким образом я мог бы угадать ваши мысли… Кстати, когда я приехал в Гландье с револьверами, в тот момент вы уже подозревали Ларсана?

– Да! Я уже сделал вывод относительно событий в загадочной галерее, однако пенсне, объясняющее причину возвращения Ларсана в спальню мадемуазель Станжерсон, еще не было найдено… К тому же подозрение мое основывалось на чисто математических расчетах, а мысль о Ларсане-убийце казалась мне настолько чудовищной, что, прежде чем развивать ее дальше, я решил дождаться вещественных доказательств. И все-таки мысль эта не давала мне покоя, поэтому порой я заговаривал с вами о полицейском так, что вам следовало бы задуматься кое о чем. Прежде всего я уже не упоминал о его добрых намерениях и лучших побуждениях и не говорил вам, что он заблуждается. Обсуждая с вами его методы работы, я называл их прискорбными и не скрывал своего презрения к Ларсану; вам казалось, что в этом выражалось мое отношение к нему как к полицейскому. Ничего подобного. Я подозревал в нем бандита, и в этом все дело, этим-то и объяснялась моя неприязнь к нему… Вспомните, перечисляя улики, выдвигавшиеся против господина Дарзака, я сказал: «Именно эта гипотеза, которую лично я считаю ложной, и ввела в заблуждение Фредерика Ларсана…» И еще добавил – тоном, который должен был бы по меньшей мере удивить вас: «А теперь остается выяснить: действительно ли эта гипотеза вводит в заблуждение Фредерика Ларсана? Вот в чем вопрос! Именно в этом, и только в этом!» Мои последние слова: «Вот в чем вопрос! Именно в этом, и только в этом!» – преследовали цель заставить вас призадуматься; в них и выражались мои сомнения. А взять, например, такую фразу: «Действительно ли эта гипотеза вводит его в заблуждение?» Что она означала? Если сам он не ошибается, очевидно, его гипотеза призвана ввести в заблуждение нас! Я смотрел на вас в этот момент, а вы даже не дрогнули и так ничего и не поняли… Говоря откровенно, я был рад этому, потому что, до того как нашлось пенсне, я не относился к мысли о преступности Ларсана иначе, чем как к абсурдной версии… Но зато после того, как обнаружилось пенсне, объяснившее мне причину возвращения Ларсана в спальню мадемуазель Станжерсон… Вспомните мою радость, мои восторги! О, я-то отлично это помню! Я как безумный бегал по комнате и кричал про великого Фреда: «Клянусь вам, я его обставлю… Да еще как!» Слова эти, безусловно, относились к бандиту. Вспомните еще: в тот вечер, когда господин Дарзак поручил мне охранять спальню мадемуазель Станжерсон, я до десяти часов преспокойно ужинал вместе с Ларсаном, не принимая никаких мер предосторожности, – пока он сидел рядом, мне нечего было беспокоиться! В тот момент, дорогой друг, вы опять-таки могли бы догадаться, что только этого человека я и опасаюсь… А вспомните мои слова о Фредерике Ларсане, сказанные в ту минуту, когда мы с вами говорили о скором появлении убийцы: «Ну ничего, если сейчас его нет, ночью-то, я уверен, он будет!» Я полагал, что вас насторожит этот мой прозрачный намек.

Однако есть одна существенная деталь, которая могла бы и, конечно, должна была бы полностью и сразу же просветить нас относительно личности преступника, деталь, которая с головой выдавала Фредерика Ларсана и которую мы с вами оставили без внимания! Неужели вы забыли историю с тростью?

Да, кроме логических рассуждений, призванных разоблачить Ларсана в глазах любого здравомыслящего человека, произошла еще эта история с тростью, изобличавшая его даже в глазах простого наблюдателя. Тут мы с вами оба, увы, оказались не на высоте.

Так знайте же: я крайне удивился, когда во время следствия Ларсан не воспользовался тростью в качестве обвинения против Дарзака. Ведь трость эта была приобретена вечером, в самый день преступления, причем приметы купившего ее человека полностью соответствовали внешности господина Дарзака. И представьте себе, я спросил у Ларсана, прежде чем он исчез, укатив на поезде, почему он не использовал эту трость как улику. Он ответил мне, что вовсе не собирался этого делать, что не замышлял против господина Дарзака ничего такого, что связано с этой тростью, и что в тот вечер в кафе Эпине мы с вами поставили его в крайне затруднительное положение, уличив во лжи. Помните, он говорил, что эту трость ему подарили в Лондоне, а судя по марке, она была куплена в Париже! Почему же в тот момент, вместо того чтобы думать: «Фред лжет; он был в Лондоне; он не мог получить там в подарок парижскую трость», мы с вами не сделали такого вывода: «Фред лжет. Он не был в Лондоне, раз купил эту трость в Париже»? Фред – обманщик, Фред в момент покушения, оказывается, находился в Париже! Да это сразу же навело бы нас на мысль о его причастности к преступлению! И когда после расспросов в лавке Кассета вы узнали, что трость эту купил мужчина, и одеждой, и внешним видом напоминавший господина Дарзака, а со слов самого Дарзака мы знали, что он не покупал никакой трости, хотя после истории с почтовым отделением номер сорок нам уже было известно, что в Париже есть человек, подделывающийся под Дарзака, и мы задавались вопросом, кто же этот субъект, который, приняв вид Дарзака, является вечером в день преступления в лавку Кассета и покупает трость, а затем мы видим ее в руках у Фреда, – почему, почему, почему же тогда мы не сказали друг другу: «Но… но позвольте… а что, если этот незнакомец, принявший вид Дарзака и купивший трость, оказавшуюся в руках у Ларсана… Что, если… что, если… это и есть сам Фред?» Разумеется, то обстоятельство, что он служил в полиции, отнюдь не благоприятствовало подобной гипотезе, и все-таки, после того как мы поняли, с каким ожесточением Фред нагромождает одну за другой улики против Дарзака и с какой яростью преследует несчастного, нас должен был поразить столь серьезный обман Фреда: у него в руках оказалась трость, которую он не мог получить в Лондоне. Пускай даже он нашел ее в Париже, обман с Лондоном все равно никуда не денешь. Все, даже его начальство, считали, будто он в Лондоне, а он в это время покупал трость в Париже! И еще одно обстоятельство: как же так получилось, что он ни разу не использовал эту трость, найденную будто бы у Дарзака, в качестве улики против него? Это объясняется весьма просто. Настолько просто, что мы с вами об этом не подумали… Ларсан купил трость, после того как был слегка ранен в руку выстрелом мадемуазель Станжерсон, с единственной целью: иметь опору, всегда держать ее в руках, чтобы даже случайно не открыть руку и не дать увидеть никому постороннему рану на ладони. Теперь понимаете, в чем дело? Вот что он сказал мне, этот Ларсан, и я припоминаю, как часто говорил вам, до чего мне кажется странным, что он никогда не расстается с этой тростью. За столом, когда мы вместе ужинали, он, едва выпустив из рук трость, сразу же хватался правой рукой за нож, который уже не выпускал. К сожалению, все эти детали всплыли в моей памяти уже после того, как я сделал окончательный вывод относительно Ларсана, и потому ничем мне не помогли. Так, например, в тот вечер, когда Ларсан сделал вид, будто его усыпили, и притворился спящим в нашем присутствии, я склонился над ним и незаметно проверил его ладонь. К тому времени на ней остался только пластырь, скрывавший рану, вернее, легкую царапину. Я понял, что теперь он вполне может утверждать, будто повредил руку как-нибудь иначе, и что револьверная пуля тут ни при чем. И все-таки в ту минуту для меня это был еще один осязаемый след, который отлично вписывался в круг моих рассуждений. Как объяснил мне Ларсан, пуля лишь слегка задела ладонь, вызвав сильное кровотечение.

Если бы в тот момент, когда Ларсан обманул нас, мы проявили бо́льшую проницательность и он почувствовал бы опасность, то наверняка, чтобы сбить нас с толку и отвести от себя подозрения, вытащил бы на свет выдуманную нами историю с тростью, найденной у Дарзака; однако события разворачивались настолько стремительно, что мы и думать забыли о трости! Тем не менее, сами того не подозревая, мы доставили немалое беспокойство Ларсану – Боллмейеру!

– Но, – прервал я его, – если, покупая эту трость, он не имел никакого злого умысла, зачем же в таком случае ему понадобилось преображаться в Дарзака? Надевать непромокаемый плащ, котелок и так далее?

– Да затем, что это было как раз после покушения, и, совершив преступление, он тут же снова принял облик Дарзака, который сопутствовал ему на протяжении всего этого дела, подкрепляя известный вам злой умысел. Вы, конечно, понимаете, что раненая рука сильно смущала его, и, оказавшись на улице Оперы, он вдруг решил купить себе трость и тут же осуществил это намерение. А было восемь часов! Человек, похожий на Дарзака, покупает трость, которую я вижу в руках у Ларсана. А я, догадавшись, что к этому времени несчастье уже свершилось, вернее, только что свершилось, и будучи почти уверенным в невиновности Дарзака, все-таки не подозреваю Ларсана! Да, бывают минуты…

– Бывают минуты, – подхватил я, – когда даже самые великие умы…

Рультабий сделал мне знак замолчать, и я вдруг заметил, что он меня больше не слушает… Он засыпал. И я еле разбудил его, когда мы прибыли в Париж!

Глава XXIX

Тайна мадемуазель Станжерсон

В последующие дни мне представилась возможность снова спросить его, зачем он ездил в Америку и что там делал. Однако он и на этот раз не ответил ничего определенного, и узнал я ничуть не более того, что уже слышал от него в поезде по дороге из Версаля. Затем он перевел разговор на другое, и мы стали обсуждать разные стороны этого дела.

Но вот настал день, когда он все-таки сказал:

– Да поймите же наконец, что мне необходимо было установить истинную личность Ларсана!

– Это-то как раз понятно, – заметил я, – но почему вам понадобилось ехать за этим в Америку?

Повернувшись ко мне спиной, он закурил трубку. Дело, как выяснилось, касалось тайны мадемуазель Станжерсон. Рультабий решил, что разгадку этой тайны, связывавшей каким-то ужасным образом Ларсана с дочерью профессора, тайны, никакого объяснения которой он, Рультабий, не мог найти в жизни мадемуазель Станжерсон во Франции, следует искать в ее американской жизни. И он сел на корабль. Там-то Рультабий наконец узнал, кто такой этот Ларсан, и собрал необходимые сведения, чтобы заставить его замолчать… Потому-то он и отправился в Филадельфию. Результат нам известен.

Итак, что же это за тайна, обрекавшая на молчание мадемуазель Станжерсон и господина Робера Дарзака? По прошествии стольких лет, да еще после некоторых публикаций в скандальной хронике, к тому же теперь, когда господин Станжерсон все знает и уже все простил, можно, пожалуй, снять покров с этой истории. Впрочем, она не такая уж длинная, зато все станет на свои места, ибо нашлись-таки жалкие умы, во всем винившие мадемуазель Станжерсон, которая в этом мрачном деле всегда была жертвой – с самого начала и до конца.

Начало этой интриги восходит к тем временам, когда совсем юная мадемуазель Станжерсон жила с отцом в Филадельфии. Там на каком-то вечере у одного из друзей отца она познакомилась со своим соотечественником, французом, который сумел очаровать ее своими манерами, складом ума, нежностью и любовью. Ходили слухи, будто он богат. В скором времени он попросил у знаменитого профессора руки его дочери. Тот навел справки о господине Жане Русселе и сразу же понял, что имеет дело с мошенником и проходимцем. Этот господин Жан Руссель и был, как вы уже, наверное, догадались, небезызвестным криминальным виртуозом Боллмейером, преследуемым во Франции и укрывшимся в Америке, точнее, одной из его ипостасей. Однако господин Станжерсон ничего этого не знал, его дочь, конечно, тоже. Но, получив необходимые сведения, профессор не только отказал господину Русселю в руке своей дочери – он запретил ему бывать в своем доме. Юной Матильде, сердце которой открылось для любви, ее Жан представлялся совершенством, лучше и прекраснее его не было в целом мире; почувствовав себя оскорбленной, она не стала скрывать от отца своего недовольства, и тот отправил ее немного успокоиться на берега Огайо, к старой тетушке, проживавшей в городе Цинциннати. Однако Жан и там отыскал Матильду, и, несмотря на величайшее почтение, которое она питала к своему отцу, мадемуазель Станжерсон осмелилась обмануть бдительность родственницы и бежать с Жаном Русселем: оба они преисполнились решимости, воспользовавшись попустительством американских законов, как можно скорее сочетаться браком. Так оно и случилось. Тем не менее убежали они недалеко, не дальше Луисвилла. И там-то в одно прекрасное утро в дверь к ним постучали. То была полиция, явившаяся арестовать господина Жана Русселя и не обращавшая внимания ни на его протесты, ни на слезы дочери профессора Станжерсона. Полиция не преминула сообщить Матильде о том, что ее муж не кто иной, как хорошо, вернее, печально всем известный Боллмейер!

В совершенном отчаянии после безуспешной попытки покончить с собой Матильда вернулась к тетке в Цинциннати. Увидев ее, та чуть не умерла от радости. Целую неделю она неустанно всюду разыскивала Матильду и все еще не решалась известить о несчастье ее отца. Матильда заставила тетушку поклясться, что господин Станжерсон никогда ни о чем не узнает. А тетушка, кляня себя за невольное попустительство в столь серьезном деле, разумеется, только об этом и мечтала. Месяц спустя мадемуазель Матильда Станжерсон возвратилась к отцу с раскаянием в душе и сердцем, навсегда закрытым для любви, она желала лишь одного: никогда больше не слышать о своем муже, ужасном Боллмейере, искупить свою вину в собственных глазах и оправдаться перед своей совестью беззаветным трудом и безграничной преданностью отцу.

Она сдержала слово. Однако в тот момент, когда, во всем признавшись господину Роберу Дарзаку и думая, что Боллмейер умер, так как прошел слух о его смерти, она после стольких лет искупления решила даровать себе высшую радость и соединить свою жизнь с надежным другом, судьбе угодно было воскресить из мертвых Жана Русселя – Боллмейера ее юных лет! Тот дал ей знать, что никогда не допустит ее брака с господином Робером Дарзаком и что по-прежнему любит ее. Увы, это и в самом деле соответствовало истине.

Мадемуазель Станжерсон без колебаний доверилась господину Роберу Дарзаку; она показала ему то самое письмо, в котором Жан Руссель – Фредерик Ларсан – Боллмейер напоминал ей о первых часах их союза в маленьком очаровательном домике, который они сняли на время в Луисвилле: «…Дом священника не утратил своего очарования, и сад по-прежнему благоухает». Злодей писал, что он богат, и выражал намерение отвезти ее туда. Мадемуазель Станжерсон заявила господину Дарзаку, что, если отец хотя бы заподозрит ее в таком бесчестье, она наложит на себя руки. Господин Дарзак поклялся, что заставит молчать американца любой ценой, пускай даже ценой преступления. Однако господину Дарзаку это было не по силам, и он наверняка потерпел бы неудачу, если бы не славный человечек – Рультабий.

Что же касается мадемуазель Станжерсон, то посудите сами: могла ли она противостоять чудовищу? В первый раз, когда после предварительных угроз, заставивших ее держаться настороже, он возник перед ней в Желтой комнате, она пыталась убить его. К несчастью, ей это не удалось. И с той минуты она стала беззащитной жертвой этого человека-невидимки, который мог шантажировать ее до самой смерти, жил в доме ее отца с нею рядом, причем она об этом не подозревала, и требовал свидания во имя былой любви. Сначала она отказала ему в свидании, на котором он настаивал в письме, адресованном до востребования в почтовое отделение номер сорок, что и послужило причиной трагедии, разыгравшейся в Желтой комнате. Затем, получив от него следующее письмо, пришедшее по почте и доставленное ей обычным путем в ее комнату, где она едва начинала приходить в себя после первого покушения, мадемуазель Станжерсон снова уклонилась от свидания, запершись со своими сиделками у себя в будуаре. В этом письме злодей предупреждал, что раз она ввиду ее состояния не может передвигаться, то он сам явится к ней и будет в ее спальне в такую-то ночь, в такой-то час… и пусть она примет все меры, дабы избежать скандала… Матильда Станжерсон, зная, что от отчаянного Боллмейера всего можно ожидать, оставила в его распоряжение свою спальню… Тогда-то и произошли в загадочной галерее известные нам события. В третий раз она устроила все так, чтобы свидание состоялось. Дело в том, что, прежде чем покинуть пустую спальню мадемуазель Станжерсон в ночь событий в загадочной галерее, Ларсан, как мы помним, написал ей последнее письмо и оставил его на столе своей жертвы. В этом послании он требовал «эффективного» свидания, назначив день и час и пообещав ей вернуть бумаги отца, одновременно угрожая сжечь их, если она снова скроется. Мадемуазель Станжерсон нисколько не сомневалась, что драгоценные документы и в самом деле находятся в руках этого негодяя; он наверняка повторил свою знаменитую кражу, ибо она давно уже подозревала, что тогда, в Филадельфии, именно он при ее невольном содействии похитил из ящиков отца важные бумаги… Она достаточно хорошо его знала, чтобы понять: не подчинись она его воле – и от стольких лет работы, стольких усилий и стольких научных надежд вскоре останется один только прах. Поэтому она решила еще раз увидеться с ним, лицом к лицу встретиться с человеком, который некогда был ее мужем, и попытаться тронуть его сердце… Легко догадаться о том, что произошло. Мольбы Матильды, жестокая непреклонность Ларсана… Он требует, чтобы она отреклась от Дарзака… Она говорит о своей любви… И он наносит удар… с мыслью отправить на эшафот другого! Ибо он-то, конечно, хитер и ловок, а маска Ларсана, за которой он надеется скрыться, поможет ему спастись… Так он думает… В то время как тот, другой… и на этот раз не сможет сказать, где был и что делал в момент преступления… В этом отношении, будьте уверены, Боллмейер принял все необходимые меры предосторожности. Хотя мысль его, как правильно угадал юный Рультабий, была предельно проста…

Ларсан шантажировал Дарзака точно так же, как Матильду, пользуясь тем же оружием – все той же тайной… В своих письмах, настоятельных, словно приказы, он выражает готовность вступить в переговоры, отдать всю любовную переписку прежних лет, а главное, исчезнуть – за хорошую цену, конечно… Дарзак вынужден ходить на встречи, которые злодей ему назначает под угрозой немедленного разглашения тайны, точно так же как Матильда вынуждена соглашаться на свидания, которые требует бывший супруг. И в тот самый час, когда Боллмейер покушается на жизнь Матильды, Робер появляется в Эпине, где сообщник Ларсана – существо довольно странное, порождение злых сил, с которым мы еще когда-нибудь встретимся, – удерживает его, заставляя терять драгоценное время и дожидаясь, пока это страшное совпадение, о причинах которого завтрашний подсудимый ни за что не решится рассказать, не заставит его совсем потерять голову.

Однако Боллмейер совершил грубую ошибку, не приняв в расчет нашего Жозефа Рультабия.

Но теперь, когда тайна Желтой комнаты наконец раскрыта, не следовать же нам за Рультабием в Америку, не отставая от него ни на шаг? Мы знаем юного репортера, знаем, какими мощными средствами информации, скрытыми в двух бугорках у него на лбу, он располагал, чтобы до конца распутать полную приключений историю мадемуазель Станжерсон и Жана Русселя. В Филадельфии он сразу же получил все необходимые сведения, касающиеся Артура Ранса; Рультабий узнал о его самоотверженном поступке, но в то же время и о цене, которую тот рассчитывал за это получить. В свое время в гостиных Филадельфии пошли толки о предстоящем будто бы браке между ним и мадемуазель Станжерсон… Такая нескромность молодого ученого, его неустанные домогательства, которыми он продолжал досаждать мадемуазель Станжерсон даже в Европе, беспорядочная жизнь, какую он вел под предлогом того, что хотел-де утопить свое горе, – все это не вызывало у Рультабия симпатии к Артуру Рансу. Этим-то и объясняется та холодность, с какой он встретился с ним в зале для свидетелей. Впрочем, он сразу же понял, что Ранс ни в коей мере не причастен к злодействам Ларсана.

Итак, Рультабию оставалось выяснить, кем же был Жан Руссель. Поэтому из Филадельфии он отправился в Цинциннати, проделав путешествие, совершенное некогда Матильдой. В Цинциннати он разыскал старую тетушку и сумел расположить ее к разговору. История с арестом Боллмейера пролила некоторый свет на события, и ему все стало ясно. В Луисвилле он посетил «дом священника» – красивое скромное жилище в старом колониальном стиле, которое и в самом деле «не утратило своего очарования». Затем, распростившись с прошлым мадемуазель Станжерсон, он устремляется вслед за Боллмейером – из тюрьмы в тюрьму, с каторги на каторгу, от преступления к преступлению; и когда наконец Рультабий уже отплывал обратно в Европу, он знал, что именно здесь, с этого самого причала, пять лет назад ступил на корабль Боллмейер, имея в кармане документы на имя некоего Ларсана, почтенного коммерсанта из Нового Орлеана, которого незадолго до этого он убил…

Теперь вы, конечно, полагаете, что вам полностью известна тайна мадемуазель Станжерсон? Ошибаетесь. От брака с Жаном Русселем у мадемуазель Станжерсон родился ребенок – мальчик. Он появился на свет во время пребывания молодой женщины у старой тетушки, которая настолько ловко все устроила, что в Америке никто и никогда так ничего и не узнал о ребенке. Вы спросите, что сталось с этим мальчиком? Но это уже другая история, которую когда-нибудь я вам обязательно расскажу.

Прошло около двух месяцев после описанных здесь событий, и я снова повстречал Рультабия. Он в задумчивости сидел на скамье во Дворце правосудия.

– О чем это вы замечтались, мой дорогой друг? – обратился я к нему. – Вид у вас довольно печальный. Как поживают ваши друзья?

– А разве, кроме вас, у меня есть истинные друзья? – ответил он мне вопросом на вопрос.

– Но я надеюсь, что господин Дарзак…

– Конечно, конечно…

– И что мадемуазель Станжерсон… Кстати, как ее здоровье? Получше?

– Много лучше, да, она идет на поправку.

– Так отчего же вы грустите?

– Я невесел оттого, – сказал он, – что мне вспомнились духи дамы в черном…

– Духи дамы в черном?! Послушайте, вы всегда говорите о них! Так объясните же мне наконец, почему этот аромат с такой настойчивостью преследует вас?

– Когда-нибудь, может быть… Потом когда-нибудь… – промолвил Рультабий.

И глубоко вздохнул.

Заколдованное кресло

Глава I. Смерть героя

– Поскорей бы все это закончилось… По правде сказать, у меня нервы на пределе. Скверная его ждет минута – такому не позавидуешь.

– Да уж. Но говорят, он вообще ничего не боится!..

– Дети у него есть?

– Нет! И он вдовец к тому же!..

– Тем лучше!

– Все-таки будем надеяться, что он не погибнет. И давайте поспешим!

Услышав эти мрачноватые речи, г-н Гаспар Лалуэт, почтенный человек, торговец картинами и антиквариатом, вот уже десять лет проживавший на улице Лаффит, а сегодня вышедший прогуляться по набережной Вольтера, чтобы порыться на лотках продавцов старинных гравюр и прочей древней рухляди, поднял голову…

И в тот же миг столкнулся с кучкой молодых людей в студенческих беретах, выскочивших из-за угла улицы Бонапарта. Молодые люди, не переставая болтать, слегка оттеснили его в сторону на узком тротуаре и продолжили свой путь, даже не дав себе труда мало-мальски извиниться.

Опасаясь быть втянутым в неприятную ссору, г-н Гаспар Лалуэт подавил в себе досаду, вызванную подобной невежливостью, и рассудил, что студенты, вероятно, торопились на какую-то дуэль, роковой исход которой и обсуждали во всеуслышание.

Он опять стал внимательно изучать некий выставленный в витрине ларчик с геральдическими лилиями, выглядевший так, будто относился к временам Людовика Святого[15], и, быть может, некогда заключал в себе молитвенник или четки самой Бланки Кастильской[16]. Но тут позади него снова раздался голос:

– Что бы там ни говорили, а он действительно храбрец!

Другой голос ответил:

– Я слышал, он три раза обошел вокруг света! Но все же, честно признаться, не хотел бы я оказаться на его месте! Только бы не опоздать!

Г-н Лалуэт обернулся. Два старичка проследовали мимо него в сторону Академии, ускоряя шаг.

«Однако! – подумал г-н Лалуэт. – Неужто и старики вдруг так же очумели, как и те молодчики? – (Самому г-ну Лалуэту было около сорока пяти лет – возраст не молодой и не старый). – Эти двое, похоже, бегут на то же злополучное свидание, что и давешние студенты».

Рассуждая так, он приблизился к повороту на улицу Мазарини и, вероятно, двинулся бы по этому извилистому пути, но тут четверо солидных господ, в которых по долгополым сюртукам, цилиндрам и сафьяновым портфелям под мышкой за версту можно было распознать профессоров, внезапно выскочили перед ним, громко крича и размахивая руками.

– Все равно вы не заставите меня поверить, что он не написал завещание!

– Если он этого не сделал, то зря!

– Говорят, он не раз смотрел смерти в лицо!

– А когда друзья пришли его разубеждать, выставил их за дверь!

– Но, может, он все-таки одумается в последний момент?

– Вы что, считаете его трусом?

– Смотрите! Вон он! Вон он!

И четыре профессора припустили бегом через улицу, потом свернули на набережную, направо, к мосту Искусств.

Г-н Гаспар Лалуэт более не колебался. Он напрочь забыл о старом хламе в витринах. Теперь им двигало одно лишь любопытство – поскорее выяснить, что за человек собирался рискнуть жизнью при обстоятельствах и по причинам ему, Гаспару Лалуэту, еще неведомым, но которые он уже готов был счесть чрезвычайно героическими.

Он устремился напрямик под арки Академии, пытаясь догнать профессоров, и вскоре очутился на маленькой площади, украшенной одним-единственным монументальным зданием, покрытым сверху чем-то вроде колпачка, который все называли попросту «куполом». Сейчас площадь кишмя кишела народом. Теснились экипажи, кричали, переругиваясь, кучера и разносчики. Под аркой, ведущей в первый двор Академии, шумная толпа окружала какого-то человека, который, казалось, с трудом вырывался из ее восторженных объятий. Четверо профессоров были уже там и вместе со всеми воодушевленно вопили:

– Браво!

Г-н Гаспар Лалуэт со шляпой в руке протолкался к одному из этих господ и весьма застенчиво спросил, не соблаговолит ли тот объяснить ему, что тут, собственно, происходит?

– Э? Да вы что, сами не видите? Это же капитан первого ранга Максим д’Ольнэ!

– Он собирается драться на дуэли? – осведомился г-н Лалуэт с самой подобострастной почтительностью.

– Да нет же! С какой стати? Он сейчас будет произносить речь по поводу своего избрания во Французскую Академию! – крайне раздраженно ответил профессор.

Тут по толпе прокатилась волна – и г-на Лалуэта отрезало от профессоров. Выяснилось, что друзья Максима д’Ольнэ, проводив его до самых дверей, пытаются теперь напористо, но безуспешно прорваться в зал публичных заседаний. Образовался затор, поскольку входные билеты при такой давке потеряли всякое значение. В убытке оказались даже самые предусмотрительные, заранее нанявшие кого-нибудь, чтобы им «держали» места. Нанятые, придя ради других, остались ради самих себя, пригвожденные к чужому месту любопытством, которое сумело превозмочь даже собственную выгоду. Меж тем к г-ну Лалуэту, загнанному толпой в когтистые лапы смирного каменного льва, охраняющего врата Бессмертия, обратил свою речь некий перекупщик. Он сказал:

– Сударь, ежели хотите войти, то с вас двадцать франков.

Г-н Гаспар Лалуэт, хоть и будучи всего лишь торговцем картинами и старой рухлядью, питал глубочайшее почтение к изящной словесности. Он и сам был не чужд литературных трудов. Он даже опубликовал в свое время парочку своих работ, ставших гордостью всей его жизни. Одна была посвящена изучению подписей знаменитых художников и способам установления подлинности их полотен, другая – искусству обрамления картин. Вследствие этого он был официально уведомлен, что Французская Академия «отмечает» его заслуги. Но в самой Академии он никогда не был и, тем более, никогда и помыслить не мог, что публичное заседание этой самой Академии превратится в свалку, которую он наблюдал вот уже больше четверти часа. Равным образом в его голове не укладывалось, почему для приема в Академию желательно быть вдовцом, не иметь детей и заранее составить завещание? Короче, он отдал свои двадцать франков и, получив по пути тысячу тумаков, добрался до некоего возвышения, битком набитого людьми, пристально глядящими в зал.

И тут под своды ступил Максим д’Ольнэ.

Он шел чуть бледный, прикрытый с боков своими восприемниками – графом де Брэ и профессором Палезо, еще более бледными, чем он сам.

Долгая судорога всколыхнула ряды собравшихся. Женщины, присутствовавшие здесь во множестве и принадлежавшие по большей части к самому изысканному обществу, не смогли удержать бурных проявлений восхищения и жалости. Какая-то богобоязненная вдовица истово перекрестилась. Все повскакали с мест, всех охватило чувство бесконечного благоговения, словно сама Смерть витала над ними.

Прибыв на свое место, новообращенный уселся между двумя своими телохранителями, потом вскинул голову и твердым взором обвел всех людей: коллег, публику, президиум, – пока наконец не остановился на удрученном лице того из членов знаменитого Братства, которому выпала обязанность приветствовать его.

Обычно этот человек являлся на заседание с самым зверским лицом, предвещавшим литературные каверзы, затаенные в недрах его приветственной речи. Но сегодня у него была сочувственная физиономия исповедника, пришедшего напутствовать осужденного в его последние минуты.

Г-н Лалуэт, не переставая изучать повадки этого странного племени, облаченного в дубовые листья[17], старался не упустить ни словечка из того, что говорилось вокруг. А говорилось вот что:

– Ах! Жан Мортимар, бедняга, был так же молод и красив, как и этот!

– И так счастлив, что его избрали!

– А помните, как он встал, чтобы произнести свою речь?

– Казалось, он сияет! Он был так полон жизни…

– Что бы там ни говорили, но естественной такую смерть не назовешь!

– Нет-нет, ни в коем случае!

Г-н Гаспар Лалуэт не мог более сдерживаться, чтобы не спросить, о какой смерти твердят все вокруг. Он повернулся к своему соседу и неожиданно узнал в нем профессора, от которого недавно получил суровую отповедь. Впрочем, и в этот раз профессор не слишком церемонился:

– Вы что, милейший, газет не читаете?

Увы, нет! Г-н Гаспар Лалуэт газет действительно не читал. И имел для этого вполне вескую причину, о чем нам еще представится случай поговорить, но сам он вовсе не собирался кричать о ней на каждом углу. Однако из-за того, что газет он все-таки не читал, тайна, к которой он приобщился за двадцать франков под аркой Академии, с каждым мгновением сгущалась все больше. Вследствие этого он не понял причин поднявшегося ропота, когда некая дама благородного облика вошла в заранее приготовленную для нее ложу. Все зашушукались, что это «та самая красотка, г-жа де Битини». И все решили, что это настоящая наглость. Г-н Лалуэт опять не понял почему. Дама с холодной надменностью оглядела публику, обратила несколько кратких слов сопровождавшим ее молодым людям и направила свой лорнет прямо на Максима д’Ольнэ.

– Она же его сглазит! – вскрикнул кто-то.

И многоголосое эхо принялось повторять:

– Да-да, она его сглазит! Сглазит!

Г-н Лалуэт спросил:

– Почему она должна его сглазить? – но не получил ответа.

Единственное, что он смог выяснить более-менее определенно, было следующее: человека, готовившегося произнести речь, звали Максим д’Ольнэ, он был капитаном первого ранга и написал книгу, озаглавленную «Путешествие вокруг собственной каюты». Его недавно избрали в Академию, и ему предстояло занять в ней кресло, ранее принадлежавшее монсеньору д’Абвилю[18]. Но тут опять начались всякие загадки с воплями и неистовыми жестами. Публика, повскакав со своих мест, кричала что-то в таком духе:

– …Как тот, другой!! Ах, письмо!.. Не вскрывайте! Как тот, другой!..

Г-н Лалуэт наклонился и увидел служителя, подающего письмо Максиму д’Ольнэ. Появление этого служителя с письмом сослужило весьма дурную службу: публика впала в совершенное исступление. Одни лишь члены президиума пытались сохранить некоторое хладнокровие. Однако видно было, как г-н Ипполит Патар, непременный секретарь Академии, трепещет всеми своими дубовыми листьями.

Что касается Максима д’Ольнэ, то он встал, принял письмо из рук служителя и вскрыл его. Он улыбался, слушая все эти вопли. А поскольку церемония еще не началась по причине ожидания отсутствующего г-на канцлера, то д’Ольнэ прочел письмо и снова улыбнулся. И тогда на трибунах все оживились:

– Он улыбается! Тот, другой, тоже улыбался!..

Максим д’Ольнэ передал письмо своим восприемникам, и уж они-то точно не улыбались. Вскоре текст письма был у всех на устах, а поскольку, передаваясь из уст в уста, он облетел весь зал, то и г-н Лалуэт сумел ознакомиться с его содержанием: «Бывают путешествия и более опасные, чем вокруг собственной каюты!»

Казалось, содержание письма доведет возбуждение публики до крайности, но тут ледяной голос председателя, сопровождаемый звоном колокольчика, объявил, что заседание открыто. В зале повисла трагическая тишина.

Максим д’Ольнэ уже вскочил на ноги – не просто храбро, а даже дерзко.

Вот он принимается читать свою речь.

Он читает ее глубоким, звучным голосом. Сначала благодарит, без тени угодливости, достославное Братство за честь, оказанную ему своим выбором. Потом, после краткого упоминания о горе, которое недавно потрясло Академию до самых ее основ, начинает говорить о монсеньоре д’Абвиле…

И говорит… говорит…

Рядом с г-ном Лалуэтом профессор бормочет фразу, которую г-н Лалуэт относит (ошибочно, впрочем) на счет чрезмерной долготы самой речи: «Этот протянул дольше, чем тот…»

А этот все говорит, и кажется, что публика начинает дышать свободнее. Слышны вздохи облегчения, женщины улыбаются так, словно только что избежали большой опасности…

А он все говорит, и ни единое непредвиденное происшествие не прерывает его.

Он приближается к концу своего похвального слова монсеньору д’Абвилю и тут оживляется. Он даже горячится, когда по поводу дарований выдающегося прелата излагает несколько общих идей о священном красноречии. Ораторствуя, он напоминает собравшимся о нашумевших проповедях монсеньора д’Абвиля, навлекших на него мирские громы и молнии за отсутствие якобы должного почтения к человеческой науке…

Движения новоиспеченного академика приобретают непривычную размашистость, словно и сам он вознамерился бичевать эту жалкую науку, дщерь нечестия и гордыни.

И в восхитительном порыве, который (конечно же!) вовсе не академичен, но от этого еще более прекрасен, ибо выдает моряка старого закала, Максим д’Ольнэ восклицает:

– Уже шесть тысячелетий томится Прометей, пригвожденный божественной карой к скале! Вот почему я не из тех, кого страшат людские громы и молнии! Я боюсь лишь грозы Божией!

Едва успел несчастный произнести эти слова, как все вдруг увидели, что он покачнулся, отчаянным жестом вскинул руку к лицу и… рухнул с трибуны во весь рост.

Стон ужаса взметнулся под купол. Академики всей гурьбой бросились к павшему… Склонились над недвижным телом…

Г-н д’Ольнэ был мертв!

Понадобились нечеловеческие усилия, чтобы заставить толпу очистить помещение.

Итак, он умер, как и за два месяца до него посреди торжественной церемонии приема в академики скончался Жан Мортимар, поэт, автор «Трагических ароматов», первый претендент на кресло монсеньора д’Абвиля. Он тоже получил письмо с угрозой, принесенное в Академию рассыльным, которого потом безуспешно пытались найти. Письмо гласило: «Ароматы порой бывают трагичнее, чем об этом думают!» А Мортимар, прочитав его, спустя несколько минут кувырнулся с трибуны. Все это с сомнительной точностью выяснил г-н Гаспар Лалуэт, ловя жадным ухом безумные речи, которые велись в толпе, только что переполнявшей зал публичных заседаний Академии, а теперь выплеснувшейся на набережные в неописуемом смятении. Г-н Лалуэт был бы не прочь разузнать поподробнее, почему после кончины Жана Мортимара все так опасались несчастья с Максимом д’Ольнэ. Он отчетливо расслышал, как твердили о чьем-то мщении, но в выражениях столь нелепых, что он не придал этому никакого значения. Тем не менее он счел своим долгом хотя бы ради очистки совести спросить имя того, кто отважился на месть в столь необычных условиях. И получил в ответ такой странный набор созвучий, что всерьез решил, уж не смеются ли над ним. А поскольку вовсю близилась ночь (дело было в середине зимы), то он рассудил за лучшее вернуться домой, пройдя через мост Искусств, где несколько припозднившихся академиков и их приглашенных, все глубоко взволнованные ужасным совпадением, унесшим жизнь двоих собратьев, тоже торопились поскорее добраться до дому.

Однако прежде чем нырнуть в тень, которая уже сгустилась над площадью Каррузель, он спохватился и, остановив одного из этих сходивших с моста Искусств господ, чья нервная походка все еще выдавала недавнее потрясение, спросил его:

– В конце концов, сударь! От чего он все-таки умер?

– Врачи говорят, от сердечного приступа.

– А тот, другой, от чего скончался?

– Врачи считают, от кровоизлияния в мозг.

Но тут между собеседниками легла некая тень и чей-то голос произнес:

– Враки! Оба умерли, потому что захотели сесть в Заколдованное кресло!

Г-н Лалуэт попытался было удержать эту тень за тень ее рукава, но она уже исчезла…

И он вернулся домой в глубокой задумчивости.

Глава II. Заседание в Словарном зале

На следующий день после этих злополучных событий непременный секретарь Академии г-н Ипполит Патар ступил под арку Академии, когда часы били полдень. Привратник встретил его на пороге своей каморки. Он протянул г-ну непременному секретарю его почту и сказал:

– Вы сегодня раньше всех, господин непременный секретарь. Еще и нету никого.

Г-н Ипполит Патар взял почту, которая была довольно увесистой, и явно собрался продолжить свой путь, не ответив ни слова честному малому.

Тот удивился:

– У господина непременного секретаря сегодня озабоченный вид. Оно и понятно – тут все нынче как на иголках после вчерашнего-то! – И тут привратник совершил промах, добавив: – А господин непременный секретарь уже читал в сегодняшнем номере газеты «Эпок» про Заколдованное кресло?

Надобно заметить, что г-н Ипполит Патар имел особенность существовать как бы в двух ипостасях. В одной он был свежим розовым старичком, улыбчивым, радушным, приветливым, обаятельным, которого все в Академии величали запросто «мой добрый друг», исключая прислугу, разумеется, хотя и для нее он являлся образцом обходительности. Зато в другой своей ипостаси он представал перед окружающими маленьким сухопарым старикашкой, желтым, как лимон, нервным, злым и раздражительным. В такие минуты даже лучшие друзья обращались к нему не иначе, как «господин непременный секретарь», и старались не попадаться под руку. Слугам тоже было с ним не по себе. Этот феномен объяснялся тем, что г-н Ипполит Патар так любил Академию, что буквально разрывался пополам, чтобы служить ей, лелеять ее и защищать. Счастливые дни – великих академических триумфов, прекрасных торжеств, вручений наград «за заслуги» – Патар отмечал розовым; а несчастливые дни, когда какой-нибудь грязный писака осмеливался не проявить должной почтительности пред Академией, этим божественным учреждением, Патар всегда обозначал лимонным.

Сегодня, по-видимому, привратник не заметил, с Патаром какого цвета имеет дело, иначе избежал бы резкой отповеди с его стороны. Едва услышав о Заколдованном кресле, г-н непременный секретарь круто развернулся.

– Занимайтесь тем, что вас касается, – прошипел он. – Я знать не знаю ни о каком заколдованном кресле! Зато мне известно, что тут всегда околачивается толпа газетчиков! Имеющий уши да услышит!

И он развернулся в обратную сторону, оставив привратника сраженным на месте.

О! Читал ли г-н непременный секретарь статью о Заколдованном кресле?! Да он в последние недели только ее и читал, эту злосчастную статью – во всех газетах подряд! А после скандальной смерти Максима д’Ольнэ, так быстро последовавшей за не менее скандальной смертью Жана Мортимара, наивно было бы ожидать, что пресса скоро потеряет интерес к столь волнующему сюжету.

Тем не менее, какой умник осмелился (г-н Ипполит Патар даже остановился, чтобы еще раз задать себе этот вопрос)… какой умник осмелился увидеть в этих двух смертях что-то иное, нежели бесконечно досадное, достойное всяческих сожалений, но все же совпадение?! Ведь Жан Мортимар скончался от кровоизлияния в мозг – что может быть естественней? А Максим д’Ольнэ под впечатлением от трагической кончины предшественника, да еще и напуганный зловещими предсказаниями, которыми литераторы – шалопаи и негодники – сопроводили его избрание, умер от сердечного приступа. Что ничуть не менее естественно.

Г-н Ипполит Патар, пересекавший двор Академии справа налево, направляясь к лестнице, ведущей в секретариат, в сердцах стукнул железным наконечником своего зонтика по неровной и обомшелой мостовой.

– Что особенного в сердечном приступе? – сказал он сам себе. – Это с каждым может случиться – умереть от сердечного приступа. Даже произнося речь во Французской Академии! – И добавил: – Для этого достаточно лишь быть академиком!

Вымолвив эти слова, он задумчиво остановился на нижней ступеньке лестницы. Хоть г-н непременный секретарь и отрицал это, но он был довольно суеверен. Мысль том, что любой Бессмертный, кто бы он ни был, может вот так запросто умереть от сердечного приступа, побудила его украдкой коснуться правой рукой деревянной ручки своего зонтика, который он держал в левой.

Он возобновил свое восхождение, прошел, не останавливаясь, мимо секретариата, поднялся до следующей лестничной площадки, задержался там и проговорил вслух:

– Если бы только не эта история с письмами! Но как раз на нее-то и клюнули все эти глупцы! Письма, видите ли, подписаны Э.Д.С.Д.Т.Д.Л.Н. – всеми инициалами шарлатана Элифаса! – И г-н непременный секретарь несколько раз произнес в гулкой тишине, царившей на лестнице, мерзкое имя того, кто, казалось, натравил саму злую судьбу на почтенное и мирное Братство: – Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс!

Да как он посмел с таким-то имечком предстать пред Французской Академией! Как дерзнул надеяться он, жалкий шарлатан, величающий себя магом, требующий называть себя Сар[19], опубликовавший вздорную книжонку о какой-то «хирургии души», как он посмел даже мечтать о бессмертной чести сесть в кресло монсеньора д’Абвиля!

Да-да, маг! Колдун, видите ли, претендующий на знание прошлого и будущего и вообще всех тайн, которые способны превратить человека во властелина Вселенной. Ишь ведь, алхимик! Астролог! Кудесник! Некромант!

И такой тип захотел пролезть в Академию!

Г-н Патар просто задохнулся от возмущения.

Тем не менее, с тех пор как этого прощелыгу провалили на выборах, двое несчастных претендентов на кресло монсеньора д’Абвиля скончались!

Ах, читал ли г-н непременный секретарь статью о Заколдованном кресле! Не только читал, но и многократно перечитывал, и не далее, как сегодня утром. Вот и сейчас ему опять захотелось взглянуть на нее, опубликованную на этот раз в газете «Эпок». Он с невиданной для своих лет энергией выхватил и развернул газетенку: вот она, эта статья! Всего-то две колонки на первой полосе, но в них повторяются все те глупости, от которых сам г-н Патар безуспешно закрывал свой слух, ибо стоило ему войти в какой-нибудь салон или библиотеку, как он тут же слышал: «Как же, как же! Заколдованное кресло!»

По поводу этого невероятного стечения обстоятельств, приведшего к двум скоропостижным смертям (таким исключительно академическим!), газета «Эпок» сочла своим долгом поведать пространную легенду, уже успевшую оформиться вокруг кресла м-ра д’Абвиля. В определенных парижских кругах, которые так или иначе были причастны к тому, что творилось по ту сторону моста Искусств, многие были убеждены, что в этом кресле обитают духи мщения, которых наслал Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс! А поскольку после своего провала этот пресловутый Элифас исчез, то репортеры «Эпок» не удержались от сожалений, что он, непосредственно перед тем как исчезнуть, произнес угрожающие слова, подтвержденные далее двумя скорбными кончинами. Выходя в последний раз из «Клуба пневматистов» (от «пневма» – дыхание, дух), обосновавшегося в салоне прекрасной г-жи де Битини, Элифас якобы сказал о кресле почтенного прелата дословно следующее: «Горе тому, кто дерзнет сесть в это кресло раньше меня!» Подводя итоги, газета «Эпок» не скрывала своего беспокойства. Конечно, рассуждала она, в отношении писем, которые оба покойные получили перед самой кончиной, Академия могла иметь дело с шуткой какого-то мистификатора. Но вдруг это опасный сумасшедший? И газета выразила желание, чтобы немедленно начались розыски Элифаса, и едва ли не потребовала вскрытия тел Мортимара и д’Ольнэ.

Статья была без подписи, но г-н Патар все равно обрек поруганию анонимного автора, для начала обозвав его идиотом, после чего толкнул дверь, пересек первый зал, весь загроможденный колоннами, пилястрами, бюстами и многочисленными скульптурными монументами, воздвигнутыми в память усопших академиков, которым он на ходу отвесил поклон; потом миновал второй зал и прибыл наконец в третий, уставленный столами с обивкой из одинакового зеленого сукна в обрамлении симметрично расположенных кресел. В глубине на пространном панно выделялась величественная фигура изображенного во весь рост кардинала Армана Жана дю Плесси, герцога де Ришельё[20].

Г-н непременный секретарь оказался в так называемом Словарном зале, где академики собирались для работы над «Академическим словарем»[21].

Пока здесь было пусто.

Он затворил за собой дверь, устроился на своем привычном месте, разложил почту на столе и заботливо поместил в углу, за которым ему удобно было приглядывать, свой зонтик; без него Патар никогда никуда не выходил и заботился о нем ревниво, как о предмете почти священном.

Потом он снял шляпу, заменил ее маленькой шапочкой черного бархата, украшенной вышивкой, и начал обход помещения мягкими, чуть шаркающими шагами. Столы, мимо которых он проходил, были расставлены таким образом, что между ними оставалось свободное пространство, где помещались кресла. Среди них были и знаменитые.

Подходя к таким, г-н непременный секретарь задерживал на них свой опечаленный взгляд, качал головой и шептал прославленные имена. Обойдя весь зал, он очутился перед портретом кардинала Ришельё. Он снял перед ним свою шапочку и поздоровался:

– Приветствую тебя, великий человек! – Потом повернулся к великому человеку спиной и погрузился в созерцание одного из кресел.

То было кресло как кресло, ничуть не отличавшееся от остальных, собранных в этом зале, – с квадратной спинкой и четырьмя ножками, ни больше ни меньше. Но именно в нем имел обыкновение сиживать во время заседаний монсеньор д’Абвиль, и после смерти прелата оно по-прежнему пустовало.

Никто более не садился в него: ни бедный Жан Мортимар, ни несчастный Максим д’Ольнэ, которым так ни разу и не представился случай переступить порог зала закрытых заседаний – Словарного зала. Ибо во всем царстве Бессмертия только здесь было ровно сорок кресел – точно по числу самих Бессмертных.

Итак, г-н непременный секретарь созерцал кресло монсеньора д’Абвиля.

Он сказал вслух:

– Заколдованное кресло! – и пожал плечами. Потом произнес как бы в шутку роковую фразу: – «Горе тому, кто дерзнет сесть в это кресло раньше меня!» – Он вдруг подошел к креслу так близко, что почти задел его. – Ну уж я-то, – вскричал он, ударяя себя в грудь, – я, Ипполит Патар, который смеется над всем этим вздором: и над дурным глазом, и над господином по имени Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс, – я сяду в тебя, Заколдованное кресло! – Развернувшись соответствующим образом, он приготовился осуществить свое намерение. Однако, уже наполовину согнувшись, вдруг передумал, остановился, выпрямился и проворчал: – Впрочем, нет, не стану садиться. Слишком глупо! Таким глупостям вообще не стоит придавать значения.

И г-н непременный секретарь вернулся на собственное место, коснувшись на ходу украдкой, одним пальцем деревянной ручки своего зонтика.

Тут открылась дверь и вошел г-н канцлер, ведя за собой за руку г-на директора. Г-н канцлер был просто г-ном канцлером, то есть избранным на эту должность сроком на три месяца до следующих выборов, а вот директором в этом триместре состоял сам великий Лустало – один из первых ученых мира. Итак, г-н канцлер вел его, а тот позволял вести себя за руку, как слепого. Происходило это вовсе не потому, что великий Лустало плохо видел, – нет, просто он отличался столь необыкновенной рассеянностью, что в Академии решили не отпускать его одного ни на шаг. Жил он где-то за городом, и, когда собирался в Париж, некий мальчуган лет десяти сопровождал его до самой привратницкой Академии, где и сдавал с рук на руки. Далее заботы о нем брал на себя г-н канцлер.

Обычно великий Лустало ничего не замечал и не слышал из того, что происходило вокруг, и каждый старался оставить его в покое, наедине с возвышенными размышлениями, из которых в любую минуту могло родиться грандиозное открытие, способное изменить условия человеческого существования.

Но на сей раз обстоятельства были столь серьезны, что г-н непременный секретарь отважился не только напомнить о них великому ученому, но и разъяснить их ему. Лустало не присутствовал на последнем заседании, за ним срочно послали лишь сегодня утром, и было более чем вероятно, что он оказался единственным во всем цивилизованном мире человеком, который еще не знал в этот час, что Максима д’Ольнэ постигла та же злая участь, что и Жана Мортимара, автора «Трагических ароматов».

– Ах, господин директор, какая катастрофа! – вскричал г-н Ипполит Патар, воздевая руки к небесам.

– Что же такое случилось, мой дорогой друг? – соблаговолил добродушно осведомиться великий Лустало.

– Как? Вы разве не знаете? Разве господин канцлер вам ничего не сообщил? Выходит, мне самому придется объявить вам эту скорбную весть?! Максим д’Ольнэ скончался!

– Упокой, Господи, его душу, – промолвил великий Лустало, сохранивший всю свою детскую веру в полной неприкосновенности.

– Скончался, как и Жан Мортимар, прямо здесь, в Академии… произнося свою торжественную речь…

– Что ж, тем лучше, – ответил ученый муж с самым серьезным видом. – Прекрасная смерть! – Он безмятежно потер руки. – Вы ради этого меня побеспокоили?

Г-н непременный секретарь и г-н канцлер обескураженно переглянулись. Затем, догадавшись по рассеянному взгляду великого ученого, что тот думает уже о чем-то другом, отвели его на привычное место. Там они его усадили, дали бумагу, перо, чернильницу и удалились с таким видом, будто хотели сказать: «Здесь ему будет покойно!»

Потом, устроившись в оконной нише, г-н канцлер и г-н непременный секретарь, бросив взгляд на пустынный двор, поздравили себя с удачной военной хитростью, которую пустили в ход, чтобы избавиться от газетчиков. Накануне вечером было официально объявлено, что после принятия решения о присутствии на похоронах Максима д’Ольнэ Академия соберется в полном составе лишь через неделю, чтобы обсудить вопрос о новом преемнике м-ра д’Абвиля, поскольку вопрос этот, несмотря на два успешных голосования, по-прежнему оставался открытым.

Однако журналистов обманули. Выборы назначили на другой же день после смерти Максима д’Ольнэ, то есть на тот самый, когда мы проследовали за г-ном непременным секретарем мимо привратницкой в Словарный зал. Попросту говоря, на сегодня. Заботами г-на непременного секретаря каждый академик был предупрежден об этом заранее в частном порядке, и заседание, столь же чрезвычайное, сколь и тайное, должно было начаться через полчаса.

Г-н канцлер шепнул на ухо г-ну Ипполиту Патару:

– А Мартен Латуш? От него есть хоть какие-нибудь известия?

Задав этот вопрос, г-н канцлер в упор посмотрел на г-на непременного секретаря с беспокойством, которое даже не пытался скрыть.

– Ничего не знаю, – уклончиво ответил г-н Патар.

– Как? Вы ничего не знаете?

Г-н непременный секретарь указал на свою нераспечатанную почту:

– Видите, я еще не вскрыл ни одного письма.

– Ну так вскройте же скорее, несчастный!

– Вы чересчур торопитесь, господин канцлер, – произнес г-н Патар с некоторым колебанием.

– Патар, я вас не понимаю!

– Вы слишком торопитесь… узнать, что Мартен Латуш, единственный, кто осмелился выставить свою кандидатуру вместе с Максимом д’Ольнэ и кто, впрочем, уже дважды был нами отвергнут… так вот, повторяю, господин канцлер: вы слишком торопитесь узнать, что Мартен Латуш, единственный, кто у нас остался, сейчас, быть может, отказывается от кресла монсеньора д’Абвиля.

Г-н канцлер в изумлении вытаращил глаза, потом крепко стиснул руки г-на непременного секретаря:

– О-о, Патар, я вас понимаю…

– Тем лучше, господин канцлер, тем лучше!

– Но тогда… выходит… что вы вскроете свою почту, лишь после того как…

– Вы сами это сказали, господин канцлер. Когда избрание состоится, мы вполне успеем узнать, что Мартен Латуш снял свою кандидатуру. Ах, не слишком-то их много, охотников сесть в Заколдованное кресло!

Едва промолвив эти слова, г-н Патар содрогнулся. Он, непременный секретарь Академии, произнес запросто, как нечто вполне обыденное: «Заколдованное кресло»!

Между двумя учеными мужами воцарилось молчание. Тем временем снаружи, во дворе, потихоньку собирались какие-то люди, но г-н непременный секретарь и г-н канцлер, поглощенные своими невеселыми думами, не обратили на них никакого внимания.

Наконец г-н непременный секретарь глубоко вздохнул, а г-н канцлер нахмурился и воскликнул:

– Вы только представьте! Какой разгорится скандал, если в Академии останется всего тридцать девять кресел!

– Я этого не переживу, – ответил Ипполит Патар, который, по-видимому, вполне готов был выполнить то, что обещал.

Тем временем великий Лустало преспокойно мазал себе нос чернилами, думая, что чернильница – это его табакерка, и засовывая туда пальцы.

Вдруг дверь с шумом распахнулась и в зал влетел Барбантан, автор «Истории дома Конде», неисправимый роялист.

– Вы знаете, как его зовут? – закричал он с порога.

– Кого «его»? – спросил г-н непременный секретарь в самом мрачном расположении духа, каждый миг ожидая нового несчастья.

– Да его, конечно! Вашего Элифаса!

– Вот как? Нашего Элифаса?

– Ну, пусть будет не вашего, а ихнего Элифаса!.. Оказывается, этот самый Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс зовется всего-навсего господином Бориго!

В этот момент в зал вошли и другие академики. Все они говорили разом и в огромном возбуждении.

– Да, да! – повторяли они. – Бориго! Прекрасная госпожа де Битини дала одурачить себя какому-то Бориго! Газетчики так болтают!

– А откуда здесь газетчики? – воскликнул г-н Патар.

– Что значит «откуда»? Их полным-полно во дворе. Они знают, что у нас сегодня заседание, и утверждают, что Мартен Латуш откажется от кресла.

Г-н Патар побледнел. Потом набрался духу и выпалил:

– Не имею на этот счет никаких известий! – Его забросали вопросами, и он отвечал, правда, без особой убежденности: – Все это очередная выдумка журналистов. Я знаю Мартена Латуша. Он не такой человек, чтобы дать себя запугать. Впрочем, мы сейчас же приступим к избранию…

Его прервало шумное появление одного из восприемников покойного Максима д’Ольнэ, графа де Брэ.

– Вы знаете, чем он занимался, этот ваш Бориго? – громогласно вопросил он. – Торговал оливковым маслом! А поскольку родом он с окраины Прованса, из долины Карей, то звался сначала Бориго дю Карей!

В этот миг дверь снова открылась и вошел г-н Реймон де ла Бесьер, старый египтолог, написавший о пирамидах столько толстенных томов, что из них вполне можно было бы сложить еще одну.

– Под именем Жана Бориго дю Карея я и узнал его впервые, – сказал он.

Г-на Реймона де ла Бесьера встретили ледяным молчанием. Дело в том, что он единственный в свое время проголосовал за Элифаса. Именно Бесьеру Академия была обязана своим стыдом, что за какого-то Элифаса вообще подали голос. Но Реймон де ла Бесьер являлся старым другом прекрасной г-жи де Битини.

Г-н непременный секретарь шагнул ему навстречу.

– Дорогой коллега, – начал он, – не могли бы вы просветить нас, торговал ли тогда господин Бориго оливковым маслом? Или, может быть, кожей младенцев, или волчьими зубами, или печенью висельников?

Раздались смешки. Г-н Реймон де ла Бесьер сделал вид, будто не слышит их, и ответил:

– Нет, ничего подобного. В то время он находился в Египте, где состоял секретарем Мариет-бея[22], знаменитого последователя Шампольона[23]. Он расшифровывал загадочные тексты, высеченные тысячелетия тому назад в Саккаре[24] на стенах пирамид фараонов V и VI династий. Он искал там Тайну Тота!

Высказав это, старый египтолог направился к своему месту. Но оно было занято по рассеянности одним из академиков. Г-н Ипполит Патар, следивший за Реймоном коварным взглядом поверх очков, ехидно спросил:

– Что же вы, мой дорогой коллега? Не угодно ли присесть? Кресло монсеньора д’Абвиля само раскрывает вам свои объятия!

Г-н де ла Бесьер ответил таким тоном, что несколько Бессмертных обернулись:

– Нет! Ни за что я не сяду в кресло монсеньора д’Абвиля!

– Это почему же? – с неприятным смешком осведомился г-н непременный секретарь. – Почему вы ни за что не сядете в кресло монсеньора д’Абвиля? Неужели вы тоже приняли всерьез весь тот вздор, который болтают о Заколдованном кресле?

– Я не принимаю всерьез никакого вздора, господин непременный секретарь. Но я ни за что не сяду туда просто потому, что мне это не угодно.

Коллега, занявший место г-на Реймона де ла Бесьера, тотчас же освободил его и поинтересовался вполне пристойно и без тени насмешки, верит ли г-н Реймон де ла Бесьер, так долго живший в Египте и по роду своих занятий глубоко, как никто другой, проникший к истокам Каббалы, в силу заклятий?

– Я далек от того, чтобы отрицать ее.

Это заявление заставило насторожиться всех присутствующих, а поскольку для подготовки к голосованию, ради которого сегодня собралось столько Бессмертных, требовалось еще с четверть часа, г-на де ла Бесьера попросили объясниться.

Академик, бросив вокруг себя пристальный взгляд, сперва убедился, что никто не улыбается и что даже г-н Патар утратил свой проказливый вид.

Тогда он веско изрек:

– Здесь мы прикасаемся к Тайне. Ибо все незримое, что окружает нас, есть Тайна. Современная наука, глубже древней проникшая в суть видимого мира, отстала от нее в постижении Незримого. Сила заклятий незрима, но она, тем не менее, существует. Кто станет отрицать, что существуют удача и неудача? Ведь обе они способны властвовать и над людьми, и над событиями, и над предметами с очевидным постоянством. Сегодня об удаче или неудаче говорят как о некоей неизбежности, против которой ничего нельзя поделать. Но древняя наука за многие сотни веков непрерывных опытов постигла эту таинственную силу, и, быть может (я повторяю – быть может!), тот, кто проник в самые глубины сокровенного знания, умеет этой силой управлять. То есть насылать либо доброе, либо злое заклятие.

Наступила тишина. Все присутствующие безмолвно воззрились на Заколдованное кресло.

Через какое-то время г-н канцлер нарушил молчание:

– А господин Элифас де ла Нокс и вправду проник в Незримое?

– Полагаю, что да, – твердо ответил г-н Реймон де ла Бесьер, – иначе я не голосовал бы за него. Именно подлинное знание Каббалы делает его достойным войти в наше Братство. – И он добавил: – Каббала, которая, похоже, заново родилась в наши дни под именем пневматологии, – это самая древняя наука, достойная всяческого уважения. Только глупцы способны насмехаться над ней.

Г-н Реймон де ла Бесьер вновь обвел присутствующих проницательным взглядом. Но никто уже не смеялся.

Мало-помалу помещение заполнялось. Кто-то спросил:

– А что такое Тайна Тота?

– Тот, – ответствовал ученый, – это изобретатель египетской магии, и его тайна – это тайна жизни и смерти.

Послышался насмешливый фальцет г-на непременного секретаря:

– Обладая подобной тайной, наверное, очень досадно не быть избранным во Французскую Академию!

– Господин непременный секретарь, – торжественно заявил г-н Реймон де ла Бесьер, – если господину Бориго, или Элифасу – зовите его, как вам заблагорассудится, так вот, если этому человеку удалось постичь Тайну Тота, на что он притязает, то он приобрел силу большую, чем у вас и у меня вместе взятых. Умоляю вас верить этому! И уж если со мной случится несчастье сделать его своим врагом, то я предпочту встретить ночью на своем пути шайку вооруженных разбойников, чем его одного средь бела дня с голыми руками!

Старый египтолог произнес эти слова с такой силой и убежденностью, что произвел настоящую сенсацию. Но г-н непременный секретарь продолжал упорствовать и сказал с суховатым смешком:

– Видимо, сам Тот надоумил его прохаживаться по парижским салонам в фосфоресцирующих одеждах. Ведь он, если не ошибаюсь, председательствовал на собрании пневматистов в каком-то светящемся костюме?

– У каждого, – спокойно возразил г-н Реймон де ла Бесьер, – есть свои маленькие причуды и слабости.

– Что вы хотите этим сказать? – неосторожно спросил г-н непременный секретарь.

– Ничего, – загадочно ответил г-н Реймон де ла Бесьер. – Единственно, господин непременный секретарь, позвольте мне удивиться тому, что насмешки над таким солидным магом, как господин Бориго, позволяет себе самый закоренелый фетишист из всех нас.

– Я?! Фетишист? – возопил г-н Ипполит Патар, надвигаясь на своего коллегу и свирепо выпятив челюсть, словно собираясь разом проглотить всю египтологию. – С чего вы взяли, сударь, что я фетишист?

– Я видел, как вы прикасаетесь к дереву, думая, что этого никто не замечает.

– Я?! Прикасаюсь к дереву? Вы видели, как я прикасаюсь к дереву?

– Да больше двадцати раз на дню!

– Вы лжете, сударь!

Тотчас же кинулись их разнимать. Раздались возгласы:

– Полно, господа! Господа!

– Господин непременный секретарь, уймитесь!

– Господин де ла Бесьер, эта ссора недостойна ни вас, ни этих стен!

Все достопочтенное собрание впало в состояние такого лихорадочного возбуждения, которое совершенно не вязалось с обликом Бессмертия. Один лишь великий Лустало, казалось, ничего не видел и не слышал, упорно погружая свое перо в табакерку.

Г-н Ипполит Патар, привстав на цыпочки, высоко задрав голову и буравя маленькими глазками старика Реймона, вопил:

– Он окончательно утомил нас этим своим огнем святого Эльма![25]Этим Элифасом – Кукишем-с-маслом! Тайбуром-Самодуром! Боригоновым ослом[26]!

Перед этой остротой, столь же неистовой, сколь и неуместной в устах непременного секретаря Французской Академии, г-н Реймон де ла Бесьер сохранил все свое хладнокровие.

– Господин непременный секретарь, – сказал он, – я не солгал ни разу за всю свою жизнь и не собираюсь учиться этому в моем нынешнем возрасте. Не далее, как вчера, перед торжественным заседанием я сам видел, как вы поцеловали ручку своего зонтика!

Г-н Ипполит Патар буквально взвился в воздух, и понадобились усилия всех собравшихся, чтобы вернуть его на землю и удержать от оскорбления действием, которому он готов был подвергнуть престарелого египтолога. При этом Патар верещал:

– Мой зонтик! Мой зонтик! Да я вам даже упоминать запрещаю о моем зонтике!

Но г-н Реймон де ла Бесьер заставил его умолкнуть, всего лишь указав трагическим жестом на Заколдованное кресло:

– Раз вы не фетишист, то сядьте туда, если осмелитесь!

Г-н Ипполит Патар буркнул на это:

– Сяду, коли захочу! Я ни от кого не намерен получать указания. И вообще, господа, позвольте напомнить, что час, назначенный для голосования, пробил пять минут назад!

Моментально восстановив свое достоинство, он первым отправился на свое место. Тем не менее, прежде чем он достиг его, за ним по пятам проследовало несколько иронических усмешек.

Он заметил их. Когда все расселись, готовясь к заседанию, и пресловутое кресло, таким образом, осталось пустовать, он изрек весьма натянутым и чопорным тоном:

– Правила не возбраняют коллеге, пожелавшему занять кресло монсеньора д’Абвиля, сделать это.

Никто не шевельнулся. Но среди академиков все-таки отыскался один, обладавший большей находчивостью, чем остальные, и сумевший успокоить совесть всех присутствующих следующим соображением:

– Лучше пока не занимать кресло из уважения к памяти покойного монсеньора д’Абвиля.

В первом же туре голосования Мартен Латуш, единственный кандидат, был избран единогласно.

Только тогда г-н Ипполит Патар вскрыл свою почту и испытал великую радость, которая разом его утешила: никаких известий от Мартена Латуша не поступило. Патар смиренно принял от Академии чрезвычайное поручение: лично известить новоиспеченного академика о счастливом событии.

Такого еще не бывало.

– Что же вы ему скажете? – спросил г-н канцлер у г-на непременного секретаря.

Г-н непременный секретарь, у которого слегка мутилось в голове от всех этих событий, рассеянно ответил:

– А что я, по-вашему, должен ему сказать? Скажу: «Мужайтесь, друг мой…»

Вот так и случилось, что вечером того же дня, часов около десяти, некая тень, принимавшая, казалось, огромные предосторожности, чтобы никто за ней не следил, проскользнула по пустынным тротуарам старой площади Дофина и остановилась наконец перед невысоким домиком, чей дверной молоток отозвался на это прибытие довольно зловещим стуком в ночной тиши.

Глава III. Шагающий ящик

Господин Ипполит Патар никогда не выходил из дому после ужина. Он не знал, что такое прогуляться поздно вечером или ночью. Но он слышал и читал в газетах, что это очень опасно. Когда он думал о ночном Париже, ему представлялись темные извилистые улицы, кое-где и кое-как освещенные тусклыми фонарями, сторонясь которых, то там, то сям крадутся подозрительные типы, подстерегая мирного обывателя, – совсем как во времена Людовика XV.

Но этой ночью Ипполит Патар, безвыездно проживавший на улице Бюси, в маленькой квартирке, покинуть которую его не заставили бы ни чей-то литературный триумф, ни какое-либо другое событие из жизни Академии, пробирался на тихую площадь Дофина по пустынным набережным, древним узким улочкам и особо опасному Новому мосту. Никакой разницы между тем, что рисовало ему воображение, и тем, что он наблюдал теперь в реальной действительности, он не обнаруживал.

Короче, ему было очень страшно.

Он боялся грабителей.

Но еще больше – журналистов.

Он буквально трепетал при мысли, что какой-нибудь газетчик увидит и узнает его, г-на непременного секретаря, предпринявшего ночное путешествие в поисках недавно избранного академика Мартена Латуша. Поэтому он предпочел выполнить свое исключительной важности поручение в спасительном ночном мраке, нежели среди бела дня.

К тому же в эту ночь Ипполит Патар беспокоился не столько о том, чтобы скорее сообщить Мартену Латушу о его избрании в Академию (в чем тот мог и не сомневаться), сколько о том, чтобы лично выяснить у Латуша, правда ли, что он снял свою кандидатуру и отказывается от кресла м-ра д’Абвиля? Ибо такова была версия вечерних газет.

Окажись это правдой, положение Французской Академии стало бы ужасным…

И, пожалуй, смешным.

Г-н Ипполит Патар не колебался ни минуты. Прочитав после ужина тревожную новость, он сразу же надел шляпу, взял зонтик и вышел на улицу.

На совершенно черную улицу…

Теперь он дрожал на площади Дофина перед домом Мартена Латуша, ухватившись за дверной молоток.

Молоток стукнул еще раз, но дверь не открылась…

Вдруг г-ну непременному секретарю совершенно явственно почудилась слева от себя, в неверном свете уличного фонаря какая-то тень – странная, загадочная, необъяснимая.

Он воочию увидел шагающий ящик.

Да, квадратный ящик с маленькими ножками, который, быстро перебирая ими, бесшумно убегал куда-то в ночь.

Поверх ящика ничего не было – во всяком случае, г-н Патар ничего не заметил. И, однако, – шагающий ящик! Ночью! На площади Дофина! Г-н непременный секретарь неистово забарабанил в дверь. Ни под какими угрозами он не осмелился бы взглянуть в ту сторону, куда удалилось это опасное видение.

В двери жилища Мартена Латуша наконец открылось смотровое окошечко. Блеснул луч света и ударил прямо в лицо г-ну непременному секретарю.

– Вы кто такой? Чего надо? – спросил грубый голос.

– Я… Ипполит Патар…

– Патар?

– Непременный секретарь Французской Академии…

При слове «Академия» окошечко со стуком захлопнулось, и г-н непременный секретарь снова остался в одиночестве на безмолвной площади.

Внезапно, на сей раз справа от себя, он опять заметил тень шагающего ящика. Холодный пот заструился по худым щекам чрезвычайного посланца прославленного Братства. Но к чести г-на Ипполита Патара мы должны отметить: волнение, готовое охватить его в эту ужасную минуту, в меньшей степени было вызвано невероятным зрелищем шагающего ящика и боязнью ограбления, нежели тем оскорблением, которое только что нанесли Академии в лице ее непременного секретаря.

Ящик, неожиданно появившись, столь же быстро исчез.

Изнемогая, несчастный стал озираться по сторонам затравленным взглядом.

Ах, эта старая, старая площадь с неровными, уступчатыми тротуарами, угрюмыми фасадами и огромными, словно прорубленными в них окнами, черные голые стекла которых, кажется, понапрасну держат взаперти сквозняки пустых комнат, покинутых людьми давным-давно, не счесть сколько лет тому назад…

Слезящиеся глаза г-на Ипполита Патара на какой-то миг устремились поверх острых крыш к небосводу, загроможденному тяжелыми тучами, потом снова спустились к земле, чтобы успеть увидеть в пространстве, простирающемся до Дворца правосудия и озаренном коротким проблеском лунного света, шагающий ящик.

На самом деле ящик не шагал, а бежал – со всех своих ножек – в сторону Часовой башни.

Это было черт знает что! Какая-то дьявольщина!

Бедняга в отчаянии вцепился обеими руками в ручку своего зонтика.

И вдруг подскочил от неожиданности.

Позади него что-то загрохотало…

Чей-то гневный голос…

– Опять ты! Опять ты! Вот я тебя сейчас взгрею!

Г-н Ипполит Патар вжался в стену, обессиленный, на подгибающихся ногах, не способный испустить даже слабый вскрик. Над его головой взметнулась какая-то палка, видимо, ручка от метлы…

Он закрыл глаза, принося свою жизнь в жертву Академии.

И снова открыл их, удивляясь, что все еще жив. Ручка от метлы, вращаясь в воздухе, удалялась, сопровождаемая шумом развевающихся юбок и стуком калош по тротуару.

Выходит, эта метла, эти крики, угрозы предназначались вовсе не ему? Он перевел дух.

Но откуда взялось новое видение?

Г-н Патар обернулся. Дверь позади него была приоткрыта. Он толкнул ее и вошел в какой-то коридор, ведущий во внутренний дворик, где, казалось, все сквозняки назначили друг другу свидание. Он очутился в доме Мартена Латуша.

Задолго до того г-н Патар навел справки. Он знал, что Мартен Латуш – старый холостяк, которого ничто на свете, кроме музыки, не интересовало. Жил он со старой экономкой, которую терпеть не мог. Экономка эта была сущим тираном, и о ней говорили, что она изрядно портит жизнь бедняге. Но зато она была ему так предана, что и выразить нельзя, и, когда тот хорошо себя вел, баловала его, как ребенка.

Мартен Латуш переносил эту преданность с кротостью мученика. Ведь и великий Жан-Жак Руссо познал испытания подобного рода, что, однако, не помешало ему создать «Новую Элоизу». Вот и Мартен Латуш, несмотря на ненависть своей Бабетты к духовым инструментам и вообще ко всему, из чего можно извлечь мелодию, умудрился с большой дотошностью написать пять томов «Истории музыки», удостоившейся во Французской Академии самых высоких похвал.

Г-н Ипполит Патар остановился в коридоре перед самым выходом во дворик, уверенный, что только что сподобился видеть и слышать ту самую жуткую Бабетту.

Он имел все основания полагать, что она скоро вернется.

Обуреваемый этими предчувствиями, он стоял ни жив ни мертв, не решаясь кликнуть хозяина из страха разбудить сердитых соседей, равно как и спуститься во двор, чтобы ненароком не свернуть себе шею в потемках.

Впрочем, терпение г-на непременного секретаря вскоре было вознаграждено. Снова послышался стук калош, и входная дверь с грохотом затворилась.

И сразу же какая-то черная масса наткнулась в темноте на робкого посетителя.

– Кто тут?

– Это я… Ипполит Патар… из Академии, непременный секретарь… – отозвался дрожащий голос.

О, Ришельё!

– Чего вам надо?

– Господина Мартена Латуша.

– Нету его здесь. Ну да ладно уж, входите, скажу вам кое-что, так и быть.

Г-на Ипполита Патара втолкнули через открывшуюся под сводом дверь в какое-то помещение.

Бедный непременный секретарь заметил при свете коптилки, стоявшей на грубо сколоченном столе из некрашеного дерева, целую батарею кухонной утвари у стены и догадался, что попал на кухню.

Позади него хлопнула дверь, а впереди возник чудовищный живот, покрытый клетчатым фартуком, и два кулака, упершихся в необъятные бедра, причем один из этих могучих кулаков все еще сжимал ручку метлы.

Поверх всего этого из темноты прогремел хриплый голос, навстречу которому г-н Ипполит Патар не осмеливался поднять глаза:

– Так вы его убить хотите?

Фразу произнесли со своеобразным аверонским выговором, поскольку и Бабетта, и Мартен Латуш были родом из Родеза в Авероне.

Г-н Патар не ответил, но вострепетал.

Голос повторил:

– Ну-ка, скажите, господин Непременник, вы его убить хотите?

«Господин Непременник» энергично замотал головой в знак отрицания.

– Нет, – наконец осмелился он вымолвить, – нет, сударыня, я не хочу его убивать… Но мне очень нужно с ним повидаться.

– Ну ладно, господин Непременник, вы его увидите… В общем-то, вы похожи на честного человека, чего уж там… Ладно, вы его увидите, тут он. Только для начала мне надо сообщить вам кое-что… Для того я и затащила вас в свое хозяйство, уж извините.

Отбросив наконец ручку от метлы, грозная Бабетта поманила г-на Ипполита Патара в угол к окну, где для каждого из них нашлось по стулу. Но, прежде чем усесться, Бабетта спрятала светильник за камином, и уголок, куда она затащила «господина Непременника», погрузился в кромешную тьму. Она вернулась на свое место и слегка приотворила один из внутренних ставней, закрывавших окно. Сквозь прутья оконной решетки просочилась малая толика мутного света от одинокого уличного фонаря напротив и мягко осветила лицо Бабетты.

Г-н непременный секретарь теперь рассмотрел это лицо и немного успокоился, поскольку все предосторожности, принятые старой служанкой, не могли не заинтриговать его, а отчасти и встревожить. Это лицо, при определенных обстоятельствах неизбежно вызывавшее опасения, в данную минуту выражало какую-то сострадательную мягкость и в целом располагало к доверию.

– Господин Непременник, – начала Бабетта, усаживаясь напротив академика, – вы моим повадкам не очень-то удивляйтесь. Я вас сюда, в самую темень затем посадила, что мне надо подстеречь этих игрецов… Но сейчас не о том речь… сейчас я вам хочу сказать кое-что… – В ее хриплом голосе послышались слезы. – Вы что, убить его хотите?

При этих словах Бабетта взяла своими ручищами руку г-на Ипполита Патара, и он не отнял ее, странно взволнованный этим печальным южным выговором, который, казалось, достигал самого сердца, завернув по пути в Аверон.

– Послушайте, – продолжала Бабетта, – я вас прошу, господин Непременник, я вас от всей души прошу, ответьте мне по чести да по совести, как судьи говорят: сами-то вы верите, что те двое попросту взяли да померли? Отвечайте, господин Непременник!

От этого вопроса, который он никак не ожидал, г-н Непременник почувствовал легкую дурноту. Но после некоторого молчания, наверняка показавшегося Бабетте весьма торжественным, он произнес окрепшим голосом:

– По чести и по совести… да. Я считаю, что обе эти смерти вполне естественны.

Воцарилось молчание.

– Господин Непременник, – послышался серьезный голос Бабетты, – вы, может, мало подумали?

– Сударыня, врачи утверждают…

– Врачи частенько ошибаются, сударь. По правде, я и сама это видела. Подумайте-ка об этом еще разок, господин Непременник. Вот что я вам скажу: этак запросто не помирают – вот так враз, на одном и том же месте, говоря одни и те же слова, оба, один через пару недель после другого – без того, чтобы это кто-то не подстроил! Неспроста это, ох неспроста!

В своей речи, более выразительной, чем правильной, Бабетта сумела восхитительно точно обрисовать ситуацию. Г-н непременный секретарь был сражен.

– Так вы полагаете… – залепетал он.

– Я полагаю, – оборвала собеседника Бабетта, – что этот Элифас или как его там – грязный колдун! Обещал ведь, что отомстит, вот и отомстил – перетравил их всех… А отраву, должно, в письма подсыпал. Вы что, не верите мне? По-вашему, не так все было? Да послушайте же вы меня, господин Непременник, хорошенько послушайте! Может, тут чего другое… Скажите мне опять по чести да по совести: если мой хозяин станет у вас читать это свое похвальное слово, как те двое, – и вдруг помрет, а? Что тогда? Снова заявите, что это естественно?

– Нет! – без колебаний воскликнул г-н Ипполит Патар.

– По чести и по совести?

– По чести и по совести!

– Ну так вот, господин Непременник, я не хочу, чтобы он помер!

– Он не умрет, сударыня!

– То же самое говорил моему хозяину этот… Максим д’Ольнэ… а сам помер!

– Из этого не следует, однако, что и господин Латуш…

– Бог его ведает! Уж я-то точно запретила хозяину туда являться, в эту вашу Академию…

– Но он в нее избран, сударыня!

– Знать ничего не знаю! Раз не придет – значит, и не избран. Я и всем газетчикам, которые сюда нагрянули, то же самое объявила. Так что придется держать слово. Не явится он, точно вам говорю.

– Как не явится? Но у нас письма от него…

– Это без толку. После того письма, которое он вам вчера написал, никто и слова поперек не молвит. Он его при мне писал, вы его, небось, уже получили нынче утром? Он мне сам его читал. Там про то, что не пойдет он в Академию…

– Клянусь вам, сударыня, я не получал такое письмо! – вскричал г-н Ипполит Патар.

Бабетта, обдумывая услышанное, некоторое время молчала. Потом решительно заявила:

– Я верю вам, господин Непременник.

– Почта, – как бы оправдываясь, начал г-н Патар, – порой работает неважно…

– Нет, – со вздохом отвечала Бабетта, – нет, господин Непременник. Не то! Вы потому его не получили, письмо это, что он его попросту не отправил! – Она снова вздохнула. – Он так в нее хотел, в вашу Академию! – И грозная Бабетта заплакала, причитая: – Ох, принесет она ему несчастье! Ох, принесет! Я все время вот о чем думаю… – продолжала она сквозь слезы. – Предчувствие у меня такое, а оно, знаете ли, не обманывает… Сами рассудите, господин Непременник, ведь неспроста это будет, коли мой хозяин помрет, как те двое. Правда? Так не дайте же ему помереть, не заставляйте его слово похвальное читать, как остальных!

– Но это невозможно! – возразил г-н Патар, глаза которого тоже увлажнились. – Совершенно немыслимо! Кто-то обязательно должен произнести речь в честь монсеньора д’Абвиля.

– Мне-то что, – всхлипывала Бабетта, – мне-то все равно. А вот он, бедняга, только о том и думает, как бы получше его написать, это похвальное слово вашему д’Абвилю! Злости в г-не Латуше ни на грош нету! Ох, доконает оно его, это похвальное слово! Да разве хозяина что-то остановит? Ему лишь бы в Академию вашу попасть! Но у меня предчувствие, говорю вам…

– Напрасно вы…

– Тсс! Тише! – приложила палец к губам Бабетта, внезапно прервав свои причитания.

Она яростно уставилась на тротуар под окнами. Г-н непременный секретарь проследил за ее взглядом и заметил прямо под фонарем напротив дома шагающий ящик! Только теперь кроме маленьких ножек у него была еще и голова! Странная голова – лохматая, заросшая дикой бородой, она едва виднелась из-за огромного ящика.

– Шарманщик, – прошептал г-н Ипполит Патар.

– Игрец, – тихонько выдохнула Бабетта, для которой все уличные музыканты были «игрецами». – Ей-богу, тот самый! Вернулся! Думает, что мы уже спим. Да тише вы, не возитесь! – Она так разволновалась, что стало слышно, как колотится ее сердце. – Поглядим сейчас, что он затевает, – пробормотала она сквозь зубы.

Тем временем шагающий ящик никуда не шагал. Его лохматая и бородатая голова неотрывно смотрела прямо в сторону г-на Патара и Бабетты, но, конечно, не видела их. Голова эта была покрыта столь буйной растительностью, что невозможно было различить ни одной черты лица. Выделялись лишь глаза – живые и проницательные.

Г-н Ипполит Патар подумал про себя: «Где-то я их уже видел, эти глаза». Он встревожился еще больше, хотя для этого уже не требовались никакие новые события. Обстоятельства сами по себе были пугающими, ненадежными и таинственными, а тут еще угол темной кухни с зарешеченными окнами да речи старой служанки, растревожившие ему сердце. Все правда, все правда! Он сгоряча ответил, что обе смерти естественны. А вдруг этот третий тоже умрет? Какая ответственность падет тогда на него, непременного секретаря! Не говоря уже об угрызениях совести…

Сердце г-на Патара застучало так же сильно, как и у суеверной Бабетты.

Но что все-таки делала на пустынном тротуаре эта лохмато-бородатая голова, торчащая из-за шарманки? Почему еще совсем недавно этот ящик так странно вышагивал, то показываясь, то исчезая, и зачем вернулся, после того как был изгнан? Ведь очевидно же, что именно за ним недавно гналась старая Бабетта со всеми пылом и скоростью, доступными ее калошам. С какой целью этот ящик возвратился под фонарь? Чего ради он торчит там со своей дремучей бородой и таращится на них маленькими моргающими глазками?

«Поглядим сейчас, что он затевает», – сказала Бабетта. Но он ничего не затевал, только смотрел.

– Погодите! – прошептала служанка. – Погодите!

С тысячей предосторожностей она стала прокрадываться к выходу из кухни, по-видимому, решив возобновить охоту. Ах, какая она все-таки храбрая, не взирая на свои страхи!

На какое-то мгновение г-н непременный секретарь отвел глаза от неподвижного ящика, чтобы последить за продвижением Бабетты. Но когда снова выглянул на улицу, ящик внезапно исчез.

– Ох, – выдохнул он. – Его уже нет. Ушел.

Бабетта вернулась к окну и тоже посмотрела наружу.

– Нету! – простонала она. – Я из-за него тут со страху помру! Ну, попадись он мне, уж я ему бородищу-то повыдергаю!

– А что ему нужно? – растерянно пробормотал г-н непременный секретарь.

– Про это вы сами у него и спросите, господин Непременник! Сами и спросите! Только не дает он к себе подойти – прямо как привидение. Да и боюсь я… Я ведь, знаете, из Родеза, а у нас там всем известно, что игрецы – не к добру.

– Ах! – воскликнул г-н Непременник, прикасаясь к ручке своего зонтика. – Почему?

Бабетта, перекрестившись, чуть слышно прошептала:

– Хромуша…

– Что? Какая хромуша?

– Не какая, а какой. Этот Хромуша набрал игрецов и велел им играть музыку на улице, чтоб никто не слышал, как он с дружками убивает бедного господина Фюальдеса[27]. Это же все знают. Так-то вот, господин Непременник.

– Да-да, я наслышан. Как же, дело Фюальдеса! Но я что-то не вижу…

– Не видите? Так вы послушайте! Слышите?

В трагическом порыве Бабетта бросилась к окну и приникла к нему, прислушиваясь к чему-то, пока не достигшему ушей г-на Ипполита Патара, что не помешало ему прийти в величайшее возбуждение. Он вскочил.

– Сейчас же отведите меня к господину Латушу, вашему хозяину, – потребовал он, силясь проявить весь свой авторитет. – Немедля!

Но Бабетта снова рухнула на стул.

– Я, похоже, рехнулась, – пролепетала она. – Мне почудилось… хотя нет, быть того не может… Вы ничего не слыхали, господин Непременник?

– Нет, ничего… Совсем ничего.

– Да уж… Этак и с ума недолго сойти, с игрецом этим. Ишь ведь, повадился, крутится тут все время…

– Что значит – все время?

– То и значит. Бывало, днем, когда меньше всего ждешь, глядь – а он во дворе. Я за ним… А он уж на лестнице, или за дверью, или еще где… Ему ведь все одно, лишь бы спрятаться со своим ящиком, с музыкой этой… А ночью под окнами шляется.

– Да, действительно, в этом есть что-то неестественное, – промямлил г-н непременный секретарь.

– Вот видите, сударь! Это вы сами сказали, я вас за язык не тянула!

– И давно он здесь бродит?

– Да почитай уж месяца три.

– Неужели так долго?

– Ох, и не говорите! Иногда, правда, целыми неделями пропадает… Погодите-ка, первый раз я его увидала аккурат в тот день, когда…

Бабетта вдруг осеклась.

– Ну же, – подбодрил г-н непременный секретарь, удивленный ее внезапным молчанием.

Старая служанка прошептала:

– Есть кой-чего, о чем мне и говорить-то не велено. Но я, господин Непременник, все равно скажу. Так вот, игрец этот первый раз к нам заявился, когда господин Латуш выставился в вашу Академию. Уж как я его отговаривала! Не надо, дескать, дурной это знак. А тут и те двое померли. Да куда там! Всякий раз, как он об этой Академии упоминал, тут игрец крутился. Нет-нет, неспроста это! Только вот всего-то я вам сказать не могу…

И она энергично затрясла головой.

Г-н Патар был крайне заинтригован. Он вновь уселся на стул. Бабетта говорила теперь, словно обращаясь к самой себе.

– Я, бывало, сама с собой рассуждаю. Полно, твержу себе, что за мысли такие? Только у нас в Родезе, знаете, в мое время, ежели видели игреца, то крестились, а ребятишки камнями в него кидались, он и убегал. Но этот-то все время тут крутится… – задумчиво добавила она.

– Вы сказали, что о чем-то не можете говорить, – вкрадчиво промолвил г-н Патар. – Это как-то связано с… игрецами? Или еще с чем-то?

– Да только с ними все и связано, с игрецами этими, будь они прокляты!

Бабетта опять затрясла головой, словно отгоняя навязчивое желание выговориться. И чем больше она это делала, тем сильнее г-ну Патару хотелось, чтобы она заговорила.

Наконец он решил действовать напролом.

– Вообще-то, – начал он, – не исключено, что эти смерти не столь естественны, как могло показаться… Если вам что-то известно, сударыня, то впоследствии… если что-то случится… вы будете в этом повинны гораздо больше, чем мы, уж поверьте мне.

Бабетта молитвенно сложила руки.

– Я Господом нашим поклялась, – прошептала она.

Г-н Патар выпрямился во весь рост.

– Что ж, сударыня, дело ваше, тогда проводите меня к вашему хозяину.

Бабетта подскочила.

– Выходит, все кончено?

– Что именно? – несколько сурово спросил г-н непременный секретарь.

– Я спрашиваю: все кончено? Вы его выбрали в вашу Академию, и он там теперь будет читать похвалу вашему монсеньору д’Абвилю?

– Да, сударыня, разумеется.

– Читать ее при всем народе?

– Безусловно.

– Как те двое?

– Как те двое? Но так положено!

При этих словах голос г-на непременного секретаря уже немного утратил суровость и даже слегка дрожал.

– Ну вот что я вам скажу, – спокойно произнесла Бабетта. – Вы убийцы! – Она размашисто перекрестилась и продолжала: – Но я не позволю убить господина Латуша. Я его спасу, несмотря ни на что… несмотря на него самого… несмотря на мою клятву… Сядьте, господин Непременник, я вам все выложу, как на духу. – Она рухнула на колени. – Я спасением души поклялась, и вот… от клятвы своей отступаюсь. Но Господь в моем сердце как по книге читает, уж Он простит меня. Слушайте же, что тогда случилось…

Г-н Патар жадно слушал Бабетту, рассеянно поглядывая на улицу через приоткрытый ставень. Он увидел, что «игрец» вернулся и теперь уставился своими моргающими глазками куда-то вверх, примерно на уровень второго этажа, много выше головы г-на Патара. Г-н непременный секретарь вздрогнул. Тем не менее, он сохранил самообладание, чтобы ни одним резким движением не выдать Бабетте, будто на улице что-то происходит. Ее рассказ, таким образом, не был прерван.

Стоя на коленях, сама она ничего не могла увидеть, да и не пыталась. Она говорила, не останавливаясь и горестно вздыхая, как на исповеди. Словно спешила избавиться от тяжести, обременявшей ее совесть.

– Так случилось, что через два дня после того, как вы не захотели взять моего хозяина в вашу Академию, потому как выбрали на это место господина Мортимара, а потом господина д’Ольнэ… Ну вот, однажды после полудня мне надо было отлучиться из дому, я о том и хозяина предупредила, а сама чего-то не пошла, и господин Латуш о том не знал. И вижу, как приходит к хозяину какой-то человек, и они заперлись вдвоем. Он дорогу на лестницу сам отыскал, но я его раньше не видала никогда. А минут через пять – другой господин, тоже незнакомый. Быстренько так пробрался наверх, словно боялся, что его приметят. Слышу только, стучится в дверь библиотеки. Дверь сразу же открылась, и стало их там трое, в библиотеке: господин Латуш и с ним двое чужих.

Час или два прошло, а библиотека-то прямо над моей кухней… Что меня больше всего удивило – я даже не слышала, как они там ходят. Ну ничегошеньки было не слыхать! Сильно меня это озадачило, а я, признаюсь вам, страх какая любопытная! Господин Латуш ведь мне не сказал, что к нему придут. Вот я и поднялась наверх и под дверью слушаю. Да только ничего было не разобрать. Ей-богу, я стучалась, но никто не отозвался. Тогда я приоткрыла дверь, а внутри никого! Там, кроме входной, есть еще одна дверь в маленький кабинет. В библиотеку-то я вошла, а в маленьком кабинете не бывала сроду. Хозяин мой никогда там никого не принимал и меня не пускал – это у него прямо болезнь какая-то, меня туда не пускать. Он там все пишет чего-то и не желает, чтоб его беспокоили. Ну и сидит там, как в могиле. Он мне во многом уступает, если я рассудительно попрошу, а вот в маленький кабинет – ни ногой. Ключ себе заказал особый, чтобы ни я, значит, ни кто другой в тот кабинет попасть не мог. Мне, бывало, говорит: «Этот уголок только мой, Бабетта, а тебе, чтобы мыть да скрести, и остального хватает».

Заперся он внутри с чужими этими, которых я отродясь не видала, и стала я тогда прислушиваться через дверь, что там у них творится, о чем говорят. Только беседовали они тихо-тихо, и я все злилась, что ничего не разберу. Вдруг мне показалось, что, вроде, у них спор какой вышел. Хозяин мой голос-то возвысил и говорит… я это явственно услыхала: «Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!» Вот чего я услыхала! Своими собственными ушами. Да только это и все. Я от этого еще и в себя-то прийти не успела, как тут вдруг дверь отворилась, и те, чужие, кинулись на меня. Хозяин-то как закричит: «Не делайте ей больно! Я за нее ручаюсь». А сам ко мне подошел и говорит: «Я, Бабетта, не стану тебя ни о чем спрашивать, слышала ты что-нибудь или нет. Но ты поклянешься сейчас на коленях Господом нашим, что никому, ни единой душе не расскажешь, что видела и слышала! Я-то ведь поверил, что ты ушла, стало быть, ты и не могла видеть, как ко мне приходили. Запомни, ты не знаешь этих господ. Поклянись в этом, Бабетта».

Тут я глянула на своего хозяина, и, доложу вам, никогда не видала у него такого лица. Он всегда такой ласковый, позволял мне делать все, чего захочу, слова поперек не скажет! А тут его от гнева аж не узнать, так изменился. И те двое, чужие, тоже нагнулись надо мной, и лица такие… угрожающие! Пала я тут на колени и поклялась во всем, что они меня заставляли. Потом те двое ушли, а я к себе в кухню спустилась ни жива ни мертва… А как глянула в окошко посмотреть, что те двое точно уходят, в первый раз и приметила… игреца! Вон там он стоял, где и сейчас. Я себя крестным знамением осенила: ну все, пришла беда – отворяй ворота…

Г-н непременный секретарь, во все уши слушая исповедь старой Бабетты, по-прежнему не спускал глаз с «игреца». И был немало удивлен, видя, как тот, высунувшись из-за своего ящика, подает кому-то загадочные знаки… Наконец шагающий ящик – уже в который раз за эту ночь – скрылся в темноте.

– Закончила я, – сказала Бабетта. – Пришла беда – отворяй ворота…

– А этих людей, – спросил г-н Патар, которого исповедь старой служанки встревожила сверх всякой меры, – вы потом когда-нибудь еще встречали?

– Одного-то из них я уж точно никогда больше не встречала, господин Непременник. Потому как помер он. А вот фотографию его в газетах видела. Это был тот самый господин Мортимар.

Г-н Непременник подскочил, будто ужаленный. Он никак не ожидал такое услышать!

– Мортимар?! А другой?

– Другой-то? И его фотографию в газетах печатали. Господин д’Ольнэ это был, вот кто!

– Д’Ольнэ! А с ним вы еще встречались?

– С этим-то? Как же, встречалась… Приходил сюда намедни… как раз перед тем, как помереть, господин Непременник.

– Накануне своей смерти? Позавчера?

– Точно позавчера. Ох, постойте, я же вам не все рассказала! А надо бы! Он ведь явился сразу после того, как я игреца во дворе увидала! Этот-то, лишь меня завидел, сразу дал деру. Я тут же подумала: не к добру это, ох не к добру. Дурной знак! Мне еще двоюродная бабушка моя всегда советовала: «Бабетта, держись от этих игрецов подальше». А эта бабушка моя, господин Непременник, до древних лет дожила, и уж она-то знала, что говорит! Она и жила-то как раз напротив того дома… это у нас там, в Родезе… где в ту ночь Хромуша сгубил бедного господина Фюальдеса. И она своими ушами слыхала ту злодейскую музыку, которую игрецы да шарманщики под окнами крутили. А Хромуша с Бастидом да дружки их резали в то время на столе горло бедняге… Это, сударь, такая музыка, что на всю жизнь у нее в ушах осталась. Старушка-то покойница мне ее не единожды певала, да только тихо-тихо и так, чтобы никого поблизости не было…

Бабетта вдруг встала, двигаясь, как заведенная, уставившись в окно остекленевшими глазами. Ее лицо, слабо освещенное тусклым красноватым светом уличного фонаря, выразило самый неописуемый ужас, а вытянутая рука указывала куда-то наружу, откуда доносилась тихая музыка – старинный танец, медленный, тягучий, бесконечно грустный ритурнель.

– Она это! – прохрипела Бабетта. – Она! Та самая музыка! Слышите? Та самая!

Глава IV. Мартен Латуш

Тотчас же сверху, из комнаты, находившейся над кухней, донесся сильнейший грохот, стук падающей мебели, словно там разыгралось настоящее сражение. Потолок содрогнулся.

Бабетта завопила:

– Его убивают! На помощь!

Подскочив к очагу, она схватила увесистую кочергу, ринулась вон из кухни, протопала по коридору и понеслась вверх по лестнице, перескакивая через ступеньки.

Г-н Патар прошептал:

– О Боже!..

И остался на месте, подавленный ужасом, оглушенный стуком в висках, парализованный невероятностью всего происходящего, в то время как на улице по-прежнему крутился этот проклятый ритурнель – банальный, старомодный мотивчик; но при этом такая угроза звучала в его навязчивом ритме: воистину это была дьявольская музыка – сообщница какого-то нового преступления, предназначенная для того, чтобы заглушать вопли несчастного, которому режут глотку… Она пронизывала все существо трепещущего непременного секретаря: от ушей, в которых умерли все прочие звуки, до его закоченевшего сердца.

Он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание.

Лишь внезапный стыд за собственное малодушие, настигший его на краю темной бездны, удержал г-на Патара от падения в пустоту, где теряется человеческая душа, охваченная слабостью.

Он вспомнил вдруг, что был когда-то непременным секретарем самого Бессмертия, и отчаянно решился (уже во второй раз за этот переполненный событиями вечер) принести на его алтарь свою жалкую жизнь. И он беззаветно отдался могучему физическому и духовному порыву, который повел его несколькими секундами позже, вооруженного зонтиком (в правой руке) и каминными щипцами (в левой), на приступ второго этажа, где Бабетта выламывала ударами кочерги дверь, – та, впрочем, открылась сама собой.

– Уж не спятила ли ты, моя милая Бабетта? – произнес несильный, но спокойный голос.

На пороге библиотеки стоял человек лет шестидесяти, седовласый, кудрявый, с красивой белой бородой, обрамлявшей его румяное и свежее лицо, на котором мягко лучились добрые глаза. В руках он держал лампу.

Это был Мартен Латуш.

Заметив между щипцами и зонтиком г-на Патара, он воскликнул:

– Как! Господин непременный секретарь, вы здесь? Что тут, в конце концов, происходит? – спросил он, почтительно поклонившись.

– Эх, сударь! – вскричала Бабетта, бросая свою кочергу. – Мы вас как раз о том же спрашиваем! Господи, да разве можно так шуметь? Мы уж невесть что подумали… что вас убивают! А тут еще игрец этот затеял свою фюальдесову музыку крутить… да прямо под окнами…

– Твой «игрец» поступит лучше всего, если отправится спать, – спокойно ответствовал Мартен Латуш, – да и ты тоже, добрая моя Бабетта. – И он добавил, обращаясь к г-ну Патару: – Господин непременный секретарь, мне было бы чрезвычайно любопытно узнать, чему я обязан высокой честью вашего посещения в столь поздний час.

Сказав это, Мартен Латуш избавил г-на Патара от его щипцов и впустил в библиотеку. Бабетта последовала за ними.

Войдя туда, она обшарила все углы. Однако мебель стояла на своих местах: столы, этажерки – все было в полном порядке.

– Да чего же это? Ведь не приснилось нам это с господином Непременником! Грохот стоял такой – можно было подумать, что тут дерутся или мебель таскают…

– Успокойся, милая Бабетта. Это я виноват – неловко опрокинул кресло в маленьком кабинете. А теперь пожелай нам спокойной ночи и ступай.

Бабетта подозрительно посмотрела на дверь маленького кабинета – ту самую заповедную дверь, которая никогда перед ней не открывалась, и вздохнула:

– И чего вы вечно там от меня прячетесь!

– Ступай, Бабетта!

– Говорили, что не хотите больше в Академию…

– Бабетта, изволь выйти вон!

– А сами-то…

– Бабетта!

– Письмо написали, а на почту и не снесли…

– Господин непременный секретарь, эта старая баба просто несносна!

– А чего вы в библиотеке запираетесь… да еще на два оборота?! И не отпираете, когда тут чуть дверь не выламывают.

– Что хочу, то и запираю! Кто тут хозяин, в конце концов?

– О том и не спорит никто. Пожалуйста, делайте себе, что пожелаете… глупости всякие. Мне-то что!

– Бабетта! С меня довольно!

– Впускайте себе на здоровье всяких там… невесть кого.

– Что?

– Я говорю – невесть кого… Из Академии этой…

– Бабетта! В Академии не бывает «невесть кого»!

– Ну, тех-то двоих, конечно, все теперь знают… да только потому, что они там померли!

Едва успела Бабетта произнести эти слова, как добряк Мартен Латуш схватил ее за горло и зашипел:

– Замолчи! – Впервые Мартен Латуш прибегнул к насильственным мерам против своей служанки. Впрочем, он тут же пожалел о своем поступке, устыдившись г-на Ипполита Патара, и стал извиняться: – Прошу у вас прощения, – пробормотал он, силясь унять охватившее его весьма заметное возбуждение, – но эта старая дуреха сегодня невыносима! У нее прямо-таки дар какой-то выводить меня из себя! Право, бывают минуты, когда и самый спокойный человек… Ах, женщин у нас воспитывают ужасным образом! Но присядьте же, господин непременный секретарь, прошу вас…

Мартен Латуш придвинул г-ну Патару кресло, обратив его спинкой к Бабетте. Поскольку уходить она не собиралась, он постарался не замечать ее присутствия. Но Бабетта сама о себе напомнила.

– Сударь, – заявила она вдруг, – раз вы сейчас со мной такое делали, то я ко всему буду готова, можете меня хоть до смерти убить. Но я все рассказала господину Непременнику.

Мартен Латуш стремительно обернулся к ней. В этот миг голова его была в тени, и г-н Патар не видел, какие чувства выражает его лицо, но заметил, что рука старого холостяка, которой тот ухватился за столешницу, заметно дрожала. Мартен Латуш переждал несколько мгновений, понадобившихся ему, чтобы овладеть собой, и спросил надтреснутым голосом:

– И что же вы рассказали господину непременному секретарю, Бабетта?

Впервые в присутствии г-на Патара он обратился к своей старой служанке на «вы», и тот расценил это как признак крайней серьезности сложившегося положения.

– Что господин Мортимар и господин д’Ольнэ к вам сюда приходили… Что вы запирались с ними в маленьком кабинете, перед тем как они померли в Академии, когда читали похвалу тому монсеньору.

– Вы клялись молчать, Бабетта.

– Да я и молчала… Я заговорила только потому, чтобы вас спасти, хозяин, чтобы вы не померли, как те, другие…

– Понятно, – произнес по-прежнему надтреснутый голос Мартена Латуша. – Что вы еще сообщили господину непременному секретарю?

– Передала то, что слышала, когда под дверью подслушивала.

– Ну так слушай меня внимательно, Бабетта, – начал Мартен Латуш, опять переходя на «ты» со служанкой, что вновь показалось важным знаком г-ну Патару. – Бабетта, я никогда не спрашивал тебя, что ты тогда услышала под дверью, так ведь?

– Так, хозяин.

– И ты поклялась забыть об этом. Я ведь не выпытывал у тебя, потому что считал это излишним. Но раз уж ты сама вспомнила об этом, то сейчас ты в точности повторишь мне все, что сказала господину непременному секретарю.

– Да вот, слово в слово. Сказала, что слышала ваш голос, и как вы крикнули: «Нет! Нет! Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!»

После того как Бабетта сделала свое признание, Мартен Латуш некоторое время молчал, словно обдумывая ее слова. Его рука больше не держалась за столешницу и потому стала не видна, равно как нельзя было рассмотреть и все остальное, поскольку он отодвинулся в самую густую тень. Тишина, воцарившаяся в этом старом доме, вдруг напугала г-на Патара так же сильно, как и недавний ритурнель «игреца» на улице. Сейчас музыка не доносилась. Вообще ничего не было слышно… и никого.

Наконец Мартен Латуш нарушил молчание:

– Ты уверена, Бабетта, что ничего больше не слышала и не рассказала?

– Ничего, хозяин!

– Я не стану еще раз требовать от тебя клятву, но это, впрочем, и бесполезно.

– Да ежели бы я еще чего слыхала, я бы уведомила господина Непременника, потому как вас хотела спасти, а раз я ему ничего такого не сказала, значит, и не слыхала ничего!

И тут Мартен Латуш, к великому изумлению и служанки, и г-на Патара, вдруг громко, добродушно и весело расхохотался. Подойдя к Бабетте, он потрепал ее по щеке.

– Ну полно, просто я хотел попугать тебя немного, старая дуреха! Ты славная девочка, я тебя очень люблю, но теперь мне нужно поговорить с господином непременным секретарем. Так что до завтра, Бабетта.

– До завтра, сударь! Храни вас Бог. А я свой христианский долг исполнила.

Она весьма церемонно поклонилась г-ну Патару и ушла, тщательно притворив за собой дверь библиотеки.

Мартен Латуш подождал, пока ее шаги не смолкнут на лестнице, потом обратился к г-ну Патару в несколько шутливом тоне:

– Ох уж эти старые служанки, сударь! Столько преданности, а порой и столько неудобства! Она, должно быть, наплела вам всяких ужасов. Она, знаете, и так на них несколько помешана, а тут еще две смерти в Академии… Это окончательно вывело ее из равновесия.

– Она заслуживает всяческого снисхождения, – заметил г-н Патар. – Ибо в Париже найдется немало людей, получивших гораздо лучшее образование, чем она, простушка, но тоже совершенно спятивших. Однако я счастлив узнать, дорогой коллега, что это плачевное событие, это досадное совпадение…

– О, сударь, что вы! Я вовсе не суеверен!

– Даже не будучи суеверным… – пробормотал бедняга Патар, глубоко взволнованный недавними криками и страхами Бабетты.

– Господин непременный секретарь, я, как вы сами только что слышали от моей сумасшедшей экономки, беседовал с господином д’Ольнэ накануне его смерти на этом вот самом месте. Могу вам заявить со всей откровенностью, что он очень тяжело переживал несвоевременную кончину господина Мортимара, случившуюся вскоре после угроз этого Элифаса. У господина д’Ольнэ было больное сердце, поэтому, когда он сам, как и Жан Мортимар, получил нелепое письмо, сочиненное, конечно же, каким-то мрачным шутником, он наверняка испытал мощное потрясение, хоть и скрыл его за показной храбростью. А при закупорке сосудов, знаете ли…

Г-н Патар встал. Грудь его расширилась, набирая воздух, и он испустил один из тех вздохов, которые возвращают жизнь ныряльщику, непомерно долго находившемуся под водой.

– Ах, господин Мартен Латуш! – воскликнул он. – Какое облегчение слышать эти слова! Не буду скрывать от вас, что после всех жутких историй вашей Бабетты я и сам начал сомневаться в прописных истинах, которые должны быть очевидны любому здравомыслящему человеку.

– Ну да! – добродушно усмехнулся Мартен Латуш. – Очень хорошо себе представляю – «игрецы»! Дело Фюальдеса. Мои встречи с господами Мортимаром и д’Ольнэ… их скоропостижная смерть… ужасные слова, произнесенные в таинственном маленьком кабинете, – и готово!

– Да-да! Все так и было, – подхватил г-н Ипполит Патар. – Я уж не знал, что и думать!

Тут Мартен Латуш схватил г-на непременного секретаря за руки в порыве внезапного доверия и дружбы.

– Господин непременный секретарь! Я умоляю вас лично посетить мой таинственный маленький кабинет. – Он улыбнулся и продолжил: – Я хочу, чтобы вы узнали все мои тайны… хочу доверить их вам. Ведь вы такой же старый холостяк, как и я… Вы меня поймете! А поняв, простите, а простив – улыбнетесь! – И Мартен Латуш, открыв дверь особым ключиком, с которым, по его же словам, никогда не расставался, ввел г-на непременного секретаря в таинственный маленький кабинет. – Вот она, моя пещера! – крикнул славный малый, захлопнув за собой дверь.

Они оказались в тесной каморке размером лишь в несколько квадратных метров. Ее окно было распахнуто, а на паркетном полу валялись в великом беспорядке перевернутое кресло, стол, бумаги и множество более мелких предметов. На маленьком пианино горела лампа, освещая развешанные по стенам весьма причудливые музыкальные инструменты. Г-н Ипполит Патар, оказавшись среди этих древностей, вытаращил глаза от изумления.

Что касается Мартена Латуша, то он, заперев дверь на ключ, быстро подошел к окну, выглянул наружу, потом закрыл и его.

– Похоже, он опять ушел! – вздохнул он. – Понял, наверное, что сегодня снова не получится. Признаться, он мне надоел, хотя меня трудно вывести из себя.

– О ком вы говорите? – встревожился успокоившийся было г-н Ипполит Патар.

– Да об «игреце», разумеется! Так его окрестила моя Бабетта. – Он спокойно поставил стол и кресло на ножки, потом улыбнулся г-ну непременному секретарю, чуть прищурив свои добрые глаза, и добавил вполголоса: – Видите ли, господин непременный секретарь, только здесь я по-настоящему чувствую себя дома! Здесь нет такого строгого порядка, как в других комнатах, но зато нога Бабетты ни разу сюда не ступала! Именно тут я прячу от нее свои музыкальные инструменты, всю мою коллекцию! О, стоит ей только пронюхать об этом, и она все тотчас бросит в огонь! Да-да! В огонь! И мою старинную северную лиру[28], и менестрелеву арфу[29], которая датируется, ни много ни мало, пятнадцатым веком! А мой набулон[30]! А мой псалтерион[31]! А моя гитерна[32]! Ах, господин непременный секретарь, вы видели мою гитерну? Взгляните же! А мой архилют[33]! А мою теорбу[34]? И все это – в огонь! В огонь! А мою мандору[35]? Вы видите мою гитерну? Знайте же: это самая древняя предшественница гитары. Вот! А Бабетта все это бросит в огонь! Да-да, сожжет, точно вам говорю! Ах! Ну почему она так не любит музыку?!

Мартен Латуш испустил вздох, едва не разорвавший сердце г-на Ипполита Патара.

– И все это, – продолжал старый меломан, – все это из-за того, что она с детства наслушалась всяких вздорных историй про Хромушу и Фюальдеса. Мы ведь с ней оба из Родеза, а там в дни нашей юности ни о чем другом и не говорили… Все про «игрецов», которые крутили свою музыку, пока убивали того беднягу! Так вот, Бабетта, господин непременный секретарь, с тех пор видеть спокойно не может музыкальный инструмент. Вы даже не представляете, каких уловок мне стоило доставить сюда все эти сокровища. Вот, полюбуйтесь! И как раз сейчас мне представился случай купить шарманку. Это только так называется – шарманка, а на самом деле это один из самых древних инструментов такого рода, настоящий орган! И ведь какая была удача – наткнуться на нее! Бедный малый, который молол на ней свои песенки, даже не подозревал, какая драгоценность у него в руках. Я встретил его на набережной возле Нового моста как-то вечером, часов около четырех. Малый попросил за нее сущие гроши, нищим и то больше подают… Но я порядочный человек, сударь, я предложил пятьсот франков за его старый ящик. Мы сразу ударили по рукам, вы же понимаете! Пятьсот франков! Для него это целое состояние! Для меня, впрочем, тоже. Я ведь вовсе не хотел обворовывать его, поэтому просто предложил все, что у меня было. Так что сейчас я, к слову сказать, почти законный владелец инструмента. Но нелепость моего положения в том, что я никак не вступлю во владение своей же собственностью! Разумеется, окончательно рассчитаться мы сможем лишь при условии, что Бабетта ни о чем не узнает. И ведь надо же! Прямо злой рок какой-то – она вечно торчит здесь, стоит ему прийти! То во дворе с ним столкнется, то на лестнице – всякий раз, когда мы думаем, что она ушла куда-нибудь. Она на беднягу настоящую охоту устроила! Еще слава богу, что малый достаточно проворен… Нынче вечером мы договорились, что, как только Бабетта ляжет спать, я втащу инструмент на веревке через окно прямо в маленький кабинет. И я уже залез на стол, чтобы спустить веревку, как тут… – вот незадача! – стол перевернулся, а затем и вы оба подоспели, крича, что меня убивают. Ну до чего же вы были забавны, господин непременный секретарь, с этим вашим зонтиком и каминными щипцами! Вид у вас был, конечно, весьма воинственный, но и комичный, тем не менее!

Мартен Латуш расхохотался. Смеялся и г-н Ипполит Патар – на этот раз от чистого сердца. Смеялся не только над тем, как выглядел в глазах Мартена Латуша, но и над своими собственными пустыми страхами перед шагающим ящиком.

«Вот как все, оказывается, просто разъяснилось! Да и могло ли быть иначе? Право же, случаются минуты, когда взрослый человек становится не рассудительнее, чем малое дитя, – думал г-н Патар. – Ах, как я был смешон, приняв всерьез все эти бабеттины россказни об “игрецах”!»

О, после стольких ужасных переживаний что это за дивный миг! Г-н Патар был искренне тронут участью старого холостяка Мартена Латуша, павшего жертвой – увы, не он один – тирании своей собственной старой служанки.

– Полно, не стоит слишком меня жалеть, – подал голос меломан. – Если бы у меня не было Бабетты, я бы скоро очутился на соломе со своими причудами! Мы ведь совсем не богаты, а я ради коллекции совершаю настоящие безумства. Бедная Бабетта вынуждена каждую полушку резать еще пополам, лишь бы хоть как-то свести концы с концами, и все из-за меня. Она заботится обо мне, как родная мать. Но, увы, она и слышать ничего не хочет о музыке!

Выговорив это, Мартен Латуш благоговейно провел рукой по своим обожаемым инструментам. А те будто только и ждали ласки его трепетных пальцев, чтобы всей своей нежной душой отозваться, застонать, заплакать вместе с хозяином…

– Вот так я их и ласкаю – нежно-нежно, нежно-нежно… Так нежно, что одни лишь мы знаем, о чем плачем! А порой… иногда… очень редко, когда мне удается услать Бабетту за покупками, я беру свою милую гитерну, на которую натянул самые старые струны, какие только сумел раздобыть! И играю на ней старинные мелодии, как заправский трубадур. Нет-нет! Я вовсе не несчастен, господин непременный секретарь. Верьте мне! К тому же, должен вам сказать: у меня ведь еще есть пианино! Уж на нем-то я играю когда угодно и что угодно: душещипательные арии, сладкозвучные увертюры, бравурные марши, – в полную силу, во весь голос! О-о, это совершенно волшебное пианино, и оно ничуть не тревожит Бабетту, когда она занята стиркой!

Тут Мартен Латуш подскочил к пианино и набросился на него с неистовой яростью, стремительно молотя пальцами по всей длине клавиатуры. Г-н Ипполит Патар, став свидетелем этого бурного натиска, приготовился к тому, что инструмент мощно отзовется. Но каково же было его изумление, когда в ответ на столь пылкие старания не послышалось ни единого звука! Это оказалось так называемое «немое» пианино, одно из тех, что производят для любителей упражняться в гаммах, не терзая при этом уши соседей.

Мартен Латуш играл, откинув голову, обратив взор к небесам. Его кудри развевались по ветру вдохновения. Он томно молвил, летая пальцами по клавишам:

– Иногда я играю так весь день! И один лишь я слышу это! Но это оглушает. О-о, как это оглушает! Словно настоящий оркестр!

Потом он вдруг резко захлопнул крышку инструмента, и г-н Патар с удивлением увидел, что он плачет… И тогда растроганный непременный секретарь приблизился к несчастному любителю музыки.

– Друг мой… – произнес он очень тихо и ласково.

– О-о, вы так добры… Я знаю, вы так добры!.. – отвечал Мартен Латуш дрожащим голосом. – Я так счастлив быть в Академии, там, где есть такой человек, как вы! Ну вот, теперь вам известны все мои маленькие тайны и слабости и мой таинственный маленький кабинет, где происходят подозрительные встречи… Теперь вы, наверное, понимаете, почему я пришел в такое раздражение, когда узнал, что Бабетта подслушивает под дверью. Я ее очень люблю, мою старую экономку, мою Бабетту, но я люблю также и мою милую гитерну и не хотел бы потерять ни ту, ни другую. Тем более… – Он наклонился к уху г-на Патара – тем более, что порой здесь бывает нечего поесть. Но тсс… Ах, господин непременный секретарь! Вы, конечно, старый холостяк, однако не коллекционер! Нет ничего губительнее души коллекционера для тела старого холостяка. Да-да! К счастью, у меня живет Бабетта. И я все равно заполучу ту шарманку, которая мелет такие старые-престарые песни! Не исключено, что это та самая шарманка, которая фигурировала в деле Фюальдеса, кто знает? – Г-н Мартен Латуш встал и вытер взмокший лоб тыльной стороной ладони. – Идемте, – спохватился он. – Уже поздно. – С великими предосторожностями он проводил г-на непременного секретаря из таинственного маленького кабинета в просторную библиотеку. Тщательно заперев за собой дверь, он сказал, стоя на пороге: – Да, уже поздно! Но как вы решились добраться до меня в такое время, господин непременный секретарь?

– Прошел слух, что вы отказываетесь от кресла монсеньора д’Абвиля… Так напечатано в вечерних газетах.

– Глупости! – заявил Мартен Латуш серьезным тоном. – Я сейчас же сяду за написание тройного похвального слова – в честь д’Абвиля, Мортимара и д’Ольнэ.

Г-н Патар добавил:

– А я завтра отправлю протест в газеты. Ответьте мне, дорогой коллега… – начал он фразу, но замялся.

– Что же вы? Продолжайте!

– Вероятно, я покажусь нескромным… – Чувствовалось, что г-н Ипполит Патар действительно в большом затруднении. Он вертел туда-сюда ручку своего зонтика. Наконец решился: – Вы оказали мне столько доверия, что я рискую навлечь на себя… Могу ли я хотя бы спросить… если вы не сочтете это невежливым… Вы хорошо знали господ Мортимара и д’Ольнэ?

Мартен Латуш отреагировал не сразу. Он подошел к столу, взял лампу и поднял ее над головой, чтобы посветить г-ну Ипполиту Патару.

– Я провожу вас, господин непременный секретарь, – предложил он, – до выхода на улицу. Разумеется, если вы боитесь возвращаться один, я готов сопровождать вас до самого вашего дома. Квартал, кстати, несмотря на свой мрачноватый вид, довольно тихий…

– Нет-нет, дорогой коллега! Прошу вас, не беспокойтесь.

Мартен Латуш не стал настаивать.

– Как вам угодно. Я вам посвечу.

Они добрались до лестничной площадки, и только тогда новоиспеченный академик ответил на вопрос, заданный ему г-ном непременным секретарем.

– Да-да, конечно, я хорошо знал господина Мортимара. Максима д’Ольнэ тоже. Мы даже были друзьями… старыми друзьями. И когда мы все втроем встали, так сказать, в очередь к креслу монсеньора д’Абвиля, то решили: пусть все идет само собой, не станем вмешиваться в события и ни в коем случае не позволим себе интриговать друг против друга. Мы порой собирались вместе – то у меня, то у кого-то из них, – чтобы обсудить ход дела. А после избрания господина Мортимара, когда мы собрались у меня, эта история с угрозами Элифаса послужила поводом для беседы скорее шутливой, чем…

– Да, но… – перебил его г-н Патар, – эта беседа так переполошила вашу Бабетту! И вот тут, дорогой коллега, я проявлю, очевидно, некоторую нескромность. О каком преступлении шла речь, когда вы воскликнули: «Нет! Нет! Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!»

Мартен Латуш помог г-ну Патару спуститься еще на несколько ступенек, умоляя его из осторожности ощупывать лестницу ногой, после чего произнес:

– Ну что вы! Тут нет никакой нескромности… вовсе никакой. Право, вы шутите. Я ведь вам уже объяснял, что Максим д’Ольнэ, хоть и не подал виду, все-таки был глубоко обеспокоен угрозами этого Элифаса, который к тому же сразу исчез, едва они прозвучали. Так вот, в тот раз мы поздравляли Мортимара с избранием, которое свершилось за два дня перед тем. Максим д’Ольнэ в шутку, разумеется, посоветовал Мортимару остерегаться мести, которая ему якобы грозит. Ведь этот Сар во всеуслышание объявил, что кресло принесет горе тому, кто в него сядет, не так ли? Ну а я, в тон ему, ничего лучше не придумал… Аккуратнее, господин непременный секретарь! Я ничего лучше не придумал, чтобы перещеголять его в остроумии… Осторожнее, тут потолок низкий! Да, так я тогда вскричал довольно напыщенно: «Нет! Нет! Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!» Ну вот, мы и пришли.

Действительно, оба ученых мужа стояли у выхода на улицу. Мартен Латуш с лязгом отодвинул тяжелый железный засов, повернул в скважине огромный ключ и, потянув на себя дверь, выглянул наружу.

– Все тихо, – сообщил он, – все уже спят… Может, мне все-таки проводить вас?

– Нет! Нет! О, я глупец! Жалкий глупец! Ах, дорогой коллега, позвольте в последний раз пожать вашу руку!

– Как? В последний? Неужели вы считаете, что я умру, как и остальные? Но я вовсе не собираюсь! К тому же у меня совершенно здоровое сердце!

– Нет! Нет! Я ничего подобного не имел в виду. Будем надеяться, что настанут не такие грустные времена, и мы сможем когда-нибудь посмеяться над всей этой историей. Пора! Прощайте, мой любезный новообретенный коллега! Прощайте! И еще раз примите мои самые искренние поздравления!

С легким сердцем, совершенно успокоившись и бодро постукивая зонтиком о мостовую, г-н Ипполит Патар уже ступил на Новый мост, когда Мартен Латуш вдруг окликнул его:

– Ах, да! Только одно слово! Не забудьте, что все это – мои маленькие тайны!

– О, вы меня плохо знаете! Само собой, я не видел вас сегодня вечером. Спокойной ночи, мой друг!

Глава V. Эксперимент № 3

Великий день настал. Он был назначен Академией через две недели после торжественных похорон Максима д’Ольнэ. Достопочтенное Братство не желало еще более усугублять и без того неловкое положение, в котором оно очутилось после неожиданной кончины двух соискателей. Приближалась развязка, призванная положить конец всем тем нелепым слухам, которые распускали ученики и последователи Элифаса де ла Нокса, а также друзья прекрасной г-жи де Битини и «Клуб пневматистов» в полном составе. Что до самого Сара, то он, казалось, стерся с поверхности земли. Во всяком случае, все усилия, направленные на его розыски, ни к чему не привели. Свора репортеров, пущенная по его следу, вернулась совершенно обескураженная. В итоге это навязчивое отсутствие стало главным поводом для беспокойства, ибо из него со всей очевидностью следовало, что Сар скрывается. Но вот почему он прячется?

Было бы несправедливым утаить, что здравые головы, оправившись от первого, или, точнее, от второго потрясения, заставившего их слегка закружиться (впрочем, где вы найдете такие головы, которые, даже находясь в отменном здравии, не кружатся порой?), едва кризис миновал, вновь обрели идеальное равновесие.

Самым уравновешенным из людей выглядел г-н Ипполит Патар – к нему даже возвратился румянец.

Но когда великий день наконец-то настал, любопытство и тех и других – и умных и глупых – будто сорвалось с цепи.

Толпа, устремившаяся на штурм Академии, сначала заполнила ее до самого купола, после чего продолжала вести бои на подступах, выплескиваясь на набережные и прилегающие улицы, воспрепятствовав всякому движению по ним.

Внутри, в зале публичных заседаний, давка творилась невероятная; все стояли, тесно прижавшись друг к другу, – как мужчины, так и женщины. По мере того как истекали минуты, предшествующие открытию торжественного заседания, тишина, повисшая над несметной толпой, становилась все более гнетущей, все более зловещей.

В публике заметили, что прекрасная г-жа де Битини на этот раз воздержалась от присутствия на церемонии. Многие видели в этом самые жуткие предзнаменования. Конечно, если суждено было чему-то случиться, то она очень хорошо сделала, что не пришла, иначе толпа, которую уже овевал ветерок безумия, разорвала бы ее в клочки.

На том самом месте, которое эта дама занимала на прошлом заседании, находился теперь некий опрятный господин с обывательским брюшком, чью приятную округлость обрамляла красивая толстенькая цепочка массивного золота. Он стоял, засунув кончики пальцев обеих рук в жилетные карманы. Лицо его, пожалуй, трудно было назвать лицом гения, но и глупым оно тоже не выглядело, отнюдь нет. Поскольку господин не прибегал ни к каким парикмахерским уловкам, его лысоватый лоб производил даже впечатление довольно высокого, хотя и не являлся таковым от природы. На его простецком носу красовались очки в золотой оправе. Хотя г-н Гаспар Лалуэт (а это был именно он) вовсе не страдал близорукостью, ему нравилось внушать окружающим мысль, что зрение его ослабело от непомерных литературных трудов, как это частенько случается с великими писателями.

Он волновался ничуть не меньше всех этих людей, набившихся в зал, и проявлялось это в небольшом нервном тике, который самым забавным образом заставлял дергаться его бровь. Он неотрывно смотрел на возвышение, с которого Мартену Латушу предстояло произносить свою речь.

Минута! Еще одна минута! И тогда председатель откроет заседание. Если только… если только Мартен Латуш придет на него, поскольку его до сих пор нет. И напрасно пока ожидают его восприемники, стоя у дверей, обеспокоенные, огорченные, крутя головами по сторонам.

Неужели в последний миг он отступит?

Вот о чем думал г-н Ипполит Патар, который при одной этой мысли вновь наливался всей своей лимонной желтизной.

О Боже, что за жизнь! Что за мука для непременного секретаря!

Ведь вот, полюбуйтесь, нашелся же один такой непременный секретарь, который хотел бы видеть эту церемонию уже завершенной… счастливо завершенной!

Внезапно г-н непременный секретарь вскакивает со своего места, вытягивает ухо по направлению к дверям, прислушивается к смутному пока еще гулу, который доносится снаружи… Вот он приближается… приближается… О, наверняка это гул воодушевления, встречающий прибытие Мартена Латуша!

– Это он! – говорит вслух г-н Патар.

Вот в гуле уже стало возможным различить выкрики, ропот, смятение бушующей толпы, нарастающие в угрожающей пропорции. И это отнюдь не успокаивало публику в зале.

Но никто так и не мог понять, что происходит снаружи!

Весь зал, который до этого мгновения судорожно дышал сотнями и сотнями грудей, охваченный единым порывом, вдруг затаил дыхание.

Казалось, гроза сгустилась под куполом… Внезапно человеческий поток ударил снаружи о стены, с грохотом распахнул двери, хлынул в зал, сметая на своем пути гвардейцев караула. И обособилось в этом реве, в этом гвалте нечто вроде отдельного человеческого голоса. Голос издавал нескончаемый, низкий и страшный вой.

Г-н Патар почувствовал, как волосы встают дыбом на его голове. Ибо он увидел, как в зал ворвалось некое человекоподобное существо, больше похожее на комок тряпья – со спущенными юбками, с разодранным корсажем, с прической Горгоны Медузы, из которой скрюченные пальцы клочьями выдирали всклокоченные волосы. А из неразличимого на лице рта неслось жуткое завывание:

– Господин Непременни-и-ик! Господин Непременни-и-ик! Он помер! Помер! Это вы мне его убили!

Глава VI. Мертвящая песня

Автор этих горестных строк отказывается описывать всеобщую сумятицу, последовавшую за сим театральным эффектом. Итак, Мартен Латуш умер! Умер, как и его предшественники. Умер, так и не произнеся торжественную речь под куполом, ибо скончался в тот самый миг, когда собирался идти в Академию для публичного выступления. Умер, ибо вознамерился в конечном счете, как и двое других, занять кресло м-ра д’Абвиля.

Если возбуждение публики, сгрудившейся вокруг рычащей и воющей Бабетты, достигло границы, за которой начинается безумие, то возбуждение толпы снаружи, а вслед за ней и всего Парижа едва ли оставалось в более разумных пределах.

Чтобы представить его себе во всей полноте, стоит перечитать газеты, появившиеся на следующий день после этой третьей по счету, но отнюдь не менее жуткой катастрофы. Довольно показательна в этом смысле редакционная заметка в газете «Эпок», поскольку весьма точно отражает тогдашнее состояние умов.

Вот она.

«Счет продолжается! После Жана Мортимара, после Максима д’Ольнэ теперь и Мартен Латуш умирает на самом пороге Бессмертия, а кресло м-ра д’Абвиля по-прежнему остается свободным. Новость о скоропостижной смерти третьего академика, попытавшегося сесть в кресло, которого так страстно добивался таинственный Элифас, облетела вчера весь Париж со скоростью и неудержимостью молнии. Можем ли мы, в самом деле, поступить лучше, нежели призвать себе на помощь саму грозу, чтобы описать неистовство, которое творилось в столице на протяжении нескольких часов, последовавших за этим невероятным событием?! Воистину некоторые были поражены словно громом небесным и, утратив рассудок, повалили на улицы, в кафе, в театр, в салоны, строя столь идиотские предположения, что мы невольно задавались вопросом: да полно, удастся ли теперь в Граде-Светоче найти здравомыслящих людей, чтобы послушать их речи? О, мы вовсе не собираемся тратить попусту наше время, пересказывая все те глупости, которые нам изрекли эти господа! Этот Сар, Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс, наверное, изрядно над ними потешался, сидя в своем подполье. Что касается нас, то мы в итоге попросту рассмеялись. И теперь мы громко, во всеуслышание провозглашаем свое твердое убеждение, которое после смерти Максима д’Ольнэ существовало лишь как предчувствие. Нет! Нет! И еще раз нет! Все эти смерти вовсе не естественны! Можно было удивиться первой, колебаться в случае со второй, но будет преступлением усомниться в третьей! Однако уточним: утверждая, что эти смерти неестественны, мы вовсе не хотим внушить публике страх перед некоей оккультной силой, якобы способной нанести свой удар вопреки всем законам природы. Мы оставляем подобный вздор дамочкам из “Клуба пневматистов”, а сами обращаемся к прокурору Республики с категорическим требованием: “Здесь замешан убийца, найдите его!”»

Пресса была почти единодушна, подчиняясь общественному мнению, суть которого сводилась к тому, что трех академиков отравили. Поэтому все требовали вмешательства властей, хотя медики, обследовавшие тело покойного, утверждали, будто Мартен Латуш вопреки своему здоровому виду скончался от скоротечного одряхления организма, вызванного сильным истощением. Уголовная полиция, таким образом, была просто вынуждена начать расследование. Первым допрошенным свидетелем оказалась, разумеется, старая Бабетта, которую в тот роковой день увезли из Академии без чувств. Вот что экономка покойного, помышлявшая теперь лишь о том, чтобы отомстить за своего хозяина, рассказала про обстоятельства действительно странной смерти бедняги Мартена Латуша.

«Хозяин-то мой последнее время только тем и занимался, что все сочинял это похвальное слово. Я сама слыхала, как он читал по бумажке о монсеньоре д’Абвиле, и еще о Мортимаре, и еще об этом д’Ольнэ, да так сладко, будто они ангелочки сахарные. А то, бывало, начнет перед зеркальным шкапом кривляться, будто лицедей. Стыд в его-то годы! В другое бы время я своего не упустила – рассмеялась бы ему прямо в глаза, да уж больно я тогда смущалась словами того колдуна, которого в Академию эту проклятущую не взяли. Колдун-то тех двоих уже сжил со свету, вот я все и думала, как бы он и моего хозяина не уморил. Я об этом и господину Непременнику говорила с глазу на глаз. Да только не послушал он меня, уж очень сильно ему хозяина в то кресло заманить хотелось… Ну вот, я, как увижу, бывало, хозяина, как он слово это похвальное твердит, так и брошусь ему в ноги: колени обнимаю, реву, как дурочка, все умоляю отставку послать господину Непременнику. Мучили меня дурные предчувствия, и вот, не обманули. Я на что грешу: дня тогда не проходило, чтобы я игреца не встретила, который на шарманке пиликает. Я ведь из Родеза, уж я-то знаю, что игрецы не к добру, – это после того как зарезали бедного господина Фюальдеса. Я и господину Непременнику это сказала слово в слово, да только все зря, как о стенку горох. Вот я сама себе и наказала строго-настрого: Бабетта, не смей от хозяина ни на шаг отступать! Береги его до последней минуточки! В тот день, как он похвальное слово читать затеял, я его на кухне у себя поджидала, дверь-то открыла и стерегу, когда он спускаться начнет. Но его все нету и нету. Уж с четверть часа прошло, я терпение потеряла. И вдруг, Господи! Что слышу! Ту самую злодейскую песню! Музыку, под которую господина Фюальдеса убивали. Да-да! Видать, игрец где-то неподалеку крутил свою вертушку. Меня аж пот прошиб. Что уж тут говорить – дурной это знак. Мне в свое время все уши прожужжали про то, как покойники плачут да жалуются. Так это еще страшней! Говорю себе: вот, Бабетта, час Академии пробил, смертный час! И глядь в окошко: нет ли игреца на улице, чтоб, значит, замолчать заставить. А на улице – никого! Я вон из кухни кинулась – в коридоре никого! Во дворе никого! Но музыка все играет да играет. И ведь где-то совсем рядышком… Может, на лестнице игрец прячется? Никого и на лестнице… Только песня бедного господина Фюальдеса в уши так и лезет, и чем дальше иду, тем лучше слышу. В библиотеку вошла, и там мне почудилось, будто музыка прямо из-за книг доносится! А хозяина-то и нет! Ну, думаю, опять в своем маленьком кабинете сидит, куда я и  ногой не ступала. Прислушалась… Злодейскую песню прямо в маленьком кабинете крутят! Ах ты, Господи, да разве мыслимо такое! К двери подхожу, а у самой сердце чуть не разрывается. Зову тихонько: сударь, сударь! Он не отвечает. Только песня эта все крутится там, в кабинете… Ох, какая же она была грустная да тоскливая! Столько тоски, что и не дышалось, и слезы из глаз текли, словно она по всем тем плачет, кого с сотворения мира злодеи погубили. Я, чтобы с тоски этой смертной не упасть, за дверь схватилась, та сама отворилась, и слышу я как бы громкий скрежет от верченья той рукоятки, что злодейскую музыку накручивала! Тут я, должно, с ног свалилась прямо там, в маленьком кабинете. Но потом вдруг такое увидала, что это меня враз подняло и столбом поставило! Вижу, куча инструментов всяких, которые я и в глаза не видывала, – они туда и попали-то, небось, попущеньем самого дьявола, не иначе. Хозяин же мой склонился над игрецовой шарманкой. Ох! Я ее тотчас узнала – та самая, что злодейскую песню крутила! При этом хозяин мой еще за рукоятку держится. Кинулась я к нему отнимать, он ее и выпустил. А сам как грохнется оземь во весь рост! Бряк! И все… Подхожу – он бедный уж и не дышит. Мертвый. Это его мертвящая песня сгубила!»

Этот рассказ, весьма сходный с тем, что распространяли исподтишка некоторые завсегдатаи «Клуба пневматистов», произвел на умы весьма странное действие, ибо общественное мнение оказалось ничуть не удовлетворено чересчур, на его взгляд, естественными объяснениями, полученными в результате расследования этого странного происшествия.

Расследование, в частности, преподносило Мартена Латуша как настоящего маньяка, который буквально вырывал у себя кусок изо рта, чтобы тайком пополнять свою коллекцию. Говорилось даже, что он лишал себя тех обедов, на которые старая экономка порой выдавала ему деньги, убежденная им, что он поест в городе. Эти несколько медяков он тут же транжирил у антикваров и торговцев старыми музыкальными инструментами.

Таким образом, со всей очевидностью вытекало, что старинная шарманка попала к нему в дом по недосмотру Бабетты. А упал он именно в тот момент, когда решил опробовать инструмент и взялся за его рукоятку. Упал, сраженный наконец режимом крайнего воздержания, к которому принуждал себя долгие годы.

Но эта версия, казавшаяся слишком уж простой и незатейливой, была отвергнута, и газеты требовали, чтобы полиция взялась за розыски «игреца».

К несчастью, этот загадочный персонаж оставался столь же неуловимым, как и сам Элифас. Из чего тут же воспоследовали, как того и надо было ожидать, вздорные репортерские утверждения, будто Элифас и «игрец» – одно и то же лицо.

Однако опровергнуть их во всеуслышание так никто и не решился, ибо по-прежнему оставалось неразъясненным это ужасное совпадение – три смерти подряд. И если каждая из них в отдельности еще могла сойти за естественную, то все вместе они вызывали ощущение кошмара.

Общественность потребовала произвести вскрытие всех троих. На эту крайность долго не решались. Но, несмотря на противодействие видных шишек Академии, совсем еще свежие гробы с останками Жана Мортимара и Максима д’Ольнэ все-таки были извлечены на свет Божий.

Судебная экспертиза не обнаружила ни малейших признаков отравления. Тело Жана Мортимара вообще не предоставило медикам ничего, заслуживающего внимания. Но на лице Максима д’Ольнэ удалось усмотреть крошечные язвочки, на которые при любых других обстоятельствах попросту не обратили бы внимания, так как они казались естественным дефектом кожного покрова. При желании их можно было счесть за легкие ожоги, оставившие на лице неясный, как бы звездчатый след. Во всяком случае, двое медиков из трех утверждали, что при особо пристальном рассмотрении он напоминает им солнечную корону. Третий же вообще ничего не увидел.

Равным образом подвергли обследованию и тело Мартена Латуша. Тут тоже не нашли ничего, кроме следов носового кровотечения, признаки которого обнаружились и во рту. Короче, в носу и в уголках рта оказались крошечные капельки запекшейся крови – с той стороны, на которую свалился труп.

Разумеется, это кровотечение могло явиться лишь последствием удара тела о паркет, но взбудораженные умы тотчас придали этим ничтожным признакам весьма таинственное значение, которым и подпитывали жутковатую, уже готовую воспарить над толпой легенду о трех умерщвлениях.

Эксперты столь же добросовестно обработали и оба письма с угрозами, врученные в Академии двум первым соискателям, и дружно констатировали, что написаны они вовсе не рукой Элифаса де ла Нокса, образчиками почерка которого они заблаговременно запаслись. Разумеется, и тут нашлись скептики, утверждавшие, что эксперты, дескать, слишком часто ошибаются, устанавливая, будто почерки принадлежат одному и тому же лицу, так разве не могут они ошибаться в том, что те принадлежат разным лицам?

Оставалась еще шарманка. Некий эксперт-антиквар, через руки которого в свое время проходил даже более-менее подлинный Страдивари, по собственному почину вызвался осмотреть инструмент.

Ему это позволили в надежде, что мнение опытного специалиста поможет успокоить смятенные умы, вообразившие, будто этот ветхий ящик, игравший музыку, когда бедный Мартен Латуш испускал дух, вовсе не был обыкновенной шарманкой и что такой человек, как Элифас, вполне мог спрятать в нем орудие или некое таинственное средство своего преступления.

Антиквар основательно обследовал шарманку и даже сыграл на ней «мертвящую песню», как выразилась Бабетта.

– Ну как? – спросили его. – Это такая же шарманка, как и прочие?

– Нет, – ответил тот, – вовсе не такая, как прочие. Это одна из самых любопытных и старинных штуковин в своем роде. К нам она попала, видимо, из Италии.

– Вы обнаружили в ней что-нибудь ненормальное?

– Нет, ничего ненормального я в ней не нашел.

– Считаете ли вы, что эта шарманка послужила орудием преступления?

– Ничего об этом сказать не берусь, – весьма уклончиво отреагировал антиквар, – я ведь не присутствовал там, когда раздался громкий скрежет от верченья рукоятки, что накручивала злодейскую песню.

– Но вы полагаете, что там произошло преступление?

– Хм! Хм!

Напрасно приставали к этому человеку, чтобы он выразился яснее или хотя бы объяснил, что означает это «Хм! Хм!» Он продолжал твердить «Хм! Хм!», и все тут.

Кончилось тем, что этот эксперт со своими хмыканьями привел умы в еще большее смущение.

Он, кстати, занимался также продажей картин. Звали его г-н Гаспар Лалуэт.

Глава VII. Тайна Тота

Несколько дней спустя в три часа пополудни некий пассажир лет сорока пяти, с забавно выступающим брюшком, которое обрамляла красивая толстенькая цепочка массивного золота, вышел из вагона второго класса на платформе Ла Варенн-Сент-Илер.

Тщательно укутавшись в складки своего просторного пальто-накидки, поскольку стояли холода, и перекинувшись парой слов с проводником, проверявшим билеты, он двинулся по главной улице городка, достиг по ней берега Марны, перешел через мост и свернул направо с дороги, ведущей в Шеневьер.

Он следовал вдоль берега примерно с четверть часа, потом остановился и осмотрел окрестности. Он только что миновал последние дачи обитателей городка, пустовавшие с лета, и находился теперь в местности совершенно плоской и пустынной. Бескрайнее, белое от недавно выпавшего снега пространство начиналось у самых его ног и терялось в мутной дали. И человек на снегу в своем пальто-крылатке, полы которого оживлялись его мерной поступью, походил на большую черную птицу.

Далеко-далеко виднелась островерхая крыша одинокого дома, окруженного группой деревьев, которые из-за снега, лежавшего на них, почти совершенно сливались с пейзажем. Наш путешественник, однако, приметил это уединенное жилище и недовольно пробормотал в морозный воздух что-то про «чокнутых», которые решаются жить в таком месте в такое время. Тем не менее, он ускорил шаг, но продолжал двигаться все так же бесшумно, поскольку был обут в резиновые калоши.

Его обволакивало огромное, совершенно белое безмолвие.

Было около четырех часов, когда человек добрался наконец до деревьев. Здание, окруженное ими, помещалось за высоким забором, солидные решетчатые ворота были заперты.

Вокруг, насколько охватывал взгляд, не было видно никакого другого жилья.

Человек позвонил в электрический звонок, проведенный к воротам, и тотчас же два огромных пса, два настоящих цербера, выскочили откуда-то с той стороны решетки с диким рычанием, вырывавшимся из их черных глоток. Они проявляли такую бешеную злобу, что, не будь между ними и нашим путником железной преграды, нам наверняка пришлось бы оплакивать несчастье.

Человек в крылатке отскочил назад, предпочитая, несмотря на решетку, держаться от этих зверюг подальше.

Тут чей-то жутковато гортанный голос прикрикнул:

– Аякс! Ахилл! На место, грязные твари! – И показался великан.

О! Это действительно был великан, существо совершенно чудовищное! Метра два в высоту, может, даже два с половиной, если бы выпрямился во весь рост. Но сейчас он шагал, слегка ссутулившись, по привычке опустив тяжеленные плечи. Голова у него была совершенно круглая, остриженная под гребенку. Лицо перечеркивали висячие гуннские усы. Что же касается его физиономии в целом, то она внушала такие же опасения, как и морды грызущих решетку псов. Он схватил их за ошейники своими невероятными ручищами, заставил ослабить хватку и отбросил назад, словно щенков.

Посетитель слегка задрожал (пустяки, легкий озноб, на ветру не слишком тепло) и пробормотал сквозь зубы:

– Меня, конечно, предупредили насчет собак, но никто почему-то ни словом не обмолвился о великане!

Меж тем чудище (мы говорим о великане) приблизило свою зверскую рожу к решетке.

– К-т-т-м? – промычало оно.

Посетитель догадался, что это должно означать «кто там?», и, соблюдая почтительную дистанцию, ответил:

– Я бы хотел поговорить с господином Лустало.

– Ч-г-в-м-н-д?

Посетитель, обладавший, очевидно, хорошей сообразительностью, опять догадался, что на сей раз это означает «чего вам надо?»

– Передайте ему, что это срочно. По делам Академии.

Он протянул свою визитную карточку, которую держал наготове в кармане пальто. Великан взял ее и удалился, бурча что-то себе под нос. Шел он в сторону крыльца, которое, видимо, вело к главному входу в здание. Сразу же вернулись Аякс с Ахиллом и, просунув свои ужасные морды сквозь прутья решетки, стали молчаливо изучать посетителя налитыми кровью глазами. Казалось, они кусок за куском оценивают свой законный обед, по какому-то недоразумению оказавшийся вне пределов досягаемости.

Посетитель, на которого этот бесцеремонный осмотр произвел сильное впечатление, отвел взгляд, отошел на несколько шагов и потоптался там в неуверенности.

– Я знал, – сказал он сам себе, – что придется запастись терпением. Но не думал, что мне понадобится еще и все мое мужество. – Он глянул на часы и продолжил свой монолог, словно надеясь звуками собственного голоса отогнать навязчивые мысли о трех чудовищах, охранявших это уединенное жилье. – Еще не поздно, – добавил он. – Тем лучше! Похоже, я проторчу здесь и час, и два, и три… прежде чем он меня примет. Говорят, он не любит прерывать по пустякам свои опыты и запросто может о вас позабыть. Великому Лустало все прощается!

Эти несколько фраз позволяют нам оценить радостное удивление посетителя, когда он неожиданно увидел, что к нему по дорожке от дома спешит никакой не великан, а сам великий Лустало собственной персоной!

Великий Лустало, честь и слава мировой науки, был весьма мал, то есть заметно ниже среднего роста.

Мы-то уже знаем, что вне своих ученых занятий он был равнодушен и рассеян, присутствуя в кругу людей лишь как далекая и отстраненная тень, безразличная ко всему, что не касалось его науки. Эта общеизвестная черта Лустало, похоже, не осталась безызвестной нашему посетителю, ибо он изумился до крайности, видя великого маленького ученого мужа, поспешавшего к нему навстречу во всю прыть своих крохотных ножек. Подбежав к решетке, он приветствовал визитера такими словами:

– Это вы господин Гаспар Лалуэт?

– Да, мэтр… Это я… к вашим услугам, – промямлил г-н Лалуэт, сорвав с головы мягкую фетровую шляпу и отвешивая подобострастный поклон.

Надобно заметить, что по особым случаям эксперт-антиквар всегда напяливал на себя пальто-крылатку и мягкую фетровую шляпу, чтобы как можно больше походить на знаменитых литераторов прошлого, например на лорда Байрона или Альфреда де Виньи с его сыном Чаттертоном[36]. Ведь г-н Лалуэт более всего на свете почитал изящную словесность и даже сам, если помните, был «отмечен Академией».

Улыбающаяся розовая физиономия великого Лустало показалась меж устрашающих морд огромных церберов и почти вровень с ними. О, какое зрелище!

– Значит, вы тот самый эксперт, который осматривал шарманку? – спросил великий Лустало, чьи маленькие глазки, обычно затуманенные каким-нибудь высоконаучным мечтанием, стали вдруг против обыкновения живыми и проницательными. Он с любопытством моргал ими, изучая посетителя.

– Да, мэтр, это я!

Новый поклон, новый взмах шляпой в морозном воздухе.

– Ну что ж, входите… Здесь стоять, пожалуй, холодновато. – И великий Лустало без единого признака рассеянности отодвинул внутренний засов, запиравший решетку.

«Входите!» Легко сказать… если Ахилл с Аяксом твои друзья. Едва решетка открылась, псы вскочили со своих мест, и бедный г-н Лалуэт уже решил было, что настал его последний миг, но тут Лустало прищелкнул на них языком, и оба цербера, рванувшиеся к вожделенной жертве, моментально остановились.

– Не пугайтесь моих собачек, – промолвил он. – Они у меня кроткие, как ягнята.

И вправду Аякс и Ахилл ползали сейчас по снегу на брюхе, облизывая руки своему хозяину.

Г-н Гаспар Лалуэт героически переступил через порог. Лустало в свою очередь поприветствовал гостя, потом запер решетку и пошел впереди, указывая дорогу к дому. Оба пса поплелись за ними, и г-н Лалуэт не смел даже обернуться из страха каким-нибудь неловким движением побудить их к нападению или игре, которая, учитывая их размеры, привела бы к не менее плачевным и непоправимым последствиям. Так они достигли крыльца и поднялись на него.

Дом г-на Лустало при ближайшем рассмотрении оказался большим и красивым сельским особняком, надежно сложенным из кирпича и песчаника. Усадьба, кроме собственно дома, включала в себя также несколько построек поменьше в саду и во дворе, возведенных, без сомнения, ради необъятных научных изысканий Лустало, уже совершивших подлинный переворот в физике, химии, медицине, во всех тех сомнительных теориях, положенных человечеством по собственному косному невежеству в основу предрассудка, гордо именуемого им наукой.

Особенностью великого Лустало являлось то, что он всегда работал в одиночку. Его характер, довольно подозрительный, совершенно не выносил какого бы то ни было сотрудничества.

Он жил в этом уединенном доме круглый год с единственным слугой, тем самым великаном по имени Тоби, и с двумя собаками. Все об этом прекрасно знали и не удивлялись. Гений имеет право на уединение.

Г-н Гаспар Лалуэт, по-прежнему двигаясь за хозяином, попал в тесный вестибюль, к подножию лестницы, ведущей на верхние этажи.

– Я провожу вас в гостиную, – объявил великий Лустало. – Нам там будет удобнее беседовать.

Он стал подниматься по лестнице. Г-н Лалуэт, само собой, – за ним, а оба пса замыкали шествие.

Миновав второй этаж, они начали взбираться на третий. Там они остановились, поскольку четвертого этажа попросту не существовало. Гостиная великого Лустало помещалась под самой крышей. Толкнув дверь, они вошли в нее и очутились в комнате с голыми стенами, совершенно пустой, если не считать круглого одноногого столика и трех соломенных стульев. Обе собаки увязались следом.

– Чуть высоковато! – заметил великий Лустало. – Но, знаете ли, бывают такие бесцеремонные посетители, что ничуть не стесняются шуметь: ходят туда-сюда, топают, будто у себя дома. Вот я их и оставляю на чердаке – так они мне не мешают, когда я работаю в подвале. Ну садитесь же, дорогой мой господин Лалуэт. Ума не приложу, что привело вас ко мне, но буду чрезвычайно рад доставить вам удовольствие. Я узнал из газет, которые читаю от случая к случаю…

– Ах, дорогой мэтр, я их и вовсе не читаю! Сам, по крайней мере. Госпожа Лалуэт порой читает их мне – таким образом, я не теряю времени зря и вместе с тем держусь в курсе всех событий, которые…

Он не закончил, ибо поведение великого Лустало, столь любезного секунду назад, внезапно его встревожило. Маленькая персона великого мужа вдруг застыла на стуле, как восковая, а глаза, только что живые и мигающие, сделались неподвижными и напряженными. Это были глаза человека, который пытается расслышать нечто, доносящееся издалека.

В тот же миг псы, занявшие позиции по обе стороны от г-на Лалуэта, разинули свои чудовищные пасти и испустили протяжный, жалобный вой, словно по покойнику.

Ошарашенный и несколько напуганный г-н Лалуэт, которого, впрочем, нелегко было сбить с толку и лишить хладнокровия, поднялся на ноги. Рядом с ним великий Лустало каменел на своем стуле и все еще, казалось, прислушивался к чему-то, доносящемуся издалека. Наконец он вернулся к действительности с другого конца света, вскочил с неожиданной резвостью чертика из табакерки и принялся колотить собак своими крошечными кулачками, чтобы те умолкли.

Потом, повернувшись к г-ну Лалуэту, опять усадил его и заговорил с ним более суровым, чем раньше, даже неприятным тоном:

– Ну! Поторопитесь! Что у вас ко мне? У меня нет лишнего времени. Это дело, касающееся Академии, достойно всяческих сожалений. Три смерти подряд… весьма возвышенные, впрочем. Но я-то тут при чем? Я ведь ничем не в состоянии помочь, не так ли? Будем надеяться, что это не повторится! Иначе до чего мы докатимся? – как сетует добрейший господин Патар. Расчетов по теории вероятностей окажется совершенно недостаточно, чтобы объяснить четвертую естественную смерть. Конечно, если бы Французская Академия, в которой я имею честь состоять, насчитывала хотя бы десять тысяч лет своей истории! За десять тысяч лет нечто подобное еще могло бы как-то… Нет! Три – это даже больше, чем достаточно. Пора совершенно успокоиться! Но не молчите же, господин Лалуэт, я вас слушаю! Вы, значит, исследовали ту шарманку? Вы тогда сказали… я где-то читал… Да-да, вы произнесли «Хм! Хм!» Что вы, собственно, имели в виду? – И, смягчившись, он добавил почти простодушно: – Очень любопытная история с этой «мертвящей песней», правда?

– Вы полагаете? – осмелился наконец-то ввернуть слово г-н Гаспар Лалуэт, старавшийся не думать о двух здоровенных сторожевых псах, которые не сводили с него глаз. – Но, дорогой мэтр, именно по этой причине я и осмелился побеспокоить вас. Из-за этого… и еще из-за Тайны Тота, раз уж вы читаете газеты.

– О, я всего лишь бегло просматриваю их, господин Лалуэт. У меня ведь нет госпожи Лалуэт, чтобы читать их мне. А я люблю терять время попусту не больше вашего, соблаговолите поверить на слово. И, тем не менее, я понятия не имею, что такое эта ваша Тайна Тота.

– Ах, увы, она не моя! Иначе я, похоже, сделался бы властелином Вселенной. Но, впрочем, я готов объяснить вам, в чем она состоит…

– Прошу прощения, сударь, прошу прощения, не будем отвлекаться. А разве существует некая связь между мертвящей песней и Тайной Тота?

– Без сомнения, дорогой мэтр, иначе я не дерзнул бы докучать вам!

– В конце концов, сударь, куда вы клоните? Какова вообще цель вашего визита ко мне?

– Всего лишь спросить вас как самого великого ученого: способно ли какое-либо существо, обладающее Тайной Тота, убить другое существо, используя для этого средства, неизвестные остальным людям? Что бы я хотел знать, я, Гаспар Лалуэт, которого обстоятельства этой мрачной истории призвали высказать свое экспертное мнение, и, собственно, ради чего я и явился к вам… Так вот… Жана Мортимара могли убить? Максима д’Ольнэ могли убить? А Мартена Латуша…

Не успел г-н Лалуэт доформулировать свою тройную гипотезу, как Аякс и Ахилл вновь раскрыли пасти, откуда вырвался еще более тоскливый вой «по покойнику». Сидящий напротив великий маленький Лустало опять окаменел, и у него сделались глаза человека, который пытается расслышать нечто, доносящееся издалека. При этом он побелел как полотно. Однако на сей раз он даже не пытался заставить умолкнуть своих ужасных псов, и г-н Лалуэт неожиданно уловил кроме собачьего воя другой, не менее кошмарный, леденящий душу и отвратительный, который напоминал человеческий.

Разумеется, это казалось иллюзией или эхом, поскольку, стоило псам уняться, как моментально оборвалось и то, что г-н Лалуэт счел человеческим воем.

Глазки Лустало заметно оживились, замигали, и он сказал с коротким, суховатым покашливанием:

– Конечно, их никто не убивал. Это просто невероятно.

– Правда? Невероятно? Это изрек сам великий Лустало! Выходит, никакой Тайны Тота нет?

При этих словах великий Лустало потер кончик носа и нарочито хмыкнул:

– Хм! Хм!

Его взгляд в очередной раз затуманился, сделался рассеянным и далеким. Г-н Лалуэт еще что-то говорил, но Лустало, очевидно, его не слышал, не видел, а может, и не помнил о его существовании.

Он и впрямь настолько прочно забыл о присутствии своего гостя, что преспокойно поднялся и, не произнеся ни единого слова: ни прощания, ни извинения, – преспокойно вышел, затворив за собой дверь и оставив, таким образом, г-на Лалуэта в полном одиночестве, если не считать его ужасных стражей.

Г-н Лалуэт тоже метнулся было к двери, но обнаружил между нею и собой Аякса с Ахиллом, которые дали ему понять, что возражают против любого его шага в том направлении.

Несчастный уступил и, окончательно сбитый с толку, позвал на помощь, однако тут же умолк, так как выяснилось, что и голос его обладает свойством приводить в раздражение собак, которые при каждом звуке показывали ему свои чудовищные клыки.

Тогда он ретировался к окну, открыл его и решил для себя: «Если замечу проходящего великана, подам ему знак. Ясное дело, что великий Лустало попросту забыл меня здесь с этими псинами».

Увы, он не увидел ни одной живой души. Внизу простиралась настоящая снежная пустыня, и ни во дворе, ни в саду, ни в поле никого не было. Между тем стремительно надвигалась ночь, как и положено в такое время года.

Несмотря на то, что от окна веяло холодом, г-н Лалуэт обливался липким потом. Его обуревали тысячи самых мрачных предчувствий. Он обернулся. Псы безмолвно следили за ним, закрыв свои ужасные пасти. В голове у него внезапно пронеслась шальная мысль погладить собак. Пасти тотчас же снова распахнулись. Он отдернул руку – пасти захлопнулись.

И вдруг, пока псы еще не успели разинуть свои чудовищные глотки, он опять услышал, на этот раз совершенно отчетливо, душераздирающий вопль – без всякого сомнения, человеческий, до умопомрачения человеческий. Казалось, он заполнил собой все пространство вокруг, и кровь от него стыла в жилах. Г-н Лалуэт бросился назад к окну и вгляделся в темнеющее безлюдное пространство, в котором эхом отзывался лишь чей-то дикий вопль. В то же мгновение его слух до предела заполнил сдвоенный вой стерегущих его исчадий ада, с новой силой принявшихся голосить по неведомому покойнику. Гаспар Лалуэт без сил рухнул на стул и заткнул пальцами уши, чтобы не слышать невыносимого завывания. А чтобы не видеть устрашающе оскаленные пасти, он вдобавок зажмурился.

Он открыл глаза, лишь почувствовав, что стукнула дверь. Это вернулся Лустало. Псы умолкли, как и все вокруг. Вообще, если бы не эти вопли, дом ученого любому показался бы самым беззвучным местом на земле.

Великий Лустало любезно извинился:

– Прошу прощения, что покинул вас на минутку. Знаете, когда ставишь какой-нибудь опыт… Впрочем, вы, как я вижу, не скучали – Аякс и Ахилл составили вам компанию. Настоящие комнатные собачки! – добавил он и при этом весьма странно усмехнулся.

– Дорогой мэтр, – несколько дрожащим голосом ответствовал г-н Лалуэт, понемногу оправляясь от потрясения, – я только что слышал какой-то жуткий крик…

– Да что вы! – воскликнул удивленный Лустало. – Здесь?

– Здесь.

– Но тут никого нет – лишь я и старый Тоби. С ним я только что расстался.

– Тогда, значит, это где-то в окрестностях.

– В окрестностях? Ба! Наверняка какой-нибудь браконьер на берегу Марны затеял драку с лесничими. Но вы и впрямь кажетесь мне взволнованным. Полно, г-н Лалуэт! Ничего серьезного, придите в себя! Погодите, я закрою окно. Ведь мы же дома, нас никто не тронет. Давайте побеседуем как здравомыслящие люди. Вот вы, например… Разве вы немножечко не свихнулись, притащившись сюда расспрашивать меня – меня! – о том, что я думаю о Тайне Тота и о мертвящей песне? Все эти события в Академии чрезвычайны сами по себе. И не стоит усугублять их чрезвычайность всякими дурацкими выдумками про Элифаса де Тайбура или как его там? Не знаю и знать не хочу! – как говорит наш замечательный господин Патар. Он ведь, кажется, заболел, бедняга?

– Сударь, мне посоветовал обратиться к вам г-н Реймон де ла Бесьер.

– Реймон де ла Бесьер – старый дурак! Дружок этой Битини… Пневматист… Они там у нее, наверное, столоверчением занимаются! И после этого он еще осмеливается называть себя ученым! Уж он-то, вроде бы, должен соображать, чего стоит эта Тайна Тота. Так это он вас ко мне послал? Зачем?

– Ну… он… В общем, я пошел к нему, потому что тогда много разного болтали о Тайне Тота. Однако толком никто не знал, что это такое. А этот Элифас, над которым все сначала потешались, внезапно стал внушать всеобщий страх. У него в лаборатории на улице Юшет проводили обыск, и там среди прочих загадочных вещиц обнаружили какие-то формулы, которые оказались непростыми, поскольку там порядком намешано всякой физики и химии. Похоже, с помощью этих формул можно поразить человека на расстоянии. Насмерть поразить, понимаете?!

– Ну, нечто в этом роде изобретено уже давно. Пушечный порох, например.

– Да, конечно, но рецепт пороха известен всем. А та формула никому неведома, хотя она-то и есть самая опасная из всех! Она-то и называется Тайной Тота. Те, кто проводил обыск на улице Юшет, видели, что формула эта написана на всех стенах лаборатории. Тогда-то власти и обратились к господину де ла Бесьеру – одному из самых блистательных наших египтологов, – с тем чтобы он разъяснил наконец, что же это такое – Тайна Тота. Вот что он ответил, привожу дословно: «Тайна Тота содержит заклинание, которое звучит так: “Да поразит тебя смерть через глаза твои и нос, уши и рот, ибо так повелеваю Я – властелин воздуха, света и звука!”»

– До чего же самонадеянный и наглый тип этот старикашка Тот! – воскликнул великий Лустало и покачал головой – то ли насмешливо, то ли серьезно.

– Если верить на слово господину Реймону де ла Бесьеру, в Тоте следует видеть первоизобретателя магии. Греки называли его Гермесом, то ли дважды, то ли трижды величайшим. И формулу его Тайны обнаружили в Саккаре, на стенах погребальных камер в пирамидах V–VI династий. Это древнейшие из дошедших до нас текстов. Так вот, та грандиозная формула была окружена другими, помельче, предохраняющими от укуса змей, скорпионов и вообще от нападения всяких тварей, которые способны зачаровывать свою жертву взглядом.

– Мой дорогой господин Лалуэт, – заявил великий Лустало, – вы вещаете как по-писаному. Слушать вас – одно удовольствие.

– Мой дорогой мэтр, просто я от природы наделен превосходной памятью. Но право же, мне это не принесло никакого проку. Увы, я невежественнейший из людей, и пришел смиренно просить вас, великого ученого, чтобы вы высказали свое мнение об этой пресловутой Тайне Тота. Господин Реймон де ла Бесьер, например, не скрывает, что обнаруженное в гробнице заклинание, относящееся к Тайне Тота, сопровождалось какими-то загадочными знаками вроде наших химических и алгебраических символов. Над ними безуспешно ломали голову целые поколения египтологов. Он также сообщил, что эти самые знаки, дающие могущество, завещанное Тотом, удалось расшифровать Элифасу де ла Ноксу. Он сам якобы не раз утверждал это, да и в бумагах его во время обыска на улице Юшет найдена некая рукопись, озаглавленная «От могущества прошлого – к могуществу будущего». Все это позволяет предполагать, что он действительно постиг сомнительную науку древних мудрецов. Знаете ли вы, дорогой мэтр, что египетские жрецы времен Первого царства[37]уже были знакомы с электричеством?

– Парень, ты просто шикарен, – осклабился Лустало, потом вдруг согнулся наподобие вопросительного знака и дотянулся кончиками пальцев до своих ступней. – Впрочем, давай, шпарь дальше, ты меня забавляешь…

У господина Лалуэта аж дух перехватило от подобной вульгарной фамильярности. Но, поразмыслив, он решил, что гению трудно удержать себя в тесных рамках обывательской вежливости, предписанной людям заурядным. И он, как ни в чем не бывало, продолжал:

– Господин Реймон де ла Бесьер весьма убедительно все это излагал. Он даже добавил: «Жрецы, вполне вероятно, имели сведения обо всем, что касается неизмеримых сил дематериализации материи, то есть того, к чему нам пока довелось едва лишь прикоснуться. Они, очевидно, умели даже управлять этими силами, что открывало перед ними совершенно неограниченные возможности».

Великий Лустало отпустил носки своих маленьких ножек и стремительно, словно лук, распрямился, едва не ткнувшись головой в подбородок г-на Лалуэта. Потирая себе кончик носа, он произнес:

– Ты все сказал, толстяк?

Г-н Лалуэт и ухом не повел, ответив:

– Понимаю, такая информация наверняка кажется вам смешной, дорогой мэтр…

– Мели, мели, пустомеля.

– Но я вовсе не сержусь, – тут же добавил он, любезно улыбаясь ученому, – видя, как вы это воспринимаете. Однако представьте себе, что на меня все это в конце концов произвело определенное впечатление, впрочем, не на меня одного. Вы же сами знаете, как это случилось. Едва стали известны слова заклинания Тота: «Да поразит тебя смерть через глаза твои и нос, уши и рот, ибо так повелеваю Я – властелин воздуха, света и звука!», – как сразу же нашлись люди, готовые все объяснить.

– Ах, вот как!

– Да. Согласно их рассуждениям Элифас, овладев Тайной Тота, сделался властелином звука, и тут все вспомнили слова Бабетты о «мертвящей песне»! Они доказывали, что либо сам Элифас, либо «игрец» поместили в механизм шарманки нечто такое, что убивает звуком. Эту штуку якобы засунули в ящик перед убийством и вытащили сразу же после него. Вот почему я и напросился осмотреть шарманку.

– Выходит, это дело вас очень заинтересовало, господин Лалуэт? – спросил ученый муж с яростью, приведшей антиквара в некоторое замешательство, однако его не так-то легко было сбить с толку.

– Не отрицаю: оно заинтересовало меня чуть больше, чем прочих. Ведь я, знаете ли, в свое время имел дело с шарманками… со старинными шарманками. Я хотел просто взглянуть…

– Что же вы увидели?

– Понимаете ли, мэтр, в самой шарманке я ничего такого не увидел. Но вот рядом с ней обнаружил кое-какую штуковину.

Он вытащил из жилетного кармана длинную тонкую трубочку, заканчивающуюся раструбом наподобие мундштука какого-либо духового инструмента.

Великий Лустало взял этот предмет в руки, осмотрел и вернул г-ну Лалуэту.

– Похоже на загубник какой-то дудки, – небрежно бросил он.

– Я тоже так думаю. Тем не менее, дорогой мэтр, представьте себе, что эта штуковина идеально подходит к одному отверстию в шарманке, а я никогда не видывал в шарманках таких мундштуков или загубников! Позвольте пару слов на прощанье, дорогой мэтр. Я тогда и подумал: «Вдруг эта трубка предназначена для того, чтобы посылать в определенном направлении мертвящий звук»?

– Да? Впрочем, с меня довольно, дорогой мой антиквар, как вас там? Лалуэт? Вы оказались так же глупы, как и остальные. Что вы собираетесь делать с этой штукой?

– Мой дорогой мэтр, – пробормотал Лалуэт, вытирая лицо, – я вовсе ничего не собираюсь с ней делать, и я больше не буду забивать себе голову всеми этими глупостями… этой шарманкой… если такой человек, как вы, утверждает, что Тайна Тота…

– Тайна для дураков! Прощайте, господин Лалуэт, прощайте. Аякс! Ахилл! Проводите господина…

Однако г-н Лалуэт, получив свободу уйти, не спешил воспользоваться ею.

– Одно только слово, дорогой мэтр, и вы успокоите мою совесть касательно предмета, о котором не догадываетесь, но чуть позже я готов дать свои разъяснения…

– Что там еще? – насторожился Лустало и, уже дойдя до лестничной площадки, резко повернулся к Лалуэту.

– Вот, извольте. Те самые чудаки, которые утверждали, будто Элифас мог убить Мартена Латуша с помощью мертвящей песни, выдумали, ссылаясь все на ту же Тайну Тота, где говорится о смертельной силе света… Так вот, они вообразили, будто Максим д’Ольнэ был убит некими лучами.

– Лучами? Нет, решительно вас надо посадить под замок! С какой стати лучами? Как?

– Ну… Ему эти лучи, предварительно отравив их, с помощью особого аппарата направили прямо в лицо. От этого он и умер. По их словам, эти лучи поразили Максима д’Ольнэ в тот самый момент, когда он читал свою речь. Ведь он, прежде чем упасть и умереть, сделал такой жест, будто хотел отогнать муху или закрыть глаза от солнечного зайчика.

– Да-да! Как же! Прямо по шарам! Бац – и готово!

– Если помните, обладание Тайной Тота позволяет умерщвлять людей также через рот или нос. Эти недоумки – я теперь отлично сознаю, что другого имени они недостойны, – избрали для Жана Мортимара смерть через нос! Представляете, дорогой мэтр?

– Что ж, для автора «Трагических ароматов» нет ничего лучше!

– Именно! «Ароматы порой бывают трагичнее, чем об этом думают!»

– Вот ведь фантазеры!

– Смейтесь, дорогой мэтр, смейтесь! Но я хочу дать вам возможность досмеяться до конца. Эти господа утверждают, что первое письмо, а именно то, которое принесли Жану Мортимару, с этими ужасными словами насчет ароматов, было написано самим Элифасом, ибо соответствует его почерку. Что касается другого, оно – всего лишь чья-то глупая шутка. В то письмо Элифас якобы подсыпал некоего тонкого яду, вроде яда Борджиа, итальянского рода отравителей, о котором вы наверняка наслышаны.

– Бац по сопелке!

Можно было подумать, что столь презрительная и вульгарная манера, в которой великий Лустало, казалось, обязал себя отвечать на серьезные вопросы г-на Лалуэта, имела целью вывести антиквара из равновесия, до конца испытав его терпение и вежливость. Но результата он добился прямо противоположного, ибо, уже не сдерживая своей радости, эксперт заключил Лустало в объятия и всячески обласкал. Он восторженно целовал его и тискал, в то время как великий коротышка-ученый отбрыкивался своими крошечными ножками и вопил:

– Отпустите меня! Отпустите сейчас же! Или я скормлю вас собакам!

По счастливой случайности собак поблизости не оказалось, поэтому восторг и умиление г-на Лалуэта, достигнув высшей точки, стали перехлестывать через край.

– Ах, какое облегчение! – кричал он. – Как хорошо! Господи, как же это хорошо! Какой вы хороший! Какой добрый! Какой великий! Какой вы гений!

– Да вы сумасшедший! – проорал ему в бешенстве великий Лустало, кое-как освободившись из назойливых объятий и совершенно не понимая, что происходит. – Сумасшедший!

– Нет уж! Это они все сумасшедшие! Повторите мне это, дорогой мой мэтр, и я тотчас уйду.

– Сумасшедшие! Конечно, сумасшедшие! Все сумасшедшие!

– Ах, как хорошо! Все сумасшедшие! О, это я запомню – все сумасшедшие!

– Ну да, все сумасшедшие, – повторил ученый.

И оба продолжали твердить: «Сумасшедшие! Все сумасшедшие!»

Но теперь они смеялись, как лучшие в мире друзья.

Наконец г-н Лалуэт откланялся. Лустало весьма любезно проводил его до двери и там, заметив, что уже настала ночь, сказал:

– Подождите! Я провожу вас часть пути с фонарем. Мне вовсе не хочется, чтобы вы свалились в Марну.

Он ушел и тут же вернулся с маленькой зажженной лампой, раскачивавшейся почти у самой земли, на уровне его коленок.

– Идемте, – велел он.

Светило науки сам открыл и тщательно затворил за собой решетку. Великан Тоби отсутствовал. Г-н Лалуэт, видя все это, подумал: «А еще говорят, будто этот человек рассеян. Да от него ничто не ускользает!»

Они шагали минут двадцать, пока не добрались до берега Марны, где г-н Лалуэт вновь обнаружил удобную тропу. Тут он, и раньше не чуждавшийся напыщенных фраз, после неоднократных извинений за причиненное беспокойство и перед тем, как окончательно расстаться с великим ученым, счел своим долгом произнести следующее:

– Решительно, дорогой мой мэтр, наш Париж пал весьма низко. Вот три смерти, самые что ни на есть естественные из всех возможных. Но вместо того, чтобы найти им разумное объяснение, как это сделали мы с вами, Париж предпочел верить шарлатанам, чьего хваленого могущества хватает лишь на то, чтобы вогнать в краску самих богов!

– Бац по шарам! – выпалил Лустало, резко развернулся со своим фонарем и оставил до крайности ошеломленного г-на Лалуэта в полном одиночестве и непроглядном мраке на берегу реки.

Некоторое время вдалеке плясал огонек, потом исчез. В этот миг ужасный крик, громкий предсмертный вопль, жуткое человеческое завывание прорезало тишину ночи, и раздались отчаянные, безысходно тоскливые голоса псов, опять воющих, словно по покойнику.

Г-н Лалуэт, который остановился было, оцепенев от страха, решил вдруг, что уже слышит приближающееся к нему рычание чудовищных тварей, и кинулся прочь без оглядки.

Глава VIII. Бессмертия во Франции поубавилось

Тридцать девять! Слово было сказано, жребий брошен. Теперь уже все говорили о них: тридцать девять! Их осталось всего тридцать девять академиков, и никто не осмеливался стать сороковым.

После известных событий прошло уже несколько месяцев, но никто – никто! – не выставил свою кандидатуру на Заколдованное кресло!

Академия была обесчещена, и если теперь случалось, что знаменитому Братству требовалось выбрать и послать согласно обычаю для придания наружного блеска какой-нибудь торжественной церемонии (как правило, похоронной) нескольких своих собратьев в парадных мундирах, разыгрывалась настоящая драма.

Те, кому выпадала эта почетная обязанность, срочно изобретали себе неизлечимую болезнь или близкого родственника в дальней провинции, лежащего при смерти, – в общем, пускались во все тяжкие, лишь бы не появляться на людях в расшитых дубовыми листьями одеждах и не привешивать себе на бок шпагу с перламутровой рукоятью.

Ах, какие печальные настали времена!

Бессмертию явно нездоровилось.

Отныне о нем говорили лишь с улыбкой, ибо во Франции все заканчивается улыбкой, даже «мертвящие песни».

Тем временем расследование внезапно прекратилось, а дело закрыли. Казалось, от всей этой жуткой истории, в которой смятенное общественное мнение видело сплошные преступления, рано или поздно должно было остаться лишь смутное воспоминание, как и о приносящем несчастье кресле.

В него, тем не менее, никто так и не осмелился сесть.

Воистину это смеха достойно!

Весь ужас необъяснимой тройной трагедии бледнел перед насмешкой:

«Тридцать девять!»

Всего-то на одного убавилось Бессмертие, но этого оказалось довольно, чтобы навечно сделать из него посмешище.

Числиться в полку Бессмертных стало до того нелепо, что былая спешка рекрутов поскорее вступить в ряды славного интеллектуального воинства, объединявшего, без сомнения, благороднейшие умы эпохи, существенно замедлилась.

Увы! Даже в остальные вакантные кресла – ибо тем временем освободились еще два-три – кандидаты вынуждали тащить себя чуть ли не за уши. Черт возьми! Над беднягами насмехались уже за то, что они метили не в кресло покойного монсеньора д’Абвиля, а в какое-то другое.

Претенденты наносили свои визиты, сгорая от стыда. О том, что они – кандидаты в Академию, окружающие узнавали чуть не в последнюю минуту. Весьма тягостно потом было слышать, как они произносят похвальное слово в чью-то честь, в то время как торжественная речь, посвященная светлой памяти м-ра д’Абвиля и господ Мортимара, д’Ольнэ и Латуша, все еще безнадежно ждет своего оратора.

Уклонистов считали трусами, ни больше ни меньше, и стремительно надвигалось то недалекое время, когда пополнять Бессмертие станет некем. В преддверии этого скорбного дня Братство заседало в количестве тридцати девяти человек.

Тридцать девять! Имей Бессмертие волосы (увы, оно по преимуществу плешиво), ему захотелось бы выдрать их от отчаяния. Хотя под рукой у него всегда имелась какая-нибудь жидкая прядь (то тут, то там; на голове г-на Ипполита Патара, например), она выглядела такой жалкой и одинокой, что ее пощадило бы и само отчаяние. Эта прядь источала стекающую на лоб слезу – одинокую слезу былых волос.

Г-н Патар очень изменился. Раньше за ним знали два основных оттенка: розовый и лимонный. Теперь он приобрел третий, совершенно неопределимый, ибо цве́та в себе не содержал. Это была некая разновидность отрицательного цвета, какой древние художники помещали на щеках бледных парок[38] – богинь преисподней.

Г-н непременный секретарь ходил такой бледный, словно недавно покинул преисподнюю в твердом убеждении – по чести и по совести, – что неизбежно опять туда попадет.

После случившегося с Мартеном Латушем несчастья Патара надолго приковали к постели ужасные угрызения совести. В бредовом состоянии он укорял себя в смерти меломана и со слезами просил прощения у Бабетты. Выздоровел он лишь тогда, когда завершилось следствие, когда медики вынесли свой окончательный вердикт по делу о трех смертях и когда на больного наконец-то благотворно подействовали слова сочувствия большинства его коллег.

Вернув себе способность соображать, г-н непременный секретарь обнаружил, что обожаемая им Академия нуждается в его заботах как никогда. Он героически восстал с одра болезни, чтобы взвалить на себя это прекрасное бремя.

Тем не менее, как вскоре обнаружилось, Бессмертие перестало быть единственной формой существования Ипполита Патара. Всякий раз, направляясь в Академию, он вынужденно выбирал обходные пути, чтобы его никто не узнал и не превратил в объект насмешек.

Заседания составителей «Академического словаря» отныне сопровождались тяжкими вздохами, нудными жалобами и горькими стенаниями, что отнюдь не способствовало скорейшему завершению этого достославного труда.

Однажды, когда лишь несколько молчаливых и осунувшихся собратьев сидели на своих местах в опустевшем Словарном зале, из смежных помещений донесся громкий стук распахиваемых дверей, послышались чьи-то уверенные шаги, и в зал торопливо вторгся г-н Патар, блиставший свежей розовой окраской.

Заметив ее, коллеги в величайшем смятении повскакали со своих мест.

Что случилось?

Но г-н непременный секретарь так разволновался, что не мог ответить. Он потрясал каким-то листком бумаги, но ни единый звук не срывался с его задыхающихся уст. Даже гонец-бегун, доставивший в Афины весть о разгроме персидского войска и спасении родного Марафона, наверное, не запыхался так, как г-н Патар. И если тот вестник все-таки умер, то лишь потому, что он не был Бессмертным, как г-н непременный секретарь.

Не без труда г-на Патара усадили, взяли листок из его руки и прочли следующий текст.

«Имею честь выставить свою кандидатуру на замещение кресла, освободившегося по смерти м-ра д’Абвиля и господ Жана Мортимара, Максима д‘Ольнэ и Мартена Латуша».

Ниже стояла подпись: «Жюль Луи Гаспар Лалуэт, литератор, отмеченный Академией. Париж, улица Лаффит, дом 32-бис».

Глава IX. Во Франции всегда найдется храбрый и здравомыслящий гражданин, который посрамит глупую толпу

Тут они все попросту расцеловались. Память об этом счастливом воодушевлении сохранилась в анналах Академии под названием «Поцелуй Лалуэта»[39].

Те, кто там оказался, сожалели лишь о том, что не присутствуют в гораздо большем количестве, чтобы их радость выразилась как можно полнее. Как говорится, чем больше дураков, тем смешнее.

Вот они и смеялись.

Смеялись и целовались – все шестеро.

Да, в ту минуту их было только шестеро. Объяснялось это тем, что в последнее время заседания проходили так тоскливо, что на них под разными предлогами старались не являться многие академики.

Но это заседание стало незабвенным.

Все шестеро решили немедленно нанести визит этому г-ну Жюлю Луи Гаспару Лалуэту, литератору. Они спешили не только поближе познакомиться с ним, но и, предприняв эту не предусмотренную никакими правилами вылазку, окончательно связать его с судьбой Академии. Попросту говоря, они хотели «взять с него слово».

Они подождали, пока г-н Ипполит Патар немного придет в себя, и все вместе спустились к привратнику, чтобы послать того за двумя экипажами.

Сначала они подумывали даже, не отправиться ли им на улицу Лаффит пешком, поскольку считали, что им будет полезно «глотнуть воздуху», – действительно, они давно уже не дышали с таким наслаждением, – однако потом сообразили, что уличные зеваки могут узнать г-на канцлера и г-на директора (кстати, это были уже не те г-н канцлер и г-н директор, которых мы описали ранее, так как Президиум Академии обновлялся каждые три месяца), а также г-на непременного секретаря. Они решили не подвергать себя риску, чтобы из-за чьей-нибудь непристойной выходки не пострадало академическое достоинство.

К тому же, говоря откровенно, они просто торопились посмотреть на своего нового коллегу. Если вы думаете, что в обоих экипажах речь шла только о нем, то вы не ошиблись.

В первом рассуждали:

– Да кто же он такой, в конце концов, этот господин Лалуэт, литератор? Это имя кого-то мне напоминает. Кажется, он что-то опубликовал совсем недавно. Во всяком случае, его фамилия мелькала в газетах.

А вот о чем беседовали во втором:

– Вы обратили внимание, что он сопроводил свою подпись любопытным примечанием: «отмеченный Академией»? Весьма остроумный человек. Ясно дает понять, что он – уже один из нас.

В общем, они перебрасывались словами и даже шутили, как всегда, когда жизнь прекрасна.

Один лишь г-н Ипполит Патар безмолвствовал, ибо его сокровенная радость была ему слишком дорога, чтобы тратить ее в напрасной болтовне.

Он вовсе не задавался вопросом, кто такой Гаспар Лалуэт и что он опубликовал. Все это было ему глубоко безразлично. Г-н Лалуэт был г-н Лалуэт, то есть сороковой, и уже в силу данного обстоятельства г-н непременный секретарь наделял претендента бесспорной гениальностью.

Таким порядком они приехали на улицу Лаффит и отпустили экипажи. Г-н Ипполит Патар убедился, что академики находятся как раз напротив дома 32-бис, и, сопровождаемый коллегами, решительно вошел в него.

Они увидели то, что в газетных объявлениях именуется «прекрасные жилые помещения». Привратница у дверей спросила господ, куда те направляются.

– К господину Лалуэту, с вашего позволения, – ответил за всех г-н непременный секретарь.

– Он, наверное, в своей лавке, сударь.

Все шестеро переглянулись. «В своей лавке? Г-н Лалуэт, литератор? Славная женщина, наверное, просто ошиблась».

Г-н Патар взялся уточнить:

– Мы хотели бы повидать господина Лалуэта, литератора, отмеченного Академией.

– Так это он и есть, сударь. Я же говорю, он в лавке. Вход с улицы.

Все шестеро откланялись, весьма удивленные и изрядно разочарованные. Вновь оказавшись на улице, они действительно обнаружили антикварную лавку с надписью на вывеске: «Гаспар Лалуэт».

– Это наверняка здесь.

Они заглянули в витрины, стекла которых позволяли рассмотреть всевозможную старинную рухлядь и ветхие картины с уже неразличимыми красками.

– Похоже, он вправду здесь торгует, – сказал, поджав губы, г-н директор.

– Нет, это невозможно! Г-н Лалуэт написал, что он литератор!

Г-н непременный секретарь ответил на такое замечание весьма надменно:

– Господа, попрошу не капризничать, – и смело распахнул дверь лавки.

Остальные неохотно поплелись за ним, но перечить не осмелились, так как г-н непременный секретарь обжег их испепеляющим взором.

Из полумрака к ним приблизилась некая дама, на шее которой вырисовывалась красивая толстенькая цепочка массивного золота.

Когда-то, в определенном возрасте, эта женщина была, наверное, очень хороша собой. Да и сейчас еще роскошные седые волосы придавали ей весьма величественный вид. Она спросила господ, что им угодно. Г-н непременный секретарь отвесил глубокий поклон и ответствовал, что им угодно видеть г-на Лалуэта, литератора, отмеченного Академией, после чего г-н Патар вдруг скомандовал, словно капрал на учениях:

– Доложите: из Академии! – и бросил на своих людей свирепый взгляд, выдающий непреклонное намерение немедля сдать всех в полицейский участок, если с их стороны будет допущен хоть один неверный шаг.

Дама испустила легкий вскрик, прижав руку к пышной груди и, казалось, спрашивая себя, не готова ли она лишиться чувств, после чего стремительно скрылась в полумраке.

– Без сомнения, – промолвил г-н Патар, – это госпожа Лалуэт. Что ж, она весьма недурна собой.

Почти тотчас же дама вернулась, ведя за собой симпатичного полноватого господина, брюшко которого обрамляла красивая толстенькая цепочка массивного золота.

Лицо господина покрывала мраморная бледность. Он приблизился к посетителям трепеща, не в силах вымолвить ни слова. Но г-н Патар был начеку и мгновенно привел его в чувство.

– Сударь, обратился он к нему, – это вы Гаспар Лалуэт, отмеченный Академией литератор, выставивший свою кандидатуру на кресло монсеньора д’Абвиля?

Г-н Лалуэт, не в силах преодолеть душившее его волнение, кивнул, подтверждая, что да, это он.

– Если это вы, сударь, – последовало продолжение, – то позвольте господину директору, господину канцлеру, моим коллегам и мне, Ипполиту Патару, непременному секретарю Академии, горячо поздравить вас. Благодаря вам мы еще раз докажем всем и каждому, что во Франции всегда найдется храбрый и здравомыслящий человек, который посрамит глупую толпу. Да-да, собственным примером.

При этих словах г-н непременный секретарь торжественно и многозначительно пожал руку растерянному Лалуэту.

– Отвечай же, Гаспар! – воскликнула седовласая дама.

Гаспар Лалуэт посмотрел на жену, потом на господ академиков, опять на жену, затем на г-на Ипполита Патара – и увидел столько поощрения на добром и честном лице непременного секретаря, что почувствовал себя достаточно ободренным.

– Сударь, – наконец вымолвил он, – это слишком большая честь для меня…. Позвольте представить вам мою законную супругу.

При словах «мою законную супругу» по устам г-на директора и г-на канцлера заскользили натянутые улыбки, но страшный взгляд г-на непременного секретаря оборвал их неуместное появление и напомнил о всей серьезности момента.

Г-жа Лалуэт поклонилась.

– Эти господа наверняка желают с тобой побеседовать, Гаспар. Вам лучше пройти в подсобное помещение, – произнесла она и повела академиков куда-то вглубь, за пределы лавки.

Выражение «подсобное помещение» слегка покоробило даже Ипполита Патара, но и он, и его коллеги приятно удивились, обнаружив, что попали в настоящий маленький музей, устроенный с отменным вкусом. На стенах и в витринах помещались, вызывая невольное восхищение, подлинные шедевры: картины, статуэтки, ювелирные изделия, кружева, золотое шитье – вещи самых высоких достоинств.

– О, сударыня! – воскликнул г-н Ипполит Патар. – И это вы называете подсобным помещением? Какая скромность! Более прелестного, утонченного и изысканного салона я не встречал во всей столице!

– Можно подумать, будто мы в Лувре! – поддакнул г-н директор.

– О, вы слишком добры к нам, – потупилась г-жа Лалуэт, которую распирало от удовольствия.

Все наперебой начали превозносить великолепие подсобного помещения.

Г-н канцлер сказал:

– Вам, наверное, очень жаль продавать такие прекрасные вещи.

– Нужно ведь на что-то жить, – смиренно вздохнул г-н Лалуэт.

– Разумеется, – согласился г-н непременный секретарь. – Но я не знаю более благородного ремесла, чем нести в мир Красоту.

– Воистину так, – подтвердило Братство.

– Я назвал это ремеслом, пожалуй, неудачно, – поправился г-н Патар. – Распродавать свои сокровища случалось даже самым великим государям мира, однако не становились же они по этой причине торговцами! Вы, дорогой господин Лалуэт, всего лишь распродаете свои коллекции, на что имеете полное право.

– Ах, именно это я и внушаю своему мужу! – подхватила г-жа Лалуэт. – Вот предмет наших постоянных споров. Но супруг, кажется, начинает меня понимать, и в прошлом году в каталоге аукциона значилось уже не «господин Гаспар Лалуэт, торговец картинами, эксперт-антиквар», а «господин Гаспар Лалуэт, коллекционер».

– Сударыня! – вскричал г-н Патар, целуя ей руку. – Превосходно, сударыня! Вы выдающаяся женщина! Это нужно поместить в «Весь Париж»!

– Да, конечно, – смиренно промолвила та. – Когда муж будет в Академии…

При этих словах повисло молчание, прерываемое лишь суховатыми покашливаниями. Г-н Ипполит Патар бросил на собратьев суровый взгляд, подошел к ближайшему креслу и решительно завладел им.

– Сядьте все, – приказал он. – Нам надо серьезно поговорить.

Все безропотно повиновались. Г-жа Лалуэт теребила рукой свою красивую толстенькую цепочку массивного золота. Рядом с ней сидел г-н Лалуэт, преданно уставившись на г-на непременного секретаря с тем особым выражением, которое бывает у нерадивых учеников перед учительским советом в день экзамена.

– Господин Лалуэт, – строго начал г-н Патар, – вы назвали себя литератором. Означает ли это, что вы всего лишь любите литературу, или вы уже опубликовали что-нибудь?

– Я, господин непременный секретарь, – утвердительно закивал г-н Лалуэт, – опубликовал пару своих работ, которые, если осмелюсь так выразиться, получили благосклонную оценку знатоков.

– Очень хорошо! Каковы их названия?

– «Об искусстве обрамления».

– Превосходно!

– И вторая работа – «Об определении подлинности подписей наших великих живописцев».

– Браво!

– Не исключено, что эти статьи остались неизвестны широкой публике, но большинство завсегдатаев выставок и аукционов с ними ознакомились.

– Господин Лалуэт чересчур скромен, – заявила г-жа Лалуэт, позванивая своей толстенькой золотой цепочкой. – У нас имеется поздравительное письмо от особы, способной по достоинству оценить труды моего мужа. Я имею в виду монсеньора принца Конде.

– Монсеньор принц Конде! – разом вскричали все академики, дружно вскочив со своих мест.

Г-жа Лалуэт действительно извлекла из-за своего объемистого корсажа какое-то письмо.

– Вот оно. Я никогда с ним не расстаюсь, – добавила она. – После господина Лалуэта оно мне дороже всего на свете!

Все академики тут же набросились на письмо, которое и вправду оказалось от принца Конде и было весьма лестным по содержанию. Радость их не знала границ. Г-н Ипполит Патар восторженно повернулся к г-ну Лалуэту и пожал ему руку, едва не сломав ее.

– Мой дорогой коллега, вы молодчина! – просиял он.

Г-н Лалуэт, покраснев, как рак, вскинул голову. Он уже полностью стал хозяином положения. Жена смотрела на него с нескрываемой гордостью.

Все повторили вслед за г-ном непременным секретарем:

– Вы молодчина!

– Академия счастлива принять такого человека в свое лоно! – воскликнул г-н Патар.

– Право, не знаю… – с напускным самоуничижением замялся г-н Лалуэт, ибо отлично понимал, что «дело в шляпе». – Не слишком ли большая дерзость с моей стороны… такого жалкого писаки, как я, домогаться столь высокой чести?

– Э! – вскричал г-н директор, который, прочитав письмо принца Конде, взирал на г-на Лалуэта почти с любовью. – Не велика беда! Пусть это заставит призадуматься всех тех идиотов!

Г-н Лалуэт не сразу сообразил, как отнестись к подобному высказыванию. Но на лице г-на директора было столько воодушевления, что антиквар-эксперт решительно отверг мысль, будто его хотели обидеть. Он, впрочем, не ошибся.

– В общем-то, да, – согласился г-н Лалуэт. – Идиотов в этой истории действительно хватает.

К нему прислушались. Всем стало любопытно узнать, как он расценивает несчастья, обрушившиеся на Академию. Ибо все страшились теперь лишь одного: как бы он не переменил своего намерения.

– О, что касается меня, то тут все очень просто! Я оплакиваю несчастный род людской, который совершенно спокойно воспринимает, когда при игре в рулетку «черное» выпадает черт-те сколько раз подряд, но при этом отказывается верить в естественность трех последовавших одна за другой смертей в Академии.

Ему зааплодировали. Потом г-н директор, абсолютно не знакомый с правилами игры в рулетку, потребовал, чтобы их ему объяснили. Г-на Лалуэта попросили это сделать. Его тем временем изучали и остались довольны. Но подлинное восхищение он вызвал, когда сумел с завидной авторитетностью разрешить спор между г-ном канцлером и г-ном непременным секретарем. Вот как это случилось.

– Наконец-то! – пылко воскликнул г-н Патар. – Я снова ожил, господа, и полностью обязан этим благородному человеку, которого вы видите перед собой. Честное слово, еще несколько часов назад я был лишь тенью самого себя. Анемизм — вот что со мной было!

– О, господин непременный секретарь! – запротестовал г-н канцлер. – Правильнее было бы сказать «анемия». Боюсь, слова «анемизм» нет во французском языке.

Именно в этот момент вмешался г-н Лалуэт и прервал возражения г-на непременного секретаря, выпалив, не переводя дыхания:

– Анемия – имя существительное женского рода, происходит от греческого haima – «кровь», с отрицательной частицей «а». Иначе называется малокровием. Заболевание, характеризующееся общим или местным уменьшением нормального количества крови либо одной из главных ее составляющих. Признаки: бледность кожи, слабосилие. Ведет к упадку сил, одышке и другим осложнениям вплоть до летального исхода. Но, – продолжал г-н Лалуэт, не останавливаясь, чтобы перевести дух, – есть еще слово «анимизм», пишется через «и», господа. Существительное мужского рода от латинского anima – «душа». Обозначает мировоззрение первобытных народов, считавших все предметы одушевленными и объяснявших все явления природы вмешательством сверхъестественных сил – духов и демонов.

Возразить на это было нечего. Обоим пришлось попросту заткнуться, хоть они и мнили себя академиками. Но всеобщее восхищение сменилось ошеломлением, а оно, в свою очередь, – подавленностью, когда, проходя мимо складного столика, в крышке которого имелись желобки со скользящими шариками, г-н директор поинтересовался, что это за штука.

– А, – отозвался г-н Лалуэт, – вы спрашиваете об абаке!

– Что еще за абака такая? – опешил директор.

В эту секунду г-н Лалуэт, казалось, вырос и раздулся. Он бросил на супругу торжествующий взгляд и изрек:

– Господин директор, это абак. Имя существительное мужского рода, от древнегреческого abax – «полка, стойка, игральная доска». Древние греки называли так столик для приношений, расположенный возле алтаря. В Древнем Риме это была специальная полка для особо ценной посуды. В математике абак имеет значение счетного устройства, т. е. счётов. Абак ведет свое происхождение из Древней Греции. Римляне пользовались им при выполнении арифметических операций. Он применялся также китайцами, татарами и монголами. От монголов его переняли русские. В архитектуре абак – это плита между капителью колонны и архитравом[40]. Витрувий[41], господин директор, употреблял в значении «абак» слово «плинфа».

Слушая торговца антиквариатом, разглагольствующего о Витрувии, академики сникли, за исключением г-на Патара, взор которого, напротив, запылал ясным огнем. Витрувий окончательно покорил его сердце.

– Кресло монсеньора д’Абвиля, – провозгласил он, – будет занято самым достойным образом!

С этой минуты к г-ну Лалуэту обращались с подчеркнутым уважением. Наконец академики, немного сконфуженные и сожалеющие о допущенных ошибках во французском языке, начали прощаться. Они еще раз наградили комплиментами г-на Лалуэта, поцеловали руку его «законной супруге», которую сочли весьма импозантной, и удалились.

Задержался лишь г-н Патар, поскольку Гаспар Лалуэт намекнул ему о своем намерении кое-что сообщить, но исключительно в частном порядке.

Когда они остались вдвоем, г-н Лалуэт отослал жену.

– Ступай, дорогая, – велел он.

Дорогая испустила вздох, бросила на г-на Патара умоляющий взгляд и удалилась.

– Что вам угодно, дорогой коллега? – спросил г-н Патар с легким беспокойством. – Чем могу служить?

– Я хочу вам кое в чем признаться, господин непременный секретарь. Верю, это останется между нами, но мой долг – поставить вас в известность, ничего не скрывая. Вдвоем мы наверняка сумеем устранить препятствия. В том, что касается моей торжественной речи, например…

– Что? Вашей речи? Выразитесь яснее, господин Лалуэт, я вас совершенно не понимаю. Вы опасаетесь, что не сможете сочинить речь?

– О нет! Вовсе нет! Не это меня беспокоит!

– Что же именно?

– Ну, эта речь… ее ведь нужно читать…

– Разумеется, коллега, она слишком длинна, чтобы учить ее наизусть.

– Вот это и угнетает меня больше всего. Видите ли, господин непременный секретарь, я не умею читать…

Глава Х. Крестная мука

При этих словах г-н непременный секретарь, забыв все правила этикета, завопил, как раненый зверь, и подскочил так, будто его хлестнули розгой по ногам.

– Это невозможно! – придя в себя, уставился он на г-на Лалуэта, думая, что тот просто ерничает над ним.

Но г-н Лалуэт молчал, потупив взор, и физиономия у него была скорее скорбной, чем насмешливой.

– Вы, наверное, шутите! – воскликнул г-н Патар, хватая его за рукав.

– Нет, нет, – ответил г-н Лалуэт, качая головой с самым сокрушенным видом, как провинившийся ребенок, – я совсем не шучу.

Г-н непременный секретарь, которого начинала бить дрожь, настаивал:

– Что же это такое, а? Ну-ка, ответьте мне! Посмотрите мне в глаза!

Г-н Лалуэт поднял глаза на г-на Патара и воззрился на него таким умоляющим и полным тоски взглядом, что тому стало яснее ясного – эти глаза не лгут.

Г-н непременный секретарь почувствовал, как мурашки пробежали по всему его телу с головы до ног: кандидат в Академию не умеет читать! Он произнес одно долгое «О-о-о», которое красноречивее всего свидетельствовало о состоянии его души. Потом упал в кресло и простонал с глубоким вздохом:

– До чего же нелепо!

Повисло унылое молчание. Наконец г-н Лалуэт осмелился взять слово:

– Я бы, конечно, мог скрыть это от вас, как от других. Но ведь вы состоите в непременном секретариате, через который должна проходить вся моя переписка. Рано или поздно у вас появился бы случай подсунуть мне какую-нибудь вашу писанину… – При этих словах г-н Ипполит Патар возвел глаза к небу – «подсунуть писанину»! – …И вы бы наверняка обо всем догадались. Вот я и подумал, что будет гораздо лучше с вами договориться, чтобы никто никогда ничего не узнал. Вы не отвечаете? Может, вас эта речь беспокоит? Так вы не делайте ее слишком уж длинной, и тогда я с вашей помощью выучу ее наизусть. Сделаю все, что хотите. Но не молчите же, скажите хоть что-нибудь!

Г-н Патар не отозвался. Он был сражен на месте. Он всякого насмотрелся за последние месяцы, но это уж чересчур! Кандидат в Академию, не умеющий читать!

Понадобилось еще некоторое время, прежде чем он решился выразить обуревавшие его чувства.

– О Боже! – воскликнул он. – Как это нелепо! Как нелепо! Вот он, долгожданный кандидат… и надо же! Он не умеет читать! Он всех устраивает! Он совершенно всех устраивает! Но он не умеет читать! О Господи, как это нелепо! Нелепо! Нелепо! Нелепо! – И он накинулся на г-на Лалуэта: – Как так получилось, что вы не умеете читать? Ведь это же в голове не укладывается!

Г-н Лалуэт отвечал с полной серьезностью:

– Так вышло потому, что я никогда не посещал школу. Отец заставлял меня работать в лавке с шести лет. Он утверждал, что нечего меня учить наукам, которых он сам не знал и, тем не менее, не нуждался, а наоборот, преуспел в своем деле. Он ограничился тем, что обучил меня своему ремеслу, а он, как и я, был антикваром. Я и знать не знал, что такое буквы, но уже в десять лет меня не могли провести фальшивой подписью на картине. А в семь лет я умел отличить кружево клюнийского плетения от алансонского. В итоге, даже не умея читать, я надиктовал свои труды, которые привели в восхищение самого монсеньора принца Конде.

Эта последняя фраза оказалась наиболее удачной и очень вовремя произнесенной. Она произвела на г-на непременного секретаря живейшее впечатление.

Он вскочил и яростно заметался взад-вперед. Г-н Лалуэт, наблюдая за ним уголком глаза, слышал, как г-н Патар что-то бормочет себе под нос (или скорее догадывался, чем слышал).

– Не умеет читать! Не умеет читать! – твердил г-н непременный секретарь и вдруг в бешенстве подскочил к г-ну Лалуэту. – Зачем вы мне это сказали? Зачем нужно было мне это открывать?

– Но ведь так будет честнее… правильнее…

– Та-та-та! Я бы, конечно, потом догадался, но позже! Когда это было бы уже не так важно! Слушайте! Давайте допустим, что вы мне ничего такого не говорили, идет? А я ничего такого не слышал. Я, знаете, немного туговат на ухо, вот я ничего и не слышал!

– Как вам угодно. Я вам ничего не говорил, а вы ничего не слышали.

Г-н Патар перевел дух.

– Невероятно! Никогда бы о вас такое не подумал, видя вас, слыша вас… – Новый вздох г-на непременного секретаря. – Что самое потрясающее во всем этом – ведь вы рассуждали, как настоящий ученый. Сейчас-то я могу вам в этом признаться, господин Лалуэт: мы были не в очень большом восторге, попав в вашу лавочку, но вы нас покорили, буквально сразили своей эрудицией! И вот… вы не умеете читать…

– Я полагал, господин непременный секретарь, что вы ничего об этом не слышали.

– Ах, да-да, извините. Однако это сильнее меня. Я теперь только об этом и буду думать. Всю свою оставшуюся жизнь. Это же надо – академик, не умеющий читать!

– Опять? – улыбнулся г-н Лалуэт.

Г-н Патар тоже попытался выдавить из себя улыбку, но она получилась довольно жалкой.

– Все равно это чересчур.

Г-н Лалуэт робко высказал мнение, что в жизни ко всему можно притерпеться, и добавил:

– Тем не менее, чтобы стать академиком, надо быть человеком ученым. А я сумел доказать кое-кому из этих господ, что некоторые вещи знаю лучше, чем они.

– О, да! Вы нам вещали о римлянах и греках, об анемии и анимизме, о Витрувии. Откуда такие познания?

– Из словаря «Ларусса»[42], господин непременный секретарь.

– Из словаря «Ларусса»?

– Ну да. Иллюстрированное издание.

– Почему иллюстрированное? – закричал совершенно ошеломленный г-н непременный секретарь.

– Из-за картинок. С ними мне как-то легче. Я ведь не разбираюсь в этих маленьких закорючках, называемых буквами.

– Так вы выучили наизусть словарь «Ларусса»? Но как вам это удалось?

– Мне читала его вслух госпожа Лалуэт. Это было наше совместное решение. Мы приняли его, когда я собрался с духом выдвинуть свою кандидатуру в Академию.

– В таком случае было бы, наверное, лучше выучить «Академический словарь»!

– Я подумывал об этом, – засмеялся г-н Лалуэт. – Но потом отказался от этой затеи. Вы бы его сразу узнали.

– Да-да, правда…

Г-н Патар умолк, глубоко погрузившись в свои мысли.

Этот человек, не умевший читать, проявил столько ума, проницательности и смелости, что тут было над чем подумать. Г-н непременный секретарь знал в Академии многих таких, которые, хоть и умели читать, но в подметки не годились Гаспару Лалуэту.

Антиквар прервал его размышления:

– Я пока, правда, только на букве «А», но уже скоро закончу и двинусь дальше.

– Что? Вы пока еще на «А»?!

– Ну да. Ведь именно с нее начинаются абак, анемия, анимизм, господин непременный секретарь, благодаря которым я имел счастье покорить вас.

– Да! Да! Да!

Г-н Ипполит Патар вскочил и распахнул дверь на улицу. Его грудь вздымалась так, словно он хотел вместить в себя весь воздух столицы. Он посмотрел на улицу, на прохожих, на дома, на небо, на собор Сакре-Кёр, далеко в вышине вонзавший в тучи свой крест, и по вполне понятной ассоциации идей подумал обо всех тех, кто влачит по земле свой собственный крест, невидимый миру. Никогда еще на долю непременного секретаря Академии не выпадало столь тяжкое испытание. Но, сделав над собой героическое усилие, он обернулся к человеку, не умевшему читать, и сказал ему:

– До скорой встречи, дорогой коллега.

И ступил на тротуар, раскрывая свой зонтик, хотя дождя не было и в помине. Просто ему стало невмоготу, поэтому он прятался, как умел. Так он и побрел по тротуару… с грехом пополам.

Глава XI. Ужасное явление

Едва за г-ном непременным секретарем закрылась дверь, взволнованная г-жа Лалуэт, которая все это время не находила себе места, вбежала в комнату и устремилась к своему супругу.

– Ну? Гаспар!

– Он мне сказал: «До скорой встречи, дорогой коллега».

– Он… все теперь знает?

– Все.

– О! Тем лучше. Если вдруг что-то всплывет, это не будет сюрпризом. Ты выполнил свой долг. Это он забыл о своем!

Они расцеловались. Они сияли.

Г-жа Лалуэт поклонилась:

– Приветствую вас, господин академик!

– Все это только ради тебя, – улыбнулся г-н Лалуэт.

Да, это правда. Именно ради жены он сыграл столь рискованную партию, ибо г-жа Евлалия Лалуэт вышла замуж за г-на Лалуэта только потому, что в ее глазах он был писателем, ведь он же писал книги. Она так и не простила мужу, что он скрыл от нее свое неумение читать. Когда он признался ей в этом, в семействе начались душераздирающие сцены. Потом, немного успокоившись, г-жа Лалуэт сделала попытку обучить мужа грамоте. Ее труд пропал впустую, словно наваждение. Если алфавит супруг еще как-то усвоил, то к слогам так и не смог перейти.

Он взялся за эту науку слишком поздно и совершенно не мог вбить ее себе в голову. При этом, что весьма досадно, г-н Лалуэт являлся натурой артистической и любил красивые вещи. Г-жа Лалуэт даже слегла от переживаний и согласилась выздороветь лишь после того, как г-н Лалуэт был официально отмечен Академией. Вот тогда она вернула ему некоторую толику своей любви.

Но даже по прошествии многих лет, хотя г-н Лалуэт усиленно создавал впечатление (не без помощи жены), что более всего на свете привержен изящной словесности, ужасная тайна, разделявшая и связывавшая супругов, отравляла им все существование.

Меж тем случились эти дела в Академии. Благодаря удивительному стечению обстоятельств г-ну Лалуэту удалось лично присутствовать при последних минутах Максима д’Ольнэ. Г-н Лалуэт не был ни суеверен, ни глуп. Он счел совершенно естественной смерть человека с больным сердцем, который переволновался из-за трагической кончины своего предшественника. Он усмехался в ответ на все услышанные глупости по поводу мести неведомого колдуна, дивясь лишь бестолковости толпы. Но он сильно удивился, узнав, что два несчастных случая в одном и том же месте так переполошили умы, что больше не находилось охотников занять кресло м-ра д’Абвиля. Оставался, правда, Мартен Латуш, еще не снявший свою кандидатуру. И в один прекрасный день г-н Лалуэт сказал себе: «Однако все это любопытно! Если никто не хочет сесть в это кресло, потому что боится, то уж меня-то не так легко запугать! Зато как этим можно сразить мою Евлалию!»

Поэтому он огорчился, когда узнал, что Мартен Латуш как ни в чем не бывало встретил известие о своем избрании в Академию. Г-н Лалуэт решил лично присутствовать на церемонии приема. Неизвестно, что его толкнуло на этот шаг. Надеялся ли он в глубине души, что судьба, порой такая причудливая, нанесет еще один удар? Г-н Лалуэт как порядочный человек вряд ли даже самому себе признался бы в таких чаяниях. Так что мы не можем безошибочно это утверждать. В итоге получилось, что г-н Лалуэт стал свидетелем финальной сцены заседания, когда стенающая Бабетта явилась сообщить о смерти своего хозяина.

Каким бы крепким и устойчивым ни был человек, всегда найдутся вещи, способные потрясти его. Г-н Лалуэт покинул бушующую толпу, находясь под сильным впечатлением. Именно с этого момента он начал всерьез интересоваться странной и загадочной личностью Элифаса. Что это за человек? Г-н Лалуэт стал расспрашивать компетентных людей о магии и волшебстве, побеседовал с некоторыми влиятельными членами «Клуба пневматистов», повидался с г-ном Реймоном де ла Бесьером и выведал все о Тайне Тота. Наконец напросился исследовать ту самую шарманку и сразу после этого сел в поезд, отправлявшийся в Ла Варенн-Сент-Илер. Он вернулся оттуда несколько ошарашенный странным приемом, но более уже не сомневался в тщетности всех египетских заклинаний.

Тогда он еще ничего не сказал г-же Лалуэт. Однако, выждав подходящий момент, поделился с ней своими планами. Евлалия остолбенела, но как женщина здравомыслящая оправилась довольно быстро. Будучи также воплощением осторожности, она посоветовала мужу действовать наверняка. Ведь должен же был где-то находиться этот Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс. Нужно было его найти, или, по крайней мере, что-нибудь о нем разузнать.

Несколько месяцев прошли в поисках. Выяснив, что Элифас когда-то звался Бориго дю Карей, потому что происходил из Карея, г-н Лалуэт предпринял путешествие в Прованс, где в самом конце глубокой долины, в скромном домике посреди оливковой рощицы жила милейшая старушка – почтенная матушка пресловутого мага.

Старушка понятия не имела обо всей этой суете вокруг злополучного кресла и ничуть не затруднилась сообщить, что сын ее, утомленный, как она выразилась, и Парижем, и парижанами, провел у нее несколько мирных, спокойных недель, после чего уехал в Канаду. Он написал ей оттуда. Она показала письма. Г-н Лалуэт внимательно осмотрел их и сверил даты. Сомнения отпали: в настоящий момент Элифас интересовался креслом м-ра д’Абвиля не больше, чем своими детскими штанишками.

Г-н Лалуэт, торжествуя, вернулся домой и тут же послал письмо в Академию с предложением своей кандидатуры.

Единственным уязвимым местом во всей этой авантюре было то, что он по-прежнему не умел читать. Оба супруга хорошо сознавали силу своей позиции, которую им создали люди, умевшие читать, но не посмевшие этим воспользоваться. Г-н и г-жа Лалуэт, посовещавшись, решили честно положиться во всем на г-на непременного секретаря. Они называли это «поступить, как порядочные люди». Как мы убедились, г-н непременный секретарь оказался выше этой досадной мелочи.

Таким образом, радость семейства Лалуэт была безгранична. Они целовались. Лавка вокруг них сияла.

– Завтра, – говорила г-жа Лалуэт, и ее глаза блестели от удовольствия, – завтра твое имя появится во всех газетах! Это произведет настоящую бурю! Вы станете знамениты, господин Лалуэт!

– А всё благодаря кому, детка? Всё благодаря тебе! Всё потому, что ты у меня такая умная и смелая! Другие бы побоялись, а ты меня поддержала, вдохнула в меня мужество, ты велела мне: «Вперед, Гаспар!»

– К тому же мы можем не волноваться, Гаспар, – заметила осторожная г-жа Лалуэт, – раз Элифас, на которого в Париже взвалили все эти злодейства, преспокойно уехал проветриться в Канаду.

– Что ж, признаюсь вам, госпожа Лалуэт, после третьей смерти, несмотря на все то, что мне наговорил этот чудак, великий Лустало, я должен был сперва хорошенько обезопасить себя со стороны Элифаса. Знай я, что он рыщет где-то поблизости, я бы еще не раз крепко подумал, прежде чем выставлять свою кандидатуру. Колдун, в конце концов, всего лишь человек, и убить может не хуже любого другого.

– Даже лучше любого другого, – поправила его, широко улыбаясь, г-жа Лалуэт, – особенно если он, как о том болтают, способен повелевать прошлым, будущим и всеми четырьмя сторонами света в придачу!

– Притом он якобы владеет Тайной Тота! – присовокупил г-н Лалуэт, разражаясь громким смехом и хлопая себя по ляжкам. – Ну до чего же глупы люди!

– Зато это идет на пользу тем, кто поумнее, – метко вставила г-жа Лалуэт.

– Я, как только увидел его фотографию в газетах, подумал: человек с таким лицом сроду никого не убивал!

– Я тоже! В его внешности есть что-то очень даже располагающее. Он красив, благороден, у него добрые глаза…

– Но с хитринкой, госпожа Лалуэт! Добрые, но с хитринкой!

– Что ж, не буду возражать.

– Когда он узнает, что «угробил» троих человек, вот, наверное, посмеется! Впрочем, кто же ему об этом сообщит, дорогая? Ведь он переписывается только со своей матушкой, ей единственной известен его нынешний адрес. Во всяком случае, так она мне сказала. Она и понятия не имеет о том, что творится в Париже. А о ее собственном существовании здесь не подозревает никто, даже полиция. В общем, Элифас удалился от этого мира. Далеко-далеко, в Канаду.

И г-жа Лалуэт повторила, как эхо:

– Далеко-далеко, в Канаду…

В этот счастливый миг они взялись за руки, их ладони горели от нежнейшей из лихорадок – лихорадки удачи… Как вдруг, когда они, блаженно улыбаясь, повторяли: «Далеко-далеко, в Канаду…», их руки дрогнули и из горячих сделались ледяными.

Г-н и г-жа Лалуэт одновременно заметили лицо какого-то человека, остановившегося на тротуаре напротив лавки и внимательно изучавшего их сквозь витрину.

Это лицо было красивым и благородным, с очень добрыми, живыми и чуть лукавыми глазами. Крик ужаса вырвался у четы Лалуэт. Они не могли ошибиться. Они узнали это лицо, которое смотрело на них через стекло, завораживая своим взглядом. Это был Элифас. Сам Элифас. Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс!

Человек на тротуаре стоял недвижно, как статуя. Он был одет в элегантный темный костюм, в одной руке держал трость, а через другую небрежно перекинул сложенное бежевое пальто. Пластрон его сорочки украшал узел галстука «лавальер»[43], белокурые, чуть вьющиеся волосы покрывала шляпа мягкого фетра, бросая прозрачную тень на профиль, достойный резца античных ваятелей.

Г-н и г-жа Лалуэт ощутили приступ дрожи в коленях. Ноги их больше не держали. Человек тем временем шевельнулся, самым безмятежным шагом направился ко входу в лавку и нажал на дверную ручку.

Дверь отворилась, и он вошел.

Г-жа Лалуэт рухнула в кресло. Что касается г-на Лалуэта, то он бросился в ноги вошедшему и завопил первое, что подвернулось ему на язык в ту минуту:

– Пощадите! Пощадите!

Человек, казалось, ничуть не удивленный эффектом, который произвело его появление, спокойно спросил:

– Господин Гаспар Лалуэт… это здесь?

– Нет! Нет! Не здесь! – вскричал по вдохновению все еще коленопреклоненный г-н Лалуэт, вложив в эту ложь столько искренности, что сам был готов в нее поверить.

Человек мягко улыбнулся, неспешно притворил дверь и, по-прежнему держась со своим спокойным превосходством, достиг середины магазина.

– Ну же, господин Лалуэт, полно, поднимайтесь! Встаньте и представьте меня госпоже Лалуэт. Какого черта, в самом деле! Не съем же я вас!

Г-жа Лалуэт украдкой бросила на посетителя быстрый и отчаянный взгляд. В какую-то секунду у нее мелькнула надежда, что их с мужем обмануло чье-то невероятное сходство с тем человеком. Укротив немного свой ужас, она пролепетала дрожащим голосом:

– Сударь! Вы должны простить нас… Вы так похожи… как две капли воды… на одного нашего родственника, который умер в прошлом году.

И она застонала от предпринятого усилия.

– Забыл представиться, – сказал человек своим звучным и хорошо поставленным голосом. – Я Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс.

– О Боже! – вскричали оба супруга, закрывая глаза.

– Я узнал, что господин Лалуэт претендует на кресло монсеньора д’Абвиля…

Супруги подскочили.

– Нет! Нет! Неправда! – захныкал г-н Лалуэт. – Кто только вам такое наплел?

А в своей смятенной душе он твердил себе: «Настоящий колдун! Ему все известно!»

Человек, нимало не смущаясь этим потоком отрицаний, продолжал:

– Я предпочел лично явиться с поздравлениями.

– Не стоило беспокоиться! – поморщилась г-жа Лалуэт. – Вас просто обманули!

Но Элифас, казалось, не обратил на эти слова никакого внимания. Он зорко осмотрелся.

– В то же время, – произнес он, – я был бы не прочь сказать несколько слов господину Ипполиту Патару. Кстати, где господин Патар?

Г-н Лалуэт поднялся, бледный как смерть. В этом новом положении, требовавшем от него выбора: жизнь или смерть, – он выбрал жизнь. Просто потому, что еще не умер.

– Не дрожи так, Евлалия, прошу тебя. Мы сейчас объяснимся с этим господином… – пробормотал он, вытирая лоб трясущейся рукой. – Господин Патар? Не знаю такого!

– Выходит, в Академии меня обманули?

– Да, да! Вас в Академии обманули! – категорически заявил г-н Лалуэт. – Они совершенно вас обманули! Ничего и похожего не было! О! Они-то еще как бы хотели, чтобы я выставился! Чтобы сел в это их кресло! Прочел им эту их речь! И чего там еще! Но нет! Меня все это не касается! Я-то ведь… я всего лишь торгую картинами. Честно зарабатываю себе на жизнь. Вот я – такой, каким вы меня видите, господин Элифас. Я никогда чужого не брал за всю мою жизнь… ни у кого! И начинать не собираюсь! Это кресло – ваше! Вы один достойны его. Берите же, господин Элифас, владейте им! Мне оно ни к чему!

– Но мне оно тоже ни к чему! – ответил Элифас своим тоном небрежного превосходства. – Вы вполне можете им воспользоваться, если это доставит вам удовольствие.

Г-н и г-жа Лалуэт переглянулись. Недоверчиво посмотрели на посетителя. Он показался им искренним. Он даже улыбался. Но, вероятно, он просто насмехался над ними?

– Вы это серьезно, сударь? – спросила г-жа Лалуэт.

– Я всегда серьезен, – отрезал Элифас.

Г-н Лалуэт вдруг подскочил.

– Мы думали, вы в Канаде, сударь! – воскликнул он. Мало-помалу к нему возвращалось самообладание. – Ваша матушка…

– Вы знакомы с моей матушкой, господин Лалуэт?

– Сударь, прежде чем выставляться в Академию…

– Так вы все-таки выставили свою кандидатуру?

– То есть… я хотел сказать… имея намерение выставиться… Я собирался убедиться, что вас это не заденет. Я вас разыскивал повсюду. Так мне и представился случай повидать вашу матушку, которая сообщила мне, что вы сейчас в Канаде…

– Так оно и было. Я как раз оттуда.

– Ах… правда? И когда же вы, господин Элифас, прибыли из Канады? – спросила г-жа Лалуэт, вновь начиная чувствовать вкус к жизни.

– Сегодня, госпожа Лалуэт, сегодня. Утром сошел с корабля в Гавре. Нужно заметить вам, что я жил в Канаде как совершеннейший дикарь и ровным счетом ничего не ведал о тех глупостях, которые говорились в мое отсутствие о кресле монсеньора д’Абвиля.

Супруги вновь обрели краску на лицах. Они произнесли одновременно:

– Ах… вот как…

– От одного моего друга, который предложил мне позавтракать вместе, я узнал обо всех этих печальных событиях, в частности о том, что меня повсюду разыскивали. Вот я и решил немедленно всех успокоить и для этого отправился к превосходнейшему господину Ипполиту Патару…

– Да! Да!

– Я явился в Академию после полудня, позаботившись, правда, оставаться в тени, чтобы не быть узнанным. Я спросил у привратника, на месте ли господин Патар. Привратник ответил: «Он только что отбыл вместе с несколькими другими господами». Я сумел убедить его, что у меня срочное дело. И он намекнул мне, что я наверняка найду господина Патара по адресу улица Лаффит, дом 32-бис, у господина Лалуэта, который недавно выставил свою кандидатуру и к которому эти господа отправились в наемных экипажах, чтобы немедля его поздравить. Но, похоже, я ошибся, раз вы не знаете господина Патара, – добавил со своей тонкой улыбкой г-н Элифас де ла Нокс.

– Сударь! Он был здесь и ушел! – объявил г-н Лалуэт. – Я не в силах вас больше обманывать. Все, что вы нам сообщили, слишком похоже на правду, чтобы мы продолжали с вами эту игру. Ну да! Я выставил свою кандидатуру на это кресло, поскольку убежден: такой человек, как вы, ни за что не может быть убийцей! И я уверен также, что все остальные – просто идиоты!

– Браво, Гаспар! – одобрила его г-жа Лалуэт. – Я снова тебя узнаю. Ты опять говоришь, как мужчина! В конце концов, сударь, если вы пожалеете об этом кресле, то в любой момент вернете его! Стоит сказать только слово – и кресло ваше!

Г-н Элифас вдруг приблизился к г-ну Лалуэту и взял его за руку.

– Становитесь академиком, господин Лалуэт. И будьте при этом совершенно спокойны… на мой счет, по крайней мере. Ведь я, уверяю вас, всего лишь бедный человек, как все прочие. В какой-то миг я поверил в себя… поверил, что вознесся над человечеством, ибо я многое изучал, многое постиг… Этот постыдный, унизительный провал в Академии открыл мне глаза. И я решил сам себя покарать за гордыню. Я приговорил себя к изгнанию, последовал правилу тех восхитительных подвижников веры, которые принуждали умнейших из своей среды к самым тяжким работам. В глубине канадских лесов я трудился собственными руками, как простой траппер[44]. Я и в Европу-то вернулся только затем, чтобы сбыть свой товар.

– Но чем же вы занимаетесь? – спросила г-жа Лалуэт, испытывая самое сладостное в своей жизни волнение, потому что слова чародея, которого некогда называли Человеком Света, были так пленительны и медом текли прямо в жилы того, кто хоть раз сподобился счастья слышать их… – Да-да, чем же вы занимаетесь? – снова взмолилась г-жа Лалуэт, томно поводя очами, – мой дорогой господин Элифас…

– Продаю кроличьи шкурки, – без ложной скромности ответил Человек Света.

– Продаете кроличьи шкурки! – воскликнул г-н Лалуэт.

– Продаете кроличьи шкурки! – вздохнула г-жа Лалуэт.

– Продаю кроличьи шкурки, – повторил Человек Света, подчеркнуто кланяясь и уже готовясь распрощаться.

Однако г-н Лалуэт задержал его.

– Но куда же вы вот так пойдете, дорогой господин Элифас? – спросил он. – Неужели вы нас вот так покинете? Не позволите ли предложить вам чуточку чего-нибудь?

– Благодарю вас, сударь, но я ничего не принимаю до еды, – ответил Элифас.

– Тем не менее, мы не можем позволить, чтобы вы вот так с нами расстались, – заметила г-жа Лалуэт и проворковала: – После всего, что случилось, у нас найдется многое, что порассказать вам…

– Я не любопытен, – просто ответил Элифас. – Для того, что я собираюсь делать здесь, узнанного вполне достаточно. Как только я повидаюсь с господином непременным секретарем, сяду на поезд. Мой пушной товар ждут в Лейпциге.

Г-жа Лалуэт подошла к двери и храбро преградила выход.

– Простите меня, господин Элифас, – произнесла она дрогнувшим голосом, – но что вы намерены ему сказать, этому господину непременному секретарю?

– Да, правда! – подхватил г-н Лалуэт, понявший новую тревогу жены. – Что вы намерены сообщить господину Ипполиту Патару?

– Боже мой, да я просто скажу ему, что никого не убивал!

Г-н Лалуэт снова побледнел.

– Не стоит ради этого волноваться! – начал он убеждать Элифаса. – Он все равно не поверит! Абсолютно бесполезная затея, уверяю вас!

– Во всяком случае мой долг – успокоить его, как сейчас успокоил вас, и раз навсегда развеять дурацкие подозрения, которые на меня возводят.

Г-н Лалуэт с совершенно перекошенным лицом бросил отчаянный взгляд на г-жу Лалуэт.

– Ах, детка! – простонал он. – Это была слишком прекрасная мечта! – Он упал в объятия жены и, не стыдясь, залился слезами на ее плече.

Элифас обратился к г-же Лалуэт:

– Похоже, у господина Лалуэта какое-то большое горе. Я, право, не совсем понимаю, что все это значит.

– Это значит, – всхлипнула в свою очередь г-жа Лалуэт, – что если они узнают наверняка, будто вы в Париже… вернулись из Канады… и к этим смертям в Академии не имеете никакого отношения, то никогда господину Лалуэту не бывать академиком!

– Да почему же?

– Ах, они не отдадут ему это кресло, – прорыдала она. – Страшно такое выговорить, но никто, никто этого не захочет! Так не спешите же, дорогой господин Элифас, заявлять на весь свет о своей невиновности, хоть это и истинная правда, в которой здравомыслящие люди и без того не сомневались! Вы же понимаете! Подождите, пока моего мужа выберут!

– Сударыня, – попросил Элифас, – успокойтесь. Академия не будет столь несправедлива, чтобы отвергнуть вашего супруга, который единственный протянул ей руку в дни невзгод.

– А я вас уверяю: они его не пожелают!

– Да нет же!

– Да!

– Нет!

– Да! Гаспар, я доверяю господину Элифасу. Так объясни ему, почему Академия тебя не предпочтет, если у нее появится возможность выбрать кого-то другого! Но это тайна, господин Элифас! Ужасная тайна, которую он вынужденно доверил господину непременному секретарю. Это навсегда должно остаться между нами. Говори, Гаспар!

Г-н Гаспар Лалуэт, вырвавшись из объятий г-жи Лалуэт, склонился к уху г-на Элифаса, прикрывая рот рукой. Он что-то прошептал, тихо-тихо… так тихо, что лишь ухо Элифаса могло это услышать.

И тогда г-н Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс, никогда не смеявшийся прежде, откровенно расхохотался.

– Это даже слишком забавно! – воскликнул он. – Друзья мои, конечно, я сохраню ваш секрет. Не переживайте на сей счет.

После чего он торжественно пожал руки г-ну и г-же Лалуэт, объявил, что счастлив познакомиться с такими славными людьми, поклялся, что для него не будет в жизни большей радости, чем увидеть г-на Лалуэта академиком, с достоинством откланялся, вышел на улицу, где и исчез, удалившись шагом размеренным и спокойным.

Глава XII. Надо быть вежливым со всеми, особенно во Французской Академии

Г-жа Лалуэт ничуть не преувеличила, предсказав г-ну Лалуэту, что он станет знаменитостью. Не было за эти два месяца человека более известного, чем он. Его дом ломился от газетчиков, его фотографии красовались в иллюстрированных журналах всего мира. Надобно заметить, что г-н Лалуэт принял все эти знаки внимания как должное. Такое впечатление, что храбрость, которую он якобы проявил в опасных обстоятельствах, лишила его всякой скромности. Мы употребляем выражение «якобы проявил», поскольку на самом деле г-н и г-жа Лалуэт теперь совершенно не опасались мести Сара. Его посещение, заставившее их переволноваться до крайности, в конечном счете придало им уверенности и вселило надежды на лучшее будущее.

И оно не заставило себя ждать. Г-н Жюль Луи Гаспар Лалуэт был единогласно избран в Академию чрезвычайным собранием достославного Братства. Надо ли говорить, что ни один человек не посмел оспорить у него венец мученика.

В течение нескольких недель, последовавших за избранием, не проходило и дня, чтобы в подсобном помещении торговца картинами и антиквариатом не объявлялся г-н Ипполит Патар. Он посещал новоиспеченного академика ближе к вечеру, чтобы остаться никем не узнанным, проникал в дом через низенькую дверь со двора, торопливо пересекал лавку и запирался с г-ном Лалуэтом в маленьком кабинете, где их никто не мог побеспокоить. Они готовили речь. Г-н Лалуэт вовсе не хвастал, утверждая, что у него превосходная память. Она была просто великолепной! Он зубрил речь наизусть без единой ошибки! Г-жа Лалуэт лично следила за этим. Она заставляла его декламировать этот шедевр ораторского искусства даже на супружеском ложе – как на сон грядущий, так и по пробуждении. Она научила мужа правильно переворачивать листы с речью, как если бы он взаправду ее читал – поочередно, один за другим. Она же взяла на себя заботу пометить верх каждого из листов маленьким красным значком, чтобы г-н Лалуэт не держал их перед собой и перед всем честным народом вверх ногами.

Наконец канун славного дня, ожидание которого держало весь Париж в лихорадочном возбуждении, настал. Все газеты к тому времени уже открыли на улице Лаффит свои постоянные представительства. Три предыдущих эксперимента не оставляли ни малейшего сомнения в том, что г-н Лалуэт обречен на скорую и неминуемую гибель. Поэтому каждые пять минут все жаждали получать известия об этом великом человеке. В его отсутствие (было объявлено, что он отдыхает и никого не принимает) нелегкий труд отвечать на вопросы взяла на себя г-жа Лалуэт. Бедная женщина, казалось, падала с ног от усталости, но при этом сияла, поскольку на самом деле г-н Лалуэт чувствовал себя отлично и был здоров как бык.

– Как бык! Вы слышите, господин редактор? Так и напишите в своей газете: он здоров как бык!

Г-н Лалуэт тем временем находился совсем в другом месте. Он просто-напросто потихоньку сбежал из собственного дома, поскольку слава докучала ему как раз в тот момент, когда он более всего нуждался в одиночестве, чтобы еще несколько раз напоследок повторить свою выдающуюся речь. Рано утром, до наступления рассвета, тайком от всех он перебрался в дом к родственнику своей жены, который держал лавчонку на площади Бастилии. Там на втором этаже имелся даже телефон, который любезный родственник предоставил в полное распоряжение г-на Лалуэта. Наличие телефона дало г-ну Лалуэту возможность, не смущаясь расстоянием, отделявшим его от жены, читать ей (а ей слушать) самые сложные периоды той замечательной речи, автором которой являлся, к слову сказать, г-н Ипполит Патар.

Как было условлено, он пришел в лавочку на площади Бастилии около шести часов вечера. Все, казалось, шло наилучшим образом, пока в беседе между двумя коллегами не случился небольшой инцидент.

– Мой дорогой друг, – обратился г-н Ипполит Патар к г-ну Лалуэту, – вы вправе гордиться: никогда еще под куполом Академии не намечалось столь торжественного и славного заседания! Академики намерены присутствовать в полном составе. Вы слышите? В полном! Все без исключения собратья желают засвидетельствовать чрезвычайное уважение, которое к вам питают. Все как один заявили, что непременно будут на заседании, даже Лустало! А ведь этот великий человек так занят, что не побеспокоился ни ради Мортимара, ни ради д’Ольнэ, ни даже ради Мартена Латуша, хотя его избрание вызвало у Лустало живейшее любопытство.

– Ах, вот как, – промямлил г-н Лалуэт, сразу же заметно сникший, – значит, и господин Лустало…

– Он потрудился лично написать мне об этом.

– Как любезно с его стороны!

– Да что с вами такое, дорогой Лалуэт?

– Ну… да… То-то и оно! – отвечал г-н Лалуэт. – Может, конечно, ничего такого и не произошло, но, кажется, я вел себя с великим Лустало не очень-то…

– Как «не очень-то»?

– В свое время я его посетил… как раз перед тем, как выставить свою кандидатуру. Я приехал к нему спросить, стоит ли верить в Тайну Тота и во все эти бредни по поводу смерти Мартена Латуша. Он весьма решительно поднял меня на смех. Мнение этого великого человека, хоть и было высказано в выражениях несколько необычных, даже грубоватых, что меня порядком шокировало, тем не менее во многом повлияло на мое решение баллотироваться в Академию.

– Полно вам! Совершенно не вижу, из-за чего тут беспокоиться.

– Погодите, господин непременный секретарь, погодите! Когда я окончательно выдвинул свою кандидатуру, мне полагалось нанести официальные визиты всем академикам, верно?

– Разумеется! Этим обычаем нельзя пренебречь, не дав тем самым доказательства своей исключительной неучтивости. Тем более что Академия не усомнилась первой пойти вам навстречу, осмелюсь напомнить, мой дорогой господин Лалуэт!

– Да-да, конечно, это ужасно невежливо по отношению к человеку, в некотором роде имевшему право на официальное знакомство со мной. Однако я так и не нанес визит великому ученому Лустало.

Г-н Ипполит Патар буквально подскочил на стуле.

– Как?! Вы не почтили своим вниманием светило науки?!

– Честное слово, нет…

– Но… господин Лалуэт… вы пренебрегли всеми нашими традициями!

– Увы, я сознаю это.

– То-то и удивительно! Такой человек, как вы… вы… Вы же оскорбили Академию!

– О! Господин непременный секретарь, я вовсе не хотел…

– Однако сделали это! Так почему же вы, господин Лалуэт, не удосужились нанести визит великому Лустало?

– Я сейчас вам все объясню, господин непременный секретарь, все объясню. Это из-за Аякса с Ахиллом! Из-за этих громадных собак, которые меня до смерти перепугали, и еще из-за Тоби, того великана… У него, знаете, такой вид, что не больно-то успокаивает!

Г-н Патар издал некое невнятное «О», выражавшее крайнее изумление.

– Вы!.. Вы!.. Такой храбрый человек!

– Всякими выдумками меня, конечно, пронять нелегко, но вот действительности я порой побаиваюсь. Посмотреть только на их здоровенные клыки! И еще я слышал крики!

– Крики?

– Да! Сначала собаки выли, как по покойнику, а потом раздался душераздирающий человеческий крик, причем не один раз.

– Душераздирающий человеческий крик?

– Ну да. Ученый-то мне растолковал, что это, дескать, какой-нибудь браконьер подрался на берегу Марны с лесничими. Но честное слово, вопли доносились такие, будто кого-то живьем резали! Места там пустынные… Дом на отшибе… Так вот и получилось, что я не осмелился поехать туда еще раз.

При этих словах г-н Патар уселся за стол, вынул железнодорожное расписание и бегло просмотрел его.

– Нам пора! – оживился он.

– К-куда?

– Как куда? К нему, конечно, к великому Лустало! Поезд через пять минут. Так, по крайней мере, будет полбеды, ведь официально вы станете академиком только завтра.

– Ба! – воскликнул г-н Лалуэт. – Так вы со мной? Если да, я не против. С вами – пожалуйста! Вы их хорошо знаете, этих зверюг?

– Да. И великана Тоби тоже.

– Тогда – браво! Заодно там и пообедаем, в Ла Варенне, в привокзальном ресторанчике, пока будем ждать обратный поезд.

– Не загадывайте. Вдруг нас пригласит к обеду сам великий Лустало? Не вижу в этом ничего невероятного.

Они стали спускаться по лестнице, чтобы бежать на ближайшую железнодорожную станцию Венсен.

Тут раздался телефонный звонок.

– Наверное, госпожа Лалуэт, – предположил новоиспеченный академик. – Сообщу ей, что мы пообедаем за городом. – Он бросился к аппарату и сорвал трубку.

Телефон помещался в глубине комнаты, под маленькой электрической лампочкой. Не исключено, что электрический свет произвел столь странный эффект или же в трубку было сказано нечто такое, что потрясло беднягу, только г-н Лалуэт враз позеленел. Г-н Патар, наблюдая за ним, обеспокоенно спросил:

– Случилось что-нибудь?

Г-н Лалуэт бессильно повис на аппарате.

– Не клади трубку, Евлалия! Надо, чтобы ты повторила это господину непременному секретарю.

– Что там еще?! – от неожиданности вздрогнул г-н Патар, будто его ударили.

– Письмо! От господина Элифаса де ла Нокса! – пробормотал г-н Лалуэт, продолжая неудержимо зеленеть.

Услышав такую новость, сам г-н Патар сделался желтым, как лимон, и испустил возглас крайнего изумления. Потом схватил второй наушник и прижал к уху.

Оба они слушали голос г-жи Лалуэт, которая зачитывала им текст письма, пришедшего на имя ее мужа.

«Мой дорогой г-н Лалуэт!

Я рад вашим успехам и глубоко убежден: такому человеку, как вы, нечего опасаться, что какое-либо досадное волнение прервет нить вашей торжественной речи. Как можете судить по марке этого письма, я все еще в Лейпциге, но с тех пор, как мы с вами познакомились, мной овладело известное любопытство – и я постарался навести справки об этом странном деле, случившемся в Академии. Я стал размышлять о нем и наконец задал себе вопрос: «А так ли уж естественно, что три академика умерли один за другим, собираясь сесть в кресло м-ра д’Абвиля? Не кроется ли где-то подлинная причина их гибели? В конце концов, то, что я их не убивал, еще не доказывает, будто они не убиты. Разве мало убийц на свете?! Впрочем, эти мои рассуждения не должны вас останавливать. Ведь даже если имелись причины для исчезновения гг. Мортимара, д’Ольнэ и Латуша, это, возможно, еще не означает, что подобная участь ждет и г-на Лалуэта. Мои поклоны и наилучшие пожелания г-же Лалуэт.

Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс».

Глава XIII. В поезде

В вагоне поезда, который вез их в Ла Варенн-Сент-Илер, г-н Патар и г-н Лалуэт погрузились в глубокие раздумья – вероятно, довольно унылого свойства, поскольку коллеги не сделали ни одной попытки поделиться ими друг с другом. Письмо Элифаса поразило обоих тем ужасным здравым смыслом, каким было преисполнено: «…то, что я их не убивал, еще не доказывает, будто они не убиты. Разве мало убийц на свете?!»

Эта фраза засела у них в головах, как заноза. Ясно, что г-ну Лалуэту она причиняла гораздо больше страданий, но и г-н Патар совершенно от нее занемог, потребовал от своего спутника объяснений и получил их в виде подробного рассказа о визите неотразимого Элифаса в антикварный магазин. Впрочем, откровенность Лалуэта ничто более не сдерживало, так как он уже был избран – окончательно и бесповоротно. Но даже если бы этого не произошло, он все равно поведал бы эту историю, ибо письмо Элифаса заставило его отныне беспрестанно терзаться вопросом: «Стоило ли так радоваться своему избранию?»

Что касается г-на Ипполита Патара, то досада, которую он первоначально испытывал оттого, что инцидент с посещением лавки Элифасом был предумышленно сокрыт от него осторожным г-ном Лалуэтом, мало-помалу рассеялась под натиском мрачных дум, вызванных спокойным рассуждением Элифаса: ««…то, что я их не убивал, еще не доказывает, будто они не убиты».

Вторая фраза Элифаса, которая плясала перед глазами г-на непременного секретаря: «А так ли уж естественно, что три академика умерли один за другим, собираясь сесть в кресло м-ра д’Абвиля?»

Но бедного г-на Лалуэта особенно изводили вот эти слова: «Ведь даже если имелись причины для исчезновения гг. Мортимара, д’Ольнэ и Латуша, это, возможно, еще не означает, что подобная участь ждет и г-на Лалуэта». Возможно!!! Новоиспеченный академик категорически отказывался смириться с этим «возможно»!

Он с тревогой взглянул на Патара: выражение лица г-на непременного секретаря с каждой минутой внушало Лалуэту все больше и больше опасений.

– Послушайте, г-н Лалуэт, – неожиданно нарушил молчание его попутчик. – Конечно, письмо Элифаса мрачновато, но я все-таки надеюсь, что вам бояться нечего.

– Э, – покачал головой г-н Лалуэт, – вы ведь и сами не слишком в этом уверены!

– После смерти Мартена Латуша я ни в чем не уверен. Из-за него я испытал слишком жестокие угрызения совести и не желаю пережить их снова из-за вас!

– Вот как? – глухо отозвался Лалуэт, поднимаясь во весь рост. – Вы что, меня уже покойником считаете?

Резкий рывок поезда отбросил торговца картинами и антиквариатом обратно на сиденье, куда он и рухнул со стоном.

– Нет, друг мой, я не считаю вас покойником, – мягко заметил г-н Патар, успокаивающе кладя руку на плечо новоприобретенного коллеги. – Однако это не мешает мне подозревать, что смерть тех троих была, по всей видимости, не такой уж естественной…

– Тех троих! – вздрогнул г-н Лалуэт.

– Элифас отлично рассуждает. То, что он написал, заставляет задуматься и припомнить обстоятельства моего собственного расследования. Кстати, г-н Лалуэт, вы были знакомы с Мортимаром? А с д’Ольнэ? С Латушем?

– Ни разу в жизни и словом с ними не перемолвился!

– Тем лучше! – облегченно вздохнул г-н непременный секретарь. – Вы клянетесь мне в этом? – настаивал он.

– Клянусь! Клянусь головой Евлалии, своей супруги!

– Тогда полный порядок! – почти обрадовался г-н Патар. – Следовательно, вас ничто не связывает с их трагическими судьбами.

– Уф, вы меня немного успокоили, господин непременный секретарь. Но вы, значит, полагаете, будто их что-то связывало? Судьбу одного с судьбой другого и третьего?

– Да, сейчас я придерживаюсь такого мнения – после письма Элифаса. С самого начала нас всех так загипнотизировала мысль о колдуне Саре и его невероятных способностях, что никто даже не попытался искать правильный ответ на эту пугающую и, вероятно, преступную загадку в ином месте! «Не кроется ли где-то подлинная причина их гибели?» — процитировал г-н Патар строчку из письма и добавил с ужасающим сомнением, словно спрашивая самого себя: – Неужели? Неужели?

– Что? Что – неужели? Что вы хотите этим сказать? Что вообще с вами происходит? Вы меня только-только ободрили, а теперь опять пугаете до смерти! Вам что-то известно? Говорите! – взмолился г-н Лалуэт, на которого в этот миг жалко было смотреть.

Он схватил г-на Патара за руки.

– Сейчас я в полном неведении, если угодно, – проворчал г-н Патар. – Но кое-что я мог бы знать, если бы в свое время пораскинул мозгами как следует! Эти трое не были знакомы до первых выборов преемника монсеньора д’Абвиля! Раньше они никогда не общались. Никогда! Теперь я совершенно в этом убежден, хотя г-н Латуш и морочил мне голову, будто они старые друзья. Вот! Они зачем-то объединились после выборов и тайно встречались то у одного, то у другого. Он-то плел мне небылицу, будто они собирались вместе потолковать о колдуне Саре, чтобы обезопасить себя от его угроз, – я и поверил! Нет! У них наверняка имелся какой-то другой, скрытый повод для встреч. Похоже, все трое чего-то опасались – а то не стали бы прятаться. И никто никогда не слышал, о чем они там секретничали…

– Вы уверены в этом? – едва дыша, вымолвил трепещущий г-н Лалуэт.

– Да, теперь уверен. А знаете, где они встретились в первый раз?

– Нет! Откуда?

– А вы догадайтесь…

– Как, скажите на милость?

– Ну же! Вот здесь. Здесь! В этом самом поезде. И повод был очень серьезный – они ехали с визитом к г-ну Лустало. Перед выборами! Они наверняка вернулись оттуда все вместе, и тогда-то с ними и стряслось что-то ужасное, после чего они таинственно умерли. Встречались они тоже таинственно – вот о чем я подумал!

– Может, так оно и было… С ними что-то такое случилось, невесть что… Но со мной-то! Со мной-то, господин непременный секретарь, ничего не случилось!

– Нет! Нет! С вами ничего не случилось! Вот почему я думаю, что насчет себя вы можете быть спокойны, мой дорогой господин Лалуэт! Да, клянусь! Почти спокойны… Я говорю «почти» – вы хорошо слышите меня? – поскольку сейчас не готов взять на себя никакой ответственности. Никакой… Ни за что не в состоянии ручаться…

Поезд остановился, и на перроне крикнули:

– Ла Варенн-Сент-Илер!

Г-н Патар и г-н Лалуэт подскочили. Как?! Уже?! Они витали так далеко от Ла Варенна, что совершенно забыли, зачем сюда приехали. Когда они вышли из поезда, г-н Лалуэт заявил г-ну Патару:

– Вы обязаны были рассказать мне все это еще тогда, когда в первый раз посетили мой магазин…

Глава XIV. Душераздирающий человеческий крик

Им не удалось найти экипаж, и они были вынуждены свернуть на дорогу в Шеневьер. Приближалась ночь. На шеневьерском мосту, прежде чем сойти на другой берег Марны и ступить на тропинку, кратчайшим путем ведущую к жилищу великого Лустало, г-н Лалуэт остановил своего спутника.

– В конце концов, дорогой господин Патар, – глухо спросил он, – сами-то вы верите, что они захотят меня убить?

– Кто они?

– Откуда мне знать? Те, которые убили тех!

– Ну, во-первых, с чего вы взяли, что они убиты?

– Да вы же сами утверждали! Только что!

– Нет, я вам ничего такого не говорил! Слышите! Не говорил! Я и сам ничего не знаю!

– Ну так вот, мне надо кое в чем вам признаться, господин непременный секретарь. Я очень хочу в Академию.

– Вы и так в Академии.

– Правда, – вздохнул г-н Лалуэт.

Они ступили на берег. Г-на Лалуэта продолжала мучить какая-то неотвязная мысль.

– При этом я вовсе не желаю, чтобы меня убивали! – выразил он ее наконец.

Г-н Патар пожал плечами. Этот человек, не умевший читать и попросту вовремя разнюхавший, что ему совершенно незачем опасаться того, чего опасались другие претенденты, на поверку оказался лишь хитрым пройдохой. Он начинал действовать Патару на нервы, и г-н непременный секретарь решил посуровее напомнить антиквару об уважении к самому себе.

– Милостивый государь, в жизни бывают вещи, ради которых стоит чем-то рискнуть!

«Вот так его! Отлично сказано!» – подумал г-н Ипполит Патар, и в самом деле находивший жалобы Лалуэта тошнотворными. Ситуация, конечно, была не из простых, даже, пожалуй, угрожающая, но г-н Патар рассудил, что она еще весьма хороша для торговца, раз сделала его академиком.

Тем временем г-н Лалуэт окончательно скис и повесил нос. Он поднял его лишь для того, чтобы обронить в холодный вечерний воздух фразу вполне искреннюю, но абсолютно предательскую:

– Слушайте, а так ли уж необходимо, чтобы я ее читал… эту речь?

Они шли в этот момент по берегу Марны. Черный полог ночи уже опустился над ними. Г-н непременный секретарь посмотрел на глубокую, темную, молчаливо хранящую свои тайны воду, потом – на унылый силуэт г-на Лалуэта. Патара вдруг охватило неодолимое желание утопить этого пройдоху. Ведь так просто: толчок плечом – бултых! – и все.

Но вместо того чтобы отправить в лоно вод эту обрюзгшую плоть, г-н непременный секретарь искренне и дружески сжал руку недостойного соискателя.

Произошло это, во-первых, потому, что г-н Ипполит Патар меньше, чем кто-либо из рода людского, был способен на преступление; а во-вторых, он внезапно сообразил, во что обойдется Академии четвертая смерть!

Он вздрогнул. Как только такое могло прийти ему в голову! Как он смеет пугать превосходного г-на Лалуэта! Это же просто сумасшествие!

Из глубины своей истерзанной души он поклялся этому уважаемому человеку в своей вечной признательности, попытался вновь раздуть в груди антиквара академический жар, которому так безответственно дал угаснуть. Г-н непременный секретарь сурово корил себя за это. Он напомнил своему протеже об ожидающем его завтра триумфе. Живописал восхищенную, опьяненную восторгом толпу. Наконец сумел, что называется, «тронуть заветную струну» г-на Лалуэта, представив его воображению в первых рядах кресел саму г-жу Лалуэт, к которой обращены завистливые взоры всех собравшихся, – к ней, сияющей и покрытой славой супруге Героя дня!

В итоге они расцеловались, ободряя друг друга, поощряя друг друга, подтрунивая друг над другом, как над малыми детьми, которые дали себя запугать мрачными выдумками. Подходя к воротам дома Лустало, они уже громко смеялись, словно настоящие смельчаки, которым все нипочем.

– Осторожно, псы, – все-таки предупредил Лалуэт.

Однако собак нигде не было ни видно, ни слышно.

Г-н Ипполит Патар даже забыл позвонить, чтобы предупредить о своем визите.

– Где же Аякс и Ахилл? – в недоумении спросил он. – Где Тоби?

– Его тоже что-то не видать…

Никто не вышел гостям навстречу. Никто не заметил их прихода.

– Идемте! – велел г-н непременный секретарь.

– Я собак боюсь! – опять заартачился г-н Лалуэт.

– Э, я же вам сказал, что давно их знаю! – настойчиво повторил г-н Патар. – Они нас не тронут.

– Тогда идите первым! – храбро скомандовал г-н Лалуэт.

Так они достигли крыльца. Глубочайшая тишина царила во дворе, в саду и в доме.

Входная дверь оказалась не заперта. Они толкнули ее – она открылась. Газовый рожок вполсилы освещал вестибюль.

На их голоса никто не отозвался.

Они еще немного подождали в этой необычной тишине. Все двери, которые вели из прихожей в комнаты, были закрыты.

И вдруг, когда они вот так стояли – слегка озадаченные, со шляпами в руках – стены дома буквально сотряслись от ужасного вопля. Лишь черная ночь отозвалась зловещим эхом на этот жуткий, леденящий кровь, душераздирающий человеческий крик…

Глава XV. Подвал

Остатки волос вздыбились на лысине г-на непременного секретаря. Г-н Лалуэт, дрожа с головы до ног, привалился к стене в приступе крайней слабости.

– Вот этот крик, – простонал он. – Тот самый… душераздирающий человеческий крик!

Г-н Патар едва нашел в себе силы пролепетать:

– Кричит кто-то, с кем случилось несчастье. Надо бы посмотреть…

Но при этом он не сдвинулся с места.

– Нет! Нет! Это тот самый крик, я его узнал, – зашептал г-н Лалуэт. – Тогда точно так же кричали… все время… в доме…

Г-н Ипполит Патар пожал плечами.

– Послушаем еще, – предложил он.

– Ох, опять начинается… – запаниковал г-н Лалуэт.

Теперь до них донеслись как будто болезненный стон и далекое прерывистое рыданье.

– Я же говорю: с кем-то стряслась беда. Улавливаете? Это оттуда, снизу, из лаборатории. А вдруг великому ученому стало плохо?

Ипполит Патар сделал несколько торопливых шагов по вестибюлю и осмотрел лестницу, ведущую на верхние этажи. Под ней находилась еще одна – спускавшаяся в лабораторию.

Г-н непременный секретарь склонился над ее ступенями. Стоны раздавались вполне отчетливо, даже отдельные невнятные слова. Все вместе взятое выражало сильнейшее страдание.

– Боже мой, с Лустало что-то произошло! – встрепенулся г-н Патар и, презрев опасность, храбро двинулся по лестнице вниз.

Г-н Лалуэт поплелся за ним, на ходу бормоча:

– В конце концов, нас двое…

Чем ниже они спускались, тем явственнее слышали стоны и рыдания. Но когда они добрались до лаборатории, внезапно все стихло.

Они осмотрелись.

В помещении царил безупречный порядок. Реторты, змеевики, колбы, тигли в топке огромной печи, служившей, очевидно, для опытов, физические инструменты на столах – все было идеально чистым и нетронутым, методично расставленным и разложенным. Как-то не верилось, что это лаборатория человека, работающего не покладая рук.

Г-н Патар пожал плечами, но еще больше его удивило то, что он не слышит никаких криков и не видит ни малейшего источника той великой муки, от которой у них с г-ном Лалуэтом несколько секунд назад стыла кровь в жилах.

– Однако странно, – опешил новоиспеченный академик. – Ни души!

– Я ничего не…

Патар не договорил: его прервал дикий вопль, надрывавший сердце, да и другие внутренности. Эхо несло его вверх, но казалось, что исходит он из глубины.

– Кричат где-то под землей! – осенило г-на Лалуэта.

Но г-н Патар уже сам обо всем догадался и теперь указывал пальцем на открытый люк в полу.

– Это оттуда! – закричал он, устремляясь к люку. – Туда, похоже, кто-то свалился и переломал себе ноги.

Пока г-н Патар усердно заглядывал вниз, г-н Лалуэт топтался рядом, тараща глаза. Тем временем крики опять смолкли.

– Невероятно! – воскликнул г-н непременный секретарь. – Никогда не подозревал, что тут имеется еще один подвал, – вторая лаборатория под первой.

С этими словами он, тревожно озираясь, стал спускаться по ступенькам. Г-н Лалуэт, горько сожалевший о своем визите к великому Лустало, опасливо последовал за Патаром, боясь оступиться.

Подземная лаборатория была устроена так же, как и верхняя, но все приборы и оборудование валялись здесь в полном беспорядке, словно после недавно оконченного эксперимента.

Г-н Патар и г-н Лалуэт продолжали озираться по сторонам, однако по-прежнему никого не замечали.

Вдруг, осматривая один из углов этого странного помещения, оба вскрикнули от неожиданности и отшатнулись. Часть стены отсутствовала, вместо нее лабораторию перегораживала толстая решетка, а за ней, как дикий зверь в клетке, сидел какой-то человек. Да-да, мужчина, который безмолвно глядел огромными горящими глазами на пришельцев.

Поскольку те онемели и стояли, как истуканы, он первым прорычал:

– Пришли, чтобы вытащить меня отсюда? Тогда торопитесь! Я уже слышу, как они возвращаются. Они перебьют вас, как мух…

Ни г-н Патар, ни г-н Лалуэт даже не пошевелились, будто оцепенели.

Человек опять закричал:

– Вы что, оглохли? Я говорю, они перещелкают вас, как мух, если узнают, что вы меня видели. Как мух! Бегите отсюда! Вон они! Я их слышу! Под великаном дрожит земля! О горе! Горе вам! Они прикажут собакам вас разорвать!

Действительно, они услышали наверху – на земле – бешеный собачий лай, на этот раз всё поняли и заметались, будто пьяные, не находя выхода. А тот, сидящий в клетке, все твердил, вцепившись в прутья решетки и сотрясая их, словно желая выдрать:

– Собакам! Собакам! Если только узнают, что вы разнюхали его тайну! Тайну великого Лустало! А-а-а-а! Как мух! Собакам! А-а-а-а!

Патар и Лалуэт, окончательно потеряв способность соображать, кинулись вверх по лестнице к люку.

– Стойте! Не туда! Не туда! – выл человек в клетке. – Вы что, не слышите, как они спускаются? А-а-а-а! Вот они! Собаки!

Аякс и Ахил, похоже, и вправду ворвались в дом, поскольку стены его зазвенели от лая, изрыгаемого чудовищными глотками. Лаборатория превратилась в преисподнюю, наполненную гавканьем и рычанием беснующихся демонов.

Патар и Лалуэт бросились под лестницу, стеная от ужаса и вскрикивая от отчаяния:

– Куда? Куда? Куда?

А тот, сидящий в клетке, осыпал их проклятьями, приказывая немедленно умолкнуть.

– Вы что, хотите, чтобы вас сцапали, как тех, других? Он же вас передавит, как мух! Уймитесь, слышите? Если в это дело впутаются собаки, вам конец. Да прекратите вы или нет?!

Патару и Лалуэту уже казалось, что наверху лестницы сверкают жуткие клыки, поэтому оба метнулись в противоположный конец подвала прямо к прутьям решетки, за  которой помещался узник. Они умоляли этого несчастного спасти их, издавали хриплое мычание, лепетали бессвязные слова. Они даже завидовали этому человеку в клетке!

А тот вцепился им в реденькие волосы и прижал их головы к прутьям, настаивая на своем:

– Заткнитесь! Мы спасемся все втроем! Да слушайте же! Собаки! Слышите? Этот скот уводит их! Под ним дрожит земля, но он ни о чем не догадывается. Чудовище! О, какой идиот! Вам повезло! – И он зашептал им: – Шевелитесь быстрее! Вон там, в ящике стола, ключ! Бегом!

Лалуэт и Патар одновременно бросились к столу и стали лихорадочно рыться в ящике трясущимися руками.

– Ключ! – хрипел узник. – Надо открыть дверь, пока собаки на цепи. Нужно успеть воспользоваться!

– Но где ключ? Куда он подевался? – восклицали двое несчастных, напрасно вороша содержимое ящика.

– Давайте же! Ключ от лестницы ведет во двор. Быстро! Ищите! Великан всегда кладет его туда, когда приносит мне еду.

– Здесь нет никакого ключа!

– Значит, великан взял его. Скотина! Тихо! Да не дергайтесь вы! А-а! Вот и они! Спускаются! Сейчас под великаном заскрипит лестница…

Лалуэт и Патар дважды крутанулись вокруг себя, готовые залезть под диван, в шкаф – куда угодно, лишь бы спрятаться.

– Эй! Да не теряйте вы головы, – прошептал узник, – или мы пропали! Смотрите, вон там, в топке, в печи… Туда! Туда! С каждой стороны! И не шевелитесь, иначе я ни за что не ручаюсь! Он сейчас пойдет ужинать, но если заметит вас, то прихлопнет, как мух. Бедненькие мои господа… Хорошенькие господа… Как мух! Как мух!

Глава XVI. Собственными ушами

Почти в состоянии агонии господа Патар и Лалуэт кое-как влезли в большую лабораторную печь и замерли там – каждый в своем углу. Они очутились в кромешной тьме и ничего не видели. Все, что им оставалось в этой жизни, – положиться на свой слух. Все, что их сейчас связывало с жизнью, – собственные уши.

Сначала они услышали спускавшегося по лестнице великана Тоби, недовольно ворчавшего:

– Опять вы не закрыли люк, хозяин. Рано или поздно не доведет это до добра, вот увидите.

Его ужасающая поступь раздалась так близко, что не составило труда догадаться: он вплотную приблизился к клетке, точнее – к решетке из металлических прутьев, за которой сидел человек.

– Дэдэ, небось, своего не упустил, орал, как оглашенный. Ты ведь вопил, Дэдэ?

– Разумеется, он орал, – прозвучал фальцет г-на Лустало. – Я сам слышал, когда сажал Ахилла на цепь у большого дуба. Хорошо, что в это время в округе никого нет.

– Поди-ка знай наверняка! А вдруг к вам приедет кто-нибудь, как в тот вечер? Надо всегда люк затворять – так оно спокойнее. Крышка-то войлоком обита – все звуки приглушает.

– Помолчи уж, старый дурак! Если бы ты не забыл запереть ворота, собаки не удрали бы. Сам ведь усвоил: они возвращаются только на мой голос. А люк… Да, я не запер его – совсем из головы вылетело!

– Так ты орал, Дэдэ? – повторил свой вопрос великан, но не получил ответа: человек за решеткой не подавал признаков жизни. Тоби, однако, это не смутило, и он возобновил разговор с хозяином: – С собаками нынче что-то неладное творится. Еле на цепь посадили. А когда вернулись, я думал, они весь дом сожрут. В тот вечер они вели себя точно так же…

– В какой тот вечер? Ты о чем?

– Ну, когда мы обнаружили здесь тех троих господ – прямо перед клеткой Дэдэ.

– Не понимаю, что тут общего?

– В тот вечер собаки тоже удрали, бегать за ними пришлось…

– Никогда больше не напоминай мне про тот вечер, Тоби, – с напускной строгостью, но как-то неуверенно произнес Лустало.

– В тот вечер я, грешник, еще подумал: быть беде! И Дэдэ кричал, болтал тут всякое… Верно, Дэдэ? – Ответа не последовало, и великан пробубнил: – С ними ведь беда и приключилась – правда, попозже. Но чутье меня не обмануло – они померли.

– Да, они умерли.

– Все трое.

– Все трое, – как зловещее эхо, повторил надтреснутый голос Лустало.

– Ведь словно по заказу, а? – хмыкнул великан.

Лустало промолчал, но что-то вроде вздоха пронеслось над его головой, пока они с великаном, судя по звяканью инструментов, готовились к какому-то новому эксперименту.

– Тоби, ты слышишь? – внезапно насторожился Лустало. – Что это за звук?

– Это ты, Дэдэ? – спросил великан.

– Да, я, – ответил голос из-за решетки.

– Заболел, что ли? – спохватился Лустало. – Ну-ка, Тоби, посмотри, что с ним. Может, захворал? Кричал так, что наверняка надорвал себе грудь. Или ты голоден, Дэдэ? Отвечай!

– Держите, – отозвался голос из-за решетки. – Вот вам ваша формула! Полностью. Накормите меня теперь – я заработал себе еду.

– Забери у него формулу, – приказал Лустало великану, – и дай ему похлебки.

– Посмотрите сначала, устраивает ли вас эта формула. Сами же приучили меня не вкушать хлеб даром.

Послышались шаги великана, потом шуршание бумаги, которую узник, вероятно, просовывал сквозь прутья.

Наступила тишина, в которой великий Лустало, конечно же, изучал формулу.

– О! Вот даже как! – воскликнул он наконец тоном нескрываемого восхищения. – Потрясающе! Просто потрясающе, Дэдэ! Но ты не говорил мне, что работаешь над этим. Я и не знал…

– Я только над этим и тружусь вот уже девять дней и девять ночей. Слышите? Дней и ночей! Но мне это удалось!

– О да, удалось! – глубоко вздохнул Лустало и прибавил: – Какой гений!

– Еще что-нибудь выдумал? – усмехнулся Тоби.

– Да-да, выдумал. Открыл! И не только открыл, но и заключил в прекрасную формулу!

Тут Лустало и Тоби перешли на шепот, и даже если бы у сидящих в печи нашлись силы слушать, то все равно ничего нельзя было разобрать из того, о чем говорили Лустало с великаном.

Опять раздался скрипучий голос академика:

– Но это же настоящая алхимия, мой мальчик! Твое открытие – это ведь что-то вроде трансмутации металлов[45]! Ты уверен в результатах опыта, Дэдэ?

– Да. Я повторил его три раза с хлористым калием. Каково, а? Больше никто не скажет, что материя необратима! Это нечто совершенно иное – новый ионизированный калий, не имеющий ничего общего с известным калием. И я этого добился!

– Даже относительно хлора?

– Вот именно!

– Черт побери! – вырвалось у Лустало, и, вновь посовещавшись с Тоби, светило науки спросил: – Чего ты хочешь за свои труды, Дэдэ?

– Варенья и стакан вина.

– Ладно. Сегодня вечером дай ему стаканчик вина, – приказал великий Лустало великану. – Вреда не будет.

Внезапно относительное спокойствие, утвердившееся за это время в подвале, нарушилось самым неистовым образом. Дэдэ разбушевался и изверг из себя целый шквал ярости, воплей и проклятий. Разразилась настоящая подземная гроза! Г-н Лалуэт и г-н Патар едва успели сдержать на своих пересохших губах крик ужаса. Они слышали, чувствовали, как узник диким зверем бросается на прутья своей клетки.

– Убийцы! – рычал он. – Убийцы! Подлые душегубы! Вор Лустало! Гнусный тюремщик, мучитель моего гения! Чудовище, я дал тебе славу, а ты платишь за это коркой хлеба! Тебя, злодея, накажут! Слышишь, ничтожество? Бог тебя покарает! О твоих преступлениях станет известно всему миру! О! Пусть они поскорее приходят, эти люди, которые меня освободят! Всех не убьешь! Я протащу тебя, как вонючую падаль! На крюке мясника! За шкирку! Изверг! За шкирку!

– Хватит! Заставь его замолчать, Тоби! – прохрипел Лустало.

Раздался скрип металлической двери.

– Замолчи!

– Нет, не замолчу! За шкирку! За шкирку! Нет! Только не это! На помощь! Помогите! Помогите! Да! Да! Замолчу! Нет! За шкирку! Чтоб все на тебя плевали! Замолчу!

Опять лязг решетки, скрип петель. И вскоре в подвале стало тихо, доносились лишь слабые всхлипывания и поскуливания, словно кто-то засыпает после припадка бешенства… или умирает.

Глава XVII. Изобретения профессора Дэдэ

Кроме этих звуков некоторое время слышалась какая-то возня, потом в подвальной лаборатории все окончательно стихло. Г-н Ипполит Патар и г-н Лалуэт, ни живы, ни мертвы, так тесно вжались в стены топки, что, казалось, приросли к ним навеки.

Их окликнул голос из-за решетки:

– Можете выходить. Они ушли. – И опять гнетущая тишина. Голос повторил: – Выходите! Вы там умерли, что ли? Вылезайте, кроме меня нет никого!

Наконец в сумрак лаборатории-склепа, освещенной теперь лишь свечным огарком сквозь прутья узилища, из черной пасти печи робко выскользнули… две тени.

Сначала боязливо появились головы, потом туловища – и все замерло в неподвижности.

– Эй, не робейте! – ободрил Дэдэ. – Ночью мои мучители уже не вернутся, да и люк закрыт.

Тогда оба призрака вновь зашевелились, но с крайними предосторожностями. Они застывали на каждом шагу. Опасливо жались к стенам. Замирали на цыпочках, стоило им наткнуться на какой-либо предмет. А если он отзывался на толчок каким-нибудь звуком, призраки вытягивались в струнку, словно трупы висельников.

Кое-как они добрались до источника света, огражденного решеткой. Дэдэ стоя ждал их в своей клетке.

Они в изнеможении припали к нижним прутьям. Голос, некогда принадлежавший г-ну Ипполиту Патару, навзрыд произнес:

– Ох, сударь… бедный вы мой!

Голос г-на Лалуэта сказал в свою очередь:

– Мы уж думали, вас убивают!

– Но из печи все-таки не вышли? – усмехнулся узник.

Это была правда, которую они не посмели отрицать. Они объяснили в самых сконфуженных выражениях, что ноги попросту отказались им служить, что у них нет никакой привычки к подобным переживаниям, что они, академики, вовсе не готовили себя к таким трагедиям, что…

– Академики! – воскликнул человек в клетке. – Однажды сюда спустились трое кандидатов в академики, явившиеся к душегубу с визитом, и тот застукал их здесь. Я никогда их больше не видел, а потом от Тоби узнал, что все они умерли. Наверное, изверг поубивал их, как мух!

Все трое разговаривали полушепотом, касаясь губами железной решетки.

– Сударь! – взмолился Гаспар Лалуэт. – А можно как-то выйти отсюда, чтобы душегуб нас не заметил?

– Конечно! – кивнул узник. – По лестнице, которая ведет во двор.

– Но ведь ключа от этого хода нет в ящике, – промямлил г-н непременный секретарь.

– Ключ у меня в кармане, – спокойно ответил Дэдэ. – Я вытащил его из штанов великана. Я ведь нарочно устроил истерику, чтобы Тоби вошел ко мне в клетку меня «заткнуть».

– Ох, сударь, как я вам сочувствую!

– Да-да! Жалейте меня! О! Вот это они умеют – заставить меня заткнуться!

– Так, по-вашему, нам удастся выбраться из этого подземелья? – нетерпеливо вздохнул г-н Лалуэт, словно удивленный тем, что Дэдэ все еще не отдает им ключ.

– А вы вернетесь за мной? – спросил человек. – Вы меня отсюда вызволите?

– Клянемся вам в этом! – торжественно объявил антиквар.

– Ну… Те трое тоже клялись, да так и не вернулись.

Г-н Патар немедленно вступился за честь Академии, сурово произнеся:

– Они вернулись бы, если бы не умерли!

– Да, правда. Изверг передавил их, как мух. Но вас-то он не убьет, поскольку не знает, что вы были здесь. Однако нельзя, чтобы он вас тут увидел!

– Нет! Нет! Ради Бога! – заскулил г-н Лалуэт. – Это немыслимо, чтоб Лустало нас заметил! Тогда нам конец!

– Действуйте похитрее, – посоветовал узник и просунул сквозь прутья клетки черный ключик.

Он вручил его г-ну Ипполиту Патару и объяснил, что им отпирается маленькая дверца в углу лаборатории позади динамо-машины. Этим путем несложно попасть на лестницу, а оттуда – во двор позади дома. Во дворе имеется калитка, ведущая прямо в поле, – нужно только повернуть защелку. Ключ от калитки всегда торчит в замочной скважине.

– Я заметил все это, когда меня водили выгуливать, – добавил Дэдэ.

– Так вас иногда выпускают? – осторожно спросил г-н Патар, до того содрогавшийся перед ужасными страданиями, выпавшими на долю этого несчастного, что даже на время забыл о собственных.

– Если нет дождя, мне разрешают провести один час на свежем воздухе, но только на цепи.

Что касается г-на Лалуэта, он в этот момент думал лишь об одном: «Надо поскорее улизнуть». Он уже подобрался к заветной дверце, как вдруг ему показалось, что сверху доносится рычание, и, отскочив назад, он простонал:

– Собаки!

– Конечно, собаки, – неприязненно отозвался узник. – До чего же несносен этот толстяк! Вы покинете лабораторию только тогда, когда я вам скажу. Придется подождать часок, пока Тоби не даст псам корм. Пока они жрут, им будет не до вас – вот тогда и проберетесь. Когда они жрут, то никого вокруг не замечают. – И Дэдэ, поморщившись, добавил: – Что за жизнь! Сплошное прозябание!

– Еще целый час, – тяжело вздохнул г-н Лалуэт, в душе проклиная тот день, когда ему взбрело в голову сделаться академиком.

– Ничего, я-то ведь провел здесь целые годы! – с горечью произнес узник, и столько яростной муки прозвучало в его голосе, что оба академика: старый и новый – устыдились собственного малодушия.

Г-н Лалуэт даже пообещал:

– Мы спасем вас!

В ответ на это узник расплакался, как ребенок. Лишь тогда г-н Патар и г-н Лалуэт узрели всю бездну его униженности. Его одежда превратилась в клочья, а то, что от нее осталось, – прорехи да лоскутья – свидетельствовало о недавней драке. Оба «гостя» сразу вспомнили, как великан Тоби заставлял беднягу замолчать.

Какой ужасный жребий загнал несчастного в эту клетку? Брошенные им вскользь слова заставляли предположить такое чудовищное злодеяние, что г-н Патар, считавший себя давним знакомым Лустало, боялся даже помыслить об этом. Но чем иным, кроме как преступлением, можно было объяснить принудительное заточение этого человека? По какому праву его лишили свободы и держат на цепи, как собаку? Его, талантливого ученого, только что передавшего Лустало какую-то формулу, чтобы не умереть с голоду?

Наконец-то г-н Лалуэт сложил разрозненные события, роившиеся в его голове, в одно целое. Да-да, он больше ни в чем не сомневался. Он понял, что Лустало запер в клетку безвестного гения, и именно тот сделал за «великого» ученого все те открытия, которые принесли злодею мировую славу. Торговец антиквариатом с детства привык мыслить конкретно, и сейчас он нарисовал в своем воображении совершенно отчетливую картину. По одну сторону решетки – «великий» Лустало и его подельник Тоби с куском хлеба и миской похлебки в руках, а по другую – несчастный гений, томящийся в неволе со своими открытиями. Через прутья решетки, таким образом, совершался обмен – неравноценный, дикий, за гранью здравого смысла.

Лустало должен был, – размышлял дальше г-н Лалуэт, – из кожи вон стараться оградить эту страшную тайну от всех. Для него она имела ценность неизмеримо большую, чем жизни каких-то трех академиков. Г-н Лалуэт видел это – увы! – слишком хорошо, настолько хорошо, что ни на минуту не усомнился: ради сохранения своей тайны Лустало без колебаний принесет ей в жертву еще две жизни. Встав на путь преступлений, не так-то легко остановиться.

Необычайная ясность, с какой г-н Лалуэт представлял себе всю эту драму, побуждала его как можно скорее покинуть опасное место. Ему вовсе не улыбалось проторчать тут еще целый час. Тем временем г-н Патар, мозг которого совершенно изнемог, силясь отвергнуть доводы, безоговорочно принятые г-ном Лалуэтом, попытался употребить навязанный ему досуг, чтобы побольше разузнать об узнике и его истинном положении.

В его взбудораженной памяти внезапно всплыли слова Мартена Латуша, переданные затем Бабеттой: «Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!» Да! Да! Величайшим преступлением на свете. Увы! Г-н Ипполит Патар вынужден был признать эту истину, сколь бы отвратительной она ни казалась.

Узник за решеткой бессильно уронил голову на руки, словно раздавленный гнетом нечеловеческого страдания. Огарок над его головой, прикрепленный так высоко, чтобы он не мог его достать, освещал помещение самым фантастическим образом. Разрозненные, наваленные в беспорядке предметы приобрели какие-то странные очертания, как будто все были «зарешеченными». Эта зловещая лаборатория напоминала владение самого дьявола – настолько жутко выглядели в неверном свете все эти увеличившиеся тени реторт, змеевиков, чудовищных остывших тиглей… И посреди этой алхимической кухни – кучка тряпья на полу, несчастный, скорчившийся пленник.

Г-н Патар несколько раз окликнул его, но человек не подал виду, что слышит. Где-то в вышине рычали собаки, помешавшие г-ну Лалуэту открыть вожделенную дверь, в которую он мечтал проскользнуть подобно кусочку сала.

Кучка лохмотьев на полу вдруг зашевелилась. Из нее восстал призрак с пламенеющими глазами и произнес ужасные слова:

– Тайна Тота существует! Доказательство – все они мертвы! Так! Так! Так! Однажды изверг спустился сюда в таком бешенстве, что весь дом ходил ходуном. Меня тоже затрясло. Я сказал себе: вот оно! Опять ему нужно, чтобы я что-нибудь изобрел! Всякий раз, когда ему требовалось от меня нечто очень непростое, он пытал меня, мучил и в итоге получал все, чего вожделел, как от ребенка, которому грозят за ослушание не дать его любимую булочку. Какая низость, правда? О, какой же он злодей! – Дикий хрип послышался в горле узника, но он продолжал: – О, как он меня истерзал этой Тайной Тота! Я никогда о ней не слышал. А он заявил мне, что какой-то шут гороховый утверждает, будто с ее помощью можно умертвить человека через нос, глаза, рот и уши. И еще он внушал мне, что рядом с этим паяцем, которого зовут Элифас, я всего лишь осел! Осел! Он унижал меня перед Тоби! Это было невыносимо! Я так страдал! Две недели! Какие это были две недели! Я надолго их запомню… Он оставил меня в покое только тогда, когда я приготовил трагический аромат, лучи-убийцы и мертвящую песню! Похоже, он уже успел всем этим воспользоваться.

Губы изобретателя тронула ужасная усмешка. Потом он вытянулся на полу во весь свой рост, расслабленно раскинув руки и ноги.

– О, как я устал! – вздохнул он. – Но мне нужны подробности. Я хочу знать, видел ли кто-нибудь солнечную корону?

Ипполит Патар подпрыгнул от неожиданности. Он вспомнил это странное и звучное название, которое двое из трех докторов дали скоплению ранок на лице Максима д’Ольнэ. И г-н непременный секретарь ответил, хотя у него перехватывало дух:

– Да, да! Именно так – солнечная корона!

– Это она и была, верно? Вспыхнула у него перед лицом и… Меня принудили, сударь, дорогой вы мой! Смерть от излучения. Иначе ее вызвать невозможно. Это как вспышка или, скорее, ожог. Но тот, другой… Что с ним сталось? Поймите, сударь, для меня важны детали! Я очень сомневаюсь, чтобы душегуб воспользовался излучением еще раз, поскольку я сам слышал, как он сказал Тоби, что они умерли все трое! Подробности… мне не хватает подробностей. Стоит им с Тоби заикнуться об этом в моем присутствии, как они тотчас же умолкают. О! Как он безжалостен, этот злодей! Но тот, другой… Что с ним произошло? Обнаружили что-нибудь?

– М-мне кажется, ничего такого… – заикаясь от волнения, ответил г-н Патар.

– Ага! Ничего и нельзя найти, когда имеешь дело с самым трагическим из ароматов! Никаких следов. Это детская забава! Кладешь это в письмо, это вдыхают – и привет! Готово! Но всех так не убьешь… В итоге этого начинают опасаться и держат письмо подальше от себя. Да-да! Третьего Лустало должен был убить иначе, с помощью…

Внезапно рычание собак раздалось так близко и громко, что беседа прервалась. В подвале теперь слышалось лишь взволнованное дыхание трех человек. Потом голоса церберов удалились и сделались тише.

– Выходит, их не собираются кормить нынче вечером, – пробормотал Дэдэ.

Патар, у которого после ужасных признаний узника сердце колотилось так, будто вот-вот выскочит из груди, нашел в себе силы сказать:

– У того другого в носу обнаружили кровь и сочли, что он умер от кровотечения.

– Проклятье! Проклятье! Проклятье! – проскрежетал Дэдэ, и зубы его страшно лязгнули. – Его убили звуком. Кровотечение неизбежно. Да, именно так! Кровь в ушах, кровоток в евстахиеву трубу, кровь достигает носоглотки, а затем носа. Так оно и было, клянусь!

Узник с живостью обезьяны вскочил на ноги. Казалось, он прыгнет сейчас на прутья решетки, вцепится в них, как четверорукий, и вырвет с корнем. Патар резко отпрянул, опасаясь, что его схватят за волосы.

Выпрямившись, узник гордо вскинул голову, и, когда он проходил вблизи огарка, стал отчетливо виден его огромный лоб.

– Видите ли, сударь, все это, конечно, ужасно, но такое изобретение – повод для гордости. Я справился! Речь ведь идет не про шуточную смерть, а про настоящую, заключенную в свете и звуке. Кстати, мне это дорого обошлось. Но, знаете ли, когда осеняет идея, все остальное – вздор! Самое главное – идеи, а мне их не занимать. Спросите об этом хоть самого́ великого Лустало. А уж разработать подобную идею – за мной не пропадет! Это восхитительно! – Человек остановился, поднял указательный палец и важно изрек: – Как вы знаете, в спектре существуют ультрафиолетовые лучи. Эти лучи – химические. Они способны сильно воздействовать на сетчатку глаза. Из-за таких лучей случались тяжелые травмы. Весьма тяжелые! Теперь слушайте внимательно. Знаете, наверное, бывают такие лампы в виде длинной трубки. Они дают такой зеленоватый свет… вследствие паров ртути. О, это мощно! Вы меня слушаете или нет? – вскричал вдруг Дэдэ так громко и яростно, что г-н Лалуэт рухнул на колени, умоляя этого необычного профессора замолчать, а г-н Патар простонал:

– Тише… Заклинаю вас Небом, тише!

Но подобострастие учеников отнюдь не остановило преподавателя, который, пыжась от распиравшей его гордости, упиваясь собственной лекцией и возможностью превознести достоинства своих изобретений перед редкой аудиторией, продолжал голосом звучным и властным:

– Так вот, эти лампы, содержащие пары ртути, производят прямо-таки дьявольский свет. У меня тут, кажется, есть…

Человек порылся в своей клетке, разгребая беспорядочно набросанные вещи, но ничего не нашел. Высоко наверху по-прежнему бесились и выли собаки. Они учуяли посетителей, и это делало псов совершенно невыносимыми.

«Заткнуть им глотки можно, конечно, только куском мяса!» – подумал г-н Лалуэт. Эта мысль его теперь решительно не покидала, несмотря на красноречие профессора. Он ничуть не оживился и все так же стоял на коленях, словно у него оставались силы лишь на то, чтобы перед кончиной выпросить у Господа прощение за глупое тщеславие, толкнувшее его добиваться чести, которая все-таки уготована другим людям, по крайней мере, умеющим читать…

Узник меж тем продолжал свою лекцию, еще выше задрав голову и сопровождая свои слова размашистыми, рубящими жестами.

– Ну так вот… Вот она, моя идея! Вот она! Вместо стеклянной я взял кварцевую трубку, и это дало мне просто безумное количество ультрафиолетовых лучей! Я поместил эту трубку, заключавшую в себе ртутные пары, в маленький потайной фонарь и присоединил через трансформатор к аккумулятору. И тогда сила пучка лучей, направляемого в глаза этим фонарем, стала смертельной. Это ни с чем не сравнимо! Одного-единственного луча из моего излучателя, который я могу заставить работать с любой мощностью благодаря диафрагме, регулирующей световой поток, вполне достаточно! Сетчатке глаза наносится такой чудовищный удар, что это влечет немедленную смерть. Но что конкретно ее вызывает? Это еще нужно выяснить. Можно предположить смерть от внезапного удушья, ведущего к остановке сердца, ведь симптомы внезапного удушья и сердечного приступа весьма схожи, – этот феномен открыл сперва я, а потом физиолог Броун-Секар. Так вот… Под воздействием моих лучей человек умирает так же, как если бы его, например, резко ударили ребром ладони по горлу. Вот так! Вот так! О! Как я гордился своим маленьким потайным излучателем! Но злодей отнял его у меня, и я никогда больше не видел свое изобретение. Никогда! О, мой ужасный маленький излучатель, убивающий людей, как мух! Как мух! Это так же верно, как и то, что я – профессор Дэдэ!

Оба слушателя профессора Дэдэ мысленно препоручили свои души Господу Богу, поскольку угрожал им, видно, сам дьявол – сперва собаками, а теперь маленьким потайным излучателем. Неизвестно было, удастся ли от всего этого спастись. Но профессор Дэдэ пока еще ничего не рассказал о своем последнем изобретении, доставлявшем ему, казалось, несравненно больше радости, чем все предыдущие. Он еще не поведал о том, что с нежностью называл своей дорогой уховерточкой. Впрочем, этот недочет он вскоре устранил буквально несколькими фразами, и ужас слушателей сделался полным. Гадкий, мерзкий ужас перед неизбежной гибелью, навсегда заледенивший сердца г-на непременного секретаря и новоиспеченного академика.

Итак, Дэдэ провозгласил:

– Но все это – козье дерьмо по сравнению с моей дорогой уховерточкой! Это такая маленькая штучка, фитюлька всего-то вот такого размера, не больше! Ее можно засунуть куда угодно! В аккордеон, например, если хватит сноровки и знаешь, как взяться за дело, в шарманку – во все, что играет музыку, во все, что может издавать фальшивую ноту! – Профессор Дэдэ опять воздел палец. – Что, судари, может быть неприятнее для мало-мальски музыкального уха, чем фальшивая нота? Я вас спрашиваю, почему не отвечаете? Нет ничего. Ничего! Ничего! С помощью моей дорогой уховерточки, а также благодаря весьма хитроумному электрическому устройству, испускающему волны – новые волны, гораздо более проникающие и быстрые, нежели волны Герца, клянусь вам! – так вот, с помощью моей дорогой уховерточки я как бы вкручиваю фальшивую ноту в мозговые оболочки человека и заставляю его мозг, ожидающий нормальную ноту, испытать такой шок, что человек падает замертво. Он оказывается сражен волновым клинком, если осмелюсь так выразиться, в тот самый миг, когда несущая фальшивую ноту волна проникает – стремительно и тайно – в его ушную раковину. О, именно так! Что вы на это скажете? Вам нечего сказать? Нечего! И мне тоже. Все это убивает людей, как мух. Как мух! Но как же это в сущности досадно – торчать здесь всю жизнь, не видя никого, кроме тех, что приходят освобождать меня… пока не умирают. Уж я-то на их месте прекрасно знал бы, что надо делать в столь затруднительных обстоятельствах.

– Что? – прохрипели оба несчастных.

– Я надел бы очки с синими стеклами и заложил уши ватой – вот что.

– Да! Да! Синие очки! Вата! Вата! – твердили они и простирали к нему руки, словно нищие.

– У меня с собой нет, – серьезно сказал профессор Дэдэ и вдруг закричал: – Тише! Тише! Тише! Слушайте! Шаги! Это он! Наверняка он идет с маленьким потайным излучателем в одной руке и моей дорогой уховерточкой – в другой! О! Ни гроша! Ни гроша я не дам за ваше земное прозябание. За вас обоих. Клянусь! Нет! Нет! Опять осечка! Опять сорвалось! Вы, как те, другие… Вы никогда больше не придете! Никогда!

Действительно, прямо над их головами раздались шаги. Кто-то шел к люку. Патар и Лалуэт вскочили и ринулись к ведущей на лестницу дверце, движимые последним запасом энергии, последней волей к жизни. А сзади неслось:

– Никогда! Никогда не увижу! Они никогда больше не придут!

Академики буквально кожей ощутили, как над их головами открывается крышка люка, инстинктивно отвернулись, вжали головы в плечи, зажмурили глаза и заткнули уши.

Это было слишком ужасно! Хуже, чем смерть от собачьих клыков.

Мгновенно отомкнув дверцу, они бросились карабкаться наверх, думая лишь о том, чтобы их не настигли лучи-убийцы или мертвящая песня. И больше ни о чем. Даже о собаках.

Псы, правда, больше не лаяли – жрали, наверное, и не хотели отвлекаться от корма.

Патар и Лалуэт заметили калитку, о которой говорил Дэдэ, и достигли ее одним прыжком. Ключ торчал в скважине.

Потом они долго неслись, очертя голову, по полям – наудачу, вперед, в темноту. Беглецы то падали, то вскакивали, то совершали затяжные прыжки, если их настигал луч лунного света, ведь он мог быть направлен из того самого маленького излучателя!

Наконец они выбрались на какую-то дорогу, остановили тележку молочника, быстро заключили сделку, умоляя поскорее довезти их до вокзала, и нырнули в тележку, измотанные до полусмерти. Они не назвали свои имена, сказали только, что заблудились и чуть не подверглись нападению двух огромных собак, которые вдруг погнались за ними.

Даже сюда еще доносился вой ужасных псов – откуда-то издалека, из глубины ночи. Очевидно, их спустили с цепи и они рыскали теперь по полям в поисках неизвестных визитеров, оставивших после себя незапертые двери. Великан Тоби наверняка устроил облаву по всем правилам.

Тележка, однако, резво катила дальше, и господа Патар и Лалуэт перевели наконец дух. Они решили, что спаслись. Ведь великий Лустало ни за что не узнает – не так ли? – кто эти люди, проникшие в его тайну. Не узнает, пока его не настигнет возмездие.

Глава XVIII. Тайна великого Лустало

Улица Лаффит чернела от народа. Из всех окон гроздьями свешивались любопытные в ожидании той минуты, когда г-н Гаспар Лалуэт покинет семейный очаг и отправится во Французскую Академию произносить торжественную речь. О, это было великое празднество – слава и гордость всего квартала! Какой-то торговец картинами, собиратель всяких пустяков, и вдруг – академик! Такого никто не мог припомнить. Страсти вокруг этого события разгорались тем сильнее, что сопрягалось оно с обстоятельствами поистине героическими. Газетчики буквально запрудили тротуары и поминутно размахивали своими пропусками, чтобы прорваться через кордоны особой службы охраны порядка, которую префект полиции вынужден был учредить специально для этого случая.

Часть публики в несметной толпе намеревалась не только устроить г-ну Лалуэту по выходе бурные овации, но и сопроводить его до моста Искусств. Эти надежды, впрочем, оказались совершенно напрасными, поскольку из-за грандиозной давки движение по мосту уже несколько часов как полностью прекратилось. У каждого из несметного множества людей в глубине души таилось опасение: вдруг этот тоже умрет? Каждый готовил себя к трагедии заранее, а поскольку г-н Лалуэт все не показывался, страхи и тревоги росли прямо пропорционально времени ожидания.

Однако всем этим людям так и не довелось увидеть выход г-на Лалуэта – новоиспеченного академика, ибо его попросту не было на улице Лаффит. С девяти часов утра он сидел, запершись с г-ном Ипполитом Патаром, в Словарном зале.

О несчастные! Оба они провели ужасную ночь и вернулись из своей поездки в самом плачевном состоянии. Они в изнеможении ввалились к родственнику г-жи Лалуэт, державшему лавочку на площади Бастилии, где к ним вскоре присоединилась явившаяся туда тайно и поспешно сама г-жа Лалуэт. Разумеется, они ей все рассказали. Тут же последовало закрытое совещание, длившееся многие часы. Г-н Лалуэт хотел немедленно бежать в полицию, но г-н Патар отчаянно тому воспротивился. Г-н Лалуэт упорствовал, но г-н Патар тронул его своими слезами и красноречием и наконец отговорил от этой затеи. Решили действовать с крайней осмотрительностью, чтобы по возможности избежать скандала и избавить Академию от бесчестья. Г-н Патар попытался также внушить г-ну Лалуэту мысль, что с тех пор как он выбран академиком, у него появился особый долг, вовсе не распространяющийся на остальное человечество, что он, подобно древней весталке, теперь лично ответственен за неугасимость огня, пылающего под куполом Академии.

В ответ г-жа Лалуэт сочла должным заметить, что эта почетная обязанность стала, на их взгляд, слишком опасной, чтобы так уж крепко за нее цепляться. Но г-н непременный секретарь возразил, что поздно поворачивать назад, ибо если кто становится Бессмертным, то уж до самой смерти.

– Вот это-то меня и пугает! – вздохнул г-н Лалуэт.

В конце концов, поскольку они были уверены, что великий Лустало ничего не знает о разоблачении своей тайны, их положение показалось им не таким уж страшным. Во всяком случае, гораздо менее тревожным, чем когда они и понятия не имели, отчего умерли трое предыдущих соискателей. Г-жа Лалуэт высказала на этот счет еще несколько колкостей, но было очевидно, что она еще не успела остыть от горячего воодушевления толпы почитателей, осаждавшей их дом, и ей трудно вот так просто отказаться от славы. В итоге условились, что господа академики с утра пораньше запрутся в Словарном зале, чтобы за его глухой дверью надежно спрятаться от всех, включая, разумеется, и великого Лустало. Кроме того, они купили вату и синие очки.

Итак, г-н Патар и г-н Лалуэт ожидали начала заседания в Словарном зале, затолкав себе вату в уши и нацепив на носы синие очки. Лишь несколько минут отделяло их от того момента, когда блестящая память г-на Лалуэта обретет прекрасный повод обессмертить себя во славу изящной словесности.

Снаружи донесся ропот нетерпения.

– Час пробил, – объявил г-н Патар. – Час пробил!

Он решительно отпер замок и взял под руку своего нового коллегу. Но тут кто-то грубо распахнул дверь и тотчас захлопнул ее за собой. Оба академика стремительно отпрянули назад, испустив крик ужаса.

Перед ними стоял великий Лустало!

– Вот как! Вот как! – сказал он слегка дрожащим голосом, насупив брови. – Вот как! Вы стали носить очки, господин непременный секретарь? О! И вы, господин Гаспар Лалуэт, тоже? Приветствую вас, кстати, господин Лалуэт, давненько не имел счастья лицезреть. Весьма польщен!

Г-н Лалуэт промямлил в ответ что-то маловразумительное. Г-н Ипполит Патар пытался тем временем вернуть себе хоть часть самообладания, поскольку наступил самый ответственный момент. При этом их обоих более всего тревожило одно и то же: великий Лустало упорно что-то прятал за спиной.

Но самое ужасное заключалось в том, что держался он как ни в чем не бывало. Тем не менее, великий Лустало явно что-то подозревал.

Г-н Ипполит Патар коротко и сухо кашлянул и ответствовал, стараясь не упускать из виду ни одного движения великого ученого:

– Д-да, знаете ли, мы с господином Лалуэтом вдруг обнаружили, что у нас… э… несколько утомленный вид.

Лустало шагнул вперед.

Они отступили назад.

– Где же вы это вдруг обнаружили? – зловеще усмехнувшись, поинтересовался великий ученый. – Уж не у меня ли дома? Уж не вчера ли вечером?

Г-н Лалуэт испытал некоторое помрачение рассудка, но г-н Патар сопротивлялся изо всех своих последних сил и возразил, что г-н Лустало – самый рассеянный из людей – воистину сам не ведает, что говорит, ибо ни он, Патар, ни г-н Лалуэт вчера Париж не покидали.

Великий Лустало опять усмехнулся. Он по-прежнему прятал руку за спиной.

Вдруг он резко выбросил эту руку вперед – к несказанному ужасу господ академиков, которые мгновенно одной рукой поплотнее надвинули на глаза очки, а другой – поглубже запихали в уши вату. Им показалось, что прямо на них нацелен ужасный маленький излучатель или дорогая уховерточка.

Но в руке великого Лустало оказался зонтик.

– Мой зонтик! – непроизвольно воскликнул г-н непременный секретарь.

– Я вас за язык не тянул! – глухо прорычал ученый. – Ваш зонтик, господин непременный секретарь! Который вы забыли в поезде на обратном пути из Ла Варенна! Мне эту вещицу принес знакомый проводник, который знает и вас, поскольку не раз видел нас вместе. Эх, господин непременный секретарь! Эх! – Великий Лустало все больше выходил из себя, размахивая зонтиком, который г-н Патар безуспешно пытался перехватить. – Эх! Эх! И вы еще твердите, что я рассеян! Да мне никогда в жизни не стать таким раззявой, как вы! Забыть свой любимый зонтик! Зонтик господина непременного секретаря! Но уж я-то о нем и впрямь позабочусь. Как о своем собственном!

С этими словами ученый с размаху швырнул зонтик через все помещение. Тот, многократно кувыркнувшись в воздухе, угодил прямо в бесстрастную физиономию Армана Жана дю Плесси, кардинала де Ришельё, и разлетелся на кусочки.

Потрясенный этим святотатством, г-н Патар возопил было, но тут лицо великого Лустало сделалось таким ужасным, что крик, готовый сорваться с уст, так там и остался. Застрял подобно некоей возможности – или невозможности – в горле г-на непременного секретаря.

О, это демоническое, испускающее молнии лицо! Г-н Лустало по-прежнему преграждал им путь, размахивая руками, как в плохом театре Мефистофель, пытающийся убедить публику, будто у него выросли крылья. Что и говорить, поведение для ученого совершенно немыслимое; всякий, случайно увидевший это, расценил бы его как крайнюю степень чудачества.

Но господам Патару и Лалуэту казалось, что перед ними – сам дьявол. Тем временем он на них наступал, а они в страхе пятились.

– Давайте! Давайте, воришки! – заорал он на них с такой яростью, словно хотел уничтожить на месте. – Какого черта вас понесло в подвал, пока я отсутствовал?! Вы что, идиоты? Или шайка грабителей? Вас могли там поджарить! Или собаки сожрали бы вас, как пташек! Или вас перещелкали бы, как мух, – выражаясь словами Дэдэ. Вы ведь его видели? Да снимите вы свои дурацкие очки! Кретины!

Лустало исходил пеной. Он смахивал ее со рта рукой, как и капли пота со лба, – так порывисто, что казалось, будто он сам себе отвешивает оплеухи.

– Снимите очки, я сказал! – бушевал Лустало, потому что Патар и Лалуэт и не подумали выполнять его команды. – Так вы себе еще и вату в уши натолкали?! Всю эту дребедень? Наслушались бредней Дэдэ? Что он якобы совершает для меня научные открытия ради куска хлеба? И про Тайну Тота, не так ли? А еще лучи-убийцы и дорогая уховерточка! А вам не приходило в голову, что Дэдэ лишился разума? Что еще он вам наплел? Ох, безумец, мой бедный страдалец! Несчастный, дорогой мой безумец!

Упав на стул, Лустало зарыдал так безутешно, что двое господ – свидетелей данной сцены – испытали от нее не меньшее потрясение. Отъявленный мерзавец, чудовище в человеческом обличье, каким он казался минуту назад, неожиданно вызвал у них острую жалость. Они растерялись, увидев его в слезах, но приближались с большой опаской, пуще всего оберегая очки.

Лустало хрипло простонал:

– Бедный, родной мой безумец. Мой мальчик! Господи, это же мой сын! Неужели непонятно? Вследствие болезни на нервной почве он сошел с ума. И это еще не вся беда – он очень буйный и крайне опасный сумасшедший. Другой бы на моем месте сдал его в психиатрическую клинику, но я не могу такого допустить. Я потребовал, чтобы врачи позволили мне оставить его при себе. Я поселил его в доме, но, когда он схватил за горло маленькую соседскую девочку и чуть не задушил ее, желая посмотреть у нее в горлышке, почему она так красиво поет, я вынужден был перевести сына в подвальное помещение и держать там как узника. О Господи! Не надо бы об этом рассказывать. Дэдэ – мой единственный ребенок. Вдруг его отнимут у меня? Украдут? Вы зачем явились в мой дом вчера вечером? С какой целью? Забрать моего сына? Твари! Подонки! Похитители детей!

Он продолжал рыдать с таким отчаянием, что г-н Ипполит Патар и г-н Лалуэт переглянулись, как громом пораженные столь неожиданным открытием. То, что они сейчас услышали вкупе с бурными эмоциями, сопровождавшими рассказ, объяснили им все: и странность, и загадочность, и угнетенное состояние человека за решеткой.

Но три смерти?

Г-н Ипполит Патар робко положил руку на плечо великого Лустало, который не переставал плакать.

– Мы ничего никому не скажем, – заявил г-н непременный секретарь. – Но ведь до нас были еще три человека, которые тоже клялись ничего не говорить, и они мертвы…

Лустало встал и простер руки, словно хотел объять всю боль и страдание мира.

– Мертвы! О, несчастные! Да поверите вы наконец, что меня самого это потрясло не меньше, чем вас? Сам рок, похоже, сделался моим пособником! Поймите же: они умерли, потому что были больны! Что я тут могу поделать?! – И он вдруг двинулся на г-на Лалуэта. – Но вы-то! Вы-то, сударь, здоровы?

Однако прежде чем новоиспеченный академик успел открыть рот, в Словарный зал хлынула толпа нетерпеливых коллег, явившихся за г-ном непременным секретарем и своим героем.

Двор, зал, коридоры Академии наполнились самой оживленной суматохой.

Несмотря на вату в ушах, г-н Лалуэт не упустил ни единого звука в этом трубном гласе славы. Выслушав последнюю исповедь Лустало, он вступил в Бессмертие спокойно и без угрызений совести. Он позволил доставить себя в зал публичных заседаний. Там, у самых его врат, он был на какое-то мгновение задержан давкой и неожиданно прижат нос к носу к самому Лустало. Лалуэт рассудил, что, прежде чем идти дальше, он должен принять окончательные предосторожности, поэтому, склонившись к уху ученого, прошептал ему:

– Вы спросили, здоров ли я. Благодарю, мое здоровье превосходно. Я искренне верю в то, что́ вы нам сообщили, но в любом случае весьма желаю вам, чтобы со мной не произошло ничего страшного, чтобы я, не дай Бог, не умер. Я принял меры предосторожности – собственноручно записал все, что мы видели и слышали у вас дома, и эти мои записи незамедлительно будут опубликованы в случае моей смерти.

Лустало с любопытством воззрился на г-на Гаспара Лалуэта, потом ответил ему напрямик:

– А вот и неправда. Вы ведь неграмотный.

Глава XIX. Триумф г-на Лалуэта

Г-н Гаспар Лалуэт уже не имел возможности отступить, не нарушив приличий. Его заметили из зала. Оглушительное «Браво!» встретило его появление. Вид г-жи Лалуэт, восседающей в первом ряду, вернул ему немного храбрости, хотя, прямо скажем, Лустало нанес новому академику сокрушительный удар. Но как этот человек догадался, что он, Гаспар Лалуэт, неграмотен? Ведь эту тайну так бдительно оберегали! Патар, разумеется, проболтаться не мог. Да и Элифасу было слишком приятно видеть в Академии господина, не умеющего читать, чтобы он разрушил свою маленькую месть недостатком сдержанности. Евлалия? Нет, она – просто могила всех тайн. Тогда кто? И как? Он-то считал, что держит великого Лустало в руках, а тот вдруг в самый последний момент показал дерзкому выскочке всю его беспомощность.

Может, Лустало не вкладывал в свое замечание никакой угрозы? Разве посмеет этот безутешный отец и знаменитый ученый кому-нибудь пожаловаться? Разумеется, нет. Чего же тогда опасаться ему, г-ну Лалуэту? Тем более в синих очках и с заткнутыми ватой ушами!

Лалуэт выпрямился, милостиво встречая знаки восторга и почитания, сопровождавшие каждый его шаг. Ему хотелось выглядеть таким же горделивым, как древнеримский полководец во время своего триумфа, а заодно и как Артабан[46]. И это ему удалось. Отчасти благодаря синим очкам, которые скрыли остаток беспокойства в его взгляде.

Он увидел неподалеку от себя тихого и печального великого Лустало, казалось, витавшего где-то очень далеко от торжественного заседания. И г-н Лалуэт вдруг совершенно успокоился. Честное слово – совершенно. Когда ему предоставили слово, он как ни в чем не бывало начал читать свою речь: степенно, не торопясь, переворачивая страницы одну за другой, словно и в самом деле читал ее. Вся его превосходная память была при нем – такая выдающаяся, что он «отбарабанивал» свою речь, думая совершенно об ином.

Он думал: «Как же великий Лустало догадался, что я неграмотен?»

И вдруг, резко хлопнув себя ладонью по лбу, он вскричал посреди своей торжественной речи:

– Дошло!

На этот неожиданный жест, на этот необъяснимый возглас публика ответила тревожным ропотом. В едином порыве несказанного беспокойства она приподнялась со своих мест и потянулась к этому человеку, ожидая, что он вот-вот кувыркнется с трибуны, как все предыдущие.

Но, попросту откашлявшись, чтобы прочистить горло, г-н Гаспар Лалуэт объявил:

– Ничего, пустяки! Господа, я продолжаю! Итак, я говорил… я говорил… ах да! Итак, господа, я говорил, что несчастный Мартен Латуш, столь безвременно ушедший от нас…

О! Как он был великолепен, папаша Лалуэт! И как уверен теперь в себе самом! Совершенно уверен! Он преспокойно разглагольствовал о смерти тех, других, словно сам никогда не умрет. Ему хлопали так, что едва не повылетали стекла. Всех, казалось, охватил приступ лихорадки. Особенно безумствовали женщины. Они так колотили своими маленькими ладошками, что на них лопались перчатки. Они ломали веера, испускали пронзительные крики восторга, воодушевления и глубочайшего удовлетворения. Для приема в Академию все это было в высшей степени непривычно. Г-жу Лалуэт поддерживали две верные подруги, и все узрели на ее расцветшем лице две мощные, неиссякаемые струи счастливых слез.

Итак, г-н Лалуэт говорил, и у него получалось хорошо.

Он разгадал мучившую его загадку, и ничто более не могло прервать его речь. Он сопровождал ее красивыми жестами, «играл» голосом, делал эффектные телодвижения.

А вот почему он воскликнул: «Дошло!»

«Дошло, – рассуждал он, – потому что в тот самый день, когда я ездил один в Ла Варенн-Сент-Илер, я бежал от великого Лустало совершенно очумелый, будто из сумасшедшего дома в Шарантоне. Едва достигнув вокзала, я тут же прыгнул в парижский поезд. В купе оказалась какая-то дама, и вдруг она начала вопить, будто ее режут. Мы ехали в отдельном купе, без попутчиков. Похоже, она приняла меня чуть ли не за убийцу. И чем больше я просил ее успокоиться, тем громче она голосила. На следующей станции она докричалась-таки до проводника, и тот стал мне выговаривать, что я сел в купе ”Только для дам”. Он показал мне соответствующую табличку и заявил, что подаст на меня в суд, где мне не поздоровится. По счастью, при мне оказался военный билет с пометкой “Неграмотен”. Только так я и сумел доказать, что не умею читать. Ну вот! Этот проводник, очевидно, тот же самый, что нашел зонтик господина Патара и отдал его Лустало. Он-то и сказал ему, что в этот раз господин непременный секретарь ехал не один, а с человеком, которого он уже видел раньше и запомнил, потому что тот не умеет читать».

– Господа! Монсеньор д’Абвиль был, как и я, сыном народа…

Именно на этом месте торжественной речи служитель Академии, похоже, из новичков, потому что никто из старых служителей не осмелился бы на подобный поступок, слишком уж напоминавший о предыдущих несчастьях, на цыпочках приблизился к трибуне с письмом в руке.

С появлением этого человека всех охватило сильнейшее волнение. Публика решила, что кто-то вновь шлет соискателю предсмертное письмо. Тут же раздались выкрики:

– Нет! Нет! Никаких писем! Не вскрывайте! Не вскрывайте! Не дайте ему вскрыть!

Послышался душераздирающий крик г-жи Лалуэт, внезапно почувствовавшей себя дурно.

Г-н Лалуэт повернулся к служителю. Увидел письмо. Понял, что в нем его, быть может, подстерегает самый трагический из ароматов. Наконец услышал вопль отчаяния, слетевший с уст г-жи Лалуэт.

И тогда, приподнявшись на носках и сделавшись выше ростом, чем когда-либо, подавляя публику своим несокрушимым духовным величием, он указал бестрепетным перстом на роковое послание и твердо заявил:

– Ну нет! Только не со мной. Со мной этот номер не пройдет! Я ведь не умею читать!

Его слова вызвали взрыв радостного восторга. О! Этот, по крайней мере, остроумен: он, видите ли, не умеет читать! Шутка очаровала всех. Триумф г-на Лалуэта стал полным. Коллеги подбегали сотрясать ему руку с бешеным пылом, и торжественное заседание закончилось в припадке великолепного воодушевления.

Триумф оказался тем более потрясающим, что г-н Гаспар Лалуэт в конечном счете остался жив; не умея читать, занял кресло м-ра д’Абвиля и не был при этом отравлен тем или иным способом. Письмо, кстати, адресовалось вовсе не ему.

Г-жа Лалуэт пришла в себя и обнаружила своего супруга здравым и невредимым. Она сочла его прекраснейшим из мужчин.

Позже у них родился сын, которого нарекли Академусом.

Вскоре после описанных событий великого Лустало постиг тяжелый удар: его единственный сын Дэдэ умер.

Ипполит Патар и Гаспар Лалуэт были приглашены на похороны, состоявшиеся вечером и почти тайно.

На кладбище Лалуэта весьма заинтриговало присутствие некоего анонима, который прятался за могильными плитами неподалеку от Лустало. Когда в какой-то момент знаменитый ученый рухнул на колени, сломленный горем, таинственный господин незаметно приблизился к нему и наклонился, словно прислушиваясь к его переживаниям или желая произнести слова утешения. Поскольку неизвестный кутался в плащ и низко надвинул шляпу на лоб, его лицо оставалось невидимым. В течение всей церемонии погребения г-н Лалуэт мучился вопросом: «Кто же это такой?» Как ни странно, человек показался ему знакомым. В конце концов, он скрылся в ночи.

Г-н непременный секретарь и г-н Лалуэт возвращались с кладбища вместе на поезде – том самом, купе которого «Только для дам» неграмотный антиквар принял за вагон «Для курящих». Академики разговорились.

– Лустало, бедняга, так подавлен этой смертью! – сказал Патар.

– Да, правда, – кивнул г-н Лалуэт.

– Даже не знаю, вернется ли он к научным занятиям.

Однажды два года спустя Гаспар Лалуэт шел по мосту Искусств под руку с г-ном Ипполитом Патаром. Внезапно Лалуэт остановился.

– Видите впереди нас человека в пальто? – спросил он своего спутника.

– Ну? – ответил сбитый с толку г-н непременный секретарь.

– Вы не узнаете его по фигуре?

– Нет, честное слово!

– Потому что вы тогда не были так поражены, как я, господин непременный секретарь. В тот вечер, во время похорон Дэдэ, этот мужчина ни на шаг не отходил от Лустало на кладбище, и я почти уверен, что и раньше уже встречал его где-то…

Неожиданно человек в пальто обернулся.

– Господин Элифас де ла Нокс! – воскликнул Лалуэт.

Это был именно он – таинственный маг. Приблизившись к обоим Бессмертным, он пожал руку г-ну Лалуэту.

– Вы здесь! – обрадовался тот. – И не заглянули ко мне хоть на минутку! Госпожа Лалуэт была бы счастлива. Доставьте нам удовольствие – приходите к нам поужинать. Попросту, знаете ли, без церемоний, как-нибудь вечерком… – Лалуэт обернулся к г-ну Патару: – Мой дорогой непременный секретарь, позвольте представить вам господина Элифаса де Сент-Эльма де Тайбура де ла Нокса, письмо которого нас так переполошило когда-то. Да, кстати, что с вами сталось, господин де ла Нокс?

– Я все так же торгую кроличьими шкурками, – с улыбкой отвечал тот.

– Вы не жалеете об Академии? – простодушно спросил г-н Лалуэт.

– Нет, ничуть! Ведь в ней состоите вы, – тихо произнес Элифас.

Г-н Лалуэт счел эти слова за комплимент и поблагодарил собеседника.

Г-н непременный секретарь закашлялся.

– Да, кстати! – продолжил Лалуэт. – Представьте себе, что, заметив вас, но еще не узнав, я сказал господину непременному секретарю: «Похоже, я видел этого человека на похоронах сына Лустало».

– Я был там, – подтвердил Элифас.

– Так вы знали великого Лустало? – спросил г-н Ипполит Патар, до этого не проронивший ни слова.

– Я не был знаком с ним лично, – заявил неожиданно серьезным тоном Элифас де ла Нокс, – но имел случай заняться его особой во время своего расследования, которое счел своим долгом предпринять… для собственного удовлетворения… касательно отдельных фактов, так взбудораживших в свое время общественное мнение. В ту пору, когда в Академии слишком часто умирали, господин непременный секретарь…

Услышав это, г-н непременный секретарь пожелал, чтобы мост Искусств разверзся между ними, положив конец беседе, напомнившей ему самые мрачные часы его честной и горестной жизни. Он торопливо пробормотал:

– Да-да, теперь припоминаю… Я тоже видел вас на кладбище. Великий Лустало был сражен смертью своего сына!

Г-н Лалуэт тотчас же присовокупил:

– О, его скорбь с тех пор ничуть не уменьшилась! Мы его больше не видели в Академии за все время его сурового траура. И нам приходится одним, без него трудиться над словарем. Бедняга! Он испытал такое потрясение!

– Такое потрясение, – заметил вдруг де ла Нокс, склоняя свое благородное и таинственное лицо к самому уху вздрогнувших академиков, – такое потрясение, что после смерти Дэдэ ничего больше не открыл и не изобрел!

Вымолвив эти ужасные слова, г-н Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс повернулся спиной к Академии и скрылся на другом конце моста Искусств.

А г-н Лалуэт и г-н Ипполит Патар, ухватившись друг за друга, чтобы не упасть, героическим усилием направили свои стопы к вратам Бессмертия.

Они не проронили ни слова, пока не добрались до кабинета г-на непременного секретаря, но, едва за ними захлопнулась дверь, Гаспар Лалуэт снова обрел в себе силы заявить, что совесть не позволяет ему долее хранить преступное молчание, что трагические, но полные здравого смысла слова Элифаса де ла Нокса окончательно вразумили его. Напрасно г-н Ипполит Патар умолял Лалуэта плачущим голосом не выдавать тайну, пытаясь истолковать в пользу негодяя Лустало малейшее сомнение. Напрасно он призывал друга подумать о чести Академии. Тот оставался неумолим.

– Нет! Нет! – кричал он. – Прав, прав был Мартен Латуш! Он-то верно сообразил: нет на свете преступления гнуснее!

– Есть! – возразил г-н непременный секретарь, взрываясь в свою очередь. – Есть! И даже более гнусное!

– Какое же, сударь?

– А такое, что в Академию приняли человека, который не умеет читать! Я сам это совершил! – И он добавил, дрожа от праведного негодования: – Я! А теперь донеси на меня, если посмеешь!

С девяти лет, когда г-на Ипполита Патара постигло несчастье лишиться матери, он впервые позволил себе «тыкнуть» кому-то.

Однако такая ужасающая фамильярность, вместо того чтобы унять их ссору, произвела обратное действие. Оба Бессмертных вскочили, готовые наброситься друг на друга, как два бойцовых петуха, и лишь внезапный стук в дверь напомнил им о приличиях. Г-н Лалуэт рухнул в кресло у камина, а г-н Патар пошел открывать. Это оказался привратник, принесший объемистый пакет, адресованный г-ну непременному секретарю лично в руки. Отдав пакет, привратник удалился, а г-н Патар ознакомился с его содержимым. Сначала он прочитал на конверте надпись: «Г-ну непременному секретарю. Распечатать на закрытом заседании Французской Академии».

Г-н Патар узнал почерк и содрогнулся.

– Что там такое? – спросил Лалуэт.

Но г-н непременный секретарь был так ошеломлен, что не ответил. С пакетом в руках он бродил по своему кабинету, словно не сознавая, что делает. Затем он решился. Разорвал конверт и обнаружил там толстую тетрадь, озаглавленную «Моя исповедь».

Г-н Лалуэт видел, как он ее читает, но не понимал причины волнения, охватывавшего г-на Патара все больше и больше, по мере того как он переворачивал страницы рукописи. Мало-помалу лицо почтенного академика утрачивало свой красивый лимонный оттенок, с которым привыкли прочно связывать все мрачные переживания этого благородного сердца. Г-н Патар становился белее мрамора, которому в свое время предстояло увековечить его бессмертные черты на пороге Словарного зала.

И тут г-н Лалуэт увидел, как г-н Патар одним широким взмахом швырнул рукопись в огонь, после чего, полюбовавшись еще какое-то время делом собственных рук, повернулся к своему сообщнику.

– Кто старое помянет… – сказал он и протянул ладонь. – Не будем больше спорить. Вы совершенно правы. Великий Лустало оказался великим мерзавцем. Забудем о нем. Он умер. И заплатил свой долг. Но вы, дорогой Гаспар, когда вы заплатите свой? Ну право же, ведь это так просто – научиться читать… хотя бы по слогам.

Примечания

1

Донжон (фр.) – главная сторожевая башня в средневековом замке, в которой часто размещались и жилые покои хозяина. – Здесь и далее прим. перев., если не указано иное.

2

Порт-Сен-Мартен – театр в Париже. Основан в 1781 г. на бульваре Тампль.

3

Одеон – театр в Париже, основанный в 1797 г.

4

Аттила (?—453) – предводитель гуннов, который возглавил опустошительные походы в Римскую империю, Галлию, Северную Италию.

5

Виолле-ле-Дюк Эжен (1814–1879) – французский архитектор, историк и теоретик архитектуры, реставратор готических соборов и замков.

6

Конан Дойл описывает подобную тайну, если можно так выразиться, в новелле, которая называется «Пестрая лента». В закрытой комнате совершено ужасное преступление. Что сталось с тем, кто его совершил? Шерлок Холмс не замедлит обнаружить преступника, ибо в комнате было вентиляционное отверстие размером с монету в сто су, но его оказалось достаточно, чтобы туда могла проникнуть Пестрая лента, или змея-убийца. – Примеч. автора.

7

Напоминаю читателю, что я всего лишь переписываю прозу судейского секретаря и что мне не хотелось ничего менять в ней, лишая ее присущих ей размаха и величавости. – Примеч. автора.

8

Дословно. – Примеч. автора.

9

Когда тайне этой благодаря Рультабию и его чудодейственной логике отыскалось вполне естественное объяснение, пришлось согласиться с тем, что убийца и в самом деле прошел не через дверь, не через окно, не по лестнице, однако правосудие никак не желало с этим мириться! – Примеч. автора.

10

Когда Жозеф Рультабий писал эти строки, ему было восемнадцать лет… а он говорил о далекой юности! Я полностью воспроизвел текст моего друга, но предупреждаю читателя, как, впрочем, делал это уже не раз, что эпизод с «духами дамы в черном» вовсе не обязательно связывать с тайной Желтой комнаты… Что поделаешь, я не виноват, если в документах, которые я привожу здесь, Рультабий предается порой воспоминаниям о далекой юности. – Примеч. автора.

11

Френология – антинаучная теория, согласно которой на основе краниометрических данных якобы можно судить о психических особенностях человека. Краниометрия – система измерений черепа с помощью антропологических инструментов.

12

Галл Франц Иосиф (1758–1828) – немецкий врач, основоположник френологии.

13

Лаватер Иоганн Каспар (1741–1801) – швейцарский философ и поэт, создатель физиогномики, учения о необходимой связи между внешним обликом человека и его характером, в широком смысле – искусства толкования внешнего облика наблюдаемых явлений, учения о выразительных формах какой-либо области действительности.

14

Апаши – так называли в конце XIX-го – начале XX века парижских бандитов (от слова «апачи» – техасские индейцы).

15

Людовик IX Святой (1214–1270) – французский король, организатор и участник двух Крестовых походов. – Здесь и далее прим. перев.

16

Бланка Кастильская (1188–1252) – французская королева, мать Людовика Святого.

17

Шутка автора. Парадный мундир академика (согласно постановлению Консулата от 13 мая 1801 г.) украшен шитьем в виде не дубовых листьев, а оливковых ветвей, чего Гастон Леру, сам баллотировавшийся в Академию, не мог не знать. Как, впрочем, и любой мало-мальски образованный французский читатель.

18

Во Французской Академии всегда состоит ровно сорок пожизненных членов, поэтому прием нового человека происходит лишь после смерти одного из них. Но поскольку число сорок остается неизменным, академиков называют Бессмертные.

19

Явный намек на французского писателя-оккультиста Жозефена Пеладана (1858–1918), известного как Сар Пеладан; он именовал себя магом и возводил свой род к вавилонским царям, от которых якобы получил в наследство титул Сар – владыка, господин, царь.

20

Арман Жан дю Плесси, герцог де Ришельё (1585–1642) – кардинал, всесильный министр при Людовике XIII, член Королевского совета, фактический правитель Франции и основатель Французской Академии.

21

«Академический словарь» – толковый словарь французского языка, обновление которого является основной задачей Академии, поскольку и сама Академия была основана в первую очередь для того, чтобы зафиксировать литературную языковую норму; вот почему все академики – это люди, независимо от своей профессии проявившие себя как литераторы.

22

Мариет-бей, или Франсуа Огюст Мариет (1821–1881) – французский египтолог, пожалованный титулом бея вице-королем Египта за открытие занесенных песками древних храмов в долине Нила.

23

Шампольон Жан-Франсуа (1790–1832) – выдающийся французский египтолог, первый, кто смог расшифровать древнеегипетские иероглифы на так называемом Розеттском камне – плите с тремя идентичными текстами: двумя на древнеегипетском языке и одним – на древнегреческом.

24

Саккара – местность на окраине Мемфиса с пирамидами Древнего царства, в том числе и знаменитой пирамидой Джосера.

25

Огни святого Эльма – одно из проявлений природного электричества, свечение на концах заостренных объектов: шпилей башен, мачт кораблей и т. п.

26

Намек на логический парадокс, названный в честь французского философа, логика, средневекового номиналиста Жана Буридана (ок. 1300 – ок. 1358), о невозможности рационального выбора из двух совершенно одинаковых величин, предметов и т. п. Олицетворение проблемы – осел, который находится между двумя одинаково привлекательными охапками сена на равном расстоянии от каждой и не знает, какую предпочесть.

27

Речь идет о загадочном убийстве в Родезе в 1817 г. судебного чиновника в отставке Жозефа Бернардена Антуана Фюальдеса. Орудие убийства – охотничий нож. Один из подозреваемых – содержатель дома свиданий Банкаль (Хромуша) – умер в тюрьме до суда (предположительно отравлен), двое других: Бастид-Грамон, крестник Фюальдеса, и Жосьон, его зять, – признаны виновными и гильотинированы.

28

Северная лира – старинный струнный щипковый инструмент кельтских (шотландских и ирландских) бардов.

29

Менестрелева арфа – как явствует из названия, на ней аккомпанировали себе менестрели.

30

Набулон, или декакордум (т. е. десятиструнный) – прежнее (с V-го по X век) название псалтериона, которое упоминается в трактате Боэция «De Musica».

31

Псалтерион (псалтер) – старинный струнный щипковый инструмент, называется так с X века; по внешнему виду напоминал гусли.

32

Гитерна (квинтерна) – старинная разновидность гитары, сходная с лютней, но меньшего размера и с пятью струнами.

33

Архилют (архилютня) – старинный струнный щипковый инструмент, басовая лютня.

34

Теорба – родственный лютне басовый инструмент, у которого параллельно грифу расположен ряд басовых струн.

35

Мандора (бандола) – похожий на лютню струнный щипковый инструмент, родственный мандолине.

36

Разумеется, оба были близкими родственниками только в представлении недоучки Лалуэта. На самом деле французского писателя-романтика Альфреда де Виньи (1797–1863) можно счесть отцом английского поэта Томаса Чаттертона (1752–1770), покончившего с собой в нищете, лишь в литературном смысле, поскольку он написал психологическую драму «Чаттертон».

37

Первое царство – период древнеегипетской истории, связанный с правлением I–II династий (Раннее царство).

38

Парки – древнеримские богини судьбы, аналог древнегреческих мойр.

39

По-французски «Лалуэт» (l’alouette) – значит «жаворонок», так что все вместе можно понять еще и как «поцелуй жаворонка».

40

Архитрав – широкая гладкая или уступчатая балка, лежащая на капителях колонн классического ордера.

41

Витрувий (жил во второй половине I века до н. э.) – римский архитектор и инженер, автор трактата «Десять книг об архитектуре».

42

Издательство «Ларусс» выпускает свой большой универсальный словарь с 1852 года до наших дней.

43

Галстук «лавальер» – шейный платок, часто цветной, который первая официальная фаворитка Людовика XIV Луиза-Франсуаза де Ла Бом Ле Блан (1644–1710), герцогиня де Лавальер придумала завязывать пышным бантом в виде бабочки.

44

Траппер – охотник на пушного зверя в Северной Америке, как правило, с помощью капканов.

45

Трансмутация металлов, или превращение неблагородных металлов в золото, – химическая реакция, которую пытались осуществить алхимики и называли ее «Великим деянием».

46

Артабан – имя нескольких парфянских царей, в том числе и противников Рима; трудно сказать, кого именно здесь имел в виду автор.

Content

Гастон Леру
Тайна Желтой комнаты. Заколдованное кресло

Тайна желтой комнаты

Глава I, в которой начинаешь ничего не понимать

Глава II, в которой впервые появляется Жозеф Рультабий

Глава III «Человек, словно тень, прошел сквозь ставни»

Глава IV На лоне дикой природы

Глава V, в которой Жозеф Рультабий обращается к господину Роберу Дарзаку со словами, производящими определенный эффект

Глава VI В глуши дубравы

Глава VII, в которой Рультабий отправляется в экспедицию под кровать

Глава VIII Судебный следователь допрашивает мадемуазель Станжерсон

Глава IX Репортер и полицейский

Глава X «Теперь самое время отведать свежатинки»

Глава XI, в которой Фредерик Ларсан объясняет, каким образом убийца смог выйти из Желтой комнаты

Глава XII Трость Фредерика Ларсана

Глава XIII «Дом священника не утратил своего очарования, и сад по-прежнему благоухает»

Глава XIV «Сегодня вечером я жду убийцу»

Глава XV Западня

Глава XVI Странное явление распада материи

Глава XVII Загадочная галерея

Глава XVIII, в которой Рультабий чертит круг между двумя бугорками на лбу

Глава XIX, в которой Рультабий приглашает меня отобедать в харчевне «Донжон»

Глава XX Странный поступок мадемуазель Станжерсон

Глава XXI В засаде

Глава XXII Негаданная жертва

Глава XXIII Двойной след

Глава XXIV Рультабий знает обе половинки убийцы

Глава XXV Рультабий отправляется в путешествие

Глава XXVI, в которой все с нетерпением ожидают Жозефа Рультабия

Глава XXVII, в которой Жозеф Рультабий является во всем блеске своей славы

Глава XXVIII, в которой выясняется, что никогда нельзя предусмотреть всего

Глава XXIX Тайна мадемуазель Станжерсон

Заколдованное кресло

Глава I. Смерть героя

Глава II. Заседание в Словарном зале

Глава III. Шагающий ящик

Глава IV. Мартен Латуш

Глава V. Эксперимент № 3

Глава VI. Мертвящая песня

Глава VII. Тайна Тота

Глава VIII. Бессмертия во Франции поубавилось

Глава IX. Во Франции всегда найдется храбрый и здравомыслящий гражданин, который посрамит глупую толпу

Глава Х. Крестная мука

Глава XI. Ужасное явление

Глава XII. Надо быть вежливым со всеми, особенно во Французской Академии

Глава XIII. В поезде

Глава XIV. Душераздирающий человеческий крик

Глава XV. Подвал

Глава XVI. Собственными ушами

Глава XVII. Изобретения профессора Дэдэ

Глава XVIII. Тайна великого Лустало

Глава XIX. Триумф г-на Лалуэта

Примечания