Уилки Коллинз

Отель с привидениями. Деньги миледи

Романы

© Харитонов В. А., наследники, перевод на русский язык, 2021

© Калошина Н. А., перевод на русский язык, 1994, 2021 с изменениями

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2021

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2021

Отель с привидениями

Часть первая

Глава I

В 1860 году из лондонских врачей известнейшим был доктор Уайбрау. Надежная молва приписывала ему едва ли не богатейший доход, доставляемый в наши дни медицинской практикой.

Однажды днем, уже к концу лондонского сезона[1], после особенно трудного утреннего приема, имея еще изрядное число домашних визитов на остаток дня, доктор только-только покончил с ланчем, как лакей объявил, что с ним желает говорить дама.

– Кто она? – спросил доктор. – Пациентка?

– Да, сэр.

– Для пациентов есть приемные часы. Скажите ей, когда приходить.

– Я говорил, сэр.

– И что же?

– Она не уходит.

– Не уходит? – с улыбкой повторил доктор. Он был не без чувства юмора, и нелепость ситуации развлекла его. – Эта настойчивая дама назвала себя? – спросил он.

– Нет, сэр. Она отказалась назваться, сказала, что не отнимет у вас и пяти минут, а дело чрезвычайно важное и до завтра не терпит. Она в приемной, и как выдворить ее оттуда, я не представляю.

Доктор Уайбрау с минуту размышлял. Более чем тридцатилетний богатый опыт дал ему знание женщин (профессиональное, разумеется), он перевидал их всякого рода – особенно же ту их породу, что не считается со временем и не преминет воспользоваться привилегиями своего пола. Взгляд на часы подтвердил, что ему пора начинать визиты к домашним больным. В сложившихся обстоятельствах оставался один-единственный выход. Ему оставалось, коротко говоря, одно – бежать.

– Экипаж у калитки? – спросил он.

– Да, сэр.

– Отлично. Без малейшего шума откройте парадное, а дама пусть себе сидит в приемной. Когда она утомится ожиданием, скажите ей все как есть. Если она спросит, когда я возвращаюсь, сообщите, что я обедаю в клубе, а вечером иду в театр. С богом, Томас, – и тише! Если вы скрипнете сапогами, я погиб.

Он неслышно направился в переднюю, лакей шел за ним на цыпочках.

То ли дама в приемной что-то заподозрила, то ли скрипнули сапоги Томаса, а слух у нее оказался острый, только именно так оно все и случилось: в ту самую минуту, когда доктор Уайбрау миновал приемную, дверь отворилась, на пороге встала дама и ухватила его за руку.

– Умоляю вас, сэр, не уходите, прежде не выслушав меня.

У нее был иностранный выговор, низкий и твердый голос. Ее пальцы мягко и при этом решительно сжимали его руку.

Ни ее слова, ни цепкая хватка не заставили бы его выполнить эту просьбу. Его вынудило остановиться безмолвно говорящее лицо. Он был буквально оглушен кричащим несоответствием его мертвенной бледности – свету и жизни, стальному сверканью ее больших черных глаз. Она была одета в темное, с отменным вкусом; среднего роста и, судя по всему, средних лет – что-нибудь тридцать с небольшим. Такие точеные черты, красиво очерченный нос, губы и подбородок чаще достаются иностранкам, нежели уроженкам Англии. Безусловно, красивая женщина, когда бы не эта ее смертельная бледность и не столь заметная жесткость взгляда. Первоначально поразившись ее внешности, доктор теперь, можно сказать, сгорал от профессионального любопытства. Другого такого случая, может статься, никогда не представится в его практике. «Похоже, так оно и есть, – думал он – На это не жалко времени».

Сознавая, что произвела на него сильное впечатление, дама отпустила его руку.

– В свое время вы утешили многих страдалиц, – сказала она. – Утешьте еще одну.

Не ожидая ответа, она вернулась в комнату.

Доктор вошел за нею и затворил дверь. Он усадил ее в кресло для пациентов, против окна. В тот летний день даже лондонское солнце ослепительно светило. Ее затопил сверкающий поток. Пронзительные орлиные глаза даже не моргнули. По гладкому, без единой морщинки лицу пугающе разливалась матовая бледность. У доктора впервые, сколько он себя помнил, зачастило сердце в присутствии пациента.

Но странно: завладев его вниманием, ей, похоже, ничего было ему сказать. Эту решительную женщину словно охватила непонятная апатия. Вынужденный заговорить первым, доктор заурядным образом спросил, чем может ей помочь.

Звук его голоса, казалось, пробудил ее. По-прежнему не моргая от света, она отрывисто сказала:

– Я задам вам трудный вопрос.

– Какой же?

Ее взгляд, медленно двигаясь, остановился на его лице. Внешне ничем не выдавая волнения, она облекла «трудный вопрос» в довольно необычные слова:

– Умоляю вас, мне нужно знать, не грозит ли мне опасность сойти с ума.

Кого-то, возможно, позабавят эти слова, кого-то встревожат. Доктор же Уайбрау ощутил лишь досаду. Тот ли это редкий случай, каким он представился ему при первом беглом взгляде? Не ипохондрик ли она, эта его новая пациентка, чье заболевание сводится к расстроенному желудку, а все несчастья от недалекого ума?

– Почему вы пришли ко мне? – спросил он ее резко. – Почему бы не посоветоваться с врачом, который специализируется на душевных заболеваниях?

У нее был наготове ответ.

– Я не пойду к такому врачу, – сказала она, – именно по этой причине: он специалист, у него губительная привычка все разложить по полочкам, которые он сам же выстроил. Я пришла к вам, потому что мой случай не годится ни для какой полочки. Вы известны в своих кругах разгадками таинственных заболеваний. Вы удовлетворены?

Он был более чем удовлетворен – в конце концов его первая мысль оказалась правильной. Кроме того, она была верно осведомлена о его положении в медицинском мире. Именно способность – и в этом ему не было равных – выявить признаки надвигающегося заболевания доставила ему славу и богатство.

– Я в вашем распоряжении, – ответил он. – Попробуем выяснить, что с вами происходит.

Он задал ей необходимые вопросы, на которые она отвечала быстро и четко, и вынужден был заключить, что душевно и физически эта странная дама пребывала в полном здравии. Не удовлетворившись вопросами, он ее внимательно прослушал, простучал. Нет, ни осмотр, ни стетоскоп не обнаружили ничего тревожного. С замечательным терпением и внимательностью, отличавшими его еще в студенческие годы, он продолжал всесторонне обследовать ее. Результат оставался прежним. Не говоря уже о мозговых нарушениях, даже нервного расстройства не обнаружилось и следа.

– Я ничего у вас не нахожу, – сказал он. – Я даже не могу объяснить причины вашей необычайной бледности. Вы ставите меня в тупик.

– Бледность – это пустое, – ответила она с некоторым нетерпением. – В молодости я едва не умерла от отравления. С тех пор у меня этот цвет лица и такая чувствительная кожа, что от румян высыпает безобразная сыпь. Но это неважно. Я хотела, чтобы вы определенно высказали свое мнение. Я верила в вас, а вы меня разочаровали. – Она уронила голову на грудь. – Это конец, – горько вымолвила она.

Доктора кольнула жалость. А может, укол почувствовало его профессиональное достоинство.

– Все еще может кончиться хорошо, если вы решитесь помочь мне.

Она вскинула на него загоревшиеся глаза.

– Скажите откровенно, – проговорила она, – как я могу вам помочь?

– Если откровенно, мадам, вы для меня загадка, и вы предоставляете мне искать разгадку средствами моего искусства, не подавая никакой помощи. Мое искусство может многое, но не все. Наверняка что-то произошло, отчего вы встревожились, причем это не имело никакого отношения к вашему физическому состоянию. Иначе бы вы не пришли ко мне. Я прав?

Она сжала руки на коленях.

– Вы правы! – жарко выдохнула она. – Я снова начинаю в вас верить.

– Отлично. Вам не нужно рассчитывать на то, что я раскрою духовную природу вашей тревоги. Я могу только засвидетельствовать, что ее физические причины отсутствуют, и если вы мне не доверитесь, ничего больше сделать не в силах.

Она встала и прошлась по комнате.

– Допустим, я расскажу, – произнесла она. – Но имейте в виду: я не назову никаких имен!

– Нет никакой нужды называть имена. Мне нужны только факты.

– Факты – это пустое, – возразила она. – Я могу поведать вам лишь свои ощущения, после чего вы, скорее всего, сочтете меня фантазеркой. Что поделать? Постараюсь вам угодить – вот вам ваши факты, и, право слово, они не очень помогут вам.

Она снова села и, насколько это возможно сделать простыми человеческими словами, обрушила на доктора удивительную, дикую исповедь – ничего подобного ему не доводилось слышать.

Глава II

Она сказала, что, во-первых, она вдова, а во-вторых, выходит замуж, после чего умолкла и улыбнулась своим мыслям. Доктора Уайбрау покоробила эта улыбка – в ней было что-то одновременно грустное и жестокое: она медленно раздвинула ее губы и тут же погасла. Он снова засомневался, правильно ли поступил, поддавшись первому впечатлению. Его мысли не без грусти вернулись к заждавшимся его заурядным больным с их простыми болячками.

Дама между тем продолжала.

– В мой предстоящий брак, – произнесла она, – вмешивается одно обстоятельство. Джентльмен, чьей женой я стану, уже был помолвлен, когда случайно встретил меня за границей, причем эта дама доводится ему родней, она его кузина. Не ведая того, я отняла у нее возлюбленного и поломала жизнь. Я говорю «неведомо для себя», поскольку он мне сообщил о помолвке после того, как я приняла его предложение. Когда мы уже потом встретились в Англии и, разумеется, возникла опасность, что я узнаю о ней, – тогда он и сказал мне правду. Само собой, я вознегодовала. У него было наготове оправдание: он показал мне собственноручное письмо этой дамы, в котором она расторгала помолвку. В жизни не приходилось мне читать более благородного, более великодушного письма. Я рыдала над ним, хотя не умею оплакать и собственные невзгоды. Будь в нем хоть малейшая надежда на прощение, я бы определенно отказала. Но твердость – причем без капли гнева, без слова упрека, даже с искренними пожеланиями счастья, – эта вот твердость, говорю я, не оставляла никакой надежды. Я оказалась мягкосердечной, я сказала: «Хорошо, я согласна». И через неделю (я не могу без содрогания думать об этом) мы поженимся.

Она точно содрогнулась и вынуждена была прерваться, собраться с силами, прежде чем смогла продолжать. Не получая никаких фактов, доктор испугался, что его ждет долгий рассказ.

– Извините за напоминание, но меня ждут больные люди, – произнес он. – Чем скорее вы заговорите по существу, тем лучше будет для них и для меня.

Снова на ее губы набежала эта странная улыбка – сразу грустная и жестокая.

– Все, что я говорю, я говорю по существу, – ответила она. – Вы убедитесь в этом через минуту… – Она продолжала свою историю: – Вчера – не бойтесь, я не буду углубляться в прошлое дальше вчерашнего дня – вчера я была приглашена на ваш английский ланч. Некая дама, совершенно не знакомая мне, пришла с опозданием, когда мы уже встали из-за стола, и сразу проследовала в гостиную. Случилось так, что она села рядом со мной, нас представили. Заочно мы знали друг друга. То была женщина, у которой я похитила возлюбленного, та самая женщина, что написала такое благородное письмо. Теперь извольте слушать! Вы досадовали, не находя ничего интересного для себя в моих словах, а я говорила это все для того, чтобы вы поняли: у меня не было неприязненных чувств к этой даме. Я восхищалась ею, сочувствовала ей – мне не в чем упрекнуть себя. Это очень важно, как вы сейчас убедитесь. Что касается ее, то я полагала, что ей изложили все обстоятельства и она понимает: я никоим образом не заслуживаю упрека. Так вот, после этого необходимого уведомления объясните мне, если можете, почему, поднявшись с кресла и встретив взгляд этой женщины, я похолодела с головы до пят, почему меня бросило в дрожь, почему я впервые в жизни изведала смертельный страх.

Доктор наконец проявил интерес к рассказу.

– Может быть, вас чем-нибудь поразила внешность этой дамы? – спросил он.

– Абсолютно ничем! – бурно возразила та. – Вот вам ее портрет. Самая обычная англичанка: ясные, холодные голубые глаза, слабым румянцем подернутое лицо, безразлично-вежливый вид, крупные мягкие губы и довольно полные щеки и подбородок – только и всего, ничего особенного.

– Так, может, когда вы взглянули на нее, вас поразило что-нибудь в выражении ее лица?

– Она с понятным любопытством смотрела на женщину, которую предпочли ей, и еще, возможно, дивясь тому, что эта женщина не блещет красотой и обаянием; эти оба чувства отражались на ее лице, сколько позволяли приличия – не больше нескольких секунд, – пока я вообще что-то видела. Я говорю «пока», поскольку мучительное волнение, которое она мне внушила, помутило мое сознание. Если бы я добралась до двери, я бы бежала из этой комнаты – так я испугалась. Но я даже стоять не могла – я просто упала в кресло. Я в ужасе глядела в эти спокойные голубые глаза, взиравшие на меня с тихим изумлением. Сказать, что они меня гипнотизировали, – значит ничего не сказать. Это глядела ее душа и видела меня насквозь без всякого усилия с ее стороны. Я передаю вам свое впечатление – со всем ужасом и безумием, какие там были. Эта женщина, хотя сама она о том и не ведает, назначена быть моим злым гением. Ее невинный взгляд высмотрел во мне ростки зла, о которых я не подозревала, и я чувствовала, как под этим взглядом они воспрянули. Если я в будущем наделаю ошибок, если даже совершу преступление, она покарает меня, причем не по собственной даже воле – в этом я твердо убеждена. В одну минуту я все это поняла – и, очевидно, это сказалось на моем лице. Эта добрая, бесхитростная душа даже встревожилась за меня:

«Боюсь, вам в этой комнате слишком жарко. Вот, понюхайте соль».

Я еще слышала ее добрый совет, но потом уже ничего не помню – потеряла сознание. Когда я пришла в чувство, все гости уже разошлись, со мной оставалась только хозяйка дома. С минуту я ничего не могла ей сказать, то ужасное чувство, которое я пыталась описать, вернулось ко мне вместе с сознанием. Обретя речь, я умолила ее рассказать мне всю правду об этой женщине, чье место я заняла. Понимаете, во мне теплилась надежда, что она, быть может, не заслуживает своей доброй славы, что в том благородном письме она искусно лицемерила, что, короче говоря, она втайне ненавидела меня и ей хватило ума скрыть это. Но нет! Хозяйка сызмала знала ее, они были между собой как сестры, и своей добротой, невинностью и неспособностью кого-либо ненавидеть та равнялась с самыми великими святыми. Так рухнула последняя надежда – моя надежда на то, что я испытала всего-навсего чувство опасности перед лицом врага. Но оставалась еще одна попытка, и я ее предприняла. Я отправилась к человеку, за которого выхожу замуж. Я умоляла его вернуть мне мое согласие. Он отказал. Я заявила, что сама расстрою нашу помолвку. Он показал мне письма от своих сестер, братьев, близких друзей: те заклинали его подумать еще раз, прежде чем жениться на мне; все передавали слухи, ходившие обо мне в Париже, Вене и Лондоне, а в них одна гнусная ложь.

«Если вы откажетесь выходить за меня замуж, – сказал он, – вы признаете правдивость этих слухов, признаете, что боитесь предстать перед обществом в качестве моей жены».

Что я могла ответить на это? Возразить было нечего – он был совершенно прав: упорствуй я в своем отказе – и результатом станет полное крушение моей репутации. Я согласилась на венчание, как было договорено, и ушла. Миновала ночь, и я пришла к вам с окрепшим убеждением: этой невинной женщине суждено сыграть роковую роль в моей жизни. Я пришла к вам с одним-единственным вопросом, и вы единственный человек, который может на него ответить. Спрашиваю вас последний раз, сэр: кто я – демон, видевший ангела-мстителя, или всего-навсего жалкая жертва повредившегося рассудка?

Доктор встал, полный решимости прекратить беседу.

Услышанное произвело на него сильное и тягостное впечатление. Чем дольше он слушал ее, тем больше крепло в нем убеждение в порочности этой женщины. Напрасно пытался он увидеть в ней человека, заслуживающего сострадания, человека с болезненно впечатлительным воображением, сознающего готовность к злу, которая таится и в наших душах, и честно старающегося открыть свое сердце и искупить вину благим порывом. Переломить себя он не смог. Какое-то упрямое чувство удерживало его только что не словами: «Остерегись довериться ей!»

– Я уже выразил вам свое мнение, – сказал он. – Медицина, насколько я могу судить, не видит признаков расстройства вашего рассудка или угрозы такового. А что до впечатлений, о которых вы поведали, могу только сказать, что это тот редкий случай, когда, смею думать, требуется скорее духовная помощь, нежели медицинская. В одном можете быть уверены: все, что вы сообщили мне в этой комнате, не выйдет за ее стены. Ваша исповедь будет сохранена в тайне.

С какой-то обреченной покорностью она выслушала его до конца.

– Это все? – спросила она.

– Да, все, – ответил он.

Она положила на стол маленький конверт с деньгами.

– Благодарю вас, сэр. Вот ваш гонорар.

С этими словами она поднялась. Ее устремленные вверх безумные темные глаза выражали столько отчаяния и невысказанной муки, что доктор отвернулся, не в силах вынести это зрелище. Его покоробила сама мысль – взять у нее что-либо, до чего она коснулась, не говоря уже о деньгах. По-прежнему не глядя на нее, он произнес:

– Заберите, мне не нужен гонорар.

Она либо пропустила его слова мимо ушей, либо просто не слышала. Все так же, не опуская глаз, она медленно выговорила:

– Пусть приходит конец. Я перестаю бороться, я смиряюсь.

Она опустила вуаль, кивнула доктору и вышла из комнаты.

Он позвонил и последовал за ней в переднюю. Когда слуга закрыл дверь, доктора вдруг охватило любопытство, недостойное его и тем не менее совершенно неодолимое. Покраснев, как мальчик, он сказал слуге:

– Следуйте за ней до дома и выясните ее имя.

Тот с минуту смотрел на хозяина, не веря своим ушам. Доктор Уайбрау молча обменялся с ним взглядом. Зная цену этому молчанию, послушный слуга взял шляпу и поспешил на улицу.

Доктор вернулся в приемную. У него резко переменилось настроение. Не оставила ли эта женщина заразу, которую он подхватил? Какой бес обуял его, что он уронил себя в глазах собственного слуги? Он вел себя позорно – он сделал шпионом человека, столько лет беспорочно служившего ему. Одна эта мысль причиняла ему мучительную боль. Он выбежал в переднюю, открыл дверь. Слуги уже не было видно, и звать его было поздно. Оставалось одно утешение – работа. Он сел в экипаж и отправился объезжать своих больных.

Если когда и мог знаменитый целитель поколебать свою репутацию, так это в тот самый день. Никогда еще не был он так сух с больными. Никогда еще не откладывал на завтра то, что следовало сделать сегодня: выписать рецепт, дать свое заключение. Донельзя недовольный собой, он вернулся домой раньше обычного.

Слуга воротился еще раньше. Доктору Уайбрау было совестно спрашивать его. Не ожидая вопроса, слуга сам отчитался в своей миссии:

– Имя дамы – графиня Нарона. Она живет…

Не желая слышать адрес, доктор кивком подтвердил важность открывшегося имени и прошел в приемную. Гонорар, который он не смог вернуть, так и лежал на столе в белом конвертике. Он переложил его в большой конверт, запечатал, написал на нем «В пользу бедных» и адрес ближайшего полицейского суда, потом позвал слугу и велел ему утром же передать это судье. Не забывавший своих обязанностей слуга, помедлив, задал обычный вопрос:

– Обедать будете дома, сэр?

– Нет, я обедаю в клубе, – поколебавшись, сказал тот.

Самой покладистой моральной категорией является так называемая совесть. В одном душевном состоянии совесть строго судит человека, выносит ему приговор; в другом же они прекрасно договариваются между собой, поделив ответственность. Когда доктор Уайбрау вторично уходил из дома в тот день, он даже не пытался скрыть от себя, что решил обедать в клубе с единственной целью: послушать, что говорят в свете о графине Нароне.

Глава III

В былые времена, желая развлечь себя досужими сплетнями, мужчина шел в дамское общество. Сейчас он поступает гораздо умнее. Он идет в курительную комнату своего клуба.

Доктор Уайбрау раскурил сигару и огляделся вокруг. Весь светский конклав собрался. В комнате было достаточно народу, однако общий разговор не клеился. Сам того не ожидая, доктор внес требуемое оживление. Когда он поинтересовался, не знает ли кто графиню Нарону, ответом ему был едва ли не общий вопль изумления.

– Такой странный вопрос, – заключил конклав, – здесь еще не звучал. Всякий мало-мальски светский человек знает графиню Нарону.

Авантюристка, оставившая по себе в Европе самую худую славу, – так они все аттестовали его гостью с мертвенным цветом лица и сверкающими глазами.

Переходя к подробностям, каждый внес свою лепту в скандальную биографию графини. Было сомнительно, та ли она, за кого себя выдает, то есть уроженка Далмации. Сомнительно, была ли она замужем за графом, чьей вдовой она себя объявляет. Сомнительно, точно ли братом доводится ей ее спутник в путешествиях, называющий себя бароном Риваром. Молва называла барона завсегдатаем всех карточных столов на континенте. Молва нашептывала, что в Вене его так называемая сестра едва не оказалась замешанной в громком деле об отравлении; что в Милане ее знали как австрийскую шпионку; что в ее парижских апартаментах полиция раскрыла частный игорный дом; что нынешнее ее появление в Англии было следствием этого разоблачения. И только один из собравшихся в курительной комнате вступился за поруганную даму, заявив, что о ней судят чересчур строго и несправедливо. Но человек этот был адвокатом, и его вмешательство ни к чему не привело: сочли, что в нем говорит дух противоречия, вообще свойственный людям этой профессии. Его язвительно спросили, как он находит обстоятельства помолвки графини, и он характерно ответил, что эти обстоятельства делают честь обеим сторонам и что, по его мнению, у будущего супруга завидный жребий.

Выслушав все это, доктор исторгнул долгий вопль изумления, поинтересовавшись именем джентльмена, за которого графиня готовится выйти замуж.

Курящие собратья единодушно признали, что знаменитый доктор не кто иной, как второй Рип Ван Винкль[2], и что он только сейчас пробудился от своего фантастического двадцатилетнего сна. Похвально, конечно, что человек весь ушел в свою профессию и у него нет ни времени, ни желания ловить обрывки сплетен за обеденными столами и на балах. Но когда человек не знает, что графиня Нарона заняла в Гомбурге[3] деньги не у кого иного, как у лорда Монтбарри, а потом обманно вынудила предложение руки и сердца, такой человек, может статься, никогда не слышал и о самом лорде Монтбарри. Тут развеселившаяся клубная молодежь послала лакея за «Книгой пэров» и зачитала, к вящей пользе доктора, заметку об упомянутом аристократе, перемежая чтение дополнительной информацией от себя.

– «Герберт Джон Уэствик. Первый барон Монтбарри, из Монтбарри в Королевском графстве Ирландия. Возведен в звание пэра за отличную военную службу в Индии. Родился в 1812 году». Сейчас, значит, доктор, ему сорок восемь лет. «Не женат». Через неделю лорд женится на прелестнице, о которой мы говорили. «Предполагаемый наследник, второй брат его светлости, – Стивен Роберт; женат на Аделе, младшей дочери преподобного Сайласа Мардена, ректора Раннигейта, имеет трех дочерей. Младшие братья его светлости, Фрэнсис и Генри, не женаты. Сестры его светлости: леди Барвилл замужем за сэром Теодором Барвиллом, баронетом, и Анна, вдова Питера Норбери, эсквайра из Норбери-Кросс». Хорошо запомните родственников лорда, доктор. Три брата: Стивен, Фрэнсис и Генри Уэствики, и две сестры – леди Барвилл и миссис Норбери. Все пятеро будут отсутствовать на венчании, все пятеро сделают все возможное, чтобы его предотвратить, если графиня допустит хоть малейшую оплошность… Добавьте к этим враждебным членам клана еще одну оскорбленную родственницу, в «Книге…», правда, не упомянутую молодую леди…

Поднявшийся возмущенный ропот пресек дальнейшие разоблачения.

– Не упоминайте несчастную, тут негоже глумиться. В бесчестье она повела себя благородно. Только одно может извинить Монтбарри: либо он безумец, либо дурак.

В таких словах высказалось единодушное возмущение. Посекретничав с соседом, доктор выяснил, что речь шла об известной ему (по исповеди графини) даме, которую оставил лорд Монтбарри. Звали ее Агнес Локвуд. Судя по рассказу, она была много привлекательнее графини и несколькими годами моложе ее. При том, что мужчины каждый божий день творят глупости из-за женщин, чудовищное ослепление Монтбарри далеко превосходило все известное. В этом пункте сошлись все, включая адвоката. Ни одному не припомнились бесчисленные примеры, когда даже не притязавшие на красоту женщины пробуждали необоримое вожделение; и те самые члены клуба, которых графиня, при всех ее несовершенствах, очаровала бы без труда, задайся она этой целью, – они же больше всех поражались выбору Монтбарри.

Замужество графини еще всецело владело общим разговором, когда в курительную вошел член клуба, с чьим появлением воцарилась мертвая тишина. Сосед доктора Уайбрау шепнул:

– Брат Монтбарри – Генри Уэствик.

Горько усмехнувшись, вошедший обвел взглядом собрание.

– Вы говорите о моем брате, – сказал он. – Не обращайте на меня внимания. Никто не презирает его больше меня. Продолжайте, джентльмены, продолжайте.

Лишь один из присутствующих поймал его на слове – заступник графини.

– Я остаюсь в одиночестве, – сказал он, – однако мне не стыдно повторить свое мнение в чьем бы то ни было присутствии. Я считаю, что с графиней Нароной обходятся жестоко. Отчего ей не стать женой лорда Монтбарри? Кто решится утверждать, что в этом браке ею движут корыстные расчеты?

Брат Монтбарри резко повернулся к говорившему.

– Я осмелюсь утверждать это, – ответил он.

Такой ответ мог сбить любого. Адвокат даже не дрогнул.

– А я уверен в своей правоте, – возразил он, – и заявляю, что доход его светлости только-только поддерживает его положение; далее, что этот доход почти целиком извлекается из недвижимости в Ирландии, каковая вся до последнего акра есть неотчуждаемая собственность.

Брат Монтбарри сделал знак, что пока согласен.

– Если его светлость умрет первым, – продолжал адвокат, – по моим сведениям, единственное содержание, которое он оставит своей вдове, будет арендное содержание собственности, а это не более четырех сотен в год. Пенсия и выплаты, естественно, прекратятся с его смертью. Поэтому все, что достанется графине, – это четыреста фунтов в год, если она овдовеет.

– Четыреста фунтов не все, что он оставит, – последовал ответ. – Мой брат застраховал свою жизнь на десять тысяч фунтов, всю эту сумму в случае своей смерти он завещал графине.

Это заявление произвело сильное действие. Все переглядывались, повторяя поразительные слова «десять тысяч фунтов». Прижатый к стене, адвокат предпринял последнюю попытку удержаться на своей позиции.

– Могу я узнать, кто включил это соглашение в брачный контракт? – спросил он. – Уж, верно, не сама графиня?

– Брат графини, – ответил Генри Уэствик, – а это одно и то же.

Сказать больше было нечего – во всяком случае, в присутствии брата лорда Монтбарри. Разговор перешел на другие темы, и доктор отправился домой.

Однако нездоровое его любопытство в отношении графини все еще не было утолено. На досуге он нет-нет и раздумывал о том, удастся ли семейству лорда Монтбарри в конце концов расстроить этот брак. Больше того, его разбирало желание увидеть этого потерявшего голову человека. В немногое оставшееся до венчания время он каждый день захаживал в клуб, рассчитывая услышать что-нибудь новое. Но все оставалось по-прежнему, насколько это было известно в клубе. Положение графини было прочным; решение Монтбарри сделаться ее супругом нисколько не поколебалось. Они оба были католиками, поэтому венчаться им предстояло в капелле на Испанской площади. Вот, собственно говоря, и все, что узнал доктор.

В день бракосочетания, немного поборовшись с собой, он таки пожертвовал своими больными и гинеями и тайком отправился посмотреть венчание. До самого последнего дня он будет гневаться на всякого, кто напомнит ему об этом приключении.

Венчание носило сугубо приватный характер. Перед церковными дверьми стоял закрытый экипаж; внутри здания различалось несколько фигур, в основном простой люд, большинство пожилые женщины. Доктор Уайбрау узнал некоторых своих клубных собратьев, как и он, привлеченных сюда любопытством. У алтаря стояли четверо: жених, невеста и двое свидетелей – пожилая женщина, возможно, компаньонка или горничная графини, и, несомненно, ее брат, барон Ривар. Гости со стороны невесты, как и сама невеста, были в обычном выходном платье. В отношении внешности лорд Монтбарри был типичный военный средних лет: ни лицом, ни фигурой он не выделялся. И барон Ривар, со своей стороны, тоже являл собой распространенный и хорошо известный тип. Эти колючие усы, нагловатый взгляд, завитую шевелюру, молодцеватую посадку головы сотни раз встретишь на парижских бульварах. Единственной его примечательной чертой было то, что он нимало не походил на свою сестру. И священник, совершавший обряд, был безобидный, угодливый старикашка, кое-как отправлявший свою службу и с трудом опускавшийся на ревматические колени. Единственно, кто привлек к себе внимание, была сама графиня, но она подняла вуаль только с началом службы, а в скромном ее платье и разглядывать было нечего. Трудно себе представить более скучное и менее романтическое венчание. Время от времени доктор оглядывался на двери, глядел на хоры, смутно ожидая появления какого-нибудь протестующего – незнакомца, владевшего страшной тайной и посланного прекратить этот обряд. Но ничего подобного не происходило – ничего из ряда вон выходящего, ничего драматического. Объявленные мужем и женой, те двое ушли в сопровождении своих свидетелей расписываться в приходской книге. А доктор Уайбрау все ждал, он еще упорно надеялся на то, что должно же произойти нечто, заслуживающее внимания.

Новобрачные вышли и рука об руку направились из церкви. При их приближении доктор Уайбрау отступил назад, но графиня, к его смущению, высмотрела его. Он услышал, как она сказала мужу:

– Одну минуту, я вижу своего друга.

Монтбарри кивнул и остановился.

Она подошла к доктору, взяла его за руку и сильно сжала ее. Он сквозь вуаль почувствовал ее нестерпимый взгляд.

– Видите, еще один шаг на пути к концу! – Прошептав эти странные слова, она вернулась к мужу.

Доктор еще собирался с мыслями, когда лорд и леди Монтбарри сели в свой экипаж и уехали.

Снаружи, перед дверьми церкви, стояли три-четыре члена клуба, как и доктор Уайбрау, наблюдавшие церемонию из любопытства. Рядом с ними в одиночестве стоял брат невесты. Очевидно, ему хотелось на свету разглядеть человека, с которым разговаривала его сестра. Его нагловатые глаза с подозрением ощупали лицо доктора. Но вот облачко развеялось, барон с очаровательной любезностью улыбнулся, поднял шляпу, приветствуя сестриного друга, и ушел.

На ступенях церкви составился клубный конклав. Начали с барона:

– Чертовски мерзкий вид у этого афериста!

– Он что же, собирается везти эту ужасную женщину в Ирландию? – досталось Монтбарри.

– Ну что вы! Как он посмотрит в глаза своим арендаторам? Они все знают про Агнес Локвуд.

– Понятно. Тогда куда же он направляется?

– В Шотландию.

– И она согласилась?

– Это на пару недель. Они вернутся в Лондон и уедут за границу.

– И уже никогда не вернутся в Англию?

– Как знать! Вы заметили, как она посмотрела на Монтбарри, когда подняла вуаль в начале службы? На его месте я бы дал тягу. Вы ее видели, доктор?

Но к этому времени доктор уже вспомнил про своих пациентов, и с него было достаточно клубных сплетен. Он последовал примеру барона Ривара и удалился.

«Видите, еще один шаг на пути к концу», – повторял он про себя, направляясь домой.

К какому концу?

Глава IV

В тот день, когда те двое вступили в брак, в маленькой гостиной своей лондонской квартиры Агнес Локвуд в одиночестве сжигала письма, которые в минувшее время писал ей Монтбарри.

Тот язвительный портрет, что набросала графиня в разговоре с доктором Уайбрау, и близко не передавал обаяния, составлявшего самую примечательную черту Агнес, – безыскусного выражения доброты и чистоты, привлекавших всякого, кто ее видел. Она выглядела много моложе своих лет. Светлолицая и застенчивая, она легко сходила за девочку, хотя на самом деле приближалась уже к тридцати. Она жила с преданной няней на скромный доход, которого хватало как раз на них двоих. Ни следа понятной грусти не было на ее лице, когда она медленно рвала письма и швыряла обрывки в огонь, специально для того разведенный. К несчастью для себя, она была из тех женщин, которые слишком глубоко чувствуют, чтобы выплакаться. Бледная и спокойная, она холодными подрагивающими пальцами уничтожала одно письмо за другим, не отваживаясь напоследок перечесть их. Она как раз рвала последнее, чтобы бросить его в прожорливое пламя, когда вошла старая няня и спросила, желает ли она видеть «мастера[4] Генри», имея в виду самого младшего из семейства Уэствиков, того самого, кто публично порицал своего брата в курительной клуба.

Агнес помедлила в нерешительности. Слабый румянец выступил у нее на лице.

Много воды утекло, с тех пор как Генри Уэствик признался ей в своей любви. Она же призналась ему в том, что сердце ее отдано старшему брату. Он примирился с порушенными надеждами, и с тех пор они общались дружески и по-родственному. Никогда прежде он не связывался у нее с неприятными воспоминаниями. Но сегодня, когда его брат, обвенчавшись с другой женщиной, окончательно предал ее, ей почему-то было тягостно его видеть. Помнившая их еще малыми детьми, старая няня терпеливо выжидала. Она, конечно же, симпатизировала Генри и потому поспешила ему на помощь:

– Он говорит, что уезжает, дорогая, и просто пришел проститься.

Эта простая причина возымела свое действие. Агнес решила принять кузена.

Тот вошел так стремительно, что обрывки последнего письма Монтбарри она кинула в огонь уже при нем. Она поспешила заговорить первой.

– Ты так неожиданно уезжаешь, Генри. Дела? Или развеяться?

Вместо ответа он ткнул пальцем в догоравшее письмо и черный пепел, устилавший дно камина:

– Ты жжешь письма?

– Да.

– Его письма?

– Да.

Он мягко взял ее за руку.

– Я не знал, что вторгаюсь, когда тебе надо побыть одной. Прости, Агнес. Я навещу тебя, когда вернусь.

Слабо улыбнувшись, она показала ему на кресло.

– Мы знаем друг друга с детства, – сказала она. – Чего ради я буду играть в самолюбие перед тобой? Зачем мне иметь от тебя секреты? Некоторое время назад я отослала твоему брату все его подарки. Мне посоветовали сделать больше – ничего не оставлять, что могло бы напомнить о нем. Словом, сжечь его письма. Я последовала этому совету, но, признаться, когда я рвала это последнее письмо, у меня дрогнула рука. Нет, не потому, что оно последнее, а потому, что в нем было вот это. – Она раскрыла ладонь и показала ему локон Монтбарри, перевязанный золотой нитью: – Что ж, пусть сгорает заодно со всем.

Она бросила локон в камин. С минуту она стояла спиной к Генри, держась за каминную доску, и глядела на огонь. Уэствик сел в кресло, выражая лицом противоречивые чувства: в глазах у него стояли слезы, а брови сердито хмурились. Он пробормотал себе под нос:

– Черт бы его взял!

Она собралась с духом и свой вопрос задала, уже повернувшись к нему лицом:

– Так почему ты уезжаешь, Генри?

– У меня скверное настроение, Агнес, и я хочу сменить обстановку.

Она не сразу продолжила разговор, по его лицу она явственно видела, что, отвечая на ее вопрос, он думал о ней. Она чувствовала к нему благодарность, но ее душа была не с ним: ее душа еще была с человеком, который ее оставил. Она снова отвернулась и уставилась в огонь.

– Это правда, – спросила она после долгого молчания, – что они поженились сегодня?

Его односложный ответ прозвучал резко:

– Да.

– Ты был в церкви?

Он возмутился вопросу.

– В церкви? – повторил он. – Да я бы скорее пошел… – Он вовремя сдержался. – Как ты можешь спрашивать? – продолжал он тише. – Я не разговаривал с Монтбарри, не виделся с ним, с тех пор как он выказал себя перед тобой подлецом и дураком, кем он и является на деле.

Она молча вскинула на него глаза. Он понял ее и попросил прощения, однако ярость его не унялась.

– Расплата, – сказал он, – настигает иных еще в этой жизни. Он еще раскается в том, что женился на этой женщине.

Агнес села в соседнее кресло и поглядела на него с легким удивлением.

– Можно ли так сердиться на нее лишь потому, что твой брат предпочел ее мне? – спросила она.

– Тебе совсем некого защищать в этом мире, кроме графини? – резко оборвал ее Генри.

– А почему не защищать ее? – удивилась Агнес. – Я ничего дурного про нее не знаю. В тот единственный раз, что мы виделись, она была такая растерянная, неспокойная, у нее был совершенно больной вид, и она действительно была нездорова настолько, что потеряла сознание, хотя там было не жарче, чем в моей комнате. Почему не отдать ей справедливость? Мы знаем, что у нее не было никакого намерения сделать мне плохо; ей ничего не было известно о моей помолвке…

Генри нетерпеливо поднял руку, призывая ее к молчанию.

– Так можно оправдать и простить все что угодно, – перебил он ее. – Мне не по душе твоя терпимость, когда с тобой обошлись самым безобразным образом. Постарайся забыть их обоих, Агнес. Господи, если бы я мог тебе помочь в этом!

Агнес взяла его за руку.

– Ты очень добр ко мне, Генри. Но ты не совсем правильно понимаешь меня. Я сама и мои неприятности представлялись мне совсем в ином свете, когда ты вошел. Неужели мое чувство к твоему брату, – задавала я себе вопрос, – которое без остатка заполняло мое сердце и востребовало все лучшее во мне и истинное, – неужели оно может пройти и не оставить по себе никакой памяти? Я уничтожила последние свидетельства, напоминавшие мне о нем. В этой жизни я его больше не встречу. Но неужели узы, которые некогда связывали нас, распались окончательно? И я отторгнута от его жизни со всеми ее радостями и огорчениями, как если бы мы никогда не знали и не любили друг друга? Что ты об этом думаешь, Генри? Я не могу в это поверить.

– Если бы ты могла его наказать, как он того заслуживает, – твердо ответил Генри Уэствик, – я бы, пожалуй, согласился с тобой.

Едва он закончил говорить, как в дверях появилась старая няня с известием о новом госте.

– Простите, что тревожу вас, милая. Миссис Феррари хочет узнать, когда она сможет сказать тебе несколько слов.

Задержав ее, Агнес повернулась к Генри:

– Ты ведь помнишь Эмили Бидуэлл, мою любимую ученицу в деревенской школе, хотя это было давно? Потом она служила у меня горничной. Она ушла, когда вышла замуж за итальянца Феррари, курьера[5], и, боюсь, у них не очень хорошо обстоят дела. Ты не будешь возражать, если я минуту-другую поговорю с ней?

Генри стал прощаться.

– В другое время я бы с удовольствием повидал Эмили, – сказал он, – а сейчас мне лучше уйти. У меня душа не на месте, Агнес. Задержись я у тебя, я, не дай бог, наговорю такого, чего лучше сейчас не говорить. Вечером на почтовом я переберусь через Ла-Манш – и посмотрим, как-то мне помогут несколько недель в другой обстановке. – Он взял ее за руку. – Хоть что-нибудь я могу для тебя сделать? – настоятельно спросил он.

Поблагодарив, она постаралась тихо высвободиться. Он удержал ее подрагивающей рукой.

– Благослови тебя Бог, Агнес, – сказал он запнувшимся голосом, не в силах поднять на нее глаза.

Ее лицо вспыхнуло и в следующую секунду покрылось смертельной бледностью. Она знала его сердце так же хорошо, как он сам его знал, и от переживаний не могла вымолвить ни слова. Он поднес ее руку к губам, жарко поцеловал ее и, по-прежнему не глядя на нее, вышел из комнаты. Хромавшая следом няня проводила его до лестницы. Она не забыла о неудавшемся соперничестве младшего брата за руку Агнес.

– Не падайте духом, мастер Генри, – шепнула старуха со здравой бесцеремонностью простолюдинки. – Попытайте ее еще разок, когда вернетесь.

Оставшись одна, Агнес прошлась по комнате, стараясь успокоиться. Она остановилась перед маленькой акварелью на стене, доставшейся ей от матери. Там была она сама, маленькой девочкой. «Насколько бы мы были счастливее, – грустно подумала она, – если бы никогда не вырастали».

Вошла, почтительно приседая и часто покашливая, жена курьера – кроткая, понурая пигалица со светлыми ресницами и слезящимися глазами. Агнес приветливо пожала ей руку.

– Ну, Эмили, что я могу для тебя сделать?

На это жена курьера дала странный ответ:

– Даже боюсь говорить вам, мисс.

– Что, такая обременительная просьба? Садись, я хочу послушать, как ты живешь. Может, за разговором просьба сама собой выскажется. Как с тобой обходится муж?

Светло-серые глаза Эмили совсем заволоклись слезами. Она покачала головой и обреченно вздохнула:

– Пожаловаться, мисс, вроде бы и не на что, только, боюсь, не думает он обо мне. И к дому потерял интерес, даже, могу сказать, скучно ему дома. Для нас обоих было бы лучше, мисс, если бы он уехал куда с путешественниками, не говоря уж про деньги, которых с грехом пополам хватает. – Она поднесла к глазам платок и вздохнула совсем безнадежно.

– Я не очень понимаю, – сказала Агнес. – По-моему, твой муж подряжался везти нескольких дам в Италию и Швейцарию?

– Тут ему не повезло, мисс. Одна леди заболела, а другие без нее не поехали. Они заплатили ему месячное жалованье как компенсацию, а нанимали ведь на осень и зиму, так что он много потерял.

– Сочувствую, Эмили. Будем надеяться, что скоро ему представится другой случай.

– Теперь не его очередь, мисс, когда в контору придут новые заявки на курьеров. Их там столько сейчас сидит без работы. Вот если бы его рекомендовали в частном порядке… – Она многозначительно смолкла.

Агнес поняла ее без лишних слов.

– То есть вам нужна моя рекомендация, – заключила она. – Что же ты сразу не сказала?

Эмили залилась краской.

– А как бы ему это было кстати! – произнесла она, смущаясь. – Сегодня в контору пришло письмо, интересуются хорошим курьером. Договор на шесть месяцев, мисс. Но на очереди другой, и секретарь, конечно, будет его рекомендовать. Если бы муж мог отправить с той же почтой свои рекомендации с одним-единственным словечком от вашего имени, мисс, то чаша весов, как говорится, может, и склонилась бы в его пользу. Для господ частная рекомендация большое имеет значение.

Она снова замолчала, снова вздохнула и уставилась в ковер, словно имела причину стыдиться за себя.

Агнес стала утомлять таинственность, с которой высказывалась ее гостья.

– Если ты хочешь, чтобы я повлияла на кого-нибудь из моих друзей, почему ты не назовешь имя?

Жена курьера пустила слезу:

– Мне стыдно, мисс.

– Что за чушь, Эмили! Либо назови имя, либо оставим этот разговор.

Эмили предприняла последнюю отчаянную попытку. Она судорожно скомкала платок и выпалила:

– Лорд Монтбарри.

Агнес поднялась и взглянула на нее.

– Ты меня огорчаешь, – сказала она ровным голосом, хотя такого лица жена курьера у нее никогда прежде не видела. – Ты достаточно знаешь, чтобы понимать невозможность для меня встреч с лордом Монтбарри. Я всегда предполагала в тебе некоторую чуткость. Очень жаль, что я ошиблась.

При всей своей потерянности Эмили как должное восприняла упрек. Она понуро скользнула к двери.

– Простите меня, мисс. Ей-богу, я не такая дурная, как вы думаете. Все равно простите меня.

Она открыла дверь. Агнес позвала ее. Это извинение с оговоркой смутило ее честное и великодушное сердце.

– Погоди, – сказала она. – Нельзя так расставаться. Я не хочу обмануться в тебе. Что, по-твоему, я должна сделать?

На сей раз Эмили хватило ума отвечать без околичностей:

– Мой муж отошлет свои рекомендации лорду Монтбарри в Шотландию, и я хотела, чтобы вы позволили ему приписать в письме, что, мол, знаете его жену с детства, что благополучие в нашей семье вам не безразлично. Сейчас я уже этого не прошу, мисс. Я теперь вижу, что я плохо придумала.

– Да так ли уж плохо? – Нахлынувшие воспоминания и нынешние горести заступались перед Агнес за эту женщину. – Не бог весть что ты просишь, – добавила она с отзывчивостью, на которую всегда была готова. – Но вряд ли я могу допустить, чтобы в письме твоего мужа упоминалось мое имя. Повтори еще раз, что именно он хочет сказать.

Эмили повторила и еще подала совет, в глазах людей непишущих исполненный особого значения:

– Может, вы проверите, мисс, как это смотрится в письме?

Смешная мысль, но Агнес уступила.

– Если я позволю вам упомянуть мое имя, то нужно решить, что именно вы должны изложить.

И она набросала несколько простых и ясных слов: «Осмелюсь доложить, что мою жену ребенком знала мисс Агнес Локвуд, которая по этой причине отчасти заинтересована в моем благосостоянии». Упоминание ее имени в одной-единственной фразе даже не предполагало, что Агнес могла это позволить или вообще об этом знала. Поборов последние сомнения, она передала листок Эмили.

– Твой муж должен переписать это в точности, ничего не меняя, – предупредила она. – Только на этом условии я выполню твою просьбу.

Эмили была растрогана до глубины души. Агнес поспешила выпроводить ее из комнаты.

– Ступай же, пока я не раскаялась и не забрала записку обратно, – сказала она.

Эмили исчезла.

«Неужели узы, которые некогда связывали нас, распались окончательно? Неужели я отторгнута от его жизни со всеми ее радостями и огорчениями, как если бы мы никогда не знали и не любили друг друга?» – подумала Агнес и бросила взгляд на каминные часы. И десяти минут не прошло с тех пор, как она задавалась этим же глубокомысленным вопросом. Поразительно, насколько будничным оказался ответ на него. Вечерняя почта напомнит Монтбарри о ней, когда он будет выбирать себе слугу.

Через два дня она получила несколько благодарственных строк от Эмили. Ее муж устроился на это место. Феррари наняли самое малое сроком на шесть месяцев.

Часть вторая

Глава V

Пробыв в Шотландии всего неделю, милорд и миледи неожиданно вернулись в Лондон. Мельком повидав озера и горы на севере, ее светлость не пожелала углублять знакомство с ними. Когда поинтересовались причиной этого, она отвечала с римским лаконизмом:

– Я видела Швейцарию.

Еще неделю молодожены прожили в Лондоне в совершенном затворничестве. В один из этих дней, исполнив поручение Агнес, няня вернулась домой в небывалом возбуждении. Она видела, как из дома с вывеской модного дантиста выходил лорд Монтбарри собственной персоной. Эта добрая женщина не без злорадства расписала его до крайности болезненный вид:

– Щеки, дорогая, впали, а борода совсем стала седая. Надеюсь, дантист его еще помучит!

Зная, с каким жаром ненавидит изменщика преданная ей няня, Агнес сделала скидку на значительную долю преувеличения в представленной картине. Новость была досадна тем, что посеяла в ней тревогу. Если она среди бела дня разгуливает по улицам, покуда лорд Монтбарри остается в Лондоне, то какие могут быть гарантии, что в другой раз он не столкнется с нею? И следующие два дня, коря себя за недостойное поведение, она безвыходно провела дома. На третий день светская хроника оповестила читателей газет, что лорд и леди Монтбарри отбыли в Париж и далее проследуют в Италию.

Зашедшая в тот же вечер миссис Феррари рассказала, что муж распрощался с ней самым нежным образом; маячившая заграница сильно смягчила его нрав. Из слуг, ехавших с путешественниками, была еще только горничная леди Монтбарри, женщина замкнутая, необщительная, как передавали Эмили. Брат ее светлости, барон Ривар, был уже на континенте. По договоренности он должен был ждать сестру и зятя в Риме.

Скучные недели сменяли одна другую в жизни Агнес. Она с замечательным мужеством переносила свое положение; в часы вынужденного досуга читала или рисовала, не упуская ни единой возможности отвлечься от печальных воспоминаний. Но она так преданно любила, так глубока была ее рана, что вся ее духовная работа не приносила нужного утоления. Общаясь с ней в будничной обстановке, люди обманывались насчет ее внешнего спокойствия и заключали, что мисс Локвуд, похоже, справляется со своими невзгодами. Однако старая, еще со школьных лет подруга, повидав Агнес в свой краткий наезд в Лондон, несказанно расстроилась перемене в ней. Эта дама была миссис Уэствик, жена второго брата лорда Монтбарри, в «Книге пэров» названного предполагаемым наследником. Сам он находился в отъезде, присматривал за своими рудниками в Америке. Миссис Уэствик настаивала, чтобы Агнес поехала с ней к ним в Ирландию.

– Поживи со мной, пока нет мужа. Побудешь за старшую у моих трех девчушек, из чужих в доме только гувернантка, и я заранее знаю, что она тебе понравится. Собирай вещи, и завтра я заеду за тобой перед поездом.

Приглашение было сделано от чистого сердца, и Агнес с благодарностью его приняла. Она провела три счастливых месяца под кровом у своей подруги. Девочки висли на ней в слезах, когда она уезжала, младшенькая просила взять ее с собой в Лондон. Наполовину в шутку, наполовину всерьез Агнес сказала старой подруге при прощании:

– Если от вас уйдет гувернантка, придержи, пожалуйста, место для меня.

Миссис Уэствик рассмеялась. Умные же дети приняли эти слова всерьез и обещали держать ее в курсе.

Едва мисс Локвуд вернулась в Лондон, как прошлое, которое она так старалась забыть, напомнило о себе. Она поцеловала няню, оставшуюся приглядеть за квартирой, и старушка сразу выложила ошеломляющую новость:

– Приходила миссис Феррари, дорогая, она в ужасном виде, спрашивала, когда ты вернешься. Ее муж без всякого предупреждения ушел от лорда Монтбарри – и никто не знает, где он и что.

Агнес удивленно глянула на нее.

– Ты отвечаешь за свои слова? – спросила она.

– Господь с тобой! Эта новость пришла из конторы курьеров на Голден-сквер, от самого секретаря – вот так-то!

Услышанное поразило и встревожило Агнес. Она сразу послала к миссис Феррари – сказать, что приехала.

Через час явилась плохо владевшая собой от тревоги жена курьера. Ее рассказ, как скоро она обрела связную речь, целиком подтвердил слова няни. Достаточно быстро получив письма из Парижа, Рима и Венеции, Эмили затем писала мужу дважды – он не отвечал. Тревожась за него, она пошла в контору на Голден-сквер: может, там что знают? Как раз в то утро секретарь получил письмо из Венеции от одного их курьера. В нем содержалась ошеломляющая новость касательно Феррари. Его жене разрешили снять копию с письма, и сейчас она передала ее Агнес.

Автор письма сообщал, что в Венецию он прибыл совсем недавно. Прежде он слышал, что Феррари живет с лордом и леди Монтбарри в одном из старинных венецианских палаццо, которое те сняли на срок. С Феррари они были друзья, и он отправился проведать его. Безрезультатно позвонив в дверь, он узкой венецианской улочкой прошел к боковому входу. У этой двери, словно уверенная, что он сюда неминуемо придет, стояла бледная женщина с выразительными темными глазами. Оказалось, что это не кто иной, как леди Монтбарри.

Она спросила по-итальянски, что ему нужно. Он ответил, что хочет видеть курьера Феррари, если это возможно. Та сообщила, что Феррари покинул палаццо, не выставив никаких претензий и даже не оставив адреса, на который ему можно переслать его месячное жалованье (оно тогда ему полагалось). Пораженный курьер спросил:

– Не оскорблял ли кто Феррари? Не было ли какой ссоры?

Дама отвечала:

– Ничего подобного, насколько я знаю. Я – леди Монтбарри, и я положительно утверждаю, что в этом доме с Феррари обращались чрезвычайно доброжелательно. Мы, как и вы, поражены его исчезновением. Если вы про него что-либо услышите, умоляю, дайте нам знать. Мы по крайней мере заплатим деньги, которые ему причитаются.

Спросив еще, в какой день и час Феррари ушел из палаццо, и получив ясные ответы, курьер распрощался и ушел.

Он сразу же повел необходимое расследование – впрочем, без всякого результата. Никто не видел Феррари, никто, похоже, не был облачен его доверием. Даже о таких важных персонах, как лорд и леди Монтбарри, никто не знал ничего – по крайней мере ничего такого, что представляло бы интерес.

Говорили, что до исчезновения Феррари от леди Монтбарри ушла ее горничная, уехав к своим родственникам, и что леди Монтбарри даже не пыталась подыскать себе новую служанку. Говорили, что его светлость хворает, что он стал совершенным затворником: никого не принимает, даже соотечественников. Отыскали глупую старуху, убиравшую в палаццо, – утром она приходила, а вечером уходила. Пропавшего курьера она не видела – не видела даже лорда Монтбарри, который из-за болезни не выходил из комнаты. Ее светлость, «любезная и славная госпожа», сама обихаживала своего благородного супруга. Насколько старуха могла судить, других слуг, кроме нее, в доме не было. Еду приносили из ресторана. Лорд, говорили, не любит посторонних. Его зять, барон, обычно запирался где-то в глубине палаццо, производя (по словам любезной госпожи) химические опыты. От этих опытов иногда стоял ужасный запах. Недавно к его светлости вызывали врача – итальянского врача, старожила Венеции. Расспросили и этого джентльмена (врача знающего и достойного). Оказалось, что он тоже не видел Феррари. Его вызывали в палаццо уже после исчезновения курьера, как о том свидетельствовала его памятная книга. У милорда, сказал доктор, бронхит. И хотя приступ был сильный, оснований для беспокойства пока нет. Если появятся тревожные признаки, он договорился с ее светлостью, чтобы она позвала еще одного врача. А вообще ничего, кроме хорошего, о миледи сказать нельзя. Она круглыми сутками у постели мужа.

Вот и все подробности, которые выведал курьер, друг Феррари. Полиция не забывала о пропавшем, и это была единственная надежда, которая еще оставалась у жены Феррари.

– Что вы думаете об этом, мисс? – нетерпеливо спросила бедная женщина. – Что вы мне посоветуете?

Агнес была в растерянности. Она едва слышала, что говорила Эмили. Упоминание Монтбарри в письме курьера, его болезнь, его затворничество разбередили старые раны. Она забыла думать о пропавшем Феррари; душой она была в Венеции, у постели больного.

– Даже не знаю, что тебе ответить, – сказала она. – Я никогда не сталкивалась с таким серьезным делом.

– А вам не поможет, мисс, если вы прочтете письма моего мужа? Их всего три – это недолго.

Из сочувствия к ней Агнес прочла эти письма.

Они не отличались особой сердечностью. Самыми теплыми в них были обязательные слова: «Дорогая Эмили» и «Целую, твой…». Отзыв о лорде Монтбарри в первом письме был не слишком благоприятным.

«Мы уезжаем из Парижа завтра. Мне лорд не очень нравится. Он гордый и холодный человек и, между нами, скуповатый. Мне пришлось поспорить с ним из-за такой чепухи, как несколько сантимов в гостиничном счете; и еще я пару раз слышал, как супруги резко говорили друг с другом, поскольку ее светлость не сдерживает себя в соблазнительных парижских лавочках: „Я не могу себе этого позволить; вам должно хватать вашего содержания“, – вот такие слова приходится ей выслушивать. Что до нее, то она мне нравится. Она держится легко и приятно, как все иностранцы, она говорит со мной так, словно я тоже человек».

Следующее письмо Феррари было из Рима.

«Из-за причуд милорда нам всем не сидится на одном месте. Словно его зуд разбирает. Я думаю, почти уверен, что у него неспокойно на душе. Его, скорее всего, мучат воспоминания. Я то и дело застаю его за чтением старых писем, когда ее светлости нет дома. Мы должны были задержаться в Генуе, но он погнал нас дальше. То же самое во Флоренции. Но здесь, в Риме, миледи потребовала остановиться. Здесь нас встретил ее брат по имени Ривар. Милорд и барон уже успели поссориться (мне горничная по секрету рассказывала). Барон просил денег взаймы. Милорд отказал таким резким тоном, что барон оскорбился. Миледи их помирила, заставила пожать друг другу руки. Неизвестно, надолго ли».

Третье, последнее, письмо было из Венеции.

«Милорд продолжает экономить. Вместо того чтобы остановиться в гостинице, мы сняли сырой, весь в плесени, расползшийся во все стороны старый дворец. В отелях миледи требует лучших апартаментов, а палаццо на два месяца обойдется дешевле. Милорд хотел снять на больший срок – он говорил, что венецианский покой хорошо действует на его нервы. Но какой-то иностранный архитектор подрядился переделать палаццо в гостиницу. Барон еще с нами, и ссоры из-за денег продолжаются. Барон мне не нравится, и в миледи я разочаровываюсь. Все было гораздо приятнее, пока к нам не присоединился барон. Милорд – аккуратный казначей. Для него это вопрос чести. Он ненавидит расставаться с деньгами, но расстается, потому что связан словом. Я регулярно получаю свое жалованье в конце каждого месяца, причем ни франка лишнего, а чего я только ни делал, что не входит в обязанности курьера! Представь, барон пытался занять денег у меня! Он заядлый игрок. Я не поверил, когда мне об этом сказала горничная миледи, но с тех пор я повидал достаточно и знаю, что это правда. И много еще я нагляделся такого, что не прибавило уважения к миледи и барону. Горничная говорит, что собирается уходить. Она англичанка, дама почтенная, строгая, не то, что я. Жизнь у нас скучная. В гости не ходим, у себя не принимаем. Милорд не видит ни единой живой души – ни консула даже, ни банкира. Выходит всегда один, и всегда под вечер. Когда дома, запирается у себя в комнате и всячески избегает жены и барона. Я считаю, добром тут не кончится. Если милорд что-нибудь заподозрит, последствия будут ужасные. Монтбарри лучше не искушать, он ни перед чем не остановится. Однако жалованье у меня хорошее, и заговаривать об уходе, как горничная, мне не пристало».

Быстро же приспело наказание изменнику! Стыд и горечь терзали Агнес душу, когда она возвращала письма. Плохая она сейчас советчица.

– Единственное, что я могу предложить, – сказала она в дополнение к словам утешения и надежды, – это посоветоваться с человеком, который гораздо опытнее нас с тобой. Что, если я попрошу своего адвоката – он к тому же мой друг и опекун – зайти завтра, как освободится, и что-нибудь порекомендовать нам?

Эмили благодарно ухватилась за это предложение. Договорились, когда встретиться завтра. Письма остались у Агнес; жена курьера наконец ушла.

Вымотавшаяся и удрученная Агнес прилегла на кушетку. Заботливая няня принесла чашку бодрящего чая. Ее забавная болтовня, как она тут справлялась без Агнес, действовала успокоительно на сокрушенное сердце ее госпожи. Они мирно беседовали, когда громкий стук во входную дверь заставил их вздрогнуть. Кто-то спешно поднимался по лестнице. Дверь распахнулась, и в гостиную с безумным видом вбежала жена курьера.

– Он мертв! Они убили его!

Выговорив эти дикие слова, она рухнула на колени перед кушеткой, вытянула руку, что-то сжимавшую в кулаке, и потеряла сознание. Взглядом велев Агнес открыть окно, няня начала приводить женщину в чувство.

– Что это? – воскликнула она. – Да у нее письмо в руке! Взгляните-ка, мисс.

На раскрытом конверте явно измененным почерком было написано: «Для миссис Феррари». На почтовом штемпеле значилось: «Венеция». В конверте лежал лист иностранной почтовой бумаги и что-то сложенное вдвое.

На бумаге также измененным почерком была выведена единственная фраза: «Пусть это облегчит вам утрату мужа».

Агнес развернула вторую бумагу.

Это был кредитный билет Английского банка на тысячу фунтов.

Глава VI

На следующий день мистер Трой, друг и советчик Агнес, пожаловал к ней, о чем было договорено накануне вечером. Миссис Феррари, по-прежнему убежденная в смерти мужа, оправилась настолько, что могла присутствовать на совещании. С помощью Агнес она поведала адвокату то немногое, что знала об исчезновении Феррари, и предложила все письма, имевшие к этому отношение. Мистер Трой сначала прочел три письма, написанные Феррари жене, потом письмо, написанное приятелем Феррари и содержавшее рассказ о его посещении палаццо и разговоре с леди Монтбарри, и в последнюю очередь – ту единственную фразу, начертанную безымянной рукой, что сопровождала необычный подарок жене курьера.

Позднее прославившийся защитой интересов леди Лидьярд в деле о краже, обычно называемом «Деньги миледи», мистер Трой был человек не только опытный и знающий, но и, что называется, повидавший немало разных людей и дóма, и за границей.

Проницательный, со своеобразным юмором, отзывчивый, чему не мешал даже его профессиональный опыт юриста, он при всех своих достоинствах едва ли подходил сейчас на роль советчика. Миссис Феррари, отличная жена и хозяйка, была самой заурядной женщиной. Мистер Трой меньше всего мог рассчитывать на то, чтобы завоевать ее расположение: он был прямой противоположностью самого заурядного мужчины.

– У бедняжки совсем больной вид! – Этими бесцеремонными словами по адресу миссис Феррари юрист открыл вечернее заседание.

– Она перенесла ужасный удар, – заметила Агнес.

С интересом, которого заслуживает человек, перенесший ужасный удар, мистер Трой снова взглянул на миссис Феррари. Он рассеянно побарабанил пальцами по столу. Наконец он заговорил:

– А вы, уважаемая, верите тому, что ваш муж умер?

Миссис Феррари поднесла платок к глазам. Слово «умер» слабо выражало ее мысли.

– Убили! – не отнимая платка, произнесла она твердо.

– Зачем? И кто? – спросил мистер Трой.

Миссис Феррари помешкала с ответом.

– Вы читали письма моего мужа, сэр, – начала она. – Наверное, он обнаружил… – Споткнувшись, она не стала продолжать.

– Что он обнаружил?

Людское терпение небезгранично – даже терпение новоиспеченной вдовы. Раздраженная этим холодным вопросом, миссис Феррари высказалась наконец начистоту.

– Насчет леди Монтбарри и барона! – истерически взвизгнула она. – Этой скверной женщине барон такой же брат, как я. А мой муж прознал об их преступлении. Из-за этого и горничная сбежала от госпожи. Если бы Феррари тоже ушел, он сейчас был бы живой. Они его убили. Да, убили, чтобы это не дошло до ушей лорда Монтбарри. – Рублеными фразами, срывающимся голосом миссис Феррари высказала свое мнение о случившемся.

Придерживая собственную точку зрения про запас, мистер Трой слушал с насмешливо-одобрительным видом.

– Изложено хоть куда, миссис Феррари, – заметил он. – Вы отлично построили свою речь, искусно сплели свои выводы. Будь вы мужчиной, из вас вышел бы славный адвокат – вы бы прибрали к рукам всех присяжных. Заканчивайте же дело, уважаемая, заканчивайте дело. Расскажите нам, кто послал это письмо, кто вложил банковский билет. Едва ли те двое, что убили Феррари, порывшись в карманах, стали бы вам посылать тысячу фунтов. Кто же тогда? Я вижу штамп на письме: «Венеция». Может, у вас есть там друг с большим сердцем и таким же большим кошельком, который посвящен в тайну и желает успокоить вас анонимно?

Ответить было непросто. Миссис Феррари стала закипать ненавистью к мистеру Трою.

– Я вас не понимаю, сэр, – заявила она. – По-моему, сейчас не время шутить.

Тут вмешалась Агнес. Она подсела поближе к своему советчику и другу.

– Какое же может быть самое вероятное объяснение, по вашему мнению? – спросила она.

– Я оскорблю миссис Феррари, высказав его, – ответил мистер Трой.

– Нет-нет, сэр, вы меня не оскорбите! – вскричала миссис Феррари, к этому времени откровенно ненавидевшая мистера Троя.

Адвокат откинулся в кресле.

– Отлично, – произнес он самым добродушным образом. – Давайте внесем ясность. Заметьте, мадам, я не оспариваю ваш взгляд на положение дел в венецианском палаццо. В подтверждение его у вас есть письма вашего мужа; в вашу пользу и то важное обстоятельство, что горничная леди Монтбарри действительно оставила дом. Возможно, таким образом, предположить, что лорда Монтбарри сделали жертвой гнусного обмана, что мистер Феррари первым обнаружил это и что виновные имели основания бояться, что он не только сообщит лорду Монтбарри о своем открытии, но и выступит главным свидетелем против них, если этот скандал будет обнародован в суде. А теперь следите. Допуская все эти соображения, я вывожу совершенно иное заключение, нежели то, к которому вы пришли. Итак, ваш муж оказывается в этом жалком семействе на троих – причем его положение самое щекотливое. Что он делает? Если бы не банковский билет и приложенная к нему записка, я бы заключил, что он мудро отказался быть причастным к позорному разоблачению, тайно бежав из дворца. Деньги вносят поправку, и не в пользу мистера Феррари. Я по-прежнему убежден, что он держится в стороне. Но я теперь добавлю, что ему заплатили за это, и вот эта купюра не что иное, как цена его отсутствия, которую виновные выплатили его жене.

Слезящиеся глазки миссис Феррари вдруг вспыхнули огнем; ее скучное, серое лицо стало наливаться краснотой.

– Это ложь! – вскричала она. – Вам должно быть стыдно говорить такие вещи о моем муже!

– Я же предупредил, что мои слова оскорбят вас, – сказал мистер Трой.

Снова с миротворческой целью вмешалась Агнес. Оскорбленную жену она взяла за руку, адвоката просила пересмотреть догадку в той части, что бросала порочащий свет на Феррари. Она еще говорила, когда в комнату вошел лакей с визитной карточкой. На ней стояло имя Генри Уэствика; карандашом были приписаны тревожные слова: «У меня дурные вести. Пожалуйста, сойди на минуту вниз». Агнес тут же вышла из комнаты.

Оставшись наедине с миссис Феррари, мистер Трой наконец выявил лучшие черты своей натуры. Он постарался примириться с женой курьера.

– Милейшая, вы имеете полное право возмущаться тем, что на вашего мужа ложится пятно, – начал он. – Скажу даже, я вас уважаю за то, что вы так горячо вступаетесь за него. Однако не забывайте, что в таком серьезном деле я обязан выразить свои мысли без обиняков. У меня не может быть никакого намерения оскорбить вас, ведь я совершенно посторонний и вам, и мистеру Феррари. Тысяча фунтов – это большие деньги, и вполне извинительно, если небогатый человек соблазнится ими вплоть до того, чтобы на некоторое время просто отойти в сторону – ничего больше. Действуя от вашего имени, я преследую одну-единственную цель: узнать истину. Если вы дадите мне время, то отчаиваться найти вашего мужа, поверьте мне, еще рано.

Жена Феррари с недоверием слушала. Ее скудный умишко, до краев наполненный неблагоприятным мнением о мистере Трое, уже не мог перебороть первоначальное впечатление.

– Премного благодарна вам, сэр, – только и сказала она.

Глаза же ее сказали больше: «Можете говорить все, что вам угодно. Я не прощу вас до самой смерти».

И мистер Трой перестал стараться. Он сосредоточенно крутанулся в своем кресле на колесиках, сунул руки в карманы и стал глядеть в окно.

Воцарилось недолгое молчание, нарушенное открывшейся дверью.

Мистер Трой быстро повернулся к двери, ожидая увидеть Агнес. Но, к его удивлению, вошел незнакомец – цветущий джентльмен со следами боли и растерянности на красивом лице. Он взглянул на мистера Троя и сумрачно кивнул.

– К несчастью, я принес мисс Агнес вести, чрезвычайно ее расстроившие, – сказал он. – Она ушла к себе и просила меня извиниться за нее и продолжать разговор от ее имени. – Объяснив таким образом свое появление, он заметил миссис Феррари и сердечно протянул ей руку. – Давненько мы не виделись, Эмили. Боюсь, с тех пор вы успели забыть мастера Генри.

После некоторого замешательства она его признала и спросила, не может ли она чем помочь мисс Локвуд.

– С ней нянюшка. Лучше оставить их в покое. – Он снова взглянул на мистера Троя. – С вашего позволения, меня зовут Генри Уэствик. Я младший брат покойного лорда Монтбарри.

– Покойного лорда Монтбарри?! – воскликнул мистер Трой.

– Мой брат умер вчера вечером в Венеции. Вот телеграмма.

С этими ошеломляющими словами он передал ее мистеру Трою.

В бумаге было следующее сообщение: «От леди Монтбарри. Стивену Роберту Уэствику, отель „Ньюбери“, Лондон. Ехать бесполезно. Лорд Монтбарри умер от бронхита сегодня вечером в 8.40. Подробности письмом».

– Этого ожидали, сэр? – спросил адвокат.

– Не скажу, что для нас это была полная неожиданность. Три дня назад мой брат Стивен (он теперь глава семьи) получил телеграмму, что обнаружены тревожные симптомы и приглашен второй врач. В ответ он телеграфировал, что выезжает из Ирландии в Лондон и далее в Венецию и просит направлять ему сообщения в отель. В следующей телеграмме сообщалось, что лорд Монтбарри находится в бессознательном состоянии и, приходя в себя, никого не узнает. Брату советовали задержаться в Лондоне и ждать следующих сообщений. Третья телеграмма у вас в руках. Вот все, что я пока знаю.

Случайно взглянув на жену курьера, мистер Трой поразился выражению безотчетного ужаса на ее лице.

– Миссис Феррари, вы слышали, что рассказал мне мистер Уэствик?

– Все до последнего слова, сэр.

– Вы хотите что-нибудь спросить?

– Нет, сэр.

– Мне показалось, что вы встревожены, – настаивал адвокат. – Чем, позвольте осведомиться? Или это по-прежнему тревога о муже?

– Я никогда не увижу своего мужа, сэр. Вы знаете, что я так думала все время, сэр. А теперь я просто уверена в этом.

– То есть вы убедились в этом после услышанного?

– Да, сэр.

– А почему? Вы мне не скажете?

– Нет, сэр. Просто у меня возникло такое чувство, а почему – не знаю.

– Ах, чувство, – презрительно отозвался мистер Трой. – Когда дело доходит до чувств, дорогуша… – Не докончив фразы, он встал, чтобы попрощаться с мистером Уэствиком. На самом деле он был порядком растерян и не желал выказывать это перед миссис Феррари. – Примите мои соболезнования, сэр, – обратился он к мистеру Уэствику. – До свидания.

Когда за адвокатом закрылась дверь, Генри повернулся к миссис Феррари.

– От мисс Локвуд, Эмили, я слышал о вашей беде. Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Ничем, сэр. Благодарю вас. После того, что случилось, тут не до меня. Я зайду завтра. Может, чем и пригожусь мисс Агнес. Мне ее очень жаль. – Церемонно присев, она неслышно удалилась, преисполненная самых мрачных ожиданий относительно мужа.

Оставшись один, Генри Уэствик оглядел маленькую гостиную. Никаких дел у него здесь не было, но он медлил уходить. Для него много значило просто побыть вблизи Агнес и увидеть ее вещи. Вот в углу ее стул, рядом на столике вязанье, на маленьком мольберте у окна – последний рисунок, он еще не закончен; на диване недочитанная книга, заложенная пеналом. Он разглядывал все эти предметы, напоминавшие ему о любимой женщине, ласково брал их в руки и со вздохом опускал на место. Ах, как далека, как недосягаемо далека она еще от него! «Она никогда не забудет Монтбарри, – подумал он про себя и взял шляпу. – Никто из нас так не переживает его смерть, как она. Жалкий негодяй, как она его любила!»

На улице, когда Генри уже вышел из дверей, его остановил знакомый – надоедливый любопытный тип, вдвойне неприятный ему в ту минуту.

– Скверные новости о брате, Уэствик. Довольно неожиданная смерть, не правда ли? Никто в клубе даже не подозревал, что у Монтбарри слабые легкие. Что будут делать страховые конторы?

Генри вздрогнул. Мысль о том, что брат застраховал свою жизнь, даже не приходила ему в голову. Что будут делать страховые конторы? Будут платить. Ни в малейшей степени не была загадочной смерть от бронхита, удостоверенная двумя врачами.

– Зря вы задали мне этот вопрос, – раздраженно сказал Генри.

– Ага! – ответил его приятель. – Вы думаете, вдова получит эти деньги? Я тоже так думаю!

Глава VII

Несколько дней спустя лондонские поверенные ее светлости направили в страховые конторы (их было две) формальный отчет о смерти лорда Монтбарри. В каждой конторе страховка составляла пять тысяч фунтов, причем взнос был сделан за один год. Ввиду этих чрезвычайных финансовых обстоятельств члены обеих контор сочли желательным обсудить создавшееся положение. На совещание были вызваны врачи, рекомендовавшие заключить с лордом Монтбарри соглашение на страхование жизни. Анализ их рекомендаций возбудил известный интерес у страховых агентов. В целом не отказываясь платить страховку, обе конторы договорились послать в Венецию следственную комиссию, дабы собрать дополнительную информацию и избавиться от всяческих сомнений.

Мистер Трой с самого начала был в курсе этих событий. Новостями он поделился с Агнес, высказав попутно важное соображение.

«Насколько я знаю, Вы близко знакомы с леди Барвилл, старшей сестрой покойного лорда Монтбарри. Поверенный ее мужа связан с одной из этих двух страховых контор. В отчетах этой комиссии может вполне содержаться что-нибудь, касающееся исчезновения Феррари. К такому документу, разумеется, не подпустят посторонних, но для сестры покойного могут сделать исключение. Коль скоро сэр Теодор Барвилл настоит, то адвокаты, если и не допустят леди Барвилл к отчету, то по крайней мере ответят на благоразумные вопросы, которые она перед ними поставит. Дайте знать, что вы думаете о моем предложении, как можно скорее».

С обратной почтой пришел ответ. Агнес отказывалась воспользоваться предложением мистера Троя.

«Мое, казалось бы, безобидное участие, – писала она, – повлекло за собой такие печальные последствия, что я не могу и не смею дальше связывать себя с делом Феррари. Если бы меня не вынудили разрешить этому несчастному воспользоваться моим именем, покойный лорд Монтбарри его бы не нанял и его жена не прозябала бы сейчас в вечной тревоге. Я не взгляну на этот отчет, если даже его вложат мне в руки. Я достаточно узнала об этой ужасной жизни в венецианском палаццо. Если миссис Феррари сама решит обратиться к леди Барвилл с Вашей помощью, тогда другое дело. Но и в этом случае я решительно настаиваю, чтобы мое имя не упоминалось. Простите меня, милый мистер Трой! Я очень несчастная и очень неблагоразумная, но я всего-навсего женщина, и не надо ждать от меня слишком многого».

Потерпев здесь неудачу, адвокат высказался за то, чтобы постараться найти английскую горничную леди Монтбарри. Это превосходное предложение имело один недостаток: для его осуществления требовались деньги, а их не было – миссис Феррари и думать не хотела воспользоваться тысячефунтовой банкнотой. Ее отдали на хранение в банк. При одном ее упоминании она вздрагивала и восклицала: «Кровавые деньги!»

Вот так получилось, что под давлением обстоятельств попытка разгадать тайну исчезновения Феррари была на время отложена.

Шел последний месяц 1860 года. Начав расследование шестого декабря, комиссия продолжала работу. Между тем десятого декабря кончился срок, на который покойный лорд Монтбарри снял венецианское палаццо. Страховые конторы были извещены телеграммой, что леди Монтбарри отбывает в Лондон в самом скором времени. Говорили, что барон Ривар приедет с ней в Англию, но сам тут не останется, если, конечно, его услуги не понадобятся ее светлости. «Известный энтузиаст химии», барон прослышал, что в Соединенных Штатах недавно сделаны важные открытия в этой области, и горел желанием лично разобраться в них.

Собрав все эти сведения, мистер Трой своевременно передал их миссис Феррари, которая, тревожась о муже, стала частой – излишне частой – посетительницей его конторы. Услышанным она поделилась с друзьями и со своей покровительницей. Агнес твердо отказалась слушать и решительно пресекла дальнейшие разговоры о жене лорда Монтбарри, коль скоро лорда Монтбарри уже нет в живых.

– Для советов у тебя есть мистер Трой, – сказала она, – а если понадобятся деньги, располагай тем немногим, что у меня есть. За это я прошу только, чтобы мне не причиняли боли. Я стараюсь избавиться от воспоминаний, – ее голос дрогнул, – которые стали еще горше после смерти лорда Монтбарри. Молчи, и ты поможешь мне обрести душевный покой, если это вообще возможно. Пока я вместе с тобой не порадуюсь возвращению твоего мужа, я ничего об этом не желаю слышать.

Настало тринадцатое декабря, и в распоряжение мистера Троя поступила свежая информация. Страховая комиссия завершила работу: в тот день из Венеции пришел отчет.

Глава VIII

Четырнадцатого декабря члены правления и их юрисконсульты встретились для чтения отчета за закрытыми дверями. Секретность была условием, при котором члены комиссии знакомили с результатами своего расследования: «Имеем честь сообщить Правлению, что мы прибыли в Венецию шестого декабря 1860 года. В тот же день мы прошли в палаццо, где до своей болезни и смерти проживал лорд Монтбарри.

Со всей мыслимой любезностью нас принял брат леди Монтбарри, барон Ривар. „Во все время его болезни моя сестра одна ухаживала за ним, – сообщил нам барон. – Она сокрушена скорбью и усталостью, не то, конечно же, приняла бы вас лично. Что вам желательно, джентльмены? Что я могу для вас сделать вместо ее светлости?“

Согласно данным нам распоряжениям, мы сообщили, что смерть и погребение лорда Монтбарри за границей делают желательной более подробную, чем это возможно в переписке, картину его болезни и сопровождавших ее обстоятельств. Мы объяснили, что закон предусматривает известную отсрочку в выплате по страховому полису, и заверили, что проведем расследование, насколько это возможно, щадя чувства ее светлости и не чиня неудобств другим членам семьи, проживающим в доме.

На это барон отвечал: „Я единственный, кто здесь живет. И я сам, и дворец в вашем распоряжении“. Мы постоянно отмечали прямодушие этого джентльмена и расположенность оказывать нам содействие.

В тот же день мы обошли весь дворец, исключая только комнату ее светлости. Это огромное помещение, лишь отчасти меблированное. Покои, которые занимали лорд Монтбарри и члены семьи, размещались на первом и частью втором этажах. Мы побывали в спальне, где умер милорд, – это в самом углу здания; к ней примыкает маленькая комната, которую он использовал под кабинет. Дальше за ними покои, которые он держал запертыми, преследуя цель, как нам сказали, заниматься без помех и в совершенном одиночестве. По другую сторону были спальня ее светлости и гардеробная, где до своего отъезда в Англию спала ее горничная. Еще дальше – столовая и приемная, выходившая в вестибюль, откуда открывается парадная лестница.

На втором этаже обитаемыми оказались только небольшая гостиная и спальня, которые занимал барон, и еще одна комната чуть дальше, служившая спальней курьеру Феррари.

Комнаты на третьем и цокольном этажах стояли необставленные и были в совершенном запустении. Мы спросили, есть ли помещения под цоколем, и нам сообщили, что там подвал, куда мы можем спуститься, если пожелаем.

Для очистки совести мы спустились и в подвал. В старые времена, примерно несколько веков назад, там, говорят, располагалась темница. Воздух и свет лишь в слабой степени проникали в эту печальную обитель через забранные железными решетками горловины труб под самыми сводами, выходивших на задний двор. Ведущая вниз каменная лестница закрывается опускной дверью, при нас она была открыта. Барон сам спустился с нами в подвал. Мы заметили, что будет крайне неприятно, если дверь за нами опустится и отрежет выход. Барон улыбнулся: „Не тревожьтесь, джентльмены. Дверь надежна. Мне самому было важно убедиться в этом, когда мы сюда въехали. Мой излюбленный предмет занятий – экспериментальная химия, и с тех пор, как мы в Венеции, здесь моя мастерская“.

Последние слова объяснили странный запах в подвале, который мы почуяли сразу же, как вошли туда. Этот запах действовал как бы в два приема. Поначалу он был даже ароматный, но потом делался откровенно тошнотворным. Повсюду были не требовавшие разъяснений бароновы печки и реторты, кулечки с химикалиями, на которых четким почерком были выписаны имена и адреса поставщиков. „Заниматься тут не очень приятно, но сестра у меня хрупкое существо, она терпеть не может запахов и взрывов, поэтому выселила меня сюда вниз, чтобы не слышать и не обонять моих опытов“. Он вытянул руки, и мы увидели, что в доме он ходит в перчатках. „Случаются неудачи, – сказал он, – как ни стараешься быть осторожным. На днях, испытывая новый состав, я сжег себе руки. Они только-только стали заживать“.

Мы приводим эти малозначительные подробности лишь в подтверждение того, что никакие попытки утаить что-либо не препятствовали нашему осмотру. Позднее нам даже представилась возможность побывать в комнате ее светлости, когда она вышла подышать воздухом. Нам было поручено обследовать жилище его светлости, поскольку его крайне замкнутый образ жизни в Венеции и поразительное исчезновение обоих слуг из дома могли быть в подозрительной связи с характером его смерти. Мы не обнаружили ничего, подтверждающего это подозрение.

Что касается уединенного образа жизни его светлости, мы беседовали на эту тему с единственными посторонними людьми, с кем он поддерживал хоть какую-то связь, – с консулом и банкиром. В банк он зашел всего однажды, чтобы получить деньги по кредитному письму, и тогда же отклонил предложение банкира навестить его дома, сославшись на нездоровье. В том же смысле его светлость писал консулу, отсылая ему визитную карточку. Он извинялся, что не может нанести ответный визит этому джентльмену, навестившему его в палаццо. Мы видели это письмо, и решаемся предложить вашему вниманию копию с него. „Прожив много лет в Индии, я загубил свое здоровье. Я прекратил появляться в обществе, и моим единственным занятием в жизни стало изучение восточной литературы. Не будь воздух Италии мне полезен, я бы не думал уезжать из Англии. Простите великодушно книжного червя и калеку. Моя деятельная жизнь подошла к концу“. Эти несколько строк, по нашему мнению, объясняют добровольное затворничество его светлости. Подобные соображения, однако, не избавили нас от расследования в других направлениях. Ничего возбуждающего недобрые подозрения мы не выявили.

Что касается ухода горничной миледи, мы видели ее расписку в получении жалованья, и там было определенно высказано, что она оставляет службу у леди Монтбарри, поскольку ей не нравится континент и она желает вернуться на родину. Это не столь уж редкий случай с английскими слугами, вывезенными за границу. Леди Монтбарри сообщила нам, что другую горничную она нанимать не стала, поскольку его светлость крайне раздражали посторонние люди в доме при тогдашнем состоянии его здоровья.

Исчезновение курьера Феррари само по себе крайне подозрительно. Ни ее светлость, ни барон не могли этого объяснить; предпринятое нами расследование не пролило ни малейшего света на это событие, как и не подтвердило прямой или косвенной связи его с целью нашего расследования. Мы пошли даже на то, чтобы осмотреть чемодан, оставшийся после Феррари. В нем лежали только одежда и белье – не было ни денег, ни клочка бумаги в карманах. Чемодан этот находится сейчас в полиции.

Мы нашли также возможность приватно побеседовать со старой женщиной, убирающей комнаты ее светлости и барона. Она попала на это место по рекомендации ресторатора, который доставлял еду в палаццо во время проживания там семьи. Отзывы о ней самые благоприятные. К сожалению, по своей ограниченности она не годится на роль свидетельницы. Нашим терпеливым и подробным расспросам она внимала с полной готовностью, однако выявить что-либо достойное внимания для внесения в этот отчет так и не удалось.

На следующий день мы имели честь беседовать с леди Монтбарри. Ее светлость выглядела донельзя изможденной и больной и не совсем могла уяснить, чего мы добиваемся. Представивший нас барон объяснил ей причину нашего приезда в Венецию и, как мог, заверил ее, что это всего-навсего формальность с нашей стороны. Успокоив ее таким образом, барон предупредительно удалился.

Вопросы, которые мы предложили леди Монтбарри, касались в основном болезни его светлости. Из ее сбивчивых, но, безусловно, искренних ответов составилась следующая картина. Лорд Монтбарри недомогал уже давно, был возбужден и раздражителен. Впервые на простуду он пожаловался тринадцатого ноября; ночь была беспокойная, с жаром, и следующий день он провел в постели. Ее светлость предложила позвать врача. Он запретил, сказав, что с таким пустяком, как простуда, справится не хуже врача. Чтобы пропотеть, он попросил приготовить горячий лимонад. К этому времени горничная уже покинула дом, и за лимонами отправился курьер Феррари (он в ту пору был единственный слуга в доме). Ее светлость собственноручно приготовила питье. Оно подействовало, и лорд Монтбарри на несколько часов заснул. Позже в тот день леди Монтбарри понадобилась помощь Феррари, и она позвонила. Никто не пришел на звонок. Напрасно искал его барон Ривар и в палаццо, и на улице. С того времени следы Феррари потерялись. Это случилось четырнадцатого ноября.

Ночью, дополняя простуду, вернулись признаки лихорадки. Отчасти они могли быть приписаны беспокойству и тревоге по случаю исчезновения Феррари. Скрыть это обстоятельство не удалось, поскольку его светлость постоянно звонил, настаивая, чтобы Феррари сменил леди Монтбарри и барона у его постели.

Утром пятнадцатого (в тот день к ним приходила убирать старуха) у его сиятельства разболелось горло, он почувствовал тяжесть в груди. Тогда же и на следующий день ее светлость и барон пытались убедить его вызвать врача. Он по-прежнему отказывался. „Я не хочу видеть рядом с собой посторонних лиц; простуда пройдет сама по себе, без доктора“ – таким был его ответ. Когда же семнадцатого ему стало совсем худо, было решено послать за врачом, не спрашиваясь у него. Посоветовавшись с консулом, барон Ривар обратился к услугам доктора Бруно, известного в Венеции первоклассного врача, в пользу которого говорило и то, что он бывал в Англии и знаком с английской практикой.

До сих пор отчет о болезни его светлости был составлен со слов леди Монтбарри. Более подходящим языком изложенное продолжение есть в отчете этого врача, переписанном нами.

„В моем врачебном журнале отмечено, что впервые я видел лорда Монтбарри семнадцатого ноября. Он страдал от острого приступа бронхита. Из-за упорного нежелания больного прибегнуть к медицинской помощи было потеряно драгоценное время. В целом состояние его здоровья оставляло желать лучшего. Нервная система его была расстроена – он слушался и возражал одновременно. Когда я говорил с ним по-английски, он отвечал по-итальянски; когда я заговаривал с ним по-итальянски, он переходил на английский. Впрочем, это мало что значило: болезнь зашла далеко, и он был в состоянии произнести лишь несколько слов за один раз – и то шепотом.

Я сразу же прибегнул к необходимым средствам. Копии рецептов (в переводе на английский) прилагаю к настоящему заключению – пусть они говорят сами за себя.

Следующие три дня я постоянно посещал больного. Принятые средства помогли – он медленно, но верно пошел на поправку. Я мог со спокойной совестью заверить леди Монтбарри, что пока опасности не предвидится. Вот образец преданной жены! Напрасно я склонял ее принять услуги опытной сиделки; она никого не хотела допускать к уходу за мужем. День и ночь эта достойная женщина дежурила у его постели. Во время кратких отдыхов ее подменял брат. Последний, признаюсь, оказался славным собеседником, когда нам представлялась редкая возможность переговорить. Он увлекается химией, что-то делает в наводящем жуть подвале рядом с водными пучинами; и ему пожелалось показать мне свои опыты. Мне же хватает химии с моими рецептами, и я отказался. Он воспринял это вполне добродушно.

Впрочем, я отвлекся от моего предмета. Возвращаюсь к больному лорду. Вплоть до двадцатого числа дела обстояли в целом неплохо. Когда утром двадцать первого я нанес лорду Монтбарри визит, он был совершенно не готов к роковому перелому, вдруг наступившему. Это был рецидив болезни, серьезный рецидив. Осматривая его с целью выявить причину, я нашел симптомы пневмонии – попросту говоря, воспаления легких. Он трудно дышал; прокашлявшись, получал частичное облегчение. Я строго расспросил окружающих, и меня заверили, что с лекарствами соблюдалась необходимая осторожность и больного берегли от сквозняков. Мне весьма не хотелось добавлять леди Монтбарри огорчений, но, когда она предложила пригласить еще одного врача, я вынужден был признаться, что также вижу в этом неотложную необходимость.

Ее светлость просила не считаться с расходами и пригласить лучшего специалиста, который, к счастью, оказался доступен. Лучший итальянский врач живет в Падуе. Его зовут Торелло. Я отправил к нему нарочного. Вечером двадцать первого Торелло приехал и подтвердил мое заключение: это пневмония, и жизнь нашего пациента в опасности… Я рассказал, какими средствами пользовал больного, он их все одобрил. Он дал рекомендации и по настоятельной просьбе леди Монтбарри задержался с возвращением в Падую до следующего утра.

Ночью мы с ним по очереди следили за больным. Болезнь, неуклонно развиваясь, одолела наше противодействие. Наутро доктор Торелло уехал. „От меня больше нет никакой пользы, – сказал он. – Больной обречен, и он должен об этом знать“.

На следующий день я как можно осторожнее предупредил милорда, что его час пробил. Мне говорят, что есть серьезные причины изложить все происходившее между нами в ту минуту в подробностях. Я выполняю эту просьбу.

Лорд Монтбарри с приличествующим мужеством принял весть о надвигающейся смерти, хотя и не веря ей до конца. Он попросил меня нагнуться поближе и спросил: „Вы уверены?“ Обманывать было не ко времени, и я сказал: „Безусловно“. Он немного помолчал, потом шепнул снова: „Поищите под подушкой“. У него под подушкой я нашел письмо, готовое к отправке, запечатанное и с маркой. Я едва расслышал его последние слова: „Отправьте сами“ – и я, разумеется, собственноручно отправил его. Я видел лондонский адрес. Улицы не помню, но помню, что оно было адресовано даме с итальянской фамилией – Феррари.

В ту ночь милорд чуть не умер от удушья. Я помог ему справиться с приступом. Когда наутро я сказал, что отправил письмо, он взглядом выразил, что понял меня. Это был его последний проблеск сознания. Когда я увидел его в следующий раз, ему уже было ни до чего. Поддержанный возбуждающими средствами, он протянул до двадцать пятого числа и вечером того же дня, не приходя в сознание, скончался.

Что касается причины его смерти, то, с вашего позволения, просто абсурдно задаваться этим вопросом. Бронхит, переходящий в пневмонию, и был тем заболеванием, от которого он скончался, – это ясно как дважды два. Собственное заключение доктора Торелло с копией выписанного мною свидетельства о смерти должны удовлетворить (как дают мне понять) некие английские конторы, в которых была застрахована жизнь его светлости. Английские конторы, должно быть, основал тот знаменитый святой и скептик, упомянутый в Новом Завете, чье имя было Фома!“

Этими словами заканчивается свидетельство доктора Бруно.

Необходимо отметить, что, отвечая на вопросы, леди Монтбарри не могла сказать ничего определенного по поводу письма, которое отправил доктор по просьбе лорда. Когда его светлость написал его? Что в нем было? Почему он держал его в секрете от леди Монтбарри, от барона? Почему он вообще писал жене курьера? На эти вопросы нам не удалось получить никакого ответа. Бесполезно считать это обстоятельство подозрительным. Чтобы подозревать нечто, необходимо строить догадки. Письмо же под подушкой милорда сбивает с толку окончательно. Возможно, обращение к миссис Феррари развеяло бы эту тайну. Ее адрес легко узнать в итальянской конторе курьеров на Голден-сквер.

Заканчивая настоящий отчет, мы хотим привлечь ваше внимание к выводам, которые подтверждаются результатами нашего расследования.

Прямой вопрос, вставший перед нами и членами Правления, суть следующий: обнаружились ли в результате следствия чрезвычайные обстоятельства, которые бы проливали подозрительный свет на смерть лорда Монтбарри? В ходе расследования, безусловно, обнаружились чрезвычайные обстоятельства, как то: исчезновение Феррари, необычное отсутствие домашней прислуги, таинственное письмо, которое по просьбе его светлости отослал врач. Но где доказательство, что любое из этих обстоятельств было бы подозрительным образом и непосредственно связано с тем единственным событием, которое нас интересовало, – со смертью лорда Монтбарри? В отсутствие такого доказательства и при наличии заключения двух знаменитых врачей совершенно невозможно оспаривать формулировку свидетельства, а именно: что его светлость умер естественной смертью. Мы вынуждены поэтому доложить, что нет никаких убедительных оснований для отказа в выплате той суммы, на которую была застрахована жизнь покойного лорда Монтбарри. Эту записку мы отсылаем завтрашней почтой, десятого декабря, дабы иметь время получить ваши дальнейшие инструкции (если таковые последуют) в ответ на телеграмму о завершении нашего разбирательства, которую мы отправляем сегодня вечером».

Глава IX

– Вот что, дорогуша, что у вас там есть – выкладывайте немедленно. Я не хочу без нужды вас торопить, но сейчас рабочее время, и кроме вас есть еще люди, которым я нужен.

Обращаясь с обычным для него грубоватым добродушием к жене Феррари, мистер Трой со значением взглянул на настольные часы и приготовился слушать, что скажет ему его посетительница.

– Это, сэр, опять к тому письму, с билетом на тысячу фунтов, – начала миссис Феррари. – Я выяснила, кто его послал.

Мистер Трой вздрогнул.

– Вот это новость! Кто же?

– Лорд Монтбарри, сэр.

Мистера Троя нелегко было удивить. Однако сообщение миссис Феррари буквально ошеломило его. Некоторое время он молча смотрел на нее в немом изумлении.

– Чепуха, – сказал он, приходя в себя. – Тут какая-то ошибка. Такого просто не может быть.

– Никакой ошибки нет, – как всегда уверенно возразила миссис Феррари. – Сегодня утром ко мне приходили два страховых агента, просили показать письмо. Так они прямо изумились, особенно когда услышали про банкноту. Зато они знают, кто отправил письмо. По просьбе его светлости письмо послал из Венеции врач его светлости. Спросите их сами, сэр, если мне не верите. Такие вежливые джентльмены, спросили, как я могу объяснить, что лорд Монтбарри послал мне письмо и эти деньги. Я ответила им, как думаю: сказала, что его светлость проявил ко мне доброту.

– Проявил доброту? – опешил мистер Трой.

– А как же, сэр? Лорд Монтбарри знает всех своих домочадцев и меня помнит еще с Ирландии, когда я ходила в школу в их поместье. Когда бы он смог, он бы защитил моего мужа, а он сам попал в лапы миледи и барона. Единственное, что он мог для меня сделать, это обеспечить вдову, как полагается благородному человеку.

– Прелестное объяснение, – похвалил мистер Трой. – Как к нему отнеслись ваши гости из страховой конторы?

– Они спросили, есть ли у меня доказательства, что мой муж умер.

– И что вы им ответили?

– Я сказала: у меня есть больше, чем доказательства. У меня есть уверенность.

– Это, разумеется, их удовлетворило?

– На словах они этого не сказали, сэр. Они переглянулись друг с другом и потом попрощались.

– Хорошо, миссис Феррари. Если у вас нет какой-нибудь еще необыкновенной новости для меня, я, пожалуй, тоже с вами попрощаюсь. Я принимаю к сведению вашу информацию – поразительную, признаться, информацию – и, не располагая доказательствами, ничего больше сделать не могу.

– Я представлю вам доказательство, сэр, раз оно вам так нужно, – произнесла миссис Феррари с достоинством. – Только сначала я хочу знать, как на это посмотрит закон. Вы, может, видели в газетах светскую хронику и знаете, что леди Монтбарри приехала в Лондон и остановилась в отеле «Ньюбери». Я хочу к ней сходить.

– Что-что? А зачем, позвольте спросить?

Миссис Феррари перешла на заговорщицкий шепот:

– Чтобы заманить ее в ловушку. Я не назову горничной своего имени, скажу, будто бы по делу. А миледи с порога объявлю: «Я пришла, миледи, подтвердить получение денег, отправленных вдове Феррари». Ага, вот и вы вздрогнули, мистер Трой! Что значит – застать врасплох! Не беспокойтесь, сэр, я увижу доказательство, которое вам всем так нужно, на ее виноватом лице. Уж я замечу, если оно хоть чуть изменится. Мне только одно хочется узнать: как на это посмотрит закон?

– Закон посмотрит на это сквозь пальцы, – сдержанно ответил мистер Трой. – Другое дело, как на это посмотрит ее светлость. У вас в самом деле достанет смелости, миссис Феррари, выполнить свой замечательный план? Мисс Локвуд отзывалась о вас как о человеке скорее нервном и боязливом. Если я могу доверять собственным наблюдениям, вы, должен сказать, подтверждаете эту характеристику.

– Если бы вы пожили в деревне, сэр, а не в Лондоне, – парировала миссис Феррари, – вы бы знали, что иногда и овца бросается на собаку. Когда я буду стоять перед этой негодяйкой и думать об убитом муже, то если кому и придется испугаться, то, конечно, не мне. Прямо сейчас и пойду, сэр. Вы услышите, чем это кончится. До свидания.

Нагнав страху, жена курьера набросила на плечи накидку и вышла из комнаты.

Мистер Трой улыбнулся, скорее сочувственно, нежели ядовито. «Простушка, – подумал он. – Если даже наполовину правда то, что говорят о леди Монтбарри, миссис Феррари с ее западней там нечего делать. Интересно, чем это все кончится?»

При всей своей опытности мистер Трой даже представить себе не мог, чем это все кончилось.

Глава X

Тем временем миссис Феррари исполняла принятое ею решение. Прямо из конторы мистера Троя она отправилась в отель «Ньюбери». Леди Монтбарри была дома одна. Однако администрация отеля не осмеливалась ее беспокоить, коль скоро гостья отказывалась назвать себя. С делом еще разбирались, когда в вестибюле появилась новая горничная ее светлости. Она была француженка и, когда спросили ее, решила вопрос быстро, просто и разумно, как полагается французам. У мадам была такая респектабельная внешность! У мадам могли быть причины не называть себя, и милади[6] могла принять эти причины. Во всяком случае, распоряжения не принимать незнакомых дам не было, мадам и милади предстояло разобраться самим. Не будет ли мадам так любезна подняться за горничной к милади?

Хотя она и исполнилась решимости, но сердце миссис Феррари было готово выпрыгнуть из груди, когда провожатая ввела ее в приемную и постучала в дальнюю дверь.

Поразительно, как люди с тонкой нервной организацией чрезвычайным напряжением воли могут отважиться на самые отчаянные поступки.

Из-за двери послышался низкий, печальный голос:

– Войдите.

Толкнув дверь, горничная доложила:

– К вам по делу, милади, – и тотчас удалилась.

В эти несколько секунд пугливая миссис Феррари справилась с колотящимся сердцем; чувствуя, как у нее холодеют руки, сохнет во рту и огнем пылает голова, она шагнула через порог и стала перед вдовой лорда Монтбарри, внешне держась с таким же отменным хладнокровием, как и сама ее сиятельство.

Несмотря на раннее время, в комнате царил полумрак, шторы были опущены. Леди Монтбарри лежала спиной к окнам, словно ее тяготил даже приглушенный свет. С того памятного дня, когда доктор Уайбрау видел ее у себя в приемной, она удручающе переменилась. Прежней красоты не осталось и следа, лицо усохло – кожа да кости; еще необычайнее стал контраст между мертвенно-бледным цветом лица и холодно сверкавшими темными глазами. Облаченная во все темное, за исключением сверкавшего белизной вдовьего чепца, с кошачьей грацией свернувшаяся на зеленой кушетке, она взглянула на незнакомку, нарушившую ее одиночество, с мимолетным вялым любопытством. И тут же снова опустила глаза на щиток, которым прикрывалась от огня.

– Я вас не знаю, – сказала она. – Что вам нужно?

Миссис Феррари попыталась ответить. Первоначальный прилив смелости схлынул, отважные слова, которые она собиралась произнести, еще стучали в ее голове, но уста ее были немы. Повисло молчание. Леди Монтбарри снова взглянула на безгласную незнакомку.

– Вы не слышите меня? – спросила она.

Снова молчание.

Леди Монтбарри бесстрастно перевела глаза на щиток и задала следующий вопрос:

– Вам нужны деньги?

Деньги! Одно это слово подстегнуло угасавшее мужество жены курьера. Она собралась с силами, обрела голос.

– Будьте любезны взглянуть на меня, миледи, – сказала она в дерзком порыве, и, когда леди Монтбарри в третий раз подняла на нее глаза, с губ миссис Феррари сорвались роковые слова: – Я пришла, миледи, чтобы подтвердить получение денег, отосланных вдове Феррари.

Блестящие темные глаза леди Монтбарри неотступно смотрели на женщину, обратившую к ней эти слова. Ни тень смущения или беспокойства, ни минутный интерес не потревожили мертвенной застылости ее лица. Все так же отрешенно лежала она на кушетке, так же ровно держала свой щиток. Подвергнутая испытанию, она его выдержала.

Снова повисло молчание. Леди Монтбарри задумалась. На тонких губах обозначилась и тут же изгладилась улыбка, вместе печальная и жестокая. Она повела щитком в дальний угол комнаты.

– Будьте любезны, сядьте в то кресло, – сказала она.

Обескураженная, не зная, что говорить и как поступать, миссис Феррари безотчетно повиновалась. Поднявшись на кушетке, леди Монтбарри с нескрываемым интересом смотрела, как та проходит по комнате, потом снова прилегла.

– Нет, – произнесла она вполголоса, – походка у нее твердая. Она не пьяна. Остается только предположить, что она сумасшедшая.

Больно уязвленная этими словами, миссис Феррари бросила в ответ:

– Я не больше, чем вы, пьяна или сумасшедшая.

– Вот как? – сказала леди Монтбарри. – Тогда вы просто нахалка. Я заметила, что в условиях своей ничем не сдерживаемой свободы невежественные англичане легко становятся нахалами. Нам, иностранцам, это особенно бросается в глаза на улице. Соответствовать вам я, разумеется, не собираюсь. Я вообще не представляю, что вам ответить. Моя горничная опрометчиво допустила вас ко мне. Видимо, ваша приличная внешность ввела ее в заблуждение. Кто вы, собственно говоря? Вы упомянули фамилию курьера, который очень странным образом нас покинул. Так он что, был женат? И вы – его жена? А вы не знаете, где он находится?

Возмущение миссис Феррари прорвалось сквозь все препоны. Она двинулась к кушетке; отвечая гневно, с жаром, она уже ничего не страшилась.

– Я его вдова, и вы это знаете, злодейка! Ах, в недобрый час мисс Локвуд рекомендовала моего мужа его светлости!

Она едва успела договорить, как с кошачьей прытью леди Монтбарри метнулась с кушетки, схватила ее за плечи и стала неистово трясти.

– Лжете! Вы лжете! Вы лжете! – Трижды выкрикнув это обвинение, она отпустила ее и в отчаянии воздела руки к небу: – О Святая Мария! Неужели курьер попал ко мне через эту женщину? – Она стремительно кинулась за миссис Феррари, пытавшейся улизнуть из комнаты. – Останьтесь, глупая! И отвечайте. Если вздумаете возражать, то, Небо свидетель, я задушу вас вот этими руками. Садитесь и ничего не бойтесь. Несчастная, это я боюсь! Боюсь до потери рассудка. Признайтесь, что вы лгали, когда только что упомянули имя мисс Локвуд. Хотя нет, я не поверю вашей клятве. Я никому не поверю, кроме самой мисс Локвуд. Где она живет? Говорите адрес, ехидна, и можете убираться!

Объятая ужасом, миссис Феррари колебалась. Леди Монтбарри угрожающе вскинула руки и наставила на нее длинные худые восковые пальцы. При виде их миссис Феррари дрогнула и назвала адрес. Леди Монтбарри презрительно кивнула ей на дверь, но тут же передумала.

– Нет, стойте! Вы расскажете о случившемся мисс Локвуд, и она откажется меня принимать. Я пойду туда сейчас же, вместе с вами, но только до порога, в дом я вас не возьму. А пока сядьте, я звоню своей горничной. Отвернитесь. Ей незачем видеть ваше испуганное лицо.

Она позвонила, появилась горничная.

– Немедленно плащ и шляпу.

Горничная вынесла из спальни плащ и шляпу.

– Кэб к подъезду – и чтобы мигом!

Горничная исчезла.

Леди Монтбарри посмотрелась в зеркало и с той же кошачьей прытью обернулась к миссис Феррари.

– Я уже наполовину труп, правда? – спросила она с прорвавшейся невеселой иронией. – Дайте мне вашу руку. – Она взяла миссис Феррари за руку и вышла из комнаты. – Пока вы меня слушаетесь, вам нечего бояться, – заверила она, спускаясь с ней по лестнице. – У дома мисс Локвуд мы расстанемся, и больше вы меня никогда не увидите.

В вестибюле их встретила хозяйка отеля. Леди Монтбарри с любезной улыбкой представила ей свою спутницу.

– Это мой добрый друг, миссис Феррари. Я так рада, что она зашла ко мне.

Хозяйка проводила их до двери. У подъезда их ждал кэб.

– После вас, миссис Феррари, – сказала ее сиятельство. – Объясните человеку, куда ехать.

Кэб тронулся. Настроение леди Монтбарри снова переменилось. С глухим страдальческим стоном она откинулась на подушки. Погруженная в свои мрачные мысли, она и думать забыла о спутнице, которую подчинила своей железной воле, и хранила зловещее молчание до самого дома мисс Локвуд. Там она воспрянула. Она вышла прежде, чем кучер спустился с козел, и захлопнула дверцу перед самым носом миссис Феррари.

– Отвезите даму еще на милю по пути к ее дому, – велела она, расплачиваясь с кучером. Уже в следующую минуту она стучала в дверь. – Мисс Локвуд у себя?

– Да, мэм.

Она переступила через порог, и дверь закрылась за нею.

– Куда ехать, мэм? – спросил кучер.

Миссис Феррари поднесла руку ко лбу, собираясь с мыслями. Могла ли она покинуть друга и благодетельницу на милость леди Монтбарри? Она еще старательно и безуспешно соображала, как поступить, когда остановившийся у подъезда джентльмен бросил быстрый взгляд на оконце кэба и увидел ее.

– Вы тоже хотите зайти к мисс Агнес? – спросил он.

Это был Генри Уэствик. Узнав его, миссис Феррари благодарственно сложила руки.

– Входите же, сэр! – вскричала она. – Входите немедля! Эта страшная женщина у мисс Агнес. Идите и защитите ее, ради бога!

– Какая женщина? – удивился Генри.

Ответ лишил его дара речи. Изумление и гнев отразились на его лице, когда он услышал ненавистное имя.

– Я позабочусь, – только и сказал он.

Он постучал и, в свою очередь, был впущен.

Глава ХI

Агнес писала письмо, когда слуга неожиданно поверг ее в изумление, назвав имя гостьи. Первым побуждением мисс Локвуд было не принимать непрошеную посетительницу. Но леди Монтбарри предусмотрительно шла следом за слугой. Агнес не успела открыть рот, как та уже входила в комнату.

– Прошу извинить, что я без приглашения, мисс Локвуд. Я должна задать вам один вопрос, ответ на который мне чрезвычайно важен. Кроме вас, никто мне не ответит. – Опустив долу сверкающие темные глаза, леди Монтбарри открыла встречу, выговорив эти слова низким, запинающимся голосом.

Агнес молча указала ей на кресло. На это у нее хватило сил – ни на что больше. Все, что она читала о тайной и зловещей жизни в венецианском палаццо, все, что слышала о печальной кончине Монтбарри, погребенного на чужбине, все, что знала о таинственном исчезновении Феррари, – все это разом ударило ей в голову, когда на пороге предстала закутанная в черное фигура.

Странное поведение леди Монтбарри добавило новых загадок к сомнениям и дурным предчувствиям, что мучили Агнес. Авантюристка, оставившая по себе память в обществах всей Европы, фурия, терзавшая в отеле миссис Феррари, она непостижимо преобразилась в робкую, трепетную женщину. Прорвавшись в комнату Агнес, леди Монтбарри, однако, так и не отважилась поднять на нее глаза. Она едва добрела до кресла, которое ей указали, и, опершись на спинку, пережидала.

– Дайте мне немного собраться с силами, – едва шевеля губами, сказала она.

Понурив голову, она стояла перед Агнес, словно сознающий свою вину преступник перед суровым судьей. Повисшая тишина была буквально напитана страхом с обеих сторон. Тут отворилась дверь, и вошел Генри Уэствик.

Метнув на леди Монтбарри пристальный взгляд, он холодно поклонился и молча проследовал в комнату. При виде деверя женщина воспрянула духом. Распрямилась поникшая фигура. Она открыто, с вызовом взглянула в глаза Уэствику и с холодной, презрительной улыбкой вернула ему поклон.

Генри подошел к Агнес.

– Ты приглашала леди Монтбарри? – ровным голосом спросил он.

– Нет.

– Тебе желательно ее присутствие?

– Мне очень тяжело ее видеть.

Обернувшись, он взглянул на невестку.

– Вы слышите? – холодно спросил он.

– Слышу, – ответила она еще холоднее.

– Ваш визит, мягко выражаясь, некстати.

– Ваше вмешательство, мягко выражаясь, неуместно.

Уколов его ответом, она приблизилась к Агнес. Присутствие Генри Уэствика взбодрило ее, придало смелости.

– Позвольте спросить у вас одну вещь, мисс Локвуд, – сказала она с изысканной вежливостью. – Вам не доставит затруднений ответить. Когда курьер Феррари обращался к моему покойному мужу с просьбой о месте, разрешили ли вы… – Решимость покинула ее, она смолкла. Ее била дрожь, она упала в кресло и после минутной борьбы взяла себя в руки. – Разрешили ли вы Феррари, – продолжала она, – действуя вашим именем, определиться к нам курьером?

Вопреки своему обычаю, Агнес не дала прямого ответа. То, что именно эта женщина упомянула, хотя бы мимоходом, имя Монтбарри, смутило и взволновало ее.

– Я много лет знаю жену Феррари, – начала она, – и заинтересована в том, чтобы…

Леди Монтбарри умоляюще вскинула руки.

– Ах, мисс Локвуд, не отвлекайтесь вы на эту жену! Дайте мне ясный ответ на ясный вопрос!

– Позволь, я ей отвечу, – шепнул Генри. – Я внесу полную ясность.

Агнес отрицательно повела рукой. Прервавшая ее реплика леди Монтбарри напомнила ей о чувстве долга перед собой.

– Когда Феррари писал покойному лорду Монтбарри, – сказала она, – он, безусловно, упомянул мое имя.

И все равно она искренне не понимала, какую цель преследует ее гостья. В своем нетерпении леди Монтбарри уже не владела собой. Она вскочила с кресла и двинулась к Агнес.

– С вашего ли ведома и позволения использовал Феррари ваше имя? – спросила она. – К этому сводится мой вопрос. Ради бога, ответьте: да или нет?

– Да.

Одно это слово подкосило леди Монтбарри. Ее пылавшее жизнью лицо враз увяло, она стояла истуканом перед Агнес, и таким глубоким был ее столбняк, что те двое не могли различить ее дыхания.

– Очнитесь, – нелюбезно окликнул ее Генри. – Вы получили ответ на свой вопрос.

Она повернулась к нему.

– Я получила свой приговор, – произнесла она и сделала движение уходить.

К изумлению Генри, Агнес задержала ее.

– Погодите, леди Монтбарри. Я в свою очередь хочу вас спросить. Вы упоминали о Феррари. О нем я тоже хочу поговорить.

Леди Монтбарри молча склонила голову. Она достала платок и дрожащей рукой поднесла его ко лбу. Увидев это, Агнес отшатнулась.

– Вам неприятен этот разговор? – осторожно спросила она незваную гостью.

Все так же молча леди Монтбарри жестом просила ее продолжать.

– О Феррари ничего не слышно в Англии, – сказала Агнес. – Вы что-нибудь знаете? Если вы что-то слышали, может, вы сообщите мне из сострадания к его жене?

Тонкие губы леди Монтбарри распустились в улыбку – печальную и жестокую одновременно.

– Почему вы меня спрашиваете об этом пропавшем курьере? – почти возмутилась она. – Когда приспеет время, мисс Локвуд, вы узнаете, что с ним сталось.

Агнес вздрогнула.

– Не понимаю, – растерянно произнесла она. – Каким образом я узнаю? Мне кто-нибудь скажет?

– Кто-нибудь вам скажет.

Генри не мог дальше отмалчиваться.

– Этот «кто-нибудь» не вы ли, ваша светлость? – с издевательской вежливостью спросил он.

– Вы правы, мистер Уэствик, – ответила та с презрительным равнодушием. – В один прекрасный день я могу оказаться тем человеком, который расскажет мисс Локвуд, что сталось с Феррари, если… – Она смолкла, не сводя глаз с Агнес.

– Если – что? – напрягся Генри.

– Если мисс Локвуд вынудит меня к этому.

Агнес слушала, теряясь от изумления.

– «Вынудит»? – повторила она. – Как я могу вас вынудить? Вы хотите сказать, что моя воля сильнее вашей?

– А вы хотите сказать, что свеча не сжигает бабочку, когда та летит на ее огонь? – ответила леди Монтбарри. – Вы слышали когда-нибудь о такой вещи, как упоение ужасом? Оно-то и влечет меня к вам. Я не имею права приходить к вам, я не желаю приходить к вам: вы – мой враг. Впервые в жизни вопреки моей воле я покоряюсь врагу. Судите сами: я жду, потому что вы велели ждать, и, пока я стою здесь перед вами, меня разбирает страх – клянусь вам! Не допускайте, чтобы я возбуждала в вас любопытство или жалость. Следуйте примеру мистера Уэствика. Будьте со мной жестки, грубы и неумолимы, как он. Отпустите меня. Велите мне уйти.

В этой странной речи честная и прямодушная Агнес уяснила для себя только одну вещь.

– Вы ошибаетесь, считая меня своим врагом, – сказала она. – Зло, что вы мне причинили, отдав руку лорду Монтбарри, было неумышленным. Я уже при его жизни простила вам свои страдания. Тем более я прощаю вам теперь, когда его нет.

Генри слушал ее со смешанным чувством восторга и раздражения.

– Не говори более! – воскликнул он. – Слишком много чести для нее. Она не стоит этого.

Его слова прошли не замеченными леди Монтбарри. Казалось, вниманием этой странно переменчивой женщины целиком завладели простые слова, в которые Агнес облекла свой ответ. Покуда она слушала, ее лицо принимало выражение тяжелой, безысходной печали. И разительно переменился голос, когда она заговорила. В нем звучало смирение, утратившее последнюю надежду.

– Добрая, невинная душа, – произнесла она. – Что значит ваше участливое прощение? Что значат ваши прегрешения рядом с моими великими грехами, за которые с меня спросится? Я не хочу вас пугать. Просто я себя оплакиваю. Знаете ли вы, что такое – чувствовать надвигающуюся беду и при этом надеяться, что ваша уверенность не подтвердится? Когда я впервые встретила вас еще до замужества и впервые ощутила ваше влияние, у меня была эта надежда. Эта жалкая надежда теплилась во мне вплоть до сегодняшнего дня. Ответив на мой вопрос относительно Феррари, вы ее убили.

– Как я могла погубить вашу надежду? – спросила Агнес. – Если я разрешила Феррари упомянуть мое имя в письме лорду Монтбарри, то как это может быть связано со странными и страшными вещами, которые вы мне рассказываете?

– Близится время, мисс Локвуд, когда вы сами все раскроете. Пока же я постараюсь подобрать внятные слова, чтобы вы поняли, в чем состоит мой страх перед вами. В тот самый день, когда я похитила вашего героя и погубила вашу жизнь – я твердо уверена, что в тот самый день! – вас сделали орудием возмездия за все мои многие прошлые грехи. Такое и прежде случалось, когда один человек, сам того не ведая, способствовал тому, что в другом вызревало зло. И вы этому уже способствовали – и поспособствуете впредь. Вы подведете меня к тому дню, который все выявит и назначит мне наказание. Мы еще встретимся – в Англии или в Венеции, где умер мой муж, – и встретимся в последний раз.

При всем своем здравомыслии или неприязни к предрассудкам Агнес была под сильным впечатлением от той серьезности, с которой это все было высказано. Она побледнела и взглянула на Генри.

– Ты понимаешь ее? – спросила она.

– Нет ничего легче, – пренебрежительно отозвался он. – Она знает, что стало с Феррари, но признаться не смеет и городит всякую чепуху. Вели ей уйти.

Даже окажись здесь и залай собака, леди Монтбарри и тогда бы договорила Агнес все, что намеревалась.

– Посоветуйте вашей забавной миссис Феррари еще немного подождать, – сказала она. – Что случилось с ее мужем, вы узнаете, а потом передадите ей. Беспокоиться вам не о чем. Какой-нибудь пустяковый случай сведет нас в следующий раз – такой же пустяковый, как появление в нашем доме Феррари. Чепуха, говорите вы, мистер Уэствик? Будьте снисходительны к женщинам. Мы все городим чепуху. До свидания, мисс Локвуд.

Она поспешно, словно боясь, что ее остановят во второй раз, открыла дверь и покинула их.

Глава XII

– Как ты думаешь, эта женщина сумасшедшая? – спросила Агнес после долгого молчания. – Она действительно напугала меня. Мне стыдно признаться, но это так, мне и впрямь не по себе.

Генри внимательно посмотрел на нее, помялся и опустился на кушетку рядом.

– Просто испорченный человек, на мой взгляд. Лживая, суеверная, неискоренимо жестокая, но не сумасшедшая. Главное, зачем она пришла сюда, – это получить удовольствие, напугав тебя. Я очень тревожусь за тебя, Агнес, – добавил он. – Если бы не счастливый случай, надоумивший меня зайти к тебе сегодня, кто знает, что могла наговорить и даже сделать без свидетелей эта негодная женщина. Дорогая, ты ведешь до крайности беззащитную, одинокую жизнь. И мне больно думать об этом. Нужно изменить свою жизнь – особенно после сегодняшнего случая. Нет-нет, не надо твердить мне, что у тебя есть старая нянюшка. Она слишком старая, и она не твоего разряда – ее общество не может быть достаточной защитой для дамы твоего положения. Не заблуждайся относительно меня, Агнес: я говорю только из самой искренней преданности тебе. – Он замолчал и взял ее за руку. Она сделала слабую попытку освободиться и смирилась. – Неужели никогда не придет такой день, когда мне будет дано право защищать тебя? Когда ты навсегда станешь украшением и радостью моей жизни? – Он мягко пожал ее руку. Она не отвечала. Ее лицо залил румянец. Глаза смотрели в сторону. – Неужели я имел несчастье обидеть тебя? – спросил он.

На этот вопрос она ответила чуть слышно:

– Нет.

– Тогда я тебя расстроил?

– Ты заставил меня вспомнить грустные времена.

Больше она ничего не сказала, только попыталась освободить руку. По-прежнему задерживая ее, он поднес ее к губам.

– А я не могу заставить тебя подумать о других временах – о тех, что настанут и будут счастливее? Если ты не в состоянии не думать о прошлом, почему бы не оглянуться на то время, когда я тебя полюбил?

Она только вздохнула в ответ на его вопрос.

– Пощади меня, Генри, – грустно попросила она. – Не говори больше ничего.

Снова румянец залил ее щеки. Ее рука подрагивала в его руке. Она была неотразима: глаза опущены, еле заметно дышит грудь. В ту минуту он отдал бы все на свете, лишь бы заключить ее в объятия и поцеловать. Таинственный ток, перелившийся из его руки в ее руку, вероятно, подсказал ей, что было у него в мыслях. Она освободила руку и прямо взглянула на него. В ее глазах стояли слезы. Она молчала – глаза говорили вместо нее. Без гнева, без раздражения они молили не мучить ее больше в этот день.

– Скажи только, что ты меня простила, – попросил он, поднимаясь с кушетки.

– Да, – ответила она, – простила.

– Я не утратил твоего уважения, Агнес?

– Что ты!

– Ты хочешь, чтобы я ушел сейчас?

Не отвечая, она поднялась и прошла к бюро. Письмо, что ей помешала дописать леди Монтбарри, так и лежало в бюваре. Она посмотрела на письмо, потом на Генри, и на ее лице зажглась улыбка, так восхищавшая всех.

– Пока не уходи, – произнесла она, – у меня есть кое-что сказать. Даже не знаю, какие подобрать выражения. Проще всего было бы, узнай ты это сам. Ты только что говорил о моей одинокой, незащищенной жизни. Да, признаться, это не очень счастливая жизнь, Генри. – Она замолчала, с озадачившим его удовлетворением видя тревогу на его лице. – Знаешь, я раньше тебя пришла к этой мысли, – продолжала она. – Я собираюсь произвести большие перемены в своей жизни, если только твой брат Стивен и его жена ответят согласием. – С этими словами она открыла ящичек стола, достала письмо и передала его Генри.

Он машинально взял его. Смутные опасения, вряд ли понятные ему самому, замкнули его уста. Невозможно, чтобы перемена, о которой она говорила, означала ее намерение выйти замуж, и тем не менее он чувствовал необъяснимое нежелание читать это письмо. Их глаза встретились, она снова улыбнулась.

– Взгляни на адрес, – велела она. – Тебе полагалось бы знать почерк, но, ручаюсь, ты его не знаешь.

Он взглянул на адрес, выведенный кривыми, крупными буквами – явно детской рукой. Тогда он сразу извлек письмо из конверта.

«Дорогая тетя Агнес! Наша гувернантка уходит. Она получила в наследство деньги и собственный дом. Мы ели торт и пили вино за ее здоровье. Вы обещали быть нашей гувернанткой, если нам понадобится другая. Вы нам нужны. Мама пока ничего не знает об этом. Пожалуйста, приезжайте, пока мама не взяла чужую гувернантку.

Любящая Вас Люси, которая пишет это письмо.

Клара и Бланш тоже пытались писать Вам, но они слишком маленькие. Они просто промокали чернила».

– Это моя старшая племянница, – объяснила Агнес удивленно глядящему на нее Генри. – Дети привыкли звать меня тетей, когда я гостила в Ирландии у их матери прошлой осенью. Я была неразлучна с этими тремя девочками – других таких очаровательных детей я не видела. Это правда, что я предложила быть их гувернанткой, если таковая понадобится, когда возвращалась от них в Лондон. Перед твоим приходом я как раз писала их матери и предлагала свои услуги.

– Ты шутишь! – воскликнул Генри.

Агнес передала ему неоконченное письмо. Из того немногого, что там было написано, вполне явствовало, что она всерьез предлагает себя семейству Уэствиков в качестве гувернантки их детей. Генри не находил слов выразить свое изумление.

– Они не поверят, что ты пишешь всерьез, – сказал он.

– Почему? – спокойно спросила Агнес.

– С братом Стивеном вы кузены; с его женой вы старые подруги.

– Тем больше у них оснований доверить мне детей.

– Но ты им ровня, ты не должна этим зарабатывать себе на жизнь. Есть что-то абсурдное в том, что ты будешь у них гувернанткой.

– Да что же тут абсурдного? Дети меня любят, мать меня любит, отец бесконечно выказывает мне дружеское расположение. Я вполне подхожу для этого места, а что касается моего образования, то надо перезабыть все на свете, если я не смогу научить троих детей, старшей из которых всего одиннадцать лет. Ты говоришь, я им ровня. Но разве другие не служат гувернантками, будучи ровней людям, которым они служат? И потом, какая я им ровня? Мне сдается, что твой брат Стивен – ближайший наследник титула. Разве не он станет новым лордом? Не трудись мне отвечать. Не будем спорить, права я или не права, занимая место гувернантки. Подождем, когда это случится. Мне надоело мое одинокое бесполезное существование. Я хочу внести в свою жизнь немного счастья и пользы, хочу жить с людьми, найти свое место среди них. Эти личные соображения я еще не привела в письме. Ты хуже меня знаешь своего брата и невестку, если сомневаешься в их ответе. Полагаю, у них довольно ума и сердца, чтобы сказать мне «да».

Так и не убежденный, Генри смирился.

Он не любил экстравагантных отклонений от привычного распорядка жизни и уж совсем ничего хорошего не ждал от предполагавшейся перемены в жизни Агнес. Поглощенная новыми заботами, она, чего доброго, не так благосклонно будет слушать его, когда в следующий раз он заведет речь о сватовстве. «Одинокое бесполезное существование», на которое она жаловалась, определенно действовало в его пользу. Пока ее сердце было свободно, оно было достижимо; когда же им завладеют его племянницы, его будущее окутается туманом. Он достаточно хорошо знал женщин, чтобы не выказать сейчас эгоистических поползновений. С такой чуткой особой, как Агнес, единственно правильно держаться выжидательной политики. Он пропал, случись ему хоть однажды задеть ее чувства. И сейчас он благоразумно сдержался и переменил тему разговора.

– Письмо моей малышки племянницы, – произнес он, – возымело действие, на которое и не могла рассчитывать кроха. Между прочим, оно напомнило мне дело, ради которого, собственно, я и пришел сегодня.

Агнес взглянула на детские каракули.

– Как же это удалось Люси? – спросила она.

– Гувернантка Люси не единственная счастливица, унаследовавшая деньги, – ответил Генри. – Твоя дорогая нянюшка дома?

– Не хочешь ли ты сказать, что и она получила наследство?

– Она получила сто фунтов. Пошли за ней, Агнес, а я пока покажу письмо.

Он вынул из кармана пачку писем и просматривал их, пока Агнес звонила. Вернувшись, она увидела на столе отпечатанный лист бумаги. Это был проспект, наверху листа значилось: «„Венецианская компания“. Отель „Палас“». Слова «Палас» и «Венецианская» напомнили ей о незваном визите леди Монтбарри.

– Что это? – указала она на бумагу.

Генри оторвался от поисков и бросил взгляд на проспект.

– Очень многообещающее дело, – объявил он. – Большие отели всегда приносят доход, если ими хорошо управлять. Я знаком с будущим управляющим отелем и до такой степени ему доверяю, что стал акционером этой компании.

Ответ не совсем удовлетворил Агнес.

– Но почему отель называется «Палас»? – спросила она.

Генри взглянул на нее и понял причину, по которой она так разволновалась.

– Да-да, – кивнул он. – Это то самое палаццо, что Монтбарри снимал в Венеции. Компания приобрела его, чтобы переделать в отель.

Не проронив ни слова, Агнес отвернулась и села в кресло в глубине комнаты. Генри огорчил ее. Она прекрасно понимала, что младшие сыновья должны пополнять свой доход удачными сделками, однако известный предрассудок мешал одобрить его стремление извлечь выгоду из дома, в котором умер его брат. Не в силах понять этот сентиментальный подход к сугубо деловой проблеме, Генри снова занялся своими бумагами, недоумевая, почему так внезапно переменилась к нему Агнес. Наконец он нашел искомое письмо, и в ту же минуту в комнату вошла няня. Он бросил взгляд на Агнес, ожидая, что та заговорит первой. Но она даже не взглянула на вошедшую. Объяснить старухе, зачем ее вызвали, предстояло Генри.

– Ну что, няня, – сказал он, – вам привалило неожиданное счастье: вы получили в наследство сто фунтов.

Внешне няня не выказала радости. Подождав, пока сообщение о наследстве хорошо обоснуется в ее сознании, она ровным голосом спросила:

– А кто, с вашего позволения, завещал мне эти деньги, мастер Генри?

– Мой покойный брат, лорд Монтбарри.

Впервые проявив интерес к происходящему, Агнес взглянула в его сторону. Генри продолжал:

– По завещанию он оставил определенные суммы пережившим его домочадцам. Вот и письмо его адвоката, дающее вам право требовать с них деньги.

Благодарность принадлежит к редчайшим добродетелям в людях независимо от их общественного положения. В случае с няней о благодарности не могло быть и речи. Ее отношение к человеку, обманувшему и оставившему ее госпожу, было непоколебимо. Его ни в какой степени не изменило свалившееся на нее наследство.

– Интересно, кто это напомнил милорду о его старых домочадцах? – удивилась она. – Сам бы он ни за что про нас не вспомнил.

Природа не терпит однообразия и даже в мягчайших душах держит про запас раздражительность. Редко-редко, но и Агнес могла вспылить. Нянино высказывание о Монтбарри вывело ее из равновесия.

– Если в тебе осталась хоть капля совести, – взорвалась она, – тебе должно быть стыдно за то, что ты только что произнесла! Твоя неблагодарность возмутительна! Я оставляю вас наедине, Генри, вам будет нетрудно договориться. – Прозрачно намекнув тем самым, что он тоже лишился ее расположения, она вышла из комнаты.

Эту резкую отповедь, высказанную в сильнейшем негодовании, няня восприняла, пожалуй, даже с юмором. Когда за Агнес закрылась дверь, этот философ в юбке подмигнула Генри.

– Упрямые они, молодые дамочки, – заявила она. – Даже когда милорд обманул ее, мисс Агнес не позволяла никому вымолвить худого слова о нем. А уж теперь, когда он умер, она и вовсе подобрела к нему. Попробуйте сказать слово против него – тут же взовьется. Упрямство! Держитесь ее, мастер Генри, держитесь ее!

– Похоже, вы на нее не обиделись, – заметил Генри.

– Чтобы я на нее обижалась? – удивилась няня. – Я только рада, когда она злится. Сразу вспоминаю ее маленькой, когда, бывало, приду попрощаться с ней на ночь, а она меня поцелует и скажет: «Няня, это я не нарочно». А что до этих денег, мастер Генри… Будь я моложе, я потратила бы их на обнову и украшения, а сейчас я для этого старовата. Что мне делать с этим наследством, когда получу?

– Отдайте его под проценты, – предложил Генри. – За год будет кое-что набегать.

– Сколько будет набегать? – спросила няня.

– Если вы поместите вашу сотню фунтов в ценные бумаги, то за год это составит от трех до четырех фунтов.

Няня помотала головой:

– Три или четыре фунта в год? Это мне не годится. Мне нужно больше. Послушайте, мастер Генри. Я этими деньгами не дорожу: человека, который мне их оставил, я никогда не любила. Потеряй я их все завтра, я не умру от огорчения. Я и так обеспечена до конца своих дней. Вы, я слышала, играете на бирже. Пристройте вы меня к чему-нибудь выгодному. Рисковать так рисковать! А эти ценные бумаги… – И она щелкнула пальцами, выказывая презрение к трехпроцентной ставке на капитал.

Генри взял со стола проспект компании нового венецианского отеля.

– Занятная вы женщина, – промолвил он. – Вот, отчаянный вы биржевик, вот дело, стоящее риска. Только держите это в секрете от мисс Агнес. Я совершенно не уверен, что она одобрит мое пособничество вам.

Няня вынула очки. «Гарантированный доход шесть процентов, – читала она, – причем у Правления есть все основания думать, что десять и более процентов могут быть со временем выплачены акционерам отеля».

– Пристройте меня сюда, мастер Генри! И всем своим друзьям, где их ни встретите, рекомендуйте этот отель!

Так вслед за расчетливым Генри и няня связала свои материальные интересы с домом, где умер лорд Монтбарри.

Прошло три дня, прежде чем Генри снова пришел к Агнес. На этот раз облачко, набежавшее на их отношения, окончательно развеялось. Она разговаривала с ним еще сердечнее, чем прежде. Она вообще была в приподнятом настроении. На ее письмо миссис Стивен Уэствик ответила уже обратной почтой. Предложение было с радостью принято – с одной-единственной поправкой: ей предстояло погостить у Уэствиков месяц, и, если ей действительно понравится учить детей, она будет и гувернанткой, и тетей, и кузиной – всем сразу, а уедет от них в одном случае – и на этом особо настаивали ее ирландские друзья, – если она выйдет замуж.

– Ты видишь, я была права, – сказала она Генри.

Он по-прежнему не мог поверить.

– Ты действительно едешь? – спросил он.

– На следующей неделе.

– Когда же мы снова увидимся?

– Ты знаешь, что тебя всегда ждут в доме твоего брата. Мы увидимся, когда ты только пожелаешь. – Она протянула ему руку. – Извини, что я уже с тобой прощаюсь: я начинаю собираться.

Прощаясь, Генри хотел ее поцеловать. Она отшатнулась.

– Почему нельзя? Я твой кузен, – сказал он.

– Вот это мне и не нравится, – ответила она.

Генри взглянул на нее и смирился. То, что она запретила воспользоваться правами родственника, было в его глазах добрым знаком. Это было как бы поощрением на роль возлюбленного.

На следующей неделе Агнес выехала из Лондона в Ирландию. Как выяснилось, это не станет конечным пунктом ее путешествия. Поездка в Ирландию была лишь начальной стадией ее окольного пути, который приведет ее в венецианское палаццо.

Часть третья

Глава ХIII

Весной 1861 года Агнес обосновалась в поместье своих друзей, по смерти своего бездетного родственника ставших лордом и леди Монтбарри. Старая няня осталась при ней. В радушном ирландском доме нашлось и ей место, приличное ее годам. Она была совершенно счастлива в новой обстановке, и первые полугодовые дивиденды венецианского отеля она истратила широким жестом на подарки детям.

В начале того же года обе страховые конторы смирились с обстоятельствами и выплатили десять тысяч фунтов. Сразу после этого вдова первого лорда Монтбарри уехала из Англии с бароном Риваром в Соединенные Штаты. Целью барона, как объясняли научные обозреватели газет, было знакомство с новинками экспериментальной химии в великой Американской республике. На расспросы друзей его сестра отвечала, что уезжает с ним, надеясь в новой обстановке найти утешение после постигшей ее тяжелой утраты. Выслушав эту новость от Генри Уэствика, гостившего тогда у брата, Агнес ощутила известного рода облегчение.

– Теперь, когда нас разделяет Атлантический океан, – сказала она, – я наконец отделаюсь от этой ужасной женщины навсегда.

Но не прошло и недели, как случай вновь напомнил Агнес о ней. Вот как это было.

В тот день Генри был вынужден вернуться по делам в Лондон. Утром он в очередной раз приступил к Агнес с предложением руки и сердца, и, как он и ожидал, невольным препятствием на пути к успеху оказались дети. С другой стороны, он заручился надежной поддержкой невестки.

– Имей немного терпения, – сказала ему новоиспеченная леди Монтбарри, – и предоставь мне повернуть влияние детей в нужную сторону. Если ее возможно убедить выслушать тебя, они это сделают.

Обе дамы проводили Генри и еще нескольких уезжавших гостей на станцию, а когда вернулись, слуга доложил, что «некто Ролланд» желает видеть ее светлость.

– Это женщина?

– Да, миледи.

Леди Монтбарри повернулась к Агнес.

– Это та самая «некто», на помощь которой рассчитывал ваш адвокат, когда пытался найти следы пропавшего курьера.

– Неужели та горничная-англичанка, что была у леди Монтбарри в Венеции?

– Дорогая, пожалуйста, не называй моим нынешним именем гадкую вдову Монтбарри. Мы со Стивеном договорились оставить за ней ее иностранный титул, – какой был у нее до замужества. Я – леди Монтбарри, она – графиня. В этом случае не будет никакой путаницы. Миссис Ролланд служила у меня, прежде чем стать горничной графини. Она чрезвычайно положительная особа – с одним-единственным недостатком, из-за которого я ее и отослала. У нее ужасный характер. В людской на нее постоянно жаловались. Ты хочешь ее увидеть?

Агнес изъявила такую готовность, втайне надеясь узнать что-нибудь для жены курьера. Неудавшиеся попытки отыскать пропавшего мужа миссис Феррари восприняла как окончательный приговор. Она намеренно носила траур и на жизнь зарабатывала службой, которую неистощимая на доброту Агнес нашла ей в Лондоне. То, что могла сказать бывшая компаньонка Феррари, давало последний шанс проникнуть в тайну его исчезновения. Возбужденная ожиданиями, Агнес прошла вслед за подругой в комнату, где их ждала миссис Ролланд.

Высокая сухопарая женщина, уже в годах, с запавшими глазами и проседью в волосах, чопорно поднялась со стула и церемонно поклонилась вошедшим. Тотчас был виден человек безупречно положительный, хотя и с обескураживающей внешностью. Большие кустистые брови, важный низкий голос, резкие, независимые манеры и совершенное отсутствие женственной мягкости в фигуре – все в этой замечательной особе являло добродетель в ее наименее привлекательном виде. Знакомясь с ней, люди обычно недоумевали, отчего она не мужчина.

– Как драгоценное здоровье, миссис Ролланд?

– По моим летам, леди. Грех жаловаться.

– Я могу быть вам чем-нибудь полезна?

– Ваша милость окажет мне огромную услугу, если даст отзыв о моей службе у вас. Мне предложили место – ухаживать за больной леди, что поселилась здесь недавно.

– А, да, я слышала. Это миссис Карбери, у нее прелестная племянница. Но вы ведь ушли от меня некоторое время назад, миссис Ролланд. Миссис Карбери, безусловно, рассчитывает получить отзыв с вашего последнего места.

Запавшие глаза миссис Ролланд вспыхнули благородным негодованием. Она закашлялась, отвечая, будто слова «последнее место» костью стали у нее в горле.

– Я объяснила миссис Карбери, миледи, что дамы, у которой я была в услужении последнее время – в присутствии вашей светлости я не могу ее титуловать, – нет в Англии, она уехала в Америку. Миссис Карбери знает, что я ушла от нее по доброй воле, знает – почему, и одобряет мой шаг. Одного слова вашей светлости будет достаточно, чтобы я получила это место.

– Хорошо, миссис Ролланд. Если так, то я не возражаю быть вашим поручителем. Завтра, до двух часов, миссис Карбери застанет меня дома.

– Миссис Карбери нездорова и не выходит из дома. Если ваша светлость не возражает, то навести справки придет ее племянница, мисс Холдейн.

– Я нисколько не возражаю. Приглашение в равной степени распространяется и на прелестную племянницу. Одну минутку, миссис Ролланд! Это мисс Локвуд, кузина моего мужа и моя добрая приятельница. Ей было бы любопытно поговорить с вами о курьере, который был в услужении у лорда Монтбарри в Венеции.

Сдвинув кустистые брови, миссис Ролланд выразила резкое недовольство новой темой разговора.

– Мне неприятно слышать это, миледи, – всего-навсего произнесла она в ответ.

– Возможно, вы не в курсе того, что случилось в Венеции после вашего отъезда, – решилась вступить Агнес. – Феррари скрылся из дворца, и с тех пор о нем ничего не слышно.

Миссис Ролланд закрыла глаза, словно изгоняя призрак пропавшего курьера, недостойный являться приличной даме.

– Я ничему не удивлюсь из того, что мог натворить мистер Феррари, – проговорила она почти басом.

– Вы так резко отзываетесь о нем… – сказала Агнес.

Миссис Ролланд раскрыла глаза.

– Я ни о ком не отзываюсь резко, не имея к тому оснований, – объявила она. – По отношению ко мне, мисс Локвуд, мистер Феррари повел себя так, как не позволял себе ни один мужчина – ни до него, ни после.

– Что же он такое сделал?

С застывшим ужасом в глазах миссис Ролланд отвечала:

– Он позволил себе вольность.

Леди Монтбарри резко отвернулась и, давясь от смеха, прикрыла рот платком.

Мрачно упиваясь растерянностью Агнес, миссис Ролланд продолжала:

– Когда же я потребовала извинений, он заявил, что ему скучно в Венеции и он не знает, как себя занять.

– Боюсь, вы меня не совсем правильно поняли, – сказала Агнес. – Я спрашиваю о Феррари не из собственного интереса. Вы знаете, что он женат?

– Мне жаль его жену, – произнесла миссис Ролланд.

– Она переживает из-за него, – продолжала Агнес.

– Она должна благодарить Бога, что избавилась от него, – вставила миссис Ролланд.

Агнес не давала себя сбить.

– Я знала миссис Феррари еще девочкой, и мне очень хочется помочь ей в этом деле. Там, в Венеции, вы не заметили чего-нибудь такого, что могло бы объяснить странное исчезновение ее мужа? В каких отношениях, например, он был со своими господами?

– С госпожой – в самых приятельских, – ответила миссис Ролланд, – чего уважающий себя слуга-англичанин не должен допускать. Она поощряла его откровенничать о всех его делах – и как у него с женой, и как с деньгами, и все в этом роде, – как будто они были ровня друг другу! Срамота – иначе я это не могу назвать.

– А с господином? – допытывалась Агнес. – Какие у него были отношения с лордом Монтбарри?

– Милорд проводил все время за письменным столом или в постели, – отвечала миссис Ролланд, особо важным голосом выражая уважение к памяти его светлости. – Мистер Феррари получал жалованье в срок, и больше его ничего не волновало. «Если бы я мог себе это позволить, я бы тоже ушел отсюда. Но я не могу себе позволить». Феррари мне это сказал в то утро, когда я уходила из дворца. Я не ответила. После того, что произошло (я вам говорила), я, естественно, не общалась с мистером Феррари.

– И вы так-таки ничего не скажете мне, что могло бы пролить свет на это дело?

– Ничего не скажу, – заявила миссис Ролланд с нескрываемым удовольствием от причиняемой досады.

– Там был еще один представитель семьи, – не отступала Агнес, решив до конца использовать выпавшую возможность. – Барон Ривар.

Миссис Ролланд воздела свои большие руки в порыжевших черных перчатках, протестуя против того, чтобы разбирательство выходило на это имя.

– Разве вам не известно, мисс, что я оставила место, после того как стала свидетельницей…

Агнес прервала ее.

– Я единственно хотела спросить, – заспешила она, – не было ли в словах или поступках барона чего-нибудь такого, что могло объяснить странное поведение Феррари.

– Мне это неизвестно, – сказала миссис Ролланд. – Барон и мистер Феррари были, если позволительно так выразиться, два сапога пара. Оба эти проходимца стоили друг друга. Я справедливый человек, и я приведу вам один пример. Как раз за день до моего ухода, проходя мимо открытой двери, я услышала, как барон сказал: «Феррари, мне нужна тысяча фунтов. Что бы вы сделали ради тысячи фунтов?» Раздался ответ Феррари: «Что угодно, сэр. Только бы не попасться». И оба рассмеялись. Больше я не слышала. Сами делайте вывод, мисс.

Агнес на минуту задумалась. Именно тысячу фунтов прислал миссис Феррари анонимный корреспондент. Не было ли тут связи с разговором между бароном и Феррари? Расспрашивать дальше миссис Ролланд не имело смысла. Хоть сколько-нибудь полезных сведений она не сообщит. Не оставалось ничего другого, как отпустить ее. Итак, еще одна попытка напасть на след пропавшего человека оказалась напрасной.

В тот день обедали в семейном кругу. Из гостей остался только племянник лорда Монтбарри – старший сын его сестры, леди Барвилл. Леди Монтбарри не удержалась и рассказала историю о первом и последнем покушении на добродетель миссис Ролланд, с комическим правдоподобием воспроизводя ее низкий мрачный голос. Когда муж спросил, с какой целью являлось в дом это пугало, она, естественно, упомянула мисс Холдейн и ее предстоящий визит. До того задумчивый и молчаливый Артур Барвилл с необыкновенным жаром вмешался в разговор.

– Мисс Холдейн – самая очаровательная девушка в Ирландии, – сказал он. – Я мельком видел ее вчера у них в саду, когда ехал вдоль ограды. В какое время вы ее ждете? Около двух? Я как будто случайно зайду в гостиную. До смерти хочется, чтобы меня представили.

Его пылкость позабавила Агнес:

– Уж не влюбился ли ты в мисс Холдейн? – шутливо спросила она.

Артур ответил совершенно серьезно:

– Мне не до шуток. Я сегодня целый день проторчал около сада, надеясь снова ее увидеть. Сделать меня счастливейшим или несчастным зависит только от мисс Холдейн.

– Глупый мальчик! Как ты можешь нести такую чушь?

Он, несомненно, нес чушь. Но если бы Агнес знала, что здесь была не одна чушь! Сам того не ведая, он еще на один перегон приблизил ее к Венеции.

Глава XIV

Пока шло лето, переделка венецианского палаццо в современный отель быстро продвигалась к завершению. Было разумно решено не трогать снаружи здание, выходившее фасадом на канал. Зато внутри потребовалось целиком перекроить размеры и расположение помещений. Обширный зал был разгорожен на апартаменты по три-четыре комнаты. На верхних этажах просторные коридоры легко превратились в спаленки для прислуги и приезжих с ограниченными средствами. Нетронутыми оставались лишь основательные полы и потолки. Прекрасно сохранившийся потолок после расчистки, с обновленной позолотой прибавил красоты и торжественности лучшим комнатам отеля. В целости был сохранен интерьер самых крайних помещений здания на первом и втором этажах. Вполне умеренных размеров, прелестно декорированные, эти комнаты по предложению архитектора были оставлены в прежнем виде. Уже потом выяснилось, что именно эти покои занимали лорд Монтбарри (на первом этаже) и барон Ривар (на втором). Комната, в которой умер лорд Монтбарри, по-прежнему оставалась спальней и именовалась теперь «номер 14». Спальня же барона над нею в регистрационной книге значилась «номер 38». После того как освежили роспись на стенах и потолках, а тяжелые дубовые кровати, кресла и столы заменили светлой, легкой, роскошной современной мебелью, обе эти комнаты обещали стать самыми привлекательными и самыми удобными спальнями в отеле. Прекрасные столовые, гостиные, бильярдные, курительные превратили некогда запущенный и бесполезный цокольный этаж в современный дворец. Даже напоминавший каземат подвал с новейшим освещением и вентиляцией словно по волшебству превратился в кухни, в людские, холодильные камеры и винные погреба, заслуженно подтверждавшие репутацию лучшего итальянского отеля, каким он и был семнадцать лет назад.

Из летней Венеции перенесясь в летнюю Ирландию, отметим, что миссис Ролланд получила место сиделки при немощной миссис Карбери и что прелестная мисс Холдейн, подобно Цезарю в юбке, пришла, увидела и победила дом лорда Монтбарри в свой первый же визит.

В похвалах ей дамы не уступали самому Артуру Барвиллу. Лорд Монтбарри утверждал, что он впервые встречает совершенно прелестную женщину, даже не подозревающую, насколько она привлекательна. Старая няня сказала, что она словно сошла с картины, не хватало только золотой рамы для полного впечатления. Со своей стороны, мисс Холдейн вернулась от лорда Монтбарри совершенно очарованная своими новыми знакомыми. В тот же день явился Артур Барвилл с фруктами и цветами для миссис Карбери и наставлением узнать, в состоянии ли та принять утром лорда и леди Монтбарри и мисс Локвуд. Через неделю оба семейства были в самых дружеских отношениях. Прикованная болезнью позвоночника к софе, миссис Карбери лишь с помощью племянницы утоляла одну из немногих оставшихся ей радостей – слушать чтение лучших новейших романов. Узнав об этом, Артур вызвался сменять мисс Холдейн в роли чтеца. У него были золотые руки, он внес некоторые усовершенствования в кушетку миссис Карбери, сделал удобным ее перемещение из спальни в гостиную, чем облегчил ее страдания и скрасил унылую жизнь. Заслуженная благодарность тетки вкупе с бесспорными достоинствами Артура быстро обеспечили ему благосклонность очаровательной племянницы. Разумеется, она знала, что он влюблен в нее, хотя сам он скромно помалкивал на сей счет. Ей труднее было разобраться в своих чувствах. Близко наблюдая молодую пару и к тому же не имея других впечатлений в своем вынужденном одиночестве, больная подметила, как в присутствии Артура мисс Холдейн заметно оживляется, чего за ней никогда не водилось в общении с другими поклонниками. Придя к определенным выводам, миссис Карбери в интересах Артура подвергла их проверке.

– Не представляю, что я буду делать, – сказала она однажды, – когда Артур уедет.

Моментально оторвавшись от рукоделия, мисс Холдейн вскинула на нее глаза.

– Он не собирается уезжать! – воскликнула она.

– Дорогая моя! Он и так гостит у дяди второй месяц. Наверняка родители ждут его домой.

Из этого затруднения мисс Холдейн вышла, высказав предположение, которое могло зародиться только в душевном сумбуре.

– А почему родителям не навестить его у лорда Монтбарри? – спросила она. – Дом сэра Теодора всего в тридцати милях отсюда, а леди Барвилл все-таки сестра лорда Монтбарри. Им нет необходимости соблюдать этикет.

– У них могут быть другие обязательства, – заметила леди Карбери.

– Мы ведь не знаем. Может, ты спросишь Артура?

– Может быть, ты его спросишь?

Мисс Холдейн склонилась над работой. Но тетка уже заметила выражение ее лица, которое выдало ее с головой.

Когда на следующий день пришел Артур, миссис Карбери, воспользовавшись тем, что племянница была в саду, переговорила с ним. Только что пришедший новый роман остался лежать на столике невостребованным. Артур отправился к мисс Холдейн в сад. На следующий день он написал домой письмо, вложив фотографическую карточку мисс Холдейн, и к концу недели сэр Теодор и леди Барвилл прибыли в поместье лорда Монтбарри и могли воочию убедиться, насколько портрет соответствует оригиналу. Сами они поженились молодыми, и, как ни странно, у них не было предубеждения против ранних браков. Проблема возраста, таким образом, была снята, а других препятствий у любви не было. Единственный ребенок, мисс Холдейн имела вполне достаточное состояние. Университетские успехи Артура заслуживали похвалы, но, безусловно, не были столь блестящими, чтобы посчитать катастрофическим его уход. Старший сын сэра Теодора, он мог не беспокоиться о своем будущем. Не было никаких оснований томить любящих ожиданием, как и не было оснований тянуть со свадьбой в сентябре. На время неизбежного заграничного путешествия молодоженов у миссис Карбери согласилась пожить ее сестра. После медового месяца новобрачные должны были вернуться в Ирландию и поселиться в большом и удобном доме миссис Карбери.

Обо всем этом было договорено уже в начале августа. Примерно в это же время завершились переделочные работы в Венеции. Проветривались комнаты, заполнялись погреба, управляющий подбирал армию опытных слуг, и на всю Европу было объявлено, что отель открывается в октябре.

Глава XV

Из письма мисс Агнес Локвуд миссис Феррари.

«Я обещала тебе, дорогая Эмили, представить отчет о свадьбе мистера Артура Барвилла и мисс Холдейн. Она имела место десять дней назад. Однако в отсутствие хозяев на меня свалилось столько дел, что я только сегодня выбралась написать тебе.

Учитывая болезненное состояние тетушки мисс Холдейн, на свадьбу пригласили только родственников с обеих сторон. От семейства Монтбарри, кроме самих лорда и леди Монтбарри, присутствовали сэр Теодор и леди Барвилл, миссис Норбери (ты, может быть, помнишь: это вторая сестра его светлости), мистер Фрэнсис и мистер Генри Уэствики. Трое девочек и я были подружками невесты. К нам присоединились еще две барышни – кузины невесты, очень милые девушки. На нас были белые платья, отделанные зеленым – в честь Ирландии; у каждой на руке был красивый золотой браслет – подарок жениха. Добавь к перечисленным старших членов семьи миссис Карбери и старых слуг из обоих домов, за дальним концом стола возглашавших здравицы молодоженам, и ты будешь иметь полный список гостей, вкушавших свадебное угощение.

Погода была великолепная, служба прошла прекрасно, с музыкой. Нет слов, как прелестно выглядела и держалась невеста. За обедом мы много веселились, в целом было сказано много хороших слов. Последним, уже под самый конец, всех затмив, произнес спич мистер Генри Уэствик. Он высказал счастливую мысль, которая внесет неожиданные перемены в мою жизнь.

Насколько помню, он закончил такими словами: „Мы едины в одном чувстве: жаль, что приближается час расставания, и хорошо бы встретиться снова. Так почему нам не встретиться снова? Сейчас осень, многие из нас разъезжаются на отдых. Если у вас нет других планов, может быть, мы присоединимся к нашим юным друзьям в конце их свадебного путешествия и повторим это восхитительное дружеское застолье, еще раз отпраздновав их медовый месяц? Сейчас молодые едут в Германию и Тироль, а потом в Италию. Я предлагаю предоставить их самим себе на целый месяц, а в конце его всем съехаться на севере Италии – в Венеции, например“.

Это предложение было встречено шумными рукоплесканиями, по милости моей драгоценной нянюшки сменившимися хохотом. В ту самую минуту, когда мистер Уэствик произнес слово „Венеция“, она вскочила на своем конце стола и во весь голос крикнула: „Езжайте в наш отель, леди и джентльмены! Мы уже имеем шесть процентов на свой капитал, а если вы там все соберетесь и раскошелитесь, то тут же положим себе в карман все десять! Спросите мастера Генри!“

Столь бесцеремонно призванный к ответу мистер Уэствик вынужден был объяснить, что к нему обращаются как к акционеру новой венецианской компании и что он от имени няни вложил в дело небольшую сумму денег (весьма неосмотрительный поступок, на мой взгляд). Присутствовавшие, развеселившись, провозгласили новый тост: „За успех няниного отеля! За быстрый рост дивидендов!“

Когда пришло время всерьез обсудить встречу в Венеции, выявились сложности, поскольку многие гости уже приняли другие приглашения на осень. Из родственников миссис Карбери лишь двое оказались свободны и могли прибыть на встречу. В нашем семействе вольных птиц обнаружилось больше. Мистер Генри Уэствик решил ехать в Венецию раньше всех, чтобы убедиться в готовности нового отеля к открытию. Миссис Норбери и мистер Фрэнсис Уэствик вызвались сопровождать его, а после уговоров пошли на уступки лорд и леди Монтбарри. На Венецию его светлость не мог выкроить времени, но решил с леди Монтбарри проводить до Парижа миссис Норбери и мистера Фрэнсиса Уэствика. Пять дней назад они уехали в Лондон, где встретятся со своими попутчиками, а меня оставили тут опекать всю ненаглядную троицу. Конечно, дети умоляли папу и маму взять их с собой; однако было сочтено за лучшее не прерывать учебы и не подвергать их утомительной дороге – обе младшие совсем крохи.

Сегодня утром я получила из Кельна очаровательное письмо от наших новобрачных. Ты не представляешь, как скромно и мило заверяют они меня в своем счастье. В Ирландии говорят: есть люди, которым повезло родиться, – и Артур Барвилл, я думаю, из таких.

Надеюсь услышать от тебя добрые вести о здоровье и настроении и что служба тебе по-прежнему нравится.

Твой верный друг А. Л.».

Агнес только-только закончила и отдала письмо, как в комнату вошла ее старшая ученица и сообщила поразительную новость: из Парижа вернулся слуга, взятый лордом Монтбарри в дорогу. Тревожась, не случилось ли беды, она выбежала в вестибюль. Ее лицо раньше слов выразило, как она перепугана.

– Ничего страшного, мисс! – поспешил заверить ее слуга. – Милорд и миледи предаются веселью в Париже. Им только хочется, чтобы вы и барышни были с ними. – С этими удивительными словами он передал Агнес письмо от леди Монтбарри.

«Дорогая моя Агнес, – читала она, – восхитительная перемена обстановки – не забывай, что последний раз я была на континенте шесть лет назад, – так вскружила мне голову, что я употребила все свои чары, чтобы уломать лорда Монтбарри поехать в Венецию. И, коротко говоря, я в этом преуспела. Чтобы не упустить почту в Англию, он сейчас отправился к себе в комнату писать оправдательные письма. Желаю тебе такого же хорошего мужа, моя дорогая, когда приспеет твое время! Пока же для полного счастья мне не хватает тебя и драгоценных малюток. Монтбарри без них тоже плохо, хотя он не хочет в этом признаться. Все это не сулит тебе больших хлопот. Доставивший тебе эти торопливые строки Луис позаботится о вас в пути до Парижа. Поцелуй за меня детей тысячу раз – а учеба подождет! Немедля собирай вещи, дорогая, а я тебя за это полюблю еще больше.

Твой любящий друг Адела Монтбарри».

Агнес сложила письмо и, взбудораженная нахлынувшими эмоциями, пошла остыть к себе в комнату. Первоначальный восторг при мысли увидеть Венецию постепенно сменился гораздо менее приятными чувствами. Когда к ней вернулись обычные самообладание и хладнокровие, она с неудовольствием вспомнила прощальные слова вдовы Монтбарри: «Мы еще встретимся – в Англии или в Венеции, где умер мой муж, – и встретимся в последний раз».

В конце концов это всего лишь совпадение, что именно после этих слов ход событий неожиданно увлекал Агнес в Венецию. Точно ли, что эта зловещая прорицательница еще в Америке и между ними тысячи и тысячи миль? А может, ход событий и ее влечет сейчас в Венецию? Агнес вскочила с кресла, устыдившись, что хоть на минуту поддалась суеверию, внушившему ей эти мысли.

Она позвонила, послала за своими подопечными и объявила домашним о скором отъезде. Шумный восторг детей, лихорадка быстрых сборов придали ей новые силы. Как они того и заслуживали, она брезгливо отринула нелепые опасения. Она работала неистово, как могут работать только женщины, отдающиеся делу всем сердцем. В тот же день путешественники добрались до Дублина и сразу сели на корабль, отплывавший в Англию. А через два дня они были в Париже с лордом и леди Монтбарри, которые радостно заключили дочерей и Агнес в свои объятия.

Часть четвертая

Глава XVI

Было двадцатое сентября, когда Агнес с детьми приехали в Париж. А миссис Норбери и ее брат Фрэнсис уже начали свое итальянское путешествие – по меньшей мере за три недели до того, как вновь открывшийся модный отель примет приезжающих.

Виновником этого заблаговременного отъезда являлся Фрэнсис Уэствик. Подобно своему младшему брату Генри, он упрочил свое финансовое положение благодаря собственной энергии и смекалке – с той лишь разницей, что действовал он в области искусства. Сначала он зарабатывал деньги, выпуская еженедельную газету, потом вложил доход в один лондонский театр. Это прекрасно поставленное дело пользовалось у публики твердой и великодушной поддержкой. Раздумывая, чем привлечь театралов в наступающем зимнем сезоне, Фрэнсис решил встряхнуть пресыщенных балетоманов зрелищем собственного изобретения, где танец сочетался бы с драматическим действием. Соответственно сейчас он был занят поисками лучшей танцовщицы, какая только могла обретаться на континенте, с обязательным условием, чтобы та была привлекательна. Прослышав от своих зарубежных корреспондентов, что в Милане и Флоренции блеснули две дебютантки, он пожелал непременно посетить оба города и составить собственное мнение о достоинствах обеих танцовщиц, после чего присоединиться к новобрачным в Венеции. У его вдовой сестры были друзья во Флоренции, ей хотелось их увидеть, и она с готовностью составила ему компанию. В ожидании дня, на который был назначен семейный сбор в Венеции, Монтбарри оставались в Париже. Во французской столице их и нашел Генри проездом из Лондона на открытие нового отеля.

Вопреки советам леди Монтбарри, он воспользовался встречей с Агнес, чтобы возобновить свои домогательства. Трудно было выбрать менее удачное время для выяснения отношений. Ни сама она, ни окружающие не могли этого понять, но парижские увеселения подействовали на Агнес угнетающе. Она не жаловалась на нездоровье; она охотно отдавалась калейдоскопу развлечений, какие предлагает иностранцам выдумка этого самого бойкого народа на свете, но ничто не встряхнуло ее, ей было скучно и утомительно все это. В таком душевном и физическом состоянии неуместные речи Генри не только не встретили благожелательного отклика, но и просто переполнили чашу терпения: она откровенно и наотрез отказалась слушать его.

– Зачем ты напоминаешь мне о том, что я перестрадала? – раздраженно спросила она. – Неужели ты не видишь, что это оставило след во мне на всю жизнь?

– Я полагал, что кое-что уже знаю о женщинах, – исповедался он леди Монтбарри, ища утешения. – Но Агнес – совершенная загадка. Прошел год после смерти Монтбарри, а она остается верной его памяти, словно он умер, храня верность ей самой, – она по-прежнему переживает потерю его, как никто из нас.

– Вернее ее не было женщины на земле, – ответила леди Монтбарри. – Помни об этом, и ты ее поймешь. Разве может такая женщина, как Агнес, отдать свое сердце или охладеть, сообразуясь с обстоятельствами? Если человек оказался недостоин ее, перестал ли он быть ее избранником? Вернейший и лучший его друг при жизни, хотя он этого и не заслужил, она, естественно, остается вернейшим и лучшим другом его памяти. Если ты ее действительно любишь – жди; доверься двум своим лучшим друзьям – мне и времени. Вот мой совет, и ты еще убедишься, что лучшего я не могла бы тебе дать. Завтра же отправляйся в Венецию, а когда будешь прощаться с Агнес, найди теплые слова, словно ничего не случилось.

Генри мудро последовал ее совету. Прекрасно понимая его состояние, Агнес со своей стороны попрощалась с ним тепло и сердечно. Когда он уже от двери бросил на нее последний взгляд, она, пряча лицо, поспешно отвернулась. Был ли то добрый знак? Спускаясь с ним по лестнице, леди Монтбарри сказала:

– Конечно, это добрый знак. Напиши нам, когда будешь в Венеции. Мы дождемся здесь письма от Артура и его жены, чтобы знать, когда ехать в Италию.

Прошла неделя, но писем от Генри не было. Миновало еще несколько ней, и пришла телеграмма. Отправленная из Милана, а не из Венеции, она содержала странное сообщение: «Выбыл из отеля. Вернусь к приезду Артура с женой. Временный адрес: Алберго, Реале, Милан».

При том, что Венецию он предпочитал всем прочим европейским городам и к тому же предполагал быть на месте, когда съедутся родственники, – какая неожиданность могла вынудить Генри переменить свои планы? И почему такой скупой текст, без всяких объяснений? Пусть наш рассказ нагонит его и в самой Венеции отыщет ответы на эти вопросы.

Глава XVII

Делая ставку в основном на английских и американских путешественников, отель «Палас» отмечал свое открытие, как водится, грандиозным банкетом и нескончаемыми бравурными речами.

Задержавшись в пути, Генри Уэствик объявился, когда гости уже перешли к кофе и сигарам. Обозревая великолепие гостиных и особо отмечая искусное сочетание удобства и роскоши в спальнях, он был готов разделить оптимизм старой няни относительно десятипроцентных дивидендов. Начало, во всяком случае, обнадеживало. Повсеместная реклама пробудила такой интерес к этому предприятию, что в первую же ночь были заняты все номера. Генри смог получить лишь комнатушку на верхнем этаже – и то благодаря счастливому случаю: не приехал джентльмен, письмом заказавший ее. Генри это вполне устроило, и он уже шел ложиться спать, когда внезапно другой случай отвел ему иной ночлег, поместив в лучшие условия.

Поднимаясь из цоколя к себе наверх, Генри вдруг услышал рассерженный голос (он различил в нем новоанглийский акцент), обличавший грубейшее издевательство, какое только можно сотворить над гражданином Соединенных Штатов, а именно предложить ему ночевать в комнате без газовой горелки.

Вообще американцы не только самый покладистый народ на свете: они еще при определенных условиях и самый терпеливый и уравновешенный народ. Но они тоже люди, и отживший обычай спальной свечи кладет предел американскому долготерпению. Путешествующий американец, о котором идет речь, отказывался верить тому, что его спальня может считаться таковой без газового рожка. Указывая на стены и потолок, управляющий обратил его внимание на прекрасные старые росписи, подновленные, со свежей позолотой, и объяснил, что газовая лампа непременно все зачадит уже через несколько месяцев. Путешественник отвечал, что это возможная вещь, но росписи ему без надобности. Он привык к спальне с газом, он хочет спальню с газом, и он намерен ее получить. Уступчивый управляющий согласился поспрашивать на верхнем этаже, где условия похуже, но освещение газовое, не согласится ли какой-нибудь джентльмен поменяться номерами. Генри, слышавший это, был вовсе не прочь обменять маленькую спальню на большую и вызвался быть этим добровольцем. Замечательный американец тут же пожал ему руку.

– Вы культурный человек, сэр, – сказал он, – и вам эта роспись в самый раз.

Входя в номер, Генри поднял глаза на табличку. Там стояла цифра «14».

Усталый и сонный, он предвкушал хороший ночной отдых. Имея абсолютно здоровые нервы, он отлично спал и дома, и на новом месте. Однако без сколько-нибудь внятной причины его ожидания не оправдались. Роскошная постель, хорошо проветренная комната, восхитительная тишь венецианской ночи – все располагало ко сну. А он не сомкнул глаз. Невыразимая тоска и тревога не покидали его ни ночью, ни на рассвете. Как только отель подал признаки жизни, он спустился в столовую и заказал завтрак. Когда принесли еду, он обнаружил в себе еще одну необъяснимую перемену. У него абсолютно отсутствовал аппетит. Прекрасный омлет, отличные отбивные он вернул, даже не попробовав, – а ведь он никогда не жаловался на отсутствие аппетита, и что только не усваивало его пищеварение!

День был ясный, погожий. Он заказал гондолу и отправился в Лидо.

В открытой ветрам лагуне он почувствовал себя другим человеком. Еще десять минут назад он был в отеле, а сейчас уже крепко спал в гондоле. Проснувшись, когда они причаливали к берегу, он пересек Лидо и с удовольствием искупался в Адриатике. В те дни на острове был всего один плохонький ресторан; однако к этому времени его аппетит разыгрался не на шутку и, как отъявленный голодающий, он съел все, что ему подали. Вспоминая, как в отеле он отказался даже попробовать свой прекрасный завтрак, он не мог этому поверить.

В Венеции он провел остаток дня в картинных галереях и соборах. К шести часам, когда гондола доставила его в отель, он нагулял себе хороший аппетит и, встретив дорожных знакомых, договорился с ними пообедать за табльдотом.

Обед заслужил высшую похвалу у всех постояльцев, кроме Генри. К его изумлению, едва он сел за стол, аппетит мгновенно и таинственно пропал. Он выпил немного вина, но так ничего и не съел.

– Что с вами творится? – спрашивали знакомые.

Он честно отвечал:

– Я знаю это не больше вас.

С наступлением ночи он подвергнул новому испытанию свою удобную и красивую спальню. Результат был тот же, что и в первый раз. Снова им овладели безысходная тоска и тревога. Снова он провел бессонную ночь. И опять, когда он сел завтракать, он не испытывал ни малейшего аппетита.

Что новый отель действует на человека столь необычным образом, нельзя было обойти молчанием. Генри обмолвился об этом друзьям в холле, а управляющий услышал. Этот человек, естественно, болел за свой отель, и его задело, что на 14-й номер ложится пятно. Он пригласил присутствующих самим рассудить, насколько спальня мистера Уэствика виновна в его бессоннице; он особо побуждал возглавить расследование седоголового джентльмена, которого пригласил на завтрак некий английский гость.

– Это доктор Бруно, наш первый врач в Венеции, – объяснил он окружающим. – Пусть он разберется, оказывает комната мистера Уэствика какое-нибудь вредное влияние на самочувствие или нет.

В номере 14 доктор огляделся с явным интересом, который не укрылся от присутствующих.

– Последний раз я был в этой комнате, – сказал он, – в связи с грустным событием. Тогда еще это было палаццо, а не отель. Меня вызвали к английскому дворянину, который тут умер.

Кто-то поинтересовался, как звали этого дворянина. Совершено не подозревая, что он говорит в присутствии брата покойного, доктор Бруно ответил:

– Лорд Монтбарри.

Генри молча выскользнул из комнаты.

Он ни в коем случае не был суеверным человеком. И тем не менее нежелание оставаться в отеле завладело всем его существом. Он решил уехать из Венеции. Просить другую комнату – значило оскорбить управляющего. Переехать в другой отель – значило ставить под удар дело, в успехе которого он был кровно заинтересован. Артуру Барвиллу, когда тот приедет в Венецию, он оставил записку, в которой сообщал, что уехал на озера и что одной строчки по адресу его миланского отеля будет достаточно, чтобы вызвать его обратно. После этого он сел в дневной поезд на Падую, а потом с аппетитом обедал и ночью спал без задних ног.

На следующий день, возвращаясь к себе в Англию, в отель прибыли некий джентльмен с супругой, не имевшие никакого отношения к семейству Монтбарри, и заняли 14-й номер.

Тревожась о том, что на его лучшую спальню легло пятно, управляющий не преминул спросить путешественников наутро, как они нашли свою комнату. Они предоставили ему самому судить об этом, задержавшись в Венеции на лишний день, чтобы еще насладиться прекрасными условиями, которые им предлагал новый отель.

– Мы не видели ничего подобного в Италии, – сказали они. – Будьте уверены, мы порекомендуем вас всем нашим друзьям.

Когда 14-й номер снова освободился, его увидела английская дама, явившаяся в отель с горничной, и сразу же заняла.

Это была миссис Норбери. Фрэнсис Уэствик занимался переманиванием в свой театр новой танцовщицы из Ла Скала, и миссис Норбери оставила его в Милане. Не имея опровергающих сведений, она полагала, что Артур Барвилл с женой уже приехали в Венецию. Ей интереснее было повидаться с молодоженами, чем дожидаться завершения долгого и трудного торга с танцовщицей; она обязалась передать извинения от имени брата, если театральные дела вынудят его задержаться и он не поспеет к празднованию медового месяца.

На миссис Норбери 14-й номер подействовал совершенно иначе, чем на ее брата Генри.

Как всегда быстро заснув, она погрузилась в вереницу кошмаров; главным действующим лицом неизменно был ее покойный брат, первый лорд Монтбарри. То его морили голодом в смрадной темнице; то за ним гнались убийцы и, догнав, закалывали ножами; то он тонул в темных пучинах; то лежал в постели, и его пожирал огонь; то какая-то призрачная фигура соблазняла его глотком воды, и он умирал от яда. Повторяемость этих ужасных видений так подействовала на нее, что она поднялась с рассветом и уже не решалась лечь в постель. Еще в детстве было замечено, что из всей семьи она одна хорошо относилась к Монтбарри. Ее сестра и братья постоянно ссорились с ним. Даже мать признавалась, что старшего сына она любит меньше других детей. Женщина впечатлительная и не из пугливых, миссис Норбери сидела у окна, за которым вставало солнце, и содрогалась от ужаса, вспоминая ночные видения.

Когда в обычное время появилась горничная и испугалась ее вида, она сказала первое, что пришло ей в голову. Горничная отличалась суеверием, и было бы крайне неблагоразумно сообщить ей правду. Миссис Норбери просто объяснила, что кровать ей не по вкусу, – она велика для нее. Дома она привыкла спать на узкой постели, и горничная это знала. Когда позже об этом неудобстве узнал управляющий, он огорчился, что может предложить даме только еще одну спальню на выбор, а именно номер 38-й, располагавшийся прямо у нее над головой. Миссис Норбери согласилась переменить комнаты. Теперь ей предстояло провести вторую ночь в покоях, которые прежде занимал в палаццо барон Ривар.

Она опять быстро заснула, и снова, как в первую ночь, ее принялись терзать, сменяя друг друга, страшные видения. На этот раз разгулявшиеся нервы не выдержали новой пытки. Она накинула халат и среди ночи выбежала из комнаты. Всполошенный хлопнувшей дверью швейцар видел, как она стремглав сбегает по лестнице, не зная к кому кинуться. Не переставая удивляться пресловутым английским чудачествам, швейцар справился в книге и повел даму наверх, в комнату ее горничной. Та не спала и, что самое удивительное, даже не раздевалась. Она совершенно спокойно восприняла приход госпожи. Когда они остались наедине и миссис Норбери была вынуждена посвятить горничную в свою тайну, последовал очень странный ответ.

– За ужином в людской я расспрашивала о нашем отеле, – сказала горничная. – Лакей проживающего тут джентльмена слышал, что последним обитателем палаццо, пока его не переделали в отель, был покойный лорд Монтбарри. Прошлую ночь вы спали как раз в той комнате, где он умер. Ваша сегодняшняя комната прямо над ней. Я не говорила, чтобы не напугать вас. Сама я, как видите, сижу со светом и читаю Библию. Сдается мне, никто из вашей семьи не будет иметь покоя под этой крышей.

– Что вы имеете в виду?

– Извольте, я объясню, мадам. Когда здесь был мистер Генри Уэствик (это мне тоже лакей рассказал), он, как и вы, занимал комнату, где умер его брат (не зная об этом, конечно). Так он две ночи не смыкал глаз. Без всякой причины (лакей слышал, Генри Уэствик сам это говорил джентльменам в столовой) он просто не мог спать; он тосковал и не находил себе места. А днем ему кусок в горло не шел в этом доме. Можете смеяться надо мной, мадам, но у слуг тоже есть свои соображения. Вот и я думаю: мы ничего не знаем, но что-то стряслось с милордом, когда он умирал тут. И его дух мыкается и страдает, пока не поведает об этом. А родственники чувствуют, что он близко. Им еще доведется его увидеть. Умоляю вас, не оставайтесь в этом страшном доме! Сама бы я ни за что не задержалась тут еще на ночь, хоть вы меня озолотите.

На этот счет миссис Норбери сразу ее успокоила.

– Я не разделяю ваших мыслей, – строго произнесла она, – но о случившемся нужно уведомить брата. Мы возвращаемся в Милан.

Проведя еще несколько часов в вынужденном ожидании, они уехали с первым же утренним поездом.

До отъезда горничная успела по секрету шепнуть лакею о своем разговоре с госпожой. Лакей, в свою очередь, поделился новостью с друзьями. Передаваемый из уст в уста рассказ дошел до управляющего. Тот сразу смекнул, что репутация отеля под угрозой, если не удастся каким-либо образом обелить комнату номер 14. Отлично знавшие отечественное сословие пэров путешественники-англичане объяснили ему, что Генри Уэствик и миссис Норбери далеко не единственные представители семейства Монтбарри. Любопытствуя, в отель могут нагрянуть и другие родственники, прослышав о случившемся. Сообразительность подсказала управляющему, как ввести их в заблуждение. На привинченных к дверям белых фарфоровых пластинах номера комнат были выписаны синей эмалевой краской. Он заказал пластину с номером 13-А и, пока ее готовили, в опустевший номер никого не селил. Потом комната получила новый номер, а освободившаяся пластина с номером 14 перекочевала на дверь его собственной комнаты на втором этаже, которая не предназначалась для постояльцев, следовательно, им был безразличен ее номер. Благодаря этой хитрости номер 14-й как спальня раз и навсегда исчез из всех книг.

Под страхом увольнения наказав слугам не проболтаться приезжающим о перемененных номерах, управляющий утешил себя мыслью, что свой долг перед хозяевами он выполнил. «Теперь, – думал он с простительным торжеством, – пусть хоть вся семья приезжает сюда! Концов они тут не найдут».

Глава XVIII

Уже к концу недели «семья» напомнила о себе управляющему. Из Милана пришла телеграмма, извещавшая, что на следующий день в Венецию приезжает мистер Фрэнсис Уэствик и что он будет признателен, если для него придержат номер 14-й на первом этаже при условии, что тот окажется свободным.

Управляющий серьезно задумался, прежде чем распорядиться насчет вселения нового гостя.

Перенумерованную комнату уже отдали французскому джентльмену. Она будет занята, когда приедет мистер Фрэнсис Уэствик, но уже на следующий день освободится. Так, может, ее действительно приберечь для мистера Фрэнсиса? И когда, ничего не подозревая, он благополучно переночует в номере 13-А, наутро спросить его при свидетелях, как ему спалось. Если о комнате снова пойдут худые толки, его ответ восстановит справедливость, поскольку будет исходить от представителя той самой семьи, которая впервые опорочила номер 14-й. Немного поразмышляв, управляющий решил рискнуть и распорядился, чтобы 13-А оставили за мистером Фрэнсисом Уэствиком.

Тот приехал в наилучшем расположении духа. Он подписал контракт с самой известной итальянской танцовщицей, перепоручил миссис Норбери заботам своего брата Генри, уже съехавшегося с ними в Милане, и теперь имел полную возможность доставить себе развлечение, всесторонне расследуя необычайное действие нового отеля на своих родственников. Когда брат с сестрой поведали ему о своих испытаниях, он тотчас заявил, что поедет в Венецию исключительно ради собственного театра. Сообщенные ему обстоятельства сулили самую настоящую драму с привидениями. В вагоне он даже придумал название: «Отель с привидениями». Напечатайте это красными шестифутовыми буквами на черном фоне да расклейте афиши по всему Лондону – и, будьте уверены, возбужденная публика валом повалит в театр.

Несмотря на самый любезный прием, оказанный ему управляющим, в отеле Фрэнсиса ждало разочарование.

– Тут какая-то ошибка, сэр. Никакого номера 14 на первом этаже нет. Комната с этим номером находится на втором этаже, и со дня открытия отеля ее занимаю я сам. Возможно, вы имеете в виду номер 13-А? Это на первом этаже. Он будет к вашим услугам завтра, прекрасная комната. А пока мы сделаем все, чтобы обеспечить вам сегодняшний ночлег.

Мало кто так же неспособен держаться хорошего мнения о ближнем, как преуспевающий хозяин театра. Про себя Фрэнсис записал управляющего в мошенники, а разговор о нумерации комнат счел враньем.

В тот день он обедал в ресторане один, до табльдота, имея ясную цель: расспросить официанта без посторонних. Из ответов выяснилось, что номер 13-А располагается там же, где по описаниям брата и сестры находился номер 14. Потом он спросил список постояльцев. Обнаружилось, что занимавший номер 13-А французский джентльмен – владелец парижского театра, которого он лично знал. Он сейчас в отеле? Он отсутствовал, но предупредил, что обязательно вернется к табльдоту. Фрэнсис пришел в столовую к концу табльдота, и парижский коллега встретил его буквально с распростертыми объятиями.

– Приходите ко мне выкурить сигару, – предложил сердечный француз. – Мне интересно, в самом ли деле вы ангажировали эту итальянку.

Фрэнсису сама собой представилась возможность сравнить интерьер комнаты с ее описанием, слышанным в Милане.

Уже подходя к двери, француз вдруг вспомнил о своем попутчике.

– Со мной тут декоратор, – сообщил он, – собирает материал. Прекрасный парень, он будет признателен, если мы его позовем. Я велю швейцару направить его к нам, когда он появится. – Он передал ключ от комнаты Фрэнсису. – Вернусь через минуту. Это в конце коридора – номер 13-А.

Фрэнсис один вошел в комнату. Вот она, роспись на стенах и потолке, о которой он столько наслышан! Он уяснил это себе с первого взгляда, и в ту же минуту случилась такая мерзость, что он мог теперь заниматься только своими ощущениями.

Он внезапно почувствовал, как комната наполнилась непонятно откуда взявшимся зловонием, гаже которого он в жизни своей не знал. В его состав, если такое вероятно, входили два вполне различимых запаха: слабый малоприятный душок, замешанный на тошнотворном смраде. Не в силах вынести эту отраву, Фрэнсис распахнул окно и высунул голову наружу.

С сигарой во рту вернулся его французский коллега. При виде открытого окна, страшнее чего не могут представить себе его соотечественники, он отпрянул в смятении.

– Вы, англичане, совершенно помешаны на чистом воздухе! – вскричал он. – Мы же насмерть простудимся.

Фрэнсис обернулся и изумленно уставился на него.

– Как?! Вы не чувствуете, какой в комнате запах? – спросил он.

– Запах? – повторил собрат по искусству. – Я чувствую запах своей хорошей сигары. Угощайтесь! И, ради бога, закройте окно.

Помотав головой, Фрэнсис отказался от сигары.

– Извините меня, – сказал он. – Закройте окно сами, когда я уйду. У меня темно в глазах и кружится голова – мне лучше выйти.

Он прикрыл нос и рот платком и направился к двери. Француз шел за ним в полной растерянности, упуская случай закрыть окно.

– Неужели это так противно? – спросил он, недоумевающе выкатив глаза.

– Чудовищно! – глухо пробурчал Фрэнсис из-под платка. – Ничего подобного я не ощущал за всю свою жизнь.

В дверь постучали. Вошел декоратор. Его хозяин сразу поинтересовался, какой запах он чувствует.

– Запах вашей сигары. Восхитительный! Дайте попробовать!

– Погодите, а кроме сигары, вы ничего не ощущаете? Ничего гадкого, мерзкого, вонючего, удушающего, неописуемого, небывалого?

Столь темпераментная речь озадачила декоратора.

– Воздух как воздух, – произнес он, – чистый и свежий.

Он с удивлением, даже с оторопью воззрился на Фрэнсиса Уэствика, с нескрываемым отвращением смотревшего из коридора в комнату.

Приблизившись, парижский коллега внимательно и тревожно вгляделся в него.

– Послушайте, мой друг, нас двое, и у нас такие же носы, как у вас, однако мы ничего не чувствуем. Если вам угодно еще доказательство, то вот еще носы. – Он показал на пару английских девчушек, игравших в коридоре. – Дверь у меня открыта, а запах, вы знаете, распространяется быстро. Сейчас я допрошу эти невинные носы на языке вашего унылого острова. Душеньки, вы чувствуете какой-нибудь ужасный запах?

Дети рассмеялись и решительно ответили:

– Нет!

– Дорогой Уэствик, – продолжал тот по-французски, – вывод, очевидно, ясен? Что-то скверное, очень скверное происходит с вашим собственным носом. Я рекомендую обратиться к врачу.

Подав этот совет, он вернулся в комнату и с возгласом облегчения закрыл окно. Фрэнсис вышел из отеля и улочками направился на площадь Святого Марка. Вечерний ветерок взбодрил его. Он наконец-то раскурил сигару и стал спокойно размышлять о происшедшем.

Глава XIX

Сторонясь толчеи под колоннадами, Фрэнсис мерил державное пространство площади, залитой светом поднимавшейся луны. Он был, не ведая о том, законченным материалистом. Странное действие, которое произвела на него комната, до этого столь же странно подействовавшая на других близких его покойного брата, не очень обескуражило эту чувствительную натуру. «Возможно, – размышлял он, – я в большей степени фантазер, чем полагал, и воображение сыграло со мной скверную шутку. А может, прав мой друг и со мной что-то неладно? Я определенно не чувствую себя больным, но иногда это ни о чем не свидетельствует. Ночевать в этой мерзкой комнате мне, слава богу, не надо, а утром увидим, показываться врачу или нет. И не похоже, чтобы отель подсказал мне сюжет пьесы. Смердящий невидимый призрак – это, безусловно, свежая мысль. Однако она с изъяном. Возьмись я осуществить это на сцене, я выкурю из зала всю публику».

Завершив свои здравые суждения этим остроумным выводом, он заметил, что его самым внимательным образом разглядывает некая дама, одетая во все темное.

– Если не ошибаюсь, мистер Уэствик? – спросила дама, когда он ответно взглянул на нее.

– Да, это мое имя, мадам. А с кем, простите, имею честь говорить?

– Мы с вами виделись всего один раз, – сказала она, уходя от ответа. – Ваш покойный брат знакомил меня с вашим семейством. Интересно, вспомните ли вы мои большие темные глаза и страшный облик? – Она подняла вуаль и подставила лицо лунному свету.

Фрэнсис тотчас узнал эту единственную в своем роде женщину, вызывавшую в нем самое неприязненное чувство: вдова его брата, первого лорда Монтбарри. Он помрачнел. Намучившись на репетициях со строптивыми актрисами, он приучил себя грубить женщинам, которые ему неприятны.

– Я вас помню, – заявил он. – Я думал, вы в Америке.

Она оставила без внимания его нелюбезное обращение и, когда, приподняв шляпу, он собрался уходить, просто задержала его.

– Походите со мной несколько минут, – невозмутимо произнесла она. – Мне нужно кое-что сказать вам.

Он показал на сигару:

– Я курю.

– Я не возражаю.

Оставалось либо грубить дальше, либо покориться. Он покорился, кое-как соблюдая приличия.

– Ну? – нахмурился он. – Что вы хотите мне сообщить?

– Сейчас услышите, мистер Уэствик. Но сначала скажу, в каком я положении. Я одна на белом свете. К потере мужа теперь добавилась другая утрата: в Америке погиб мой брат, барон Ривар.

Фрэнсису были хорошо известны и репутация барона, и сомнительность, по слухам, его родства с графиней.

– Пристрелили в игорном доме? – бесцеремонно спросил он с издевательской гримасой.

– Кому, как не вам, задавать этот вопрос, – осадила она его тем насмешливым тоном, какой приберегала для особых случаев. – Вы же все помешаны в Англии на скачках, вы нация игроков. Нет, мистер Уэствик, мой брат умер своей смертью. Как множество других несчастных, его свела в могилу лихорадка, трепавшая западный городок, где мы оказались проездом. Боль утраты настроила меня против Америки. С первым же пароходом я отплыла из Нью-Йорка. Это было французское судно, оно доставило меня в Гавр. Мое одинокое путешествие продолжилось на юг Франции. И вот я приехала в Венецию.

«Какое мне до этого дело?» – подумал Фрэнсис.

Она между тем ждала, что он скажет.

– Вот вы приехали в Венецию, – повторил он безразличным голосом. – Зачем?

– Затем, что ничего не могла с собой поделать.

Он взглянул на нее с откровенным любопытством.

– Странно, – пожал он плечами. – Как это: ничего не могли с собой поделать?

– У женщин в обычае совершать импульсивные поступки, – пояснила она. – Можно допустить, что какой-то импульс подвигнул меня на это путешествие, хотя мне меньше всего на свете хотелось тут оказаться. Самые ненавистные мысли связаны у меня с этим местом. Будь моя воля, я бы никогда сюда не вернулась. Я ненавижу Венецию. Однако я здесь, как видите. Встречалась вам когда-нибудь еще такая же несообразная женщина? Уверена, что нет. – Она смолкла, не спуская с него глаз, и неожиданно сменила тон. – Когда ожидается в Венеции мисс Агнес Локвуд? – вдруг спросила она.

Как ни трудно было вывести Фрэнсиса из равновесия, своим невероятным вопросом она этого добилась.

– Откуда, к черту, вы знаете, что мисс Локвуд приезжает в Венецию?! – вскричал он.

Она рассмеялась – ядовито, с издевкой:

– Допустим, догадалась.

Ее тон, а может, этот вызывающе дерзкий взгляд буквально взбесили его.

– Леди Монтбарри!.. – начал он.

– Не продолжайте! – перебила она его. – Так теперь зовется жена вашего брата Стивена. А я ни с кем не делюсь титулом. Зовите меня тем именем, что было у меня до моего злосчастного замужества. Будьте любезны, зовите меня графиней Нароной.

– Графиня Нарона, – продолжал Фрэнсис, – если, пользуясь знакомством со мной, вы намерены задавать мне загадки, то со мной это не пройдет. Либо выражайтесь начистоту, либо, с вашего позволения, я раскланиваюсь.

– Если вы намерены держать в тайне приезд мисс Локвуд в Венецию, – парировала она, – так и скажите, тоже начистоту.

Она явно хотела его позлить, и это ей удалось.

– Чушь! – взорвался он. – Мой брат не делает тайны из своих дорожных планов. С леди Монтбарри и детьми он везет сюда и мисс Локвуд. Если вы обо всем так хорошо осведомлены, может, вы знаете, зачем она едет в Венецию?

Графиня вдруг впала в тяжелую задумчивость. Она не отвечала.

Странная пара дошла до края площади и стала перед собором Святого Марка. Заливавший его лунный свет выявил дивное разнообразие архитектурных деталей. Были видны даже голуби Святого Марка: плотными рядами они облепили арки высоченных входных дверей.

– Впервые вижу, чтобы храм так прекрасно смотрелся при луне, – скорее себе, чем Фрэнсису, вполголоса произнесла графиня. – Прощай, Святой Марк при луне! Больше мы не увидимся. – Отвернувшись от собора, она заметила, что Фрэнсис слушает ее с озадаченным видом. – Нет-нет, – продолжала она, возвращаясь к прерванному разговору, – я не знаю, зачем сюда едет мисс Локвуд; я только знаю, что мы должны увидеться в Венеции.

– Это договоренность?

– Это судьба, – ответила она, уронив голову на грудь, а Фрэнсис рассмеялся. – Или то, что глупцы называют случаем, – вставила она, – если вам это больше подходит.

Призвав все свое здравомыслие, Фрэнсис поддержал разговор с неприятной дамой.

– Случай странно устраивает вашу встречу, – сказал он. – Мы все договорились съехаться в отеле «Палас». Как же вышло, что вас нет в списке постояльцев? Уж, наверное, судьба должна была доставить и вас в отель «Палас».

Вдруг она опустила вуаль.

– Судьба еще может это сделать, – промолвила она. – Отель «Палас»? – повторила она, уясняя себе. – Ад, претворенный в Чистилище. То же место! О Святая Мария! То же самое место! – Она смолкла и положила руку ему на локоть. – А вдруг мисс Локвуд не остановится с вами? – тревожно спросила она. – Вы положительно уверены, что она будет с вами в отеле?

– Уверен. Я же сообщил вам, что мисс Локвуд путешествует с лордом и леди Монтбарри, что она – представительница семьи; разве вы это не поняли? Так что, графиня, придется вам пожаловать в наш отель.

Ее нисколько не задел его подтрунивающий тон.

– Да, – невнятно сказала она. – Придется пожаловать в ваш отель.

Она еще держала его за локоть; Фрэнсис чувствовал, как она дрожит с головы до ног. Как ни была она ему противна и сомнительна, элементарная человечность побудила его обеспокоиться, не холодно ли даме.

– Да, зябко. И темнеет в глазах, – призналась она.

– Зябко и темнеет в глазах… в такую ночь, графиня?

– Ночь не имеет к этому никакого отношения, мистер Уэствик. Что, по-вашему, чувствует преступник, когда палач затягивает петлю у него на шее? Ему, я уверена, тоже зябко, и у него темнеет в глазах. Не взыщите, что у меня такая фантазия. Судьба затянула петлю на моей шее, и я это ощущаю.

Она огляделась. Они стояли неподалеку от модного кафе «Флориан».

– Зайдите со мной туда, – попросила она, – мне надо чем-нибудь взбодриться. И не раздумывайте, это в ваших интересах. Я еще не сказала вам того, что хотела. Это деловой разговор, он имеет отношение к вашему театру.

Гадая про себя, какая ей корысть в его театре, Фрэнсис без особой охоты внял неизбежности и вошел с ней в кафе. Он отыскал тихий уголок, чтобы не особенно бросаться в глаза.

– Чего вы желаете? – спросил он.

Чтобы не затруднить его, она сама подозвала официанта и сделала заказ:

– Мараскин. И чайник с заваркой.

Официант и Фрэнсис изумленно округлили глаза. В сочетании с ликером из терпкой мараскиновой вишни со вкусом горького миндаля чай был новостью для них. Когда заказ принесли, графиня, не задумываясь, как к этому отнесутся, велела официанту вылить большую рюмку крепкого напитка в стакан и долить доверху чаем.

– Я не могу сама, – объяснила она, – у меня дрожат руки.

Эту странную смесь она выпила с жадностью, обжигаясь.

– Мараскиновый пунш, – сказала она. – Не желаете попробовать? Я наследую патент на этот напиток. Когда ваша королева Каролина[7] жила на континенте, мою матушку определили к ее двору. В счастливую минуту обиженная жизнью августейшая особа изобрела мараскиновый пунш. Сердечно привязавшись к этой милостивой государыне, матушка усвоила ее вкусы, а от нее, в свою очередь, я переняла. Итак, мистер Уэствик, позвольте теперь перейти к делу. У вас театр. Вам нужна новая пьеса?

– Мне всегда нужна новая пьеса – хорошая, разумеется.

– Если она хорошая, вы платите за нее?

– Я плачу щедро, это в моих интересах.

– Если пьесу напишу я, вы ее прочтете?

Фрэнсис опешил.

– Что вас надоумило писать пьесу? – спросил он.

– Случай, – ответила она. – Мне довелось делиться с покойным братом своими впечатлениями о визите к мисс Агнес в последний приезд в Англию. Его не заинтересовало содержание разговора, но поразил сам рассказ. Брат похвалил меня: «Происшедшее между вами ты изложила точным и выразительным языком театрального диалога. У тебя есть сценическая жилка. Попробуй написать пьесу. Можешь заработать на этом деньги». Вот это меня и надоумило.

Последние слова потрясли Уэствика.

– Но вам же не нужны деньги! – воскликнул он.

– Мне всегда нужны деньги. У меня расточительные вкусы. А имею я жалкие четыреста годовых и что осталось от других денег – фунтов двести в кредитных письмах.

Фрэнсис понял, что речь идет о тех десяти тысячах, что она получила от страховых контор.

– Профукать все эти тысячи! – возмутился он.

Она дунула поверх сложенных пальцев.

– Вот так это делается, – холодно изобразила она.

– Барон Ривар?

Она подняла на собеседника вспыхнувшие праведным гневом темные глаза.

– Мои дела – это моя тайна, мистер Уэствик. Я сделала вам предложение, и вы пока не ответили мне. Не говорите «нет», сначала подумайте. Вспомните, какую жизнь я прожила. Мало кто, включая драматургов, столько же перевидал. Я изведала удивительные приключения, наслушалась замечательных историй, я присматривалась, я запоминала. И что же, в моей голове не наберется материала на пьесу, представься мне возможность написать ее? – Минуту помолчав, она снова проявила непонятный интерес к Агнес: – Когда вы ожидаете здесь мисс Локвуд?

– Какое это имеет отношение к вашей будущей пьесе, графиня?

Та словно бы затруднилась подходящим ответом. Наполнив второй стакан мараскиновым пуншем, она на добрую половину опустошила его, прежде чем заговорить.

– Это имеет самое прямое отношение к моей будущей пьесе, – отрезала она. – Отвечайте же.

И Фрэнсис ответил:

– Мисс Локвуд окажется здесь через неделю, если не раньше.

– Отлично. Если через неделю я буду жива и на воле, то есть в здравом рассудке, – не прерывайте, я знаю, о чем говорю, – у меня будет готов набросок, по которому можно увидеть, на что я способна. Еще раз спрашиваю вас: вы прочтете пьесу?

– Безусловно, прочту. Но я не понимаю, графиня…

Подняв руку, она призвала его к молчанию и допила второй стакан пунша.

– Я – живая загадка, – сказала она, – и вам хочется меня разгадать. Что ж, вот вам отгадка. Широко распространена глупая идея, что-де уроженцы теплых стран обладают богатым воображением. Это глубочайшее заблуждение. Таких прозаических людей, как в Италии, Испании, Греции и других южных странах, вы больше нигде не встретите. Мир фантазии и духа от рождения недоступен им. Редко-редко, однажды в несколько столетий, среди них рождается гений, и это исключение подтверждает правило. Так вот, я хоть и не гений, но на свой скромный лад тоже, думается мне, исключение. Мне перепала толика воображения, которым столь щедро одарены англичане и немцы в ущерб итальянцам, испанцам и прочим. Каков же результат? Мое воображение приняло болезненный характер. Меня томят предчувствия, превратившие грешную мою жизнь в один нескончаемый ужас. Но речь сейчас не о том, чтó они собой представляют, мои предчувствия. Достаточно того, что они совершенно подчинили меня себе. По собственному страшному произволу они гонят меня за моря и земли, они терзают меня даже сейчас! Отчего я им не противлюсь, вы спросите? Ха! Я противлюсь. Вот и сейчас с помощью доброго пунша пытаюсь противиться. Я пестовала в себе труднейшую добродетель: здравый смысл. Здравомыслие порой внушает мне, что я небезнадежна. Был случай, когда окружающую меня явь я посчитала бредовым измышлением, – я даже советовалась с английским врачом! И вообще трезвые сомнения регулярно посещают меня. Но что толку говорить сейчас об этом! Кончается это всегда теми же неотступными кошмарами. Через неделю я буду знать: судьба решает мое будущее или оно в моих руках? Если последнее, то я намерена загрузить свое изболевшее воображение работой, о чем я вам уже сказала. Вы понимаете меня хоть чуточку лучше? О деле мы договорились, и не выйти ли нам теперь, дорогой мистер Уэствик, из этой душной комнаты на свежий воздух?

Они встали. Про себя Фрэнсис заключил, что мараскиновый пунш – другой причины он не видел – развязал графине язык.

Глава ХХ

– Мы еще увидимся? – спросила она, протягивая ему на прощание руку. – О пьесе, я считаю, мы условились? Или вы мне по-прежнему не доверяете? Ответьте честно: вы полагаете, я не справлюсь?

Фрэнсис вспомнил вечернее происшествие в перенумерованной комнате.

– С моим пребыванием в Венеции все неопределенно, – замялся он. – Если вы еще что-то имеете сообщить об этой вашей театральной затее, то лучше сделать это сейчас. Вы остановились на каком-нибудь сюжете? Я лучше вас знаю английскую публику, и, если ваш сюжет не годится, я мог бы сберечь вам и время, и силы.

– Когда я пишу, мне неважно, о чем я пишу, – не задумываясь, заявила она. – Если у вас есть свой сюжет – милости просим. Я отвечаю за характеры и диалоги.

– Вы отвечаете за характеры и диалоги! – повторил Фрэнсис. – Смело сказано для начинающего автора. Интересно, поколеблется ли ваша самонадеянность, предложи я вам рискованный сюжет, какой только возможен на театральных подмостках? Не желаете ли, графиня, потягаться с Шекспиром и испытать себя в драме с призраком? При этом – доподлинный случай, события происходят в этом самом городе и прямо касаются нас с вами.

Схватив его за руку, она потянула его из-под людной колоннады на пустынную площадь.

– Говорите! – приказала она. – Здесь нас не слышат. Каким образом это касается меня?

Она нетерпеливо встряхнула его, ожидая признания. Он был в нерешительности. Пока его забавляла ее неискушенная вера в свои силы, он отчасти валял дурака. Теперь он видел непреклонную серьезность ее намерений, и ему было не до шуток. Ведь она знала все, чем жило старое палаццо до своего преображения в отель, и, вполне вероятно, предложит хоть какое-то объяснение случившемуся с его братом и сестрой, да и с ним тоже. А нет – так, может, проговорится о чем-то своем, личном, и опытный драматург с ее подсказки сделает пьесу. У него была одна забота в жизни: благополучие его театра. «Что, если сами „Корсиканские братья“[8] идут мне в руки? – подумал он. – Этакая новинка соберет мне десять тысяч фунтов, не меньше!»

С такими мыслями (а не будь он беззаветно предан своему делу – плохой он тогда антрепренер) Фрэнсис, не мучаясь больше сомнениями, рассказал, какие испытания выпали ему в этом окаянном отеле и что пережили его близкие. Он не утаил и про темную горничную миссис Норбери с ее суеверным ужасом.

– Грустная история, если задуматься, – заметил он. – Но есть драматическое зерно в самой идее, что призрак дает о себе знать близким родственникам, когда те по очереди оказываются в роковой комнате, и что кому-то одному выходец с того света объявится и поведает страшную тайну. Вот вам, графиня, и материал для пьесы – первоклассный материал!

Он умолк. Она не шевелилась и молчала. Наклонившись, он заглянул ей в лицо. Попытайся он специально привести ее в такое состояние, он и тогда бы настолько не преуспел. Перед ним стоял каменный истукан – как тогда перед Агнес, давшей наконец ясный ответ о Феррари. Пустой, остановившийся взгляд, помертвелое лицо. Фрэнсис взял ее за руку – холодную, как камни, на которых они стояли. Он спросил, не дурно ли ей.

Она была недвижна. С таким же успехом он мог толковать с мертвецом.

– Не достанет же у вас глупости, – сказал он, – принять всерьез, что я вам тут наплел!

Тут у нее дрогнули губы. Похоже, она что-то пыталась сказать ему.

– Громче, – попросил он. – Я не слышу.

Она с трудом приходила в чувство. Чуть прояснился тусклый стылый взгляд. Наконец он ее услышал.

– Нет, о том свете я не думала, – глухо, как во сне, выговорила она.

Мыслями она вернулась к памятному разговору с Агнес; она припомнила сорвавшееся признание, неотвратимость новой встречи. Ничего не ведавший Фрэнсис только растерянно взирал на нее. С отсутствующим видом смутно глядя на него, она глухим, ничего не выражающим голосом перебирала свои мысли.

– Я сказала, что в следующий раз нас сведет какой-нибудь пустячный случай. Но нет, не пустячный случай сведет нас. Предупредила, что могу оказаться тем человеком, кто расскажет ей, что сталось с Феррари, – если она вынудит меня к этому. А не другая ли это будет сила? Не он ли вынудит меня рассказать? И когда она увидит его, увижу ли я его тоже?

Она понурила голову; тихо сомкнулись тяжелые веки; она испустила протяжный, мучительный стон. Пытаясь ее ободрить, Фрэнсис взял ее под руку.

– Ну-ну, графиня, вы утомились и перенервничали. Мы с вами чересчур разговорились. Позвольте, я провожу вас в отель. Это далеко?

Когда он двинулся и повлек ее за собой, она вздрогнула, словно очнувшись от сна.

– Недалеко, – слабо произнесла она. – Старый отель на набережной. Что-то странное творится с головой: я забыла его название.

– «Даниэли»?

– Да!

Он медленно шел с нею. Она молчала всю дорогу до Пьяцетты. Когда перед ними открылась залитая лунным светом лагуна и он свернул в сторону Рива дельи Скьявони, она задержала его.

– Мне надо вам еще одно сказать. Я подумаю и вспомню.

Ускользнувшая мысль вернулась нескоро.

– Вы будете сегодня ночевать в той комнате? – наконец спросила она.

Он объяснил, что на эту ночь комната остается еще за прежним постояльцем.

– Но завтра управляющий отдаст ее мне, – добавил он, – если я пожелаю взять.

– Не надо, – сказала она, – уступите ее.

– Это кому же?

– Мне.

Он вздрогнул.

– Вы в самом деле хотите ночевать завтра в этой комнате после всего, что я вам рассказал?

– Я должна в ней переночевать.

– Вам не страшно?

– Мне смертельно страшно.

– Охотно верю, проведя с вами сегодняшний вечер. Зачем вам эта комната? Что вас вынуждает?

– Меня ничто не вынуждало ехать в Венецию, когда я распрощалась с Америкой, – ответила она. – Тем не менее я приехала сюда. Я должна снять эту комнату и оставаться в ней, пока… – Она оборвала себя. – Впрочем, неважно. Вам это неинтересно.

Спорить с ней было бесполезно. Фрэнсис переменил тему разговора.

– Сегодня мы уже ничего не решим, – сказал он. – Я зайду к вам завтра утром и спрошу, что вы надумали.

Они снова направились к отелю. У подъезда Фрэнсис спросил, под своим ли именем проживает она сейчас в Венеции.

Она покачала головой.

– Здесь помнят вдову вашего брата. Здесь помнят графиню Нарону. А я хочу, чтобы незнакомые люди ничего не слышали обо мне, и поэтому называюсь простой английской фамилией. – Она запнулась и замерла. – Что же со мною происходит? – пробормотала она. – Что-то я помню, что-то забываю. Забыла «Даниэли», а теперь еще и свое имя.

Она спешно потянула Уэствика за собой в вестибюль, где на стене висел список постояльцев. Медленно спускаясь по столбцу, ее палец уткнулся в английскую фамилию: «Миссис Джеймс».

– Не забудьте, когда придете завтра утром, – сказала она. – Какая у меня тяжелая голова! Спокойной ночи.

Фрэнсис вернулся к себе в отель, гадая, что принесет завтрашний день. В его отсутствие дела приняли неожиданный оборот. В вестибюле служащий попросил его зайти в личный кабинет управляющего. Тот ждал его с озабоченным видом, словно готовясь сообщить нечто серьезное. Он выразил сожаление, что мистер Фрэнсис Уэствик, подобно другим членам своей семьи, столкнулся с серьезными неудобствами в новом отеле. Под строгим секретом ему доложили, что мистера Уэствика никоим образом не устраивает воздух в верхней комнате. Не осмеливаясь входить в обсуждение этого предмета, он просит ввиду случившегося не считать комнату оставленной за мистером Уэствиком.

Отчасти раздраженный тоном, каким говорил управляющий, Фрэнсис сорвался.

– Весьма и весьма возможно, что я отказался бы ночевать в этой комнате, если бы она была за мной оставлена, – вскипел он. – Прикажете убираться из отеля?

Управляющий увидел свой промах и срочно попытался его исправить:

– Что вы, сэр! Мы не пожалеем усилий, чтобы вы чувствовали себя удобно у нас. Простите, если я чем-нибудь вас обидел. Репутация такого заведения – вещь чрезвычайно серьезная. Смею ли я надеяться, что вы окажете нам громадную услугу, промолчав о случившемся? Оба французских джентльмена любезно обещали сохранить это в тайне.

Приняв извинения, Фрэнсис как вежливый человек согласился и на просьбу управляющего. «Вот и рухнул безумный план графини, – думал он, отправляясь спать. – Тем лучше для нее!»

Наутро он встал поздно. На вопрос о его французских друзьях ему ответили, что оба джентльмена уехали в Милан. Проходя вестибюлем в ресторан, он обратил внимание на то, как главный швейцар метит цифрами прибывшую кладь, прежде чем ту разнесут по номерам. Его особенно заинтересовал один сундук, весь обклеенный дорожными бирками. Швейцар как раз писал на нем мелом: «13-А». Фрэнсис посмотрел карточку на крышке. Там значилась обычная фамилия: «Миссис Джеймс». Он тотчас навел справки о владелице багажа. Дама приехала рано утром и сейчас находится в читальной комнате. Заглянув туда, он застал ее в одиночестве. Он прошел в помещение и очутился перед графиней.

Опустив голову и сложив на груди руки, та сидела в темном углу.

– Да, – досадливым голосом предупредила она его вопрос, – я решила, что будет лучше не ждать вас, а поспешить сюда, пока номер никому не сдали.

– Вы надолго его сняли? – спросил Фрэнсис.

– Вы сказали, что мисс Локвуд будет здесь через неделю. На неделю и сняла.

– При чем тут мисс Локвуд?

– При том, что она должна переночевать в этой комнате. Я уступлю ей ее, когда она приедет.

Фрэнсис начал уяснять себе суеверную подоплеку ее намерений.

– Неужто вы, образованная женщина, думаете заодно с горничной моей сестры?! – вскричал он. – Да и будь оно серьезно, ваше нелепое суеверие, вы неправильно беретесь доказать его истинность. Уж если ничего не видели ни я, ни мой брат и сестра, то почему вместо нас что-то обнаружит Агнес Локвуд? Она дальняя родственница нам, Монтбарри, – всего-навсего кузина.

– Она была ближе вас всех сердцу ушедшего Монтбарри, – твердо сказала графиня. – До своего последнего часа мой жалкий супруг раскаивался, что оставил ее. Она, конечно, узреет то, что вам не дано было видеть, и посему этой комнаты ей не миновать.

Фрэнсис терялся в догадках, какие причины движут графиней Нароной.

– Не понимаю, вам-то какой интерес ставить этот небывалый опыт?

– По мне лучше бы его не ставить. По мне лучше бежать из Венеции и больше никогда не видеть ни Агнес Локвуд, ни кого-либо из вашего семейства.

– Что же вам мешает это сделать?

Она взвилась с кресла и дико глянула на него.

– А вот это я знаю не лучше вас, – выдохнула она. – Какой-то силой, превозмогающей мою волю, я увлекаюсь к гибели. – Она упала в кресло и движением руки велела ему уйти. – Оставьте меня с моими мыслями.

Фрэнсис так и сделал, теперь уже окончательно убежденный в том, что она не в своем уме. Днем он ее больше не видел. Ночь, насколько он мог знать, прошла спокойно. На завтрак он отправился рано, решив подождать в ресторане, когда появится графиня. Как и накануне, хмурая, вялая и замкнутая, она вошла и чуть слышным голосом заказала себе еду. Он поспешил к ее столику и спросил, как она провела ночь.

– Никак, – ответила она.

– Вы спали, как обычно?

– Совершенно верно. Вы не получали сегодня писем? Не узнали, когда она приезжает?

– Не получал. Вы в самом деле хотите остаться здесь? Сегодняшняя ночь не переубедила вас в том, что вы вчера говорили мне?

– Ни в малейшей степени.

Когда она спрашивала об Агнес, ее лицо оживилось каким-то лучиком, сразу погасшим, когда Фрэнсис ответил. В том, как она глядела на него, говорила, ела, выражалось безучастное смирение женщины, утратившей надежды, интересы – все утратившей! – и способной лишь передвигаться и удовлетворять естественные потребности.

Как это вменено в обязанность всем приезжающим, Фрэнсис отправился посетить гробницы Тициана и Тинторетто. За эти несколько часов в отель пришло письмо на его имя. Писал брат Генри, настоятельно советуя немедля возвращаться в Милан. Только что вернувшийся из Венеции владелец парижского театра пытался более высоким жалованьем переманить уже нанятую Фрэнсисом известную танцовщицу.

Выложив эту новость, Генри сообщил далее, что лорд и леди Монтбарри с Агнес и детьми приезжают в Венецию через три дня. «Они не знают о наших злоключениях в отеле, – писал Генри, – и телеграфировали управляющему, какие им нужны условия. Будет глупостью и суеверием, если мы их предупредим и отпугнем от лучшего отеля в Венеции. Нас много на этот раз – что нам призраки! Я, разумеется, встречу все семейство и еще раз попытаю удачу в этом, как ты его называешь, „Отеле с привидениями“. Артур Барвилл с женой тоже подъезжают, они сейчас в Тренто; обе родственницы нашей новобрачной согласились следовать с ними дальше до Венеции».

Возмущенный поведением парижского коллеги, Фрэнсис собрался в тот же день ехать в Милан. Уходя из отеля, он спросил управляющего, пришла ли телеграмма от брата. Оказалось, да, и, к изумлению Фрэнсиса, даже номера были оставлены.

– Я полагал, что никого из нашей семьи вы уже не пустите на порог, – ядовито заметил он.

В том же тоне (но и в меру уважительно) управляющий ответил:

– Номеру 13-А ничто не угрожает, сэр: его занимает постороннее лицо. Я – служащий компании и не намерен лишать отель дохода.

После таких слов Фрэнсису оставалось только попрощаться. Хоть и стыдно было в этом признаться, но ему до смерти хотелось увидеть, что тут будет, когда приедет Агнес. К тому же «миссис Джеймс» доверилась ему, и он ценил это. С таким чувством он сел в гондолу.

На третий день к вечеру, как и договорились, прибыл лорд Монтбарри со всей своей компанией. Из окна своей комнаты их приезд видела «миссис Джеймс». Первым из гондолы вышел милорд. Он подал руку жене, потом вывел на ступеньки всех троих детей. Последней в дверном проеме кабины появилась Агнес и, тоже дав руку лорду Монтбарри, ступила на набережную. Она была в шляпе без вуали. Глядевшая в театральный бинокль графиня отметила, что на ступенях перед дверью мисс Локвуд остановилась и окинула взглядом палаццо и что лицо у нее было очень бледное.

Глава XXI

Лорда и леди Монтбарри принял эконом: управляющий еще день-два будет отсутствовать по делам отеля. На первом этаже путешественникам были оставлены три комнаты, все смежные: две спальни и гостиная. В этой части заявленные условия были соблюдены, но с третьей спальней, для Агнес и старшей дочери лорда Монтбарри, в дороге спавшей у нее, повезло меньше. Спальня, примыкавшая к гостиной справа, уже была занята вдовой англичанкой; не оказалось свободных спален и в другом конце коридора. Агнес могли предоставить только подходящую комнату на втором этаже. Тщетно роптала леди Монтбарри на то, что их спутницу отселили от них. Эконом вежливо намекнул, что не представляется возможным просить других постояльцев уступить свою комнату. Оставалось только, посокрушавшись, утешить Агнес тем, что ее спальня на втором этаже занимает одно из лучших помещений в той части дома.

Когда эконом удалился, леди Монтбарри заметила, что сама Агнес отсиживается в стороне и к вопросу о спальне не проявляет ни малейшего интереса. Ей нездоровится? Нет, просто притомилась в поезде. Слышавший это лорд Монтбарри предложил ей с полчаса прогуляться с ним и подышать вечерней прохладой. Агнес с радостью согласилась. Они направились в сторону площади Святого Марка, где продувает ветерок с лагуны. Агнес впервые была в Венеции. На ее впечатлительную душу дивный город на воде излил все свое очарование. Предполагаемые полчаса растянулись на час, когда лорд Монтбарри наконец убедил свою спутницу вспомнить о заждавшемся их обеде. Проходя колоннадой, они даже не обратили внимания на некую даму в глубоком трауре, бесцельно слонявшуюся по площади. А та вздрогнула, узнав Агнес рядом с новым лордом Монтбарри, помешкала минуту и пошла за ними к отелю, держась на безопасном расстоянии.

Радостная леди Монтбарри встретила Агнес новостью.

Не прошло и десяти минут, как они ушли на прогулку, когда эконом принес леди Монтбарри набросанную карандашом записку. Писавшая оказалась не кем иным, как вдовой, занимавшей соседнюю с гостиной комнату, что так тщетно пыталась добиться для Агнес ее светлость. Назвавшись мисс Джеймс, любезная вдова писала, что слышала от эконома о неприятностях леди Монтбарри в связи с комнатами. Миссис Джеймс совсем одна, и, будь у нее просторная и удобная комната, ей безразлично, на каком этаже спать. Поэтому она от души предлагает обменяться комнатами с мисс Локвуд. Ее вещи уже вынесли, и мисс Локвуд может размещаться в номере 13-А, он в ее полном распоряжении.

– Я немедленно пожелала видеть миссис Джеймс, – продолжала леди Монтбарри, – и лично поблагодарить ее за необычайную доброту. Но мне передали, что она ушла и не сказала, когда вернется. Я написала ей благодарственную записочку и выразила надежду, что завтра же мы будем иметь удовольствие засвидетельствовать миссис Джеймс свою признательность. Пока же, Агнес, я распорядилась перенести вниз твои вещи. Иди и убедись, дорогая, что эта славная дама уступила тебе самую прелестную комнату в доме.

Засим она оставила Агнес, дабы та не запоздала с обеденным туалетом.

Новая комната сразу же приглянулась Агнес. Через высокую стеклянную дверь, выходившую на балкон, открывался великолепный вид на канал. Росписи на стенах и потолке были искусной копией рафаэлевских композиций в Ватикане. В огромном гардеробе с необычайной величины отделениями можно было развесить вдвое больше платьев, чем их водилось у Агнес. В углу комнаты, у изголовья постели, имелась ниша, превращенная в раздевальню и через дверь выходившая на черную лестницу, которой пользовались слуги. Удовлетворившись беглым осмотром, Агнес быстро переоделась к обеду. Когда она возвращалась в гостиную, встретившаяся в коридоре горничная попросила у нее ключ.

– Я приберу в комнате и приготовлю постель, мисс, – сказала женщина, – а ключ принесу вам в гостиную.

Пока горничная занималась своим делом, из-за балюстрады второго этажа ее высматривала одинокая дама. Выйдя из комнаты через раздевальню и черную лестницу, горничная появилась с ведром в руках. Когда она скрылась из виду, дама со второго этажа (надо ли говорить, что это была сама графиня) сбежала по лестнице, вошла в спальню из коридора и спряталась в пустом отделении гардероба. Вернувшись, горничная закончила уборку, закрыла внутри дверь раздевальни, снаружи заперла входную дверь и отнесла ключ Агнес – в гостиную.

Путешественники уже садились за свой запоздалый обед, когда кто-то из детей заметил, что при Агнес нет ее часов. Может, забыла в спальне, когда в спешке одевалась? Она отправилась искать часы, а леди Монтбарри вдогонку посоветовала еще проверить запоры: вдруг в доме поворовывают? Как и ожидалось, часы Агнес забыла на туалетном столике. Памятуя совет леди Монтбарри, она повертела ключом в двери раздевальни. Замок был надежный. Она вышла из спальни и заперла за собой входную дверь.

Сразу после ее ухода графиня, страдая без воздуха в гардеробе, рискнула покинуть свой тайник.

Войдя в раздевальню, она послушала у двери, когда стихнет в коридоре. Потом она отперла дверь, вышла и мягко замкнула ее за собой; если посмотреть теперь изнутри, ручка стояла так же, как ее оставила, заперев дверь, Агнес.

Они еще обедали, когда к ним присоединился Генри Уэствик, вернувшийся из Милана.

Когда он появился на пороге зала и потом, когда, приблизившись, жал ей руку, в Агнес и раз, и другой встрепенулось навстречу его радости ее дремавшее чувство. Всего на одну секунду она подняла на него глаза и тут же убедилась, что молчком подала ему надежду: он весь расцвел от счастья. Она смешалась и спряталась за расспросы о родственниках, покинутых в Милане.

Подсев к столу, Генри забавно живописал, как разбирался брат Фрэнсис с корыстной танцовщицей и беспринципным управляющим французским театром. Дело зашло в тупик, и вынужден был вмешаться закон, решивший спор в пользу Фрэнсиса. Одержав победу, сей театральный деятель тотчас уехал в Лондон, куда его позвали новые заботы. Завершал он свое путешествие, как, впрочем, и начинал его, в сопровождении сестры. После двух кошмарных ночей в венецианском отеле миссис Норбери зареклась возвращаться в него и просила извинить ее отсутствие на семейном торжестве – по причине нездоровья. В ее возрасте переезды утомительны, и она рада вернуться в Англию под присмотром брата.

Застольная беседа журчала, время было к ночи – давно пора отсылать детей спать.

Когда вместе со старшей девочкой Агнес поднялась уходить, ее поразила перемена в поведении Генри. Он посерьезнел, замкнулся; племянницу, желавшую ему приятных сновидений, он вдруг спросил:

– Скажи, Люси, где ты сегодня спишь?

Озадаченная этим вопросом, девочка отвечала, что будет спать, как всегда, у тети Агнес. Не удовлетворившись, Генри справился, далеко ли их спальня от комнат, где ночуют остальные. Теряясь в догадках, зачем ему это нужно, Агнес сменила воспитанницу и рассказала, на какую жертву пошла миссис Джеймс ради их удобства.

– Благодаря любезности этой дамы, – промолвила она, – мы с Люси обитаем рядом с гостиной.

Генри промолчал; пропуская их перед собою в дверь, он казался чем-то раздосадованным. В коридоре он пожелал им доброй ночи; подождав, убедился, что они вошли в роковую угловую комнату, и резким голосом позвал брата:

– Выйди, Стивен! Надо покурить.

Когда братья смогли говорить без помех, Генри объяснил, чего ради он учинил этот странный допрос о спальнях. Фрэнсис поведал ему о своей встрече с графиней и о том, что из этого последовало; сейчас он, боясь упустить малейшую подробность, повторил его рассказ Стивену.

– Причина, по которой эта авантюристка уступила свою комнату, – закончил он, – меня не убеждает. Не надо пугать женщин, передавая наш разговор, но, может быть, ты предупредишь Агнес, чтобы она получше заперла дверь?

Лорд Монтбарри ответил, что жена уже предупредила подругу об этом и что Агнес из тех, кто позаботится и о себе, и о своей младшей компаньонке. Вообще же в графине с ее суевериями он видел одно фиглярство: да, забавно, но стыдно даже на одну минуту принимать это всерьез.

Пока джентльмены оставались на улице, в комнате, уже связавшей себя с разными поразительными явлениями, разыгралось еще одно удивительное событие, на этот раз с участием старшей дочери лорда Монтбарри.

Пока Люси готовили ко сну, она вряд ли даже осмотрелась на новом месте. Став же на колени помолиться, она подняла глаза на потолок в изголовье постели. В следующую секунду она всполошила Агнес, испустив вопль ужаса и тыча пальцем в бурое пятно на белой филенке лепного потолка.

– Это пятно крови! – кричала девочка. – Уведите меня! Я не буду тут спать!

Урезонивать ее, пока она в комнате, было бесполезно, и, кое-как укутав Люси в халат, Агнес отвела ее к матери в гостиную. Там они обе, как могли, принялись успокаивать и ободрять дрожавшего ребенка. Все оказалось напрасно: никакими уговорами нельзя было перебить впечатление, оставшееся в ее неокрепшем, чутком сознании. Люси не могла объяснить, отчего ее охватил ужас; не могла сказать, почему пятно на потолке почудилось ей кровавым. Ей было ясно одно: что она умрет от ужаса, если увидит это снова. Делать было нечего, решили, что девочка переночует в комнате с младшими сестрами и няней.

Через полчаса Люси мирно спала, обняв за шею сестренку. Леди Монтбарри отправилась к Агнес посмотреть пятно, нагнавшее страх на ее ребенка. Его и разглядишь-то не сразу – такое оно маленькое, и скорее всего его посадил неловкий маляр либо из номера сверху просочилась пролившаяся вода.

– Я все-таки не могу понять, почему Люси дала этой чепухе такое ужасное толкование, – сокрушенно заметила леди Монтбарри.

– Боюсь, нет ли тут няниной вины, – предположила Агнес. – Не рассказала ли она девочке какую-нибудь страшную небылицу, оставившую вот этот печальный след. Занимаясь детьми, люди, увы, не сознают, насколько опасно возбуждать их воображение. Ты поговори завтра с няней.

Леди Монтбарри восхищенно оглядела помещение.

– Загляденье, а не комната, – сказала она. – Ты-то, надеюсь, не откажешься тут спать?

Агнес рассмеялась.

– Я так устала, – ответила она, – что мне легче распрощаться с тобой, чем тащиться в гостиную.

Леди Монтбарри повернулась к двери.

– Я вижу, ты оставила шкатулку на столе, – указала она. – Не забудь запереть другую дверь, на черную лестницу.

– Я уже заперла ее собственным ключом, – произнесла Агнес. – Я тебе ни за чем не понадоблюсь больше?

– Нет, дорогая, спасибо. Я, как и ты, не чаю добраться до постели. Спокойной ночи, Агнес, желаю тебе приятных сновидений в твою первую ночь в Венеции.

Глава XXII

Заперев за леди Монтбарри дверь, Агнес надела халат и занялась разборкой вещей. Спеша переодеться к обеду, она схватила то, что подвернулось, а дорожный костюм кинула на постель. Сейчас она впервые открыла гардероб и стала развешивать платья в просторном левом отделении.

Через несколько минут ей наскучило это занятие, и она решила не трогать сундуки до завтра. Не стихавший весь день горячий южный ветер давал о себе знать и ночью. В комнате стояла духота; Агнес накинула шаль и вышла на балкон.

Ночь была темная, хмурая, взгляду не на чем было остановиться. Внизу провалом чернел канал; на беззвездном и безлунном небе смутно обозначались темные массы противоположных домов. Редко-редко слышался далекий остерегающий крик позднего гондольера, когда он в опасной темени выплывал из-за поворота. Ближе хлюпали весла невидимых гондол, привозивших постояльцев в отель. Если бы не эти звуки, в ночной Венеции была, можно сказать, могильная тишина.

Облокотившись о балконный парапет, Агнес безучастно погрузила взгляд в темную пустоту. Ее мысли обратились к несчастному, кто нарушил обет верности ей и умер в этом самом доме. Со времени ее приезда в Венецию что-то в ней переменилось, какие-то новые настроения возобладали. Впервые, сколько она помнила, сострадание и жалость были не единственными чувствами, что она испытывала при мысли о покойном Монтбарри. В ее кротком и великодушном сердце вдруг нашлось место неведомой прежде острой обиде. О пережитом унижении она думала с тем же негодованием, что и Генри Уэствик, а ведь сама же корила его, когда он оскорбительно отзывался о брате в ее присутствии. Ее вдруг охватили страх и неверие в себя. Она отшатнулась от мрачного провала с темной водой на дне, словно его таинственная тьма и навеяла эти чувства. Захлопнув балконную дверь, она сбросила шаль и, уступая неодолимому желанию осветить свой одинокий приют, зажгла свечи на камине.

После наружного мрака разлившийся вокруг живительный свет взбодрил ее. Она совсем по-детски радовалась огню.

«Так что же, – спросила она себя, – ложиться в постель? Ну нет!» Дремотную усталость, которая одолевала ее полчаса назад, как рукой сняло. Она снова занялась скучным делом – разборкой вещей, но уже через несколько минут оставила это занятие. Она села к столу и положила перед собой путеводитель. «Попробуем узнать что-нибудь о Венеции», – решила она.

Ее внимания едва хватило на первую страницу.

Мыслями ее завладел Генри Уэствик. В подробностях припоминая каждую мелочь прошедшего вечера, она неизменно видела его только с выигрышной стороны. Розовея лицом, она расчувствованно улыбалась про себя, упиваясь его чистой и застенчивой преданностью ей. Та хандра, что находила на нее в дороге, – не следствие ли она их долгой разлуки, которой еще добавляло горечи ее позднее раскаяние за суровый прием в Париже? Сознавая недвусмысленность этого вопроса, теряя почву под ногами, она убоялась несдержанности своих мыслей и тупо уставилась в книгу. Какие только поползновения к запретной нежности не укроет женский халат, когда женщина коротает ночное одиночество! Ведь если ее сердце оплакивает Монтбарри, то как же смеет она думать о другом мужчине, больше того – о любви? Какой позор, как это недостойно ее! Она снова попыталась вникнуть в путеводитель – и снова напрасно. Отложив книгу в сторону, она в отчаянии ухватилась за последнюю возможность отвлечься – снова стала разбирать багаж, намереваясь изнурить себя до последней степени, чтобы потом, валясь с ног, еле добраться до постели.

Некоторое время она заставляла себя заниматься этим однообразным делом – носить вещи из сундука в гардероб. Часы в вестибюле пробили полночь, она спохватилась, что уже поздно, и села в кресло у постели передохнуть.

В объявшей тишине ей сделалось неспокойно. Неужели она одна не спит до сих пор? Надо скорее исправляться. С нервозной поспешностью встав, она разделась. «Я потеряла целых два часа отдыха, – думала она, укладывая волосы на ночь и хмурясь своему отражению в зеркале. – Хороша же я буду завтра!»

Она не стала гасить ночник, задула свечи, первоначально оставив лишь одну – на столике у постели. Спичечницу и путеводитель на случай бессонницы она положила рядом со свечой, наконец задула ее и опустила голову на подушку.

Постельный полог был подобран, чтобы легче дышалось. Повернувшись к столу спиной, она лежала на левом боку и в смутном свете ночника различала кресло. На его бледно-зеленой ситцевой обивке цвели розы. Торопя сон, она принялась их считать. Дважды ее сбивали посторонние шумы: сначала часы пробили половину первого, потом наверху с хамским безразличием к близким, чему быстро научается человечество в отеле, кто-то с грохотом выставил в коридор свои сапоги. Агнес все продолжала считать розы, пока наконец не сбилась совсем, хотела еще переждать и начать снова, но уже глаза слипались и тяжелела на подушке голова, и, прерывисто вздохнув, она провалилась в сон.

Она не знала, сколько длился этот первый сон. Потом она будет вспоминать, что пробудилась неожиданно.

Переход от сна к яви она совершила, если можно так выразиться, одним прыжком и уже сидела в постели неведомо зачем, неведомо к чему прислушиваясь. В голове у нее был сумбур, сердце бешено стучало. За время ее сна кое-что произошло – впрочем, мелочь: погас ночник, и ее окружала абсолютная темнота.

Она нащупала спичечницу. В голове еще был туман, и она не спешила зажигать свечу. Сейчас ей было приятно помешкать в темноте.

Немного приведя в порядок свои мысли, она задалась естественным вопросом. Что разбудило ее так внезапно и так странно ее разволновало? Дурной сон? Но ей ничего не снилось; во всяком случае, она не сумела припомнить, чтобы ей что-то снилось. Эту тайну она не могла постигнуть, и темнота стала угнетать ее. Она чиркнула спичкой и зажгла свечу.

Желанный свет разлился по комнате, и она, щурясь, повернулась на другой бок.

В ту же минуту ужас ледяной хваткой сковал ее сердце.

Она была не одна!

Рядом с нею в кресле, выявленная светом, полулежала женщина. Откинув голову на спинку, уставив в потолок закрытые глаза, она словно была объята глубоким сном.

У потрясенной Агнес отнялся язык, она не знала, что делать. Чуть оправившись, она потянулась с постели и заглянула в лицо неведомо как попавшей в ее комнату ночной гостьи. Сразу узнав ее, она отпрянула с изумленным воплем: то была не кто иная, как вдова Монтбарри, сулившая ей новую встречу – и не где-нибудь, а в Венеции!

Гнев, которым она закипела в присутствии графини, вернул мисс Локвуд самообладание.

– Проснитесь! – окликнула она. – Как вы попали сюда? Как вы вошли? Уходите, не то я позову людей!

Последние слова она выкрикнула в полный голос. Они не произвели никакого впечатления. Еще подавшись вперед, она отважно схватила графиню за плечо и стала ее трясти. Но и эта попытка не пробудила спящую. Все так же она лежала в кресле, ничего не слыша, ничего не чувствуя, как мертвая. Да точно ли она спала? Не обморок ли это?

Агнес вгляделась: нет, не обморок. Спящая тяжело и шумно дышала; порой страшно скрежетала зубами; ее лоб густо усеяли бисерины пота. Медленно поднимались с колен и опускались сжатые в кулаки руки. Ее терзает кошмар? Или она чует какое-то тайное присутствие в этой комнате?

От этой мысли Агнес стало не по себе. Она решила разбудить ночную прислугу.

Шнурок звонка был с другой стороны, над столиком.

Она села прямо и потянулась к звонку, мельком подняв глаза. И обмерла. Рука бессильно упала. Задрожав, она повалилась на подушку.

В комнате был еще один гость.

Отделившись от потолка, над ней нависла словно ножом гильотины отрубленная голова.

Ни знак, ни звук не предварили ее появление. Она объявилась неслышно и вдруг. Ничего сверхъестественного не произошло и не происходило в комнате. В кресле безмолвно страдала женщина; за изножием постели темнело окно, за окном чернела ночь; на столе горела свеча – все оставалось на своих местах. И только прибавился один этот невыразимо страшный предмет. Только это и произошло – ни больше ни меньше.

Она хорошо видела эту голову, залитую желтым светом. Оцепенев от ужаса, она не могла отвести от нее глаз.

Высохшее лицо, потемневшая, как у египетских мумий, сморщенная кожа. На шее она была светлее, в тех же буроватых крапинах, что и пятно на потолке, которое перепуганная детская фантазия приняла за пятно крови. По остаткам выцветших усов на верхней губе и бакенбард в провалах щек можно было заключить, что это мужская голова. Смерть и время произвели свою опустошительную работу. Веки были сомкнуты. Волосы также выцвели и местами выгорели. Раздвинувшиеся сизые губы ощерили весь оскал. Совершенно неподвижная, когда она увидела ее, теперь голова стала медленно спускаться на простертую Агнес. И так же медленно стало заполнять комнату то сдвоенное зловоние, которое участники комиссии обнаружили в подвале палаццо, а Фрэнсис Уэствик, рискуя здоровьем, обонял в спальне нового отеля. Беспрестанно снижаясь, эта жуткая невидаль остановилась совсем близко от Агнес и медленно обратилась к запрокинутому лицу спавшей в кресле женщины.

Все замерло. Потом таинственный толчок потревожил окоченелый покой мертвого лица.

Медленно разлепились веки, и показавшиеся глаза, сверкнув мертвым слюдяным блеском, грозно глянули на женщину в кресле.

Агнес видела этот взгляд; видела, как у живой так же медленно, по-мертвому разлепились веки; видела, как та поднялась, словно повинуясь безмолвному распоряжению, – и дальше она ничего не помнила.

Очнувшись, она увидит солнце в окне, участливо склонившуюся леди Монтбарри и озадаченные мордашки заглядывающих в дверь детей.

Глава XXIII

– Ты имеешь кое-какое влияние на Агнес, Генри. Постарайся, чтобы она разумно посмотрела на это дело. Ведь решительно не из-за чего поднимать шум. Камеристка жены постучала к ней рано утром с чашкой чая. Не дождавшись ответа, она идет на черную лестницу, дверь в раздевальню не заперта, Агнес лежит на постели в обмороке. С женой они привели ее в чувство, и она рассказала поразительную историю, которую я тебе передал. Ты сам мог видеть, что переезды вымотали бедняжку, она изнервничалась, и в таком состоянии очень просто перепугаться во сне. Она же упорно отказывается посмотреть на вещи здраво. Не подумай, что я ей выговаривал. Я, как умел, поддакивал ей. Еще я написал графине, что она может вернуться в свою комнату. Она ответила, что решительно не желает этого. Чтобы не было огласки, я договорился на ночь-другую оставить комнату за нами, а пока что Агнес будет поправляться под присмотром жены. Что еще от меня требуется? На все расспросы Агнес я отвечал в меру своего разумения; все, что ты вчера рассказал мне о Фрэнсисе и графине, я ей передал. Но при всем моем старании я не в силах утешить ее. Я отчаялся и ушел. Будь молодцом, ступай к ней в гостиную и как-нибудь постарайся ее успокоить.

Такова была разумная позиция лорда Монтбарри в этом деле. Ничего не возразив в ответ, Генри удрученно направился в гостиную.

Агнес возбужденно ходила по комнате.

– Если ты пришел повторить все, что мне говорил твой брат, – выпалила она, не дав ему открыть рот, – то можешь не трудиться. Мне не нужен здравый смысл – мне нужен настоящий друг, который меня поймет.

– У тебя он есть, – невозмутимо произнес Генри, – ты это знаешь.

– Ты вправду веришь, что я не ошиблась и это был не сон?

– Я убежден, что ты не ошиблась, – по крайней мере, в одном отношении.

– В каком же?

– В отношении графини. Она на самом деле…

Агнес перебила его.

– Почему я только сегодня утром узнала, что графиня и миссис Джеймс – одно лицо? – спросила она с подозрением. – Почему мне не сообщили вчера вечером?

– Ты забыла, что вы договорились о перемене комнат, когда меня еще не было в Венеции, – ответил Генри. – И все равно меня подмывало сказать, но вы вовсю готовились ко сну, я бы только внес панику и встревожил тебя. И я отложил разговор на утро, узнав от брата, что ты сама приняла меры против незваных гостей. Уму непостижимо, как можно было проникнуть в твою комнату. Как бы то ни было, графиня рядом с твоей постелью тебе не приснилась. Сама графиня это подтверждает.

– Сама графиня? – жадно переспросила Агнес. – Ты видел ее сегодня утром?

– Я только что от нее.

– Что она делала?

– Писала, забыв обо всем на свете. Пока я не догадался назвать твое имя, она даже глаз на меня не подняла.

– Она, конечно, вспомнила про меня?

– С трудом. Поскольку иначе она вообще не стала бы мне отвечать, я сказал, что пришел к ней от тебя. Тогда она заговорила. Она не только призналась в том, что заманила тебя в эту комнату из суеверных побуждений, в которых открылась Фрэнсису, но и подтвердила, что этой ночью была у тебя, чтобы, как она выражается, «увидеть, чтó ты увидела». Я попытался узнать, каким образом она попала в твою комнату. Но тут, к несчастью, ее взгляд упал на рукопись, и она снова занялась писаниной. «Барону нужны деньги, – заявила она. – Меня заждалась пьеса». Сейчас невозможно дознаться, что она видела в твоей комнате или что ей снилось этой ночью. Судя по тому, что рассказал брат, и по собственным моим прежним впечатлениям, эта несчастная в силу каких-то недавних причин сильно сдала. Она просто нетверда в рассудке – может, после сегодняшней ночи. Вот тебе доказательство: она говорит мне о бароне как о живом человеке, а Фрэнсису сказала, что он умер. И он действительно умер. В Милане консул Соединенных Штатов показывал нам американскую газету с некрологом. Если я правильно понимаю, оставшейся у нее толикой здравого ума целиком овладела одна безумная идея: она напишет пьесу, а Фрэнсис поставит ее у себя в театре. Он признался, что обнадежил ее возможностью заработать деньги таким путем. По-моему, он зря это сделал. Ты не согласна со мной?

Вместо ответа Агнес резко встала с кресла.

– Окажи мне еще одну любезность, Генри, – попросила она. – Отведи меня к графине.

Генри насторожился:

– Ты в силах ее видеть после ночных потрясений?

Она вздрогнула, краска отхлынула от ее лица, она стояла мертвенно бледная. Решимость, однако, не покидала ее.

– А ты знаешь, что я видела ночью? – тихо спросила она.

– Не говори об этом! – остановил ее Генри. – Зачем без нужды волновать себя?

– Я не могу молчать об этом. У меня в голове стучат страшные вопросы. Я понимаю, что это нельзя было опознать, и все равно спрашиваю себя снова и снова: в чьем обличье оно явилось? Феррари? Или… – Она умолкла, унимая дрожь. – А графиня знает. Мне нужно видеть графиню! – горячо заключила она. – Страшно – не страшно, но я должна попробовать. Пойдем, пока я действительно не испугалась.

Генри тревожно взглянул на нее.

– Если ты и впрямь решилась, – сказал он, – то, согласен, лучше тебе повидать ее скорее. Ты помнишь, как она прорвалась к тебе в Лондоне и повела странные речи о твоем будто бы влиянии на нее?

– Отлично помню. Почему ты спрашиваешь?

– Именно по этой причине. Сомнительно, чтобы в своем теперешнем состоянии она долго оставалась в бредовом убеждении, что ты-де ангел-мститель, предъявляющий ей счет за все ее злодеяния. Так, может, ты используешь свое влияние, пока она способна его воспринимать?

Он ждал, что ответит Агнес. Она взяла его за руку и молча повела из комнаты.

Они поднялись на второй этаж и, постучавшись, вошли к графине.

Та, не поднимая головы, писала за бюро. Оторвавшись, она увидела Агнес, и в ее диком темном взоре смутно выразилось недоумение. Память и соображение медленно возвращались к ней. Перо выпало из негнущихся пальцев. Осунувшаяся, трепеща, она долго и смутно вглядывалась в Агнес и наконец узнала ее.

– Пробил мой час? – глухим, смиренным голосом спросила она. – Но дайте же мне малую отсрочку, я еще не закончила свой опус.

Она упала на колени и моляще воздела руки, сжатые в кулаки. Агнес еще далеко не оправилась от ночного потрясения, и новое испытание было не для ее нервов. Перемена в графине поразила ее до такой степени, что совершенно лишила ее способности говорить и действовать. Генри пришел на выручку.

– Спрашивай, пока можно, – шепнул он. – А то она опять уходит в себя.

Агнес набралась духу.

– Вчера вы были в моей комнате, – начала она.

Охваченная ужасом, графиня с мучительным стоном ломала руки. Агнес отпрянула и пошла прочь. Генри удержал ее, шепотом велел продолжать. Она не без труда послушалась его.

– Вчера я ночевала в комнате, которую вы мне уступили, – продолжала она. – Я видела…

Графиня вскочила и закричала:

– Ни слова об этом! О Святая Мария! Вы думаете, мне нужно ваше признание? Думаете, я не понимаю, что это значит для нас с вами? Вам решать, мисс. Загляните в свою собственную душу. Вы совершенно уверены, что настал час расплаты? Вы готовы, заглянув со мною в прошлое, вынести преступления и узнать тайну мертвых?

Не ожидая ответа, она вернулась к бюро. Ее глаза сверкали, и в продолжение своей отповеди она напомнила себя прежнюю. Но то был минутный порыв. Понурив голову, она тяжело вздохнула и, отперев бювар, достала лист веленевой бумаги с поблекшим шрифтом. Обрывки шелковой нити свидетельствовали, что лист вырван из книги.

– Вы читаете по-итальянски? – спросила она Агнес, передавая ей страницу.

Та молча кивнула.

– Эта книга, – продолжала она, – из старой библиотеки палаццо. Вам нет нужды знать, кто вырвал эту страницу. А с какой целью вырвали, вы и сами поймете. Прочтите, начиная с пятой строки.

От Агнес потребовалась вся ее выдержка.

– Дай мне стул, – сказала она Генри, – попробую разобраться.

Он встал за ней, чтобы видеть из-за ее плеча и помочь с переводом. Текст гласил:

«Я закончил описание первого этажа палаццо. По желанию моего славного и великодушного патрона, владельца этого превосходного сооружения, я перешел на второй этаж, дабы продолжить каталог – иначе говоря, опись картин, росписей и других наличных там сокровищ искусства. Начну с угловой комнаты в западном крыле здания, называемой „Комната с кариатидами“, ибо эти фигуры поддерживают в ней каминную доску. Они довольно позднего происхождения, изготовлены в восемнадцатом столетии и в полной мере обличают тогдашний повредившийся вкус. Впрочем, сам камин представляет определенный интерес: в нем между полом и потолком нижней комнаты в недоброй памяти времена инквизиции было хитроумно устроено убежище, где, по преданию, спасался от страшного судилища предок моего великодушного господина. Механизм этого любопытного тайника, как некую диковину, нынешний владелец содержит в исправности. Он соблаговолил показать мне его работу. Стоя лицом к камину, положите ладонь на лоб левой фигуры и надавите. Скрытый в стене механизм приведет в действие поворотную плиту, под которой откроется полое пространство. Там свободно, в полный рост уляжется мужчина. Столь же просто эта полость закрывается. Возьмитесь обеими руками за виски и потяните голову фигуры на себя, и плита вернется на место».

– Дальше можете не читать, – промолвила графиня. – Потрудитесь запомнить только что прочитанное. – Она положила веленевую страницу обратно в бювар, заперла его и направилась к двери. – Идемте, – велела она, – и посмотрим, что имел в виду француз-пересмешник, сказав: «Начало конца»[9].

Дрожавшая с головы до пят Агнес едва нашла силы подняться, Генри подал ей руку.

– Ничего не бойся, – шепнул он, – я буду рядом.

Графиня прошла по коридору и стала перед дверью с номером 38. В прежнее время ее занимал барон Ривар – это как раз над спальней, где провела ночь Агнес. Последние два дня комната пустовала. В ней и сейчас, когда они вошли, не было никакого багажа, из чего следовало, что ее еще не сдали.

– Вот она, – указала графиня на резную фигуру у камина. – Вы знаете, что нужно сделать. Надеюсь, вы смягчите милосердием ваше правосудное чувство? – продолжала она, понизив голос. – Дайте мне еще несколько часов. Барону требуются деньги, я должна заняться своей пьесой.

Она отсутствующе улыбнулась, производя правой рукой пишущее движение. Попытка слабеющего разума сосредоточиться на чем-то, помимо вечной нужды барона в деньгах, и слабая надежда заработать на пьесе, которую еще надо написать, истощили ее последние душевные силы. Когда ее просьбу удовлетворили, она даже не выказала особой благодарности Агнес, произнеся только:

– Не пугайтесь, мисс, я от вас не ускользну. Я должна оставаться при вас до самого конца.

Она вяло и тупо огляделась напоследок и медленно, совсем по-старушечьи побрела к себе.

Глава XXIV

Генри и Агнес остались одни в комнате с кариатидами. Сделавший описание палаццо литературный поденщик (а может, это был художник) совершенно правильно отметил недостатки камина. Каждая его деталь говорила о вопиюще дурном вкусе, била в глаза роскошью. Между тем невежественные приезжающие всех родов и званий дружно восхищались камином – и потому, что он столь внушительных размеров, и потому, что скульптор умудрился оснастить его еще множеством разноцветных мраморных фигурок. В гостиных лежали фотографические открытки с этим камином, и заезжие англичане и американцы охотно их покупали.

Генри подвел Агнес к левой кариатиде.

– Я попробую, – спросил он, – или ты?

Она тут же вырвала руку и вернулась к двери.

– Я даже глядеть не стану на это жестокое мраморное лицо, – сказала она. – Мне страшно.

Генри положил руку на лоб фигуры.

– А что страшного в этом заурядном классическом лице? – промолвил он, поддразнивая ее.

Боясь, что он нажмет, она быстро отворила дверь.

– Дай я сначала уйду! – крикнула она. – Мне страшно подумать, что´ ты там можешь найти! – Выходя, она оглянулась. – Я не совсем ухожу, – добавила она. – Подожду тебя в коридоре.

Когда она закрыла за собой дверь, Генри снова возложил руку на голову кариатиды. И в другой раз ему не удалось привести в действие тайный механизм. Из-за двери донесся взрыв дружеских возгласов.

– Агнес, душенька, – воскликнул женский голос, – как я рада снова тебя видеть!

Тут же мужской голос стал кого-то знакомить с мисс Локвуд. Третий же голос (Генри узнал управляющего) велел эконому показать дамам и господам покои в другом крыле здания.

– А если потребуется еще, – говорил управляющий, – я могу предложить вот эту очаровательную комнату. – На этих словах он открыл дверь и стал лицом к лицу с Генри Уэствиком. – Приятнейший сюрприз, сэр! – обрадовался управляющий. – Восхищаетесь нашим знаменитым камином? Как вам живется у нас на этот раз? Сверхъестественные силы не лишают аппетита?

– На этот раз они пощадили меня, – ответил Генри. – Но как бы вам не пришлось узнать, что они докучают кое-кому еще из нашей семьи. – Фамильярный тон, каким управляющий помянул его предыдущий приезд в отель, его покоробил, почему он и одернул его. – А вы, значит, вернулись? – сменил он тему разговора.

– Буквально только что, сэр. Я имел честь ехать в одном поезде с вашими друзьями, они уже в отеле – мистер Артур Барвилл с супругой и компаньонами. Сейчас смотрят комнаты, с ними мисс Локвуд. Они скоро пожалуют сюда, если надумают иметь в своем распоряжении еще одну комнату.

Услышав это, Генри решил, пока не помешали, добраться до тайника. Еще когда Агнес уходила, он подумал, что неплохо бы иметь свидетеля на тот маловероятный случай, если обнаружится нечто чрезвычайное. Ничего не подозревавший управляющий, лезший в друзья, подвернулся как нельзя кстати. Генри подошел к карийской деве, зловредно отведя управляющему роль свидетеля.

– Я очень рад, что мои друзья наконец-то прибыли, – произнес он. – Но прежде чем повидаться с ними, позвольте спросить вас об этом диковинном творении. Я видел фотографические открытки внизу. Они продаются?

– Конечно, мистер Уэствик.

– Вы полагаете, основательный вид камина не обманчив? – продолжал Генри. – А я до вас задумался над тем, что вот эта фигура словно бы чуть подалась от стены. – Он в третий раз положил ладонь на мраморный лоб. – По-моему, она не очень прямо стоит. Мне сейчас кажется, что я могу ее качнуть. – И он надавил на голову фигуры.

Тотчас за стеной заскрежетало железо. У самых их ног отошла в сторону каменная плита, обнаружив под собой темный провал. В ту же минуту оттуда потек и наполнил комнату тот дикий тошнотворный запах, что прежде отмечался в подвале палаццо и спальне этажом ниже.

Управляющий отпрянул.

– Бог мой! – воскликнул он. – Что это, мистер Уэствик?

Генри помнил и то, что пережил этажом ниже брат Фрэнсис, и то, что довелось там испытать этой ночью Агнес, а посему решил придержать язык.

– Я удивлен не меньше вас, – только и произнес он.

– Подождите меня здесь, сэр, – сказал управляющий, – я должен позаботиться, чтобы сюда случайно не вошли дамы и господа.

Он выбежал, не забыв плотно притворить дверь. Генри открыл окно, чтобы продышаться. Только теперь его стало томить предчувствие неизбежной находки. Он тем более укрепился в решении и шагу не ступать без свидетеля.

Управляющий вернулся со свечой, которую сразу и зажег.

– Лишь бы нам не помешали, – промолвил он. – Будьте любезны, мистер Уэствик, подержите свечу. Я обязан разобраться с этим сюрпризом.

Генри взял свечу. В слабом трепещущем свете на дне полости угадывался темный предмет.

– По-моему, я дотянусь, – заметил управляющий, – если лечь на пол. – Став на колени, он помедлил. – Вас не затруднит, сэр, дать мне перчатки? – спросил он. – Они в моей шляпе на стуле за вашей спиной.

– Да, конечно, – подал ему перчатки Генри.

– Неизвестно, что я там нащупаю, – с неловкой улыбкой пояснил управляющий, надевая перчатку на правую руку. Вытянувшись на полу, он сунул руку в провал. – Не знаю что, – проворчал он, – но что-то я ухватил.

Поднявшись на колени, он вынул руку. И в ту же секунду с воплем ужаса воспрянул на ноги, как ужаленный. Из бесчувственной руки выпала и покатилась к ногам Генри человеческая голова. Та самая, жуткая, что в ночном видении нависала над Агнес!

Потерявшие от страха дар речи мужчины смотрели друг на друга. Первым опомнился управляющий.

– Постойте у двери, ради бога! – попросил он. – Меня могли услышать.

Генри, как во сне, пошел к двери.

Держась за ключ, чтобы запереть, если потребуется, он все не мог отвести глаз от страшного предмета на полу. Не было никакой возможности связать этот прах с любым памятным ему живым лицом – и все же смутная и страшная догадка надрывала ему душу. Мучившие Агнес вопросы перешли теперь к нему, и уже он спрашивал себя: «В чьем обличье, пока не коснулся тлен, явилась бы она мне? В обличье Феррари? Или…» И он содрогнулся, как содрогалась при этих вопросах Агнес. Агнес! Ему страшно было произнести это желаннейшее имя. Что он ей скажет? Что с ней станется, если он доверит ей жуткую тайну?

Ни шагов, ни голосов не было слышно за дверью. Приехавшие еще смотрели комнаты в другом конце коридора.

За это недолгое время управляющий овладел собой настолько, что сумел задуматься о своей насущной обязанности перед отелем. Он подошел к Генри с тревожной миной.

– Если об этой ужасной находке станет известно еще кому-либо, – сказал он, – отель всенепременно закроют, а компания разорится. Я могу положиться на ваше благоразумие, сэр, не так ли?

– Разумеется, – ответил Генри, – но благоразумие имеет границы, когда делаются вот такие находки.

Управляющий уяснил, что Генри ведет речь о гражданском долге, как его понимают честные и законопослушные господа.

– Я изыщу возможность скрытно вынести из дома останки, – произнес он, – и сам передам их властям. Вы идете со мной? Или вам лучше покараулить здесь и помочь мне, когда я вернусь?

В это время из коридора послышались далекие голоса, и Генри остался ждать в комнате. Выйти сейчас в коридор значило увидеться с Агнес, а эта мысль страшила его.

Надеясь проскользнуть никем не замеченным, управляющий выскочил из комнаты. Но добежать ему удалось только до лестницы. Запирая за ним, Генри ясно слышал голоса. По одну сторону двери делалось страшное открытие, по другую ее сторону буднично интересовались венецианскими развлечениями, находчиво сравнивали достоинства французской и итальянской кухни. Удаляясь, разговор стихал. Составив для себя увеселительную программу, приезжие шли к выходу. Через минуту-другую снова стало тихо.

Генри вернулся к окну, надеясь видами по ту сторону канала перебить тяжелое настроение. Но скоро ему наскучила знакомая картина. Все ужасное патологически тянет к себе, и этот мрачный предмет на полу не отпускал его.

Все равно, во сне или наяву, – как вынесла Агнес такое зрелище? С этой мыслью он что-то увидел на полу рядом с головой. Вглядевшись, он понял, что это золотая пластинка с тремя зубами: очевидно, протез выпал, когда управляющий уронил голову на пол.

Он сразу понял и важность находки, и необходимость помалкивать о ней пока. Если вообще мыслимо опознать эти чудовищные останки – то вот она, такая возможность, вот он, немой свидетель преступления! Когда все средства будут испытаны напрасно, эти зубы могут оказаться решающей уликой, и он положил протез в карман.

Он снова вернулся к окну, одиночество стало угнетать его. Тут в дверь тихо постучали. Он медлил открывать. Вдруг это не управляющий? Он окликнул:

– Кто там?

И услышал голос Агнес:

– Ты мне ничего не скажешь, Генри?

У него перехватило горло.

– Пока нет, – в замешательстве пробормотал он. – Прости, что я не впускаю тебя. Я потом все объясню.

Милый голос жалобно просил из-за двери:

– Не оставляй меня одну, Генри. Я не могу спуститься к нашим счастливцам.

Как не поддаться на такую мольбу? Он слышал ее вздох, слышал, как, шелестя платьем, она в отчаянии отошла от двери. И он сделал то, что минуту назад считал для себя невозможным: вышел к ней в коридор. Услышав его, она обернулась и уставила дрожащий палец на затворенную дверь.

– Там очень страшно? – тихо спросила она.

Он успокаивающе положил ей руку на талию. Когда он заглянул в ее вопрошающие и одновременно страшащиеся его ответа глаза, ему пришла в голову одна мысль.

– Ты узнаешь, что я там обнаружил, – сказал он, – если наденешь шляпу и плащ и выйдешь со мной.

– А зачем нам выходить? – удивилась она.

На это он мог ответить не таясь.

– В первую очередь, – промолвил он, – я хочу рассеять свои и твои сомнения в обстоятельствах смерти Монтбарри. Я хочу пойти с тобой к врачу, который пользовал его, и к консулу, который был на его погребении.

Она устремила на него благодарные глаза.

– Ты так хорошо меня понимаешь! – воскликнула она.

На лестнице им встретился управляющий. Генри отдал ему ключ от комнаты и велел служителю позвать гондольера.

– Вы уходите? – спросил управляющий.

– Если я понадоблюсь властям, – шепнул Генри, указывая на ключ, – я буду через час.

Глава XXV

День клонился к вечеру. Лорд Монтбарри и молодые супруги с гостями отправились в оперу. Сказавшись усталой, Агнес осталась в отеле. Генри Уэствик из приличия тоже пошел с друзьями в театр, однако улизнул после первого действия и вернулся к Агнес в гостиную.

– Ты думала над тем, что я тебе сказал днем? – спросил он, садясь на стул рядом. – Согласись, что относительно страшного подозрения, мучившего нас обоих, теперь можно успокоиться.

Агнес грустно покачала головой:

– Если бы так, Генри! Если бы я могла честно признаться, что у меня отлегло на душе.

Такое начало у многих мужчин отобьет желание продолжать разговор. Терпение же Генри, когда дело касалось Агнес, было неистощимо.

– Если ты переберешь события дня, – произнес он, – ты не станешь отрицать, что мы кое-чего добились. Ты вспомни, как рассеял наши сомнения доктор Бруно: «После тридцати лет практики могу я, по-вашему, не распознать, что смерть наступила от бронхита?» Вот уж действительно вопрос, не требующий ответа. Или свидетельство консула – разве в нем было что-нибудь сомнительное? Узнав о смерти лорда Монтбарри, он предложил располагать им; он был в палаццо, когда прибыл гроб, и собственными глазами видел, как укладывали тело и завинчивали крышку. Свидетельство священника также не вызывает сомнений. Он не отходил от гроба, читал отходную, пока умирающий лежал в доме. Зная все это, как ты можешь отрицать, что смерть и погребение Монтбарри уже не таят загадок? Осталась лишь одна неясность: принадлежат ли найденные останки пропавшему курьеру? Или это не он? В этом все дело. Я понятно изложил свою мысль?

С этим она не стала спорить.

– Тогда что мешает тебе почувствовать такое же облегчение, какое чувствую я? – спросил Генри.

– Мне мешает то, что я видела ночью, – ответила Агнес. – Когда мы вернулись к этой теме, уже переговорив с очевидцами, ты упрекнул меня в том, что я впадаю в суеверие, как ты изволил выразиться. Это далеко не так, хотя, выкажи это суеверие кто-нибудь другой, я бы ему поверила. Памятуя, что значили в прошлом друг для друга твой брат и я, я могу понять, почему призрак явился мне: просить милости христианского погребения – и возмездия для преступников. Я даже допускаю некоторую долю истины в том, что ты назвал месмеризмом: что будто бы я видела это под магнетическим воздействием, оказавшись между останками убитого мужа над моей головой и виновницей-женой, буквально у меня под боком мучившейся раскаяньем. Но я не могу понять, чего ради я должна была пережить это страшное испытание, если совсем не знала убитого при жизни, то есть знала постольку, поскольку принимала участие в его жене. Это к тому, что, как ты считаешь, я видела Феррари. Я не буду с тобой спорить, Генри, но в глубине души я уверена, что ты ошибаешься. Ничто не разубедит меня в том, что мы по-прежнему далеки от страшной правды.

Генри и не стал ее разубеждать. Скрепя сердце, приходилось уважать ее собственное мнение.

– А каким-нибудь другим способом выяснить истину ты не думала? – спросил он. – Кто нам поможет? Несомненно, графиня – ключ к тайне в ее руках. Но, имея в виду ее нынешнее состояние, можно ли доверять ее свидетельству, если, конечно, она захочет говорить? По моему впечатлению – ни в коем случае нельзя.

– Ты был у нее? – перебила его Агнес.

– Был. Опять помешал нескончаемой писанине, зато потребовал высказаться начистоту.

– Значит, ты ей сообщил, чтó ты обнаружил в тайнике?

– Конечно, – ответил Генри. – Я уведомил ее, что она несет ответственность за эту находку, хотя властям я будто бы пока не докладывал, что она связана с ней. И как о стену горох: продолжает себе писать. Но я тоже настырный человек. Заявил, что головой теперь занимается полиция, а мы с управляющим подписали протокол и дали показания. И снова она не обращает на меня никакого внимания. Чтобы ее разговорить, я добавил, что расследование будет вестись тайно и что она может рассчитывать на мое благоразумие. На миг показалось, что уловка моя удалась. Оторвавшись от писания, она глянула на меня с проблеском любопытства. «Что с ней сделают?» – спросила она, имея в виду, очевидно, голову. Я ответил, что сначала ее сфотографируют, а потом тайно, без шума похоронят. Я даже решился сообщить ей заключение хирурга, с которым консультировались: что будто бы применялись – и не вполне успешно – химические препараты, задерживающие разложение, и я прямо спросил, прав ли хирург. Недурная была западня, только она в нее не попалась. С самым безучастным видом она вдруг говорит мне: «Раз вы здесь, я хочу посоветоваться с вами относительно моей пьесы; никак не могу придумать некоторые эпизоды». Имей в виду, это говорилось без тени иронии! Ей в самом деле не терпится прочесть мне свой замечательный труд – на том, видимо, основании, что я должен всем этим чрезвычайно интересоваться, коль скоро мой брат – директор театра. Под первым же подвернувшимся предлогом я ее оставил. Так что у меня с ней ничего не получается. Зато твое влияние на нее способно возыметь действие, как это уже было. Может, попробуешь – и развеешь свои сомнения? Она наверху, я охотно провожу тебя к ней.

Сама мысль о новой встрече с графиней вызвала у Агнес содрогание.

– Нет! Жутко даже подумать! – воскликнула она. – После того, что произошло в той ужасной комнате, эта женщина стала мне еще неприятнее. Не проси, Генри! Потрогай мою руку – я обмираю от одного твоего рассказа.

Она не преувеличивала. Генри поспешил перевести разговор на другое.

– Давай побеседуем о чем-нибудь более интересном, – предложил он. – У меня есть вопрос касательно тебя самой. Я прав, что чем скорее ты уедешь из Венеции, тем легче у тебя будет на душе?

– «Прав»?! – возбужденно переспросила она. – Мало сказать «прав». У меня слов нет, как я мечтаю убраться из этого кошмарного места. Но ты знаешь мое положение – ты сам слышал, что произнес за обедом лорд Монтбарри.

– А вдруг после обеда его планы переменились? – пожал плечами Генри.

Агнес удивленно поглядела на него.

– Мне кажется, он получил письма из Англии и завтра утром покинет Венецию, – сказала она.

– Совершенно верно, – подтвердил Генри. – Он уже совсем решил завтра ехать в Англию, а тебя и леди Монтбарри с детьми оставить догуливать каникулы в Венеции – под моим присмотром. Но вмешались обстоятельства, и он вынужден скорректировать свои планы. Ему придется забрать вас всех с собою завтра, поскольку я не смогу опекать вас. Мне тоже надо прервать свои каникулы в Венеции и возвращаться в Англию.

Агнес смотрела в некоторой растерянности, не совсем уверенная в том, что правильно поняла его.

– Тебе в самом деле надо возвращаться на родину? – спросила она.

Он улыбался, отвечая:

– Не выдай мой секрет, не то Монтбарри меня не простит.

Остальное она прочла на его лице.

– Не из-за меня ли, – воскликнула она, заливаясь краской, – ты прерываешь свои итальянские каникулы?

– Просто мне надо вернуться с тобой в Англию, Агнес. Это и будут мои каникулы.

В порыве благодарности она схватила его за руку.

– Как бы я справилась с моими напастями, если бы ты меня не жалел? Не могу высказать, как много значит для меня твоя доброта, Генри.

Она безотчетно потянула его руку к губам. Он мягко остановил ее.

– Агнес, – произнес он, – ты начинаешь понимать, как я тебя люблю?

Этот простой вопрос дошел до самого ее сердца. Она призналась ему без слов – просто взглянула и снова отвела глаза.

Он привлек ее к себе.

– Милая моя, – шепнул он, целуя ее.

Ее губы, помедлив, мягко и трепетно коснулись его губ. Обняв его за шею, она спрятала лицо у него на груди. Больше они не говорили.

Волшебная тишина длилась недолго: стук в дверь грубо ее нарушил.

Агнес вскочила с места. Она села за рояль: инструмент стоял против двери, так что вошедшему не будет видно ее лицо. Генри раздраженно отозвался:

– Войдите!

Дверь не отворялась. Стучавший задал из-за двери странный вопрос:

– Мистер Генри Уэствик, вы один?

Агнес тотчас узнала голос графини. Она отбежала ко второй двери, ведущей в спальню.

– Не подпускай ее ко мне, – растерянно пробормотала она. – Спокойной ночи, Генри.

Будь это в его силах, Генри употребил бы их все на то, чтобы, не задумываясь, отправить графиню в самые дальние пределы земли. Не имея такой возможности, он еще раздраженнее повторил:

– Войдите!

Она медленно вошла с неразлучной рукописью. Поступь у нее была нетвердая; обычную бледность сменил кирпичный румянец; воспаленные глаза широко распахнуты. Она поразила Генри неспособностью рассчитывать свои движения: он сидел около стола, и она наткнулась прямо на стол. Она невнятно говорила, некоторые слова вообще нельзя было разобрать. Другой бы решил, что она оглушила себя каким-нибудь опьяняющим напитком. Генри правильно понял ее состояние. Подставив ей стул, он сказал:

– Боюсь, вы перетрудились, графиня. Вам нужно хорошо отдохнуть.

Она поднесла руку ко лбу.

– Не могу сочинять, – призналась она. – Не получается четвертый акт. Совершенная пустота в голове.

Генри порекомендовал отложить работу до завтра:

– Ложитесь в постель и постарайтесь уснуть.

Она отмахнулась.

– Я должна окончить пьесу, – ответила она. – Мне нужен ваш совет. Вы должны разбираться в таких вещах. У вашего брата театр. Вы, наверное, часто слышите, как он представляет себе и четвертый акт, и пятый; на репетициях, конечно, бываете, и вообще имеете понятие. – Она сунула ему рукопись. – Я не смогу прочесть ее вам, – сказала она, – у меня кружится голова от собственного почерка. Будьте умницей – пробегите ее глазами и посоветуйте мне что-нибудь.

Генри заглянул в рукопись. Он выхватил список действующих лиц и оторопело посмотрел на графиню. Слова замерли на его губах. Говорить с ней не имело никакого смысла. Откинув голову на спинку кресла, она уже была в забытьи. Ее лицо еще больше налилось кровью, он испугался, как бы ее не хватил удар.

Он позвонил и велел вошедшему слуге прислать горничную сверху. Звук его голоса пробудил графиню, она дремотно открыла глаза.

– Уже прочли? – спросила она.

Из простой человечности требовалось успокоить ее.

– Я охотно прочту, – заверил Генри, – если вы отправитесь к себе в постель. Завтра утром вы узнаете мое мнение. На свежую голову у нас легче пойдет четвертый акт.

В эту минуту вошла горничная.

– Боюсь, даме нездоровится, – промолвил Генри. – Отведите ее к ней в комнату.

Бросив взгляд на графиню, горничная шепнула ему:

– Не послать ли за доктором, сэр?

Генри велел прежде отвести ее наверх, а уже потом спросить управляющего. Только после многократных обещаний прочесть пьесу за ночь, а утром написать четвертый акт удалось поднять графиню с кресла и об руку с горничной отправить ее к ней в комнату.

Оставшись один, он почувствовал, как его понемногу разбирает любопытство. Он стал листать рукопись, выхватывая строчки. Вдруг он изменился в лице и поднял от рукописи ошеломленные глаза.

– Боже мой! Как прикажете это понимать? – произнес он вслух.

Он нервно глянул на дверь, за которой скрылась Агнес. Вдруг она вернется в гостиную и захочет посмотреть, что тут сочинила графиня? Он еще раз перечитал напугавший его отрывок, задумался, потом, собрав рукопись, рывком встал и тихо вышел.

Глава XXVI

Войдя в свою комнату на верхнем этаже, Генри положил рукопись на стол, открыл первую страницу. У него совсем разгулялись нервы; пальцы, листавшие рукопись, дрожали; он дергался при малейшем шуме с лестницы.

У наброска, а лучше – плана пьесы графини не было сухих предваряющих замечаний. О себе и своей работе она высказывалась в доверительном, дружеском тоне.

«Позвольте, любезный мистер Фрэнсис Уэствик, представить вам героев моей задуманной пьесы. Выстраиваю их для вас по ранжиру: Милорд, Барон, Курьер, Врач, Графиня.

Как видите, я не стала затруднять себя придумыванием имен и фамилий. Мои герои в достаточной степени обособлены как сословными званиями, так и резкой своей противопоставленностью друг другу.

Начало первого акта…

Но нет, прежде чем я начну первый акт, я должна без ложной скромности заявить, что эта пьеса от начала до конца плод моего воображения. Я считаю ниже своего достоинства заимствовать действительные события, и, самое главное, ни одна из моих идей также не заимствована из новейшей французской драмы. Будучи управляющим английским театром, вы, естественно, откажетесь это признать. Но все это не имеет никакого значения. Сейчас важно только одно: начинается первый акт.

Гомбург. Знаменитый „Золотой салон“, разгар сезона. Графиня (изысканно одетая) сидит за игорным столом. За играющими толпится разноплеменная публика: одни делают ставки, другие просто наблюдают за игрой. Среди них Милорд. Он поражен обликом Графини, в котором миловидность и недостатки внешности сочетались самым привлекательным образом. Он смотрит игру Графини и вслед за ее маленькой ставкой сам ставит на тот же цвет. Она оборачивается к нему и говорит: „Не доверяйтесь моему цвету, меня преследует неудача целый вечер. Поставьте на другой цвет, и, может быть, у вас появится шанс выиграть“. Милорд (он истинный англичанин) краснеет, кланяется и повинуется. Графиня оказывается пророчицей. Она снова проигрывает. Милорд же выигрывает вдвое против поставленной суммы.

Графиня встает из-за стола. Ей нечем больше играть, и она предлагает Милорду свое кресло.

Тот, однако, отказывается и предупредительно вкладывает ей в руку свой выигрыш, умоляя принять его заимообразно в знак расположения к нему. Графиня снова ставит и снова проигрывает. С неподражаемой улыбкой Милорд и другой раз, только что не насильно, ссужает ее деньгами. С этой минуты удача улыбается ей. Она выигрывает – и крупно выигрывает. Из соседнего зала, где он испытывал свою судьбу, приходит привлеченный толками Барон и приближается к Милорду и Графине.

Благоволите уделить внимание Барону. В нем выведен яркий и интересный характер.

Сей благородный человек начал свое жизненное поприще, снедаемый страстью к экспериментальной химии, весьма поразительной в молодом красавце, перед которым открывалась блестящая будущность. Глубоко проникнув в оккультные науки, Барон был убежден, что известная проблема „философского камня“ разрешима. Дорогие опыты давно истощили его собственные средства. Тогда сестра передала ему свое малое состояние, оставив себе только фамильные драгоценности, хранившиеся у ее франкфуртского банкира и друга. Состояние Графини также истратилось, и в роковую минуту, ища новые источники, Барон сел за игорный стол. Ступив на эту опасную дорогу, он показал себя любимцем фортуны. Он крупно выигрывает, но, увы, приверженность губительной страсти игрока позорит его благородное одушевление наукой.

Ко времени событий, происходящих в пьесе, удача изменила Барону. Он стоит на пути к решающему эксперименту, который откроет тайну превращения неблагородных металлов в золото. Но чем оплатить предварительные расходы? С издевательским смехом Судьба вторит: „Чем?“

Достанет ли ему выигрыша сестры (чему содействовал Милорд)? Тревожась об этом, он советует Графине, как играть дальше. С этой злополучной минуты сестре передается его неблагоприятная фортуна. Она снова и снова проигрывает – и теряет все до последнего фартинга.

Милорд, человек душевный и состоятельный, в третий раз предлагает ссудить ее деньгами. Однако до щепетильности честная Графиня решительно отказывается принять их. Встав из-за стола, она знакомит брата с Милордом. Джентльмены заводят приятный разговор. Милорд просит позволения нанести визит Графине поутру. Барон радушно приглашает его позавтракать с ними. Милорд принимает приглашение и, пожелав спокойной ночи, удаляется, бросив напоследок восхищенный взгляд на Графиню, что не преминет отметить ее брат.

Оставшись с сестрой, Барон высказывается со всей откровенностью. „Наши дела, – говорит он, – в отчаянном положении, и требуется отчаянное средство, чтобы их поправить. Подожди меня здесь, я наведу справки о Милорде. Ты явно произвела на него сильное впечатление. Если из этого можно извлечь деньги, это нужно сделать, ни с чем не считаясь“.

Графиня остается одна на сцене, следует ее монолог, в котором раскрывается ее характер.

Это одновременно отпугивающий и располагающий к себе характер. В этой богатой натуре вместе присутствуют и добрые, и дурные задатки. Обстоятельствам предстоит решить, какие из них возобладают. Производя фурор, где бы она ни появилась, эта благородная дама, естественно, делается жертвой всевозможных скандальных слухов. В эту минуту она негодует против одного из таких слухов, который безосновательно и чудовищно нарекает Барона не братом ее, а любовником. Она выражает желание уехать из Гомбурга, где была пущена эта гнусная клевета, и вошедший при последних словах Барон говорит ей: „Сделай одолжение, уезжай, но только после обручения с Милордом“.

Пораженная Графиня возмущенно заявляет, что она отнюдь не в восторге от восхищенного ею Милорда. Если на то пошло, она вообще отказывается его видеть. Барон отвечает: „Мне позарез нужны свободные деньги. Выбирай: либо ты ради моего великого открытия выходишь замуж за капиталы Милорда, либо предоставь мне продать себя и свой титул первой же богачке холуйского звания, которая с радостью выложит за меня наличные“.

Графиня слушает его в смятении. Возможно ли, что Барон говорит это всерьез? Оказывается, всерьез. „Женщина, что меня купит, – утверждает он, – сейчас находится в соседнем зале. Это богатая вдова еврея-ростовщика. С ее деньгами я наконец решу великую задачу. Достаточно стать мужем этой женщины, и у меня будет столько золота, что не счесть. Подумай пять минут над тем, что я тебе сказал, и, когда я вернусь, дай ответ, кто из нас обручится с деньгами, которые мне нужны: ты или я?“

Он поворачивается, чтобы уйти, но Графиня резко останавливает его.

В ней вскипают все самые благородные чувства. „Найдется ли женщина, – восклицает она, – что помедлит принести себя в жертву человеку, которому она преданна, когда тот потребует жертвы? Настоящей женщине не нужно пяти минут – не нужно и пяти секунд, – она протягивает ему руку и говорит: Жертвуй мною ради своей славы! Пусть моя любовь, свобода и самая жизнь станут ступеньками на твоем пути к триумфу“.

В эту великую минуту падает занавес. Основываясь на первом акте, мистер Уэствик, скажите мне правду – и не бойтесь вскружить мне голову: разве я не способна написать хорошую пьесу?»

Генри не сразу перешел ко второму акту; не о достоинствах пьесы он задумался, а над странной перекличкой ее событий с обстоятельствами злополучного брака первого лорда Монтбарри.

Может ли быть такое, что в ее нынешнем душевном состоянии графиня принимала работу памяти за сочинительство?

Этот вопрос был чреват такими серьезными соображениями, что никак нельзя было решать его походя. И, отложив его на потом, Генри перевернул страницу и углубился в чтение.

«Действие второго акта происходит в Венеции. Со времени сцены у игорного стола прошло четыре месяца. Перед нами гостиная в одном из венецианских палаццо.

Когда поднимается занавес, на сцене один Барон. Он перебирает события, прошедшие с конца первого акта. Графиня принесла себя в жертву; брак по расчету был заключен, хотя не без трудностей ввиду разногласий насчет брачного контракта.

Частное расследование, предпринятое в Англии, уведомило Барона, что доход Милорда извлекается в основном из так называемого заповедного имущества. Но ведь он обязан как-то обеспечить свою суженую, если, не приведи Господь, случится несчастье? Так пусть он, к примеру, застрахует свою жизнь, а на какую сумму – подскажет Барон; и пусть так распорядится, чтобы вдова получила эти деньги, если он умрет первым.

Милорд в нерешительности. Барон не тратит времени на бесполезные уговоры. „В таком случае, – говорит он, – брак, безусловно, расстраивается“. Милорд идет на попятный и только просит уменьшить страховочную сумму. Барон роняет: „Я никогда не торгуюсь“. Милорд влюблен, из чего необходимо следует, что он соглашается.

Покуда у Барона нет оснований для недовольства. Но теперь, когда бракосочетание и медовый месяц уже позади, начинает проявлять недовольство Милорд. В венецианском палаццо, которое наняли молодожены, к ним присоединился Барон. Он по-прежнему полон решимости найти „философский камень“. Его лаборатория помещается в подвале палаццо, с тем чтобы запахи, какими сопровождаются его опыты, не досаждали Графине, обитающей в верхнем этаже. Единственным препятствием на пути к великому открытию, как всегда, остается нехватка денег. Его нынешнее положение поистине драматическое. На нем карточные долги джентльменам своего круга, их обязательно надо возвращать, и он по-дружески, как ему представляется, просит взаймы у Милорда. Милорд грубо отказывает ему. Барон просит сестру использовать свое супружеское влияние. Та отвечает, что ее благородный супруг, опомнившись после безумной любви к ней, теперь явил себя в истинном свете, то есть самым отъявленным скупцом. Ее жертва оказалась напрасной.

Таково положение дел к началу второго акта.

Размышления Барона прерывает неожиданный приход Графини. Она близка к безумию. В ее бессвязных восклицаниях клокочет ярость. Проходит время, прежде чем она овладевает собой и может говорить. Ей дважды нанесли оскорбление – сначала прислуга, потом собственный муж. Английская горничная объявила, что прекращает служить Графине. Не дожидаясь жалованья, она немедленно возвращается в Англию. На просьбу объяснить свой странный поступок она дерзко отвечала, что с тех пор, как в доме поселился Барон, служить у Графини стало неприличным делом. Как и всякий на ее месте, возмущенная Графиня немедля удалила от себя негодяйку.

Привлеченный ее гневно возбужденным голосом, из кабинета, где он обыкновенно уединялся со своими книгами, пришел Милорд – спросить о причине непорядка. Графиня высказала ему свое возмущение словами и поведением горничной. Милорд же не только полностью одобрил поведение этой женщины, но и сам выразил сомнение в супружеской верности Графини, произнося при этом такую чудовищную мерзость, что ее из брезгливости не возьмется повторить никакая дама. „Будь я мужчиной, – заявляет сейчас Графиня, – и окажись у меня в руках оружие, я бы повергла его труп к моим ногам“.

Дотоле хранивший молчание Барон вмешивается: „Позволь я договорю за тебя. Ты повергаешь к ногам труп своего мужа и этим опрометчивым поступком лишаешь себя страховки, каковая должна отойти его вдове, то есть ты лишаешься тех самых денег, которые как раз могли бы избавить твоего брата от невыносимого безденежья“.

Графиня строго напоминает Барону, что ей далеко не до шуток. После того, что сказал Милорд, у нее почти не остается сомнений, что свои гнусные подозрения он доведет до сведения своих стряпчих в Англии. Если не помешать этому, ее ждет развод и разорение; она окажется на улице без всяких средств и умрет с голоду, если не продаст последние драгоценности. В этот момент на сцене появляется Курьер, вывезенный Милордом в эту поездку из Англии. В руке у него письмо. Графиня останавливает его и просит дать посмотреть адрес. Взглянув, она показывает письмо брату. На конверте рукою Милорда надписан адрес его лондонских стряпчих.

Курьер уходит на почту. Барон и Графиня молча обмениваются взглядом, без слов понимая друг друга. Они прекрасно сознают свое положение, им обоим видится страшный выход из него. Одно из двух: либо бесчестье и разорение, либо смерть Милорда и страховка.

Говоря сам с собой, Барон возбужденно ходит по сцене. Графиня слышит обрывки сказанного. Тот рассуждает о здоровье Милорда, возможно, сдавшем после Индии; о простуде, которую два-три дня назад подхватил Милорд; об удивительных случаях, когда такой пустяк, как простуда, вдруг кончается серьезной болезнью и смертью.

Заметив, что Графиня слушает его, он спрашивает, что она может предложить. При всех недостатках у этой женщины есть огромное достоинство – высказываться без околичностей. „Неужели у тебя в подвале не найдется бутылки, – спрашивает она, – с какой-нибудь „серьезной болезнью“?“

В ответ Барон сумрачно качает головой. Чего он боится? Что после смерти могут сделать вскрытие? Нет, его не страшит никакое вскрытие. Он боится самой процедуры отравления. Милорд слишком заметная фигура, чтобы его можно было объявить серьезно заболевшим без медицинского освидетельствования. А где врач, там всегда есть опасность разоблачения. Дальше: этот Курьер – он предан Милорду, пока тот платит ему жалованье. Даже если ничего не заподозрит врач, что-то может обнаружить Курьер. Чтобы яд сделал свое тайное дело, его нужно давать отмеренными дозами. Малейший просчет или ошибка способны возбудить подозрение. Слухи дойдут до страховых контор, и те откажутся платить. При таком положении дел Барон не станет рисковать – и сестре не позволит рисковать вместо себя.

На сцене появляется еще один герой – сам Милорд. Он раз за разом звонит Курьеру, но тот не является. Что означает эта наглость?

Со сдержанным достоинством (ибо зачем радовать скверного мужа, показывая, как глубоко она уязвлена?) Графиня напоминает Милорду, что Курьер ушел на почту. Милорд подозрительно спрашивает, видела ли она это письмо. Графиня холодно отвечает, что не интересуется его письмами. Вспомнив о его простуде, она спрашивает, не нужно ли позвать врача. Милорд в сердцах отвечает, что в его годы пора уметь лечиться самому.

В это время входит Курьер, вернувшийся с почты. Милорд велит ему снова выйти и купить лимоны. Он хочет пропотеть в постели после горячего лимонада. Он и прежде так лечился от простуды – вылечится и на этот раз.

Курьер молча повинуется. Судя по его виду, он очень неохотно делает этот второй выход.

Милорд поворачивается к Барону, до этого не принимавшему участия в разговоре, и ядовито интересуется, сколько еще времени тот предполагает оставаться в Венеции. Барон невозмутимо отвечает: „Будем откровенны, Милорд. Если вам желательно, чтобы я покинул ваш дом, вам достаточно это сказать – и я его покину“. Милорд поворачивается к жене и спрашивает, перенесет ли она разлуку с братом, издевательски упирая на слово „брат“. Графиня сохраняет хладнокровие, ничем не выдавая своей смертельной ненависти к титулованному негодяю, оскорбившему ее. „Вы хозяин у себя дома, Милорд, – только и отвечает она. – Поступайте, как вам заблагорассудится“.

Милорд смотрит на жену, переводит взгляд на Барона и неожиданно меняет тон. Не уловил ли он за спокойствием Графини и ее брата таящейся угрозы? Как бы то ни было, он просит извинить его за несдержанный язык. (Жалкий негодяй!)

С лимонами и горячей водой возвращается Курьер, и Милорд комкает свои оправдания.

Графиня только теперь отмечает болезненный вид слуги. Когда он опускает поднос на стол, у него дрожат руки. Милорд велит Курьеру идти за ним и приготовить лимонад в спальне. Графиня говорит, что Курьер едва ли способен выполнить его распоряжение. При этих словах человек признается, что он действительно нездоров. Он тоже простудился; в лавке, где он брал лимоны, он ждал на сквозняке. Его бросает то в холод, то в жар, и он просит позволения ненадолго прилечь в постель.

Покоряясь голосу человеколюбия, Графиня вызывается сама приготовить лимонад. Милорд берет Курьера под руку, отводит его в сторону и шепчет ему: „Наблюдай за ней, следи, чтобы она ничего не клала в лимонад; принеси мне его сам и уж тогда отправляйся в постель“.

Не сказав более ни слова ни жене, ни Барону, Милорд уходит к себе.

Графиня готовит лимонад, и Курьер относит его хозяину.

Возвращаясь в свою комнату, он чувствует такую слабость и головокружение, что вынужден хвататься за спинки стульев, чтобы не упасть. Всегда внимательный к людям низкого звания, Барон протягивает ему руку, „Боюсь, приятель, – произносит он, – вы действительно нездоровы“. На это Курьер дает поразительный ответ: „Конец мне пришел, сэр: я уже не оправлюсь от этой простуды“.

Графиня отказывается верить своим ушам. „Вы совсем не старый человек, – говорит она, желая ободрить Курьера. – В вашем возрасте простуда совсем не обязательно кончается смертью“.

Курьер останавливает на ней полный отчаяния взгляд.

„У меня слабые легкие, миледи, – сообщает он. – Два приступа бронхита я уже перенес. Последний раз мой врач показал меня какому-то знаменитому специалисту, и тот заверил, что я выкарабкался просто чудом. „Следите за собой, – сказал он. – Если у вас третий раз будет бронхит, вы как пить дать помрете“. Меня внутри так же колотит, миледи, как в те первые два раза, и я вам еще раз повторяю: я найду свою смерть в Венеции“.

Говоря успокоительные слова, Барон уводит его к нему в комнату. Графиня остается на сцене одна.

Она садится и устремляет взгляд на дверь, в которую вышел Курьер.

„Ах, бедняга! – восклицает она. – Если бы ты мог поменяться здоровьем с Милордом, как это было бы славно для Барона и для меня! Если бы ты мог излечиться от пустячной простуды глотком горячего лимонада, а он вместо тебя простудился бы насмерть…“

Она на время смолкает, задумывается и вдруг, торжествующе вскрикнув, вскакивает на ноги: ее осеняет великолепная, небывалая мысль. Пусть эти двое поменяются именами и местами – и дело сделано! Что может этому помешать? Честными либо нечестными средствами выдворить Милорда из его комнаты и тайно от всех держать его узником в палаццо, а жить ему или умереть – это покажет время. Курьера же уложить в освободившуюся постель и пригласить доктора: болеть он будет в качестве Милорда, а умрет (если умрет) под именем Милорда!»

Рукопись выпала у Генри из рук. На него накатил дурманный ужас. Уже к концу первого акта возникший вопрос теперь приобрел новый, мучительный интерес. Вплоть до монолога Графини события второго акта, как и первого, в точности соответствовали событиям жизни его покойного брата. Этот чудовищный замысел, о котором он только что прочел, – плод мрачной фантазии графини? Или здесь она также обманывалась, полагая, что сочиняет, тогда как ее пером водила виноватая память? Если верно второе, то он читал ни много ни мало о намеренном убийстве своего брата, хладнокровно задуманном женщиной, с которой он был сейчас под одной крышей. Усугубляя роковое стечение обстоятельств, не кто иной, как Агнес, свела этих злодеев с человеком, который стал орудием преступления.

Он не вынес бы и малейшего подозрения на этот счет. Он вышел из комнаты, решив добиться правды от графини и разоблачить ее перед властями как убийцу.

У порога ее комнаты он столкнулся с выходившим человеком. Это был управляющий. Его с трудом можно было узнать. У него был вид и речь безумного человека.

– А-а, милости просим, входите, – сказал он Генри. – Изволите видеть, сэр, я человек не суеверный, но даже я начинаю верить в то, что преступление несет в себе свое собственное проклятье. На этом отеле проклятье. Что было утром? Утром мы с вами обнаруживаем давнее преступление. Приходит ночь – и с ней новый ужас: смерть, неожиданная и страшная смерть в этом самом доме. Входите и смотрите сами! Я уйду с этого места, мистер Уэствик, я не в силах сладить с напастями, которые меня тут преследуют.

Генри вошел в комнату.

Графиня лежала на постели. По обе стороны ее стояли врач и горничная. Она прерывисто, с хрипом дышала, словно ее давил кошмар.

– Она умирает? – спросил Генри.

– Она умерла, – ответил врач. – Лопнул сосуд головного мозга. То, что вы слышите, это агония, она может продолжаться долгие часы.

Генри поднял глаза на горничную. Но той нечего было добавить. Отказавшись лечь в постель, графиня села за стол писать. Уговаривать ее было бесполезно, и горничная пошла сообщить управляющему. В самом скором времени в отель вызвали врача, который нашел графиню уже мертвой на полу. Вот и весь ее рассказ.

Выходя, Генри глянул на письменный стол и заметил лист бумаги, на котором графиня вывела свои последние строки. Почерк почти невозможно было разобрать. Генри сумел прочесть только «Первый акт» и «Действующие лица». Эта погибшая душа до последней минуты думала о своей пьесе – и начала ее сызнова!

Глава XXVII

Генри вернулся к себе. Его первым движением было выбросить эту рукопись и никогда больше не видеть ее. Смерть графини отняла у него единственный шанс дознаться истины и избавиться от гнетущей, страшной неопределенности. Что пользы теперь читать? Какого облегчения ждать от этого? Разве удастся что-то поправить?

Он прошелся по комнате. Постепенно его мысли приняли другое направление, отношение к рукописи переменилось. Ведь пока он узнал только, как складывался заговор. А сбылся ли он – это ему неведомо.

Рукопись как упала тогда, так и осталась лежать на полу. Еще немного подумав, он подобрал ее, вернулся к столу и продолжил чтение с того места, где закончил.

«Мысль о дерзкой и вместе такой простой перестановке еще владеет Графиней, когда возвращается Барон. Положение Курьера серьезно заботит его. „Возможно, – думает он, – понадобится врачебная помощь“. Однако с уходом английской горничной в палаццо совсем не осталось прислуги. Если потребуется врач, Барону придется самому отправиться за ним.

„Мы, безусловно, прибегнем к врачебной помощи, – отвечает его сестра, – но прежде выслушай меня“. И она посвящает потрясенного Барона в свой замысел. Чего им бояться, какого разоблачения? В Венеции Милорд жил совершенным затворником – его никто не знает в лицо, и видел его однажды только банкир. Кредитное письмо он предъявлял, будучи для всех новым человеком, и после того первого визита ни он, ни банкир не встречались друг с другом. Он никого не принимал и никуда не ходил сам. Считанные прогулки на гондоле и пешком он совершал в одиночестве. Гнусное подозрение, из-за которого он стыдился бывать на людях с женой, вынуждает Милорда вести такой образ жизни, что осуществить задуманный план будет нетрудно.

Осторожный Барон выслушивает ее, однако не спешит высказать свое мнение. „Пока прощупай почву, – говорит он, – а я приму решение после твоего разговора с Курьером. Прими к сведению важное наблюдение. Такой человек падок на деньги, если ему предложить достаточно много. На днях я его в шутку спросил, что бы он сделал ради тысячи фунтов. Он ответил: „Что угодно“. Держи это в голове и предлагай ему самую высокую цену, не торгуйся“.

Действие переносится в комнату Курьера; несчастный рыдает над фотографией жены. Входит Графиня.

Умная женщина, она первым делом утешает предполагаемого сообщника. Он выражает ей признательность и поверяет доброй госпоже свои горести. Убежденный, что стоит на пороге смерти, он горько раскаивается в невнимании к жене. Он бы совсем примирился со смертью, когда бы не отчаяние при мысли, что он не скопил денег и оставит вдову без средств, в зависимости от чужих людей.

Услышанного достаточно Графине. „А что, если вас попросят сделать одну очень простую вещь, – говорит она, – вознаградив за это тысячей фунтов, которые останутся вашей вдове?“

Курьер отрывает голову от подушки и изумленно глядит на Графиню. „Не может в ней быть столько жестокости, – думает он, – чтобы разыгрывать страдальца. Что такое эта „очень простая вещь“, за которую с такой щедростью вознаграждают?“

В ответ Графиня без всяких недомолвок излагает Курьеру свой план.

Когда она смолкает, в комнате еще несколько минут стоит тишина. Курьер не настолько слаб, чтобы спешить с ответом, не подумав. Не сводя с Графини глаз, он в некотором смысле дерзко отзывается на то, что ему довелось услышать: „До сих пор я не был религиозным человеком, но, похоже, стану им. После слов вашей светлости я верю в дьявола“.

Графиня предпочитает обратить в шутку этот символ веры. Обижаться не в ее интересах. Она произносит: „Даю вам полчаса, чтобы обдумать мое предложение. Ваши дни сочтены. Ради собственной жены решайте: умирать без гроша в кармане либо оставить после себя тысячу фунтов“.

Наедине с собой Курьер серьезно раздумывает над своим положением – и решается. Он с трудом выбирается из постели, пишет несколько строк на листке, вырванном из записной книжки, и, медленно, нетвердо ступая, выходит из комнаты.

Вернувшись через полчаса, Графиня застает комнату пустой. Она в недоумении, но тут открывается дверь и входит Курьер. „Где вы расхаживаете, когда вам надо лежать?“ Тот отвечает: „Я оборонялся, миледи, на тот случай, если вдруг повезет справиться с бронхитом в третий раз. Если вы или Барон поторопите меня расстаться с жизнью либо попытаетесь лишить меня моей тысячи фунтов вознаграждения, врач будет знать, где найти мою записку про заговор вашей светлости. Случись все, как я боюсь, у меня может не хватить сил, чтобы сделать по всей форме признание и разоблачить вас, но уж для нескольких слов я приберегу свой последний вздох и шепну доктору, где искать. Само собой, я скажу это вашей светлости, если увижу, что вы честно выполняете свое обещание“.

После этого смелого начала он выставляет свои условия, на которых соглашается участвовать в сговоре и умереть, оставив после себя тысячу фунтов.

Сама Графиня или Барон обязаны при нем пробовать его еду и питье и даже лекарства, какие ему пропишет врач. Что касается оговоренной суммы, то на нее должен быть выписан кредитный билет, его надо завернуть в лист бумаги и поверху написать несколько слов – Курьер их продиктует. Потом конверт запечатывается, пишется адрес жены и приклеивается марка. Готовое к отправлению письмо будет лежать у него под подушкой, и пока у врача будет оставаться хоть малейшая надежда на выздоровление пациента, Барон и Графиня вправе в любое время проверять как наличие самого письма, так и сохранность его печати. И наконец последнее. Курьер хочет умереть со спокойной совестью и потому желает оставаться в неведении относительно всего, что касается устранения Милорда. Нет, его не особенно тревожит судьба прижимистого хозяина – просто он не хочет отвечать еще и за других.

Все эти условия принимаются, и Графиня зовет Барона, ожидающего развития событий в соседней комнате.

Ему сообщают, что Курьер соблазнился на предложение, однако сам Барон благоразумно придерживает язык. Став спиной к постели, он показывает Графине бутыль. На ней наклейка: „Хлороформ“. Графиня догадывается, что из своей комнаты Милорд будет удален в бессознательном состоянии. Где он будет содержаться? Уже выходя из помещения, Графиня шепотом задает этот вопрос Барону. Барон шепчет в ответ: „В подвале“.

Занавес падает».

Глава XХVIII

Этим заканчивался второй акт. Генри вяло поворошил страницы третьего акта: душевно и физически он нуждался в передышке. В одном отношении заключительная часть рукописи разительно отличалась от того, что он читал. Чем ближе к концу, тем чаще давала о себе знать перенапрягшаяся голова. Все хуже делался почерк; длинные предложения не дописывались до конца; в диалогах реплики были перепутаны. В некоторых местах слабеющее соображение пишущей выравнивалось, но скоро возвращалось в прежнее состояние и безнадежно теряло нить рассказа.

Прочитав еще два-три более или менее внятных пассажа, Генри почувствовал, что не может дальше выносить этот сгустившийся мрак. Он оторвался от рукописи и в тоске и совершенном изнеможении повалился на постель. Почти в ту же минуту вошел лорд Монтбарри.

– Мы только что вернулась из оперы, – сказал он, – и узнали, что эта жалкая женщина умерла. Говорят, ты беседовал с ней незадолго до смерти; мне интересно, как это было.

– Ты узнаешь, как это было, – ответил Генри, – и еще кое-что узнаешь. Ты теперь глава семьи, Стивен, и в этом деле, из-за которого я не нахожу покоя, решающее слово я оставляю за тобой.

Сделав это вступление, он рассказал брату, каким образом к нему попала пьеса графини.

– Прочти первые две страницы, – попросил он. – Мне не терпится убедиться, то ли же самое впечатление производят они на нас обоих.

Не прочитав и половины первого акта, лорд Монтбарри вскинул на брата глаза.

– С какой стати она выдает это за собственное сочинение? – спросил он. – Она совсем, что ли, сошла с ума и не помнила, что все это так и было?…

Генри был удовлетворен: у них складывалось одинаковое впечатление от пьесы.

– Поступай по своему усмотрению, – произнес он. – Но если бы ты меня послушался, то лучше бы тебе не читать дальше, где наш брат жестоко искупает свой злой брак.

– А ты до конца прочел, Генри?

– Не до конца. Я не смог читать последние страницы. После школы мы с тобой мало общались со старшим братом; я, например, считал его поведение с Агнес постыдным и не боялся высказать это вслух. Но когда я читал это сумбурное признание в злодейском заговоре, жертвой которого он пал, я испытывал что-то вроде угрызений совести, вспоминая, что нас родила одна мать. Сегодня ночью я относился к нему так, как, стыдно выразиться, не относился никогда прежде.

Лорд Монтбарри взял брата за руку.

– Ты славный малый, Генри, – промолвил он, – но уверен ли ты, что не мучил себя напрасно? Если что-то в этом полоумном сочинении совпадает с правдой, какой мы ее знаем, разве это значит, что нужно доверять и всему остальному?

– Усомниться в этом невозможно, – ответил Генри.

– Невозможно усомниться? – повторил брат. – Прочитаю дальше, Генри, и посмотрим, что можно будет сказать в пользу твоей убежденности. – Он читал, не отрываясь, до самого конца второго акта. Потом поднял глаза. – Ты действительно убежден в том, что обезображенные останки, которые ты обнаружил, это прах нашего брата? – спросил он. – И для такой уверенности тебе достаточно вот этого свидетельства?

Генри молча кивнул.

Лорд Монтбарри сдержал вскипавшее раздражение.

– Ты сам признался, что не читал последние страницы, – резонно заметил он. – Не будь ребенком, Генри! Если тебе понадобилось слепо доверять такой чепухе, то изволь, по крайней мере, одолеть ее до конца. Будешь читать третий акт? Не будешь? Тогда я тебе его прочту.

Он вернулся к третьему акту и стал читать отрывки, для стороннего глаза достаточно четко и вразумительно написанные.

– «Сцена в подвале палаццо, – начал он. – Жертва спит на жалкой постели; Барон и Графиня обсуждают свое положение. Графине неимоверными усилиями удалось достать нужные деньги, заняв их под гарантию своих франкфуртских драгоценностей, а наверху врач оставляет Курьеру шанс на выздоровление. Что делать злоумышленникам, если человек поправится? Осторожный Барон предлагает освободить узника. Если тот рискнет обратиться в суд, будет легко объявить его душевнобольным, что засвидетельствует его жена. И наоборот: если Курьер умрет, то как избавиться от обобранного до нитки безымянного дворянина? Бездействуя, то есть уморив его голодом? Нет, Барон – благородный человек, и бессмысленная жестокость ему претит. Остается действовать: может, смерть от ножа наемного убийцы? Барон возражает: сообщники ненадежны, к тому же он не хочет ни с кем делиться деньгами. Бросить узника в канал? Барон не доверяет и воде: с поверхности можно видеть, что находится в глубине. Поджечь его постель? Прекрасная мысль, но могут заметить дым. Нет, теперь обстоятельства переменились, и простейшим решением будет яд. Этот человек просто-напросто всем мешает. Тут подойдет самый обыкновенный яд».

– Неужели ты правда, Генри, веришь, что такое совещание имело место?

Генри не ответил. Зачитанные только что казни шли в том самом порядке, в каком сменялись кошмары, донимавшие миссис Норбери те обе ночи, что она провела в отеле. Бесполезно обращать внимание брата на это совпадение. Он сказал только:

– Продолжай.

Полистав, лорд Монтбарри нашел еще один разборчивый и вразумительный отрывок.

– Вот, – продолжал он, – что-то вроде парной сцены, насколько я могу вникнуть. «Наверху, у постели мертвого Курьера, врач простодушно выписывает свидетельство о смерти Милорда. Внизу, в подвале, у тела отравленного Милорда, Барон смешивает сильные кислоты, готовясь превратить труп в кучку пепла…» Ну уж эти-то мелодраматические ужасы мы не будем трудиться расшифровывать! Дальше! Дальше!

Он листал, тщетно ища смысл в сбивчивых эпизодах. Вот, вроде бы, понятный кусок – на предпоследней странице.

– Третий акт, – сказал он, – похоже, делится на две части или картины. Я хорошо разбираю начало второй части. «На сцене Барон и Графиня. Руки Барона интригующе затянуты в перчатки. Кремируя по собственной методе, он сжег дотла все тело, но голова…»

Тут Генри прервал брата.

– Не читай больше! – воскликнул он.

– Нет, отдадим графине должное, – заупрямился лорд Монтбарри. – Тут не больше десятка строк, остальное не разобрать. «Разбив сосуд с кислотой, Барон сжег себе руки. Он все еще не может приступить к уничтожению головы, а Графиня (при всей ее порочности) в достаточной степени женщина, чтобы сделать это вместо него, когда доходят первые слухи о скором приезде следственной комиссии, учрежденной страховыми конторами. Барон ни в малейшей степени не тревожится. Пусть себе налаживают следствие, какое хотят, – расследовать-то им придется естественную смерть Курьера (под именем Милорда). Коли с головой не заладилось, придется ее спрятать, и эта задача не застает Барона врасплох. Разбирая в библиотеке старые книги, он узнал о тайнике в палаццо. Если Графине противно возиться с кислотами и видеть кремацию, то уж полить хлоркой…»

– Не читай больше! – снова взмолился Генри. – Не читай!

– А больше и нечего читать, дружок. На последней странице уже совершенные бредни. Она правильно сказала тебе, что не может больше сочинять.

– Не может больше вспоминать, Стивен, посмотри же правде в глаза!

Лорд Монтбарри встал из-за стола и с сожалением уставился на брата.

– У тебя разгулялись нервы, Генри, – посетовал он. – Оно и неудивительно – после той страшной находки под камином. Не будем сейчас спорить, подождем день-другой, когда ты опять станешь на себя похож. А пока давай решим хотя бы один вопрос. Ты ведь даешь мне право распорядиться этими бумагами – как главе семьи?

– Конечно, даю.

Лорд Монтбарри взял со стола рукопись и кинул ее в огонь.

– Пусть хоть какая-то польза будет от этого вздора, – заявил он, пригнетая бумагу кочергой. – В комнате уже прохладно, и благодаря графининой пьесе дрова, глядишь, и прогорят. – Еще постояв у камина, он повернулся к брату. – Вот что я скажу тебе напоследок, Генри, и больше не буду к этому возвращаться. Я готов признать, что в недобрую минуту ты наткнулся на следы преступления, совершенного в палаццо бог весть когда. Только при таком допущении я могу все это обсуждать. Лучше я вообще ничему не поверю, чем соглашусь с твоим мнением. Я объявляю чистейшим вздором, галлюцинацией все сверхъестественные силы, что досаждали нам в первую ночь под этой крышей: и твой пропавший аппетит, и ночные кошмары сестры, и запах, преследовавший Фрэнсиса, и голову, что явилась Агнес. Не верю я в это, не верю! – Выходя, он оглянулся с порога. – Зато я в другое верю, – добавил он в заключение. – Жена тут злоупотребила доверием, и я верю в то, что Агнес выйдет за тебя замуж. Спокойной ночи, Генри. Завтра чуть свет мы уезжаем из Венеции.

Вот так лорд Монтбарри искоренил тайну «отеля с привидениями».

Постскриптум

У Генри оставалось последнее средство так или иначе положить конец разногласию с братом. Когда путешественники вернулись в Англию, он уже представлял себе, каким образом зубной протез может стать средством дознания.

Единственной здравствующей хранительницей семейных преданий оставалась старая нянюшка Агнес Локвуд. При первой же возможности Генри попытался навести ее на воспоминания о покойном лорде Монтбарри. Однако няня так и не простила родоначальнику обиды и наотрез отказалась ворошить свою память.

– Когда я последний раз случайно видела милорда в Лондоне, – сообщила старуха, – у меня руки зачесались. Мисс Агнес послала меня куда-то с поручением, а он выходит от дантиста – и слава богу, что больше я его никогда не встречала!

Благодаря няниной вспыльчивости и своеобразной манере высказываться объект дознания определился. Генри спросил, не заметила ли она, где находился этот дом. Конечно, заметила и, как сейчас, помнит. Неужели мистер Генри думает, что, раз ей скоро восемьдесят, она уже ничего не соображает? В тот же день он отнес зубной протез дантисту, и все сомнения (а у него их и не оставалось) отпали раз и навсегда. Протез был сделан для первого лорда Монтбарри.

Ни единой живой душе, включая брата Стивена, Генри не поведал об этом последнем звене в разоблачительной цепочке. Эту страшную тайну он унес с собой в могилу.

Так же милосердно молчал он и о другом событии столь памятного прошлого. Миссис Феррари никогда не узнает, что ее муж был соучастником, а не жертвой графини, как она думала. Она продолжала верить в то, что тысячефунтовую банкноту ей послал покойный лорд Монтбарри, и по-прежнему отказывалась воспользоваться подарком, якобы «обагренным кровью ее мужа». С согласия вдовы Агнес передала деньги в детскую больницу, там сразу прибавилось много коек.

Весной следующего года сыграли свадьбу. По настоятельной просьбе Агнес на церемонии присутствовали только свои. Приема гостей после венчания не было; медовый месяц прошел в уединенном коттедже на берегу Темзы.

Перед тем как съехать, молодожены пригласили порезвиться в саду детей леди Монтбарри. Тогда-то старшая девочка услышала (а потом передала матери) обрывок следующего разговора.

– Генри, я хочу, чтобы ты меня поцеловал.

– Изволь, дорогая.

– Раз я твоя жена, могу я с тобой кое о чем поговорить?

– О чем же?

– Что-то произошло накануне нашего отъезда из Венеции. Ты виделся с графиней в последние часы ее жизни. Скажи, она не сделала тебе никакого признания?

– В здравом уме – нет, так что мне нечем тебя огорчить.

– И что она видела или слышала в ту страшную ночь в моей комнате – она ничего об этом не упомянула?

– Ничего. Мы только знаем, что ее рассудок так и не оправился от пережитого страха.

Агнес была не совсем удовлетворена. Предмет разговора не давал ей покоя. Даже ее краткое общение с жалкой былой соперницей поставило перед ней вопросы, которые заводили ее в тупик. Она помнила пророчество графини: «Вы подведете меня к тому дню, который все выявит и назначит мне наказание». Так что же, оно не состоялось, это предсказание, подобно всем прорицаниям смертных? Или оно исполнилось в ту ужасную ночь, когда она видела призрака и помимо своей воли подвигла графиню также узреть его?

Нельзя не отметить, что к прочим достоинствам миссис Генри Уэствик добавилось то, что впредь она никогда уже не пыталась выманить у мужа его тайны. У других жен, выучениц новейшей школы нравов и поведения, столь необычный образ действий вызвал бы сочувственное презрение. С той поры они отзывались об Агнес как о «весьма старомодной личности».

Это все?

Это все.

И загадка «отеля с привидениями» никак не объясняется?

А вы спросите себя, объясняется ли чем загадка вашей собственной жизни и смерти? Прощайте.

Деньги миледи

Действующие лица

Женщины

Леди Лидьярд, вдова лорда Лидьярда

Изабелла Миллер, ее приемная дочь

Мисс Пинк из Саут-Мордена

Достопочт. миссис Драмблейд, сестра достопочт. А. Гардимана

Мужчины

Достопочт. Альфред Гардиман, хозяин племенной фермы

Мистер Феликс Суитсэр, племянник леди Лидьярд

Роберт Моуди, дворецкий леди Лидьярд

Мистер Трой, поверенный леди Лидьярд

Старый Шарон, опальный служитель Фемиды

Четвероногие

Тобби, собака леди Лидьярд

Часть первая. Пропажа

Глава I

Разложив на коленях три письма, леди Лидьярд в раздумье сидела у камина. От времени бумага пожелтела, а чернила поблекли и приобрели рыжеватый оттенок. Все три письма были адресованы одному и тому же лицу – «Высокочтимому лорду Лидьярду» – и подписаны одинаково: «Ваш преданный кузен Джеймс Толлмидж». Письма мистера Толлмиджа обладали одним несомненным достоинством – они были кратки, так что мы не утомим читателя, рискнув привести их здесь целиком.

Письмо первое

«Вашей милости угодно, чтобы я изъяснялся в немногих словах и по существу. Извольте. У себя в глуши я был преуспевающим портретистом и имел возможность заботиться о жене и детях. При таких обстоятельствах сам я никогда бы не решился тратиться на аренду дома и мастерской в Западном Лондоне, не скопив прежде достаточно денег на столь серьезные расходы. Я положительно утверждаю, что именно Вы, милорд, подтолкнули меня к сему опрометчивому шагу. И вот теперь я остался один в чужом городе, перед угрозой полного разорения – никому не известный художник без работы, с больной женою и голодными детьми на руках. На чьи плечи ложится тяжкая ответственность за все мои мытарства? На Ваши, милорд!»

Письмо второе

«Милорд! После недельного молчания Вы наконец-то удостоили меня нарочито кратким ответом. Буду и я краток. Заявляю самым решительным образом, что ни у меня, ни у моей жены и в мыслях не было использовать Ваше имя без Вашего ведома с целью привлечения заказчиков. Это возмутительная ложь, и я вправе требовать, чтобы Вы назвали клеветника!»

Письмо третье (и последнее)

«Прошла еще неделя, и ни слова ответа от Вашей милости. Это, впрочем, не имеет значения, так как я уже навел кое-какие справки и выяснил имя недоброжелателя, который настраивает Вас против меня. По-видимому, я имел неосторожность обидеть чем-то Вашу супругу (хотя не могу представить чем) – и вот могущественная леди ополчилась на бедного художника, кровными узами связанного с Вами, милорд. Пусть так; я сам стану прокладывать себе дорогу и сумею подняться наверх, как сумели многие до меня. И, Бог даст, наступит день, когда к подъезду модного портретиста, окруженному богатыми экипажами, подкатит карета ее милости, дабы принести художнику запоздалые сожаления ее милости. Отложим наш разговор до того дня, милорд».

Перечитав еще раз эти чудовищные измышления о самой себе, леди Лидьярд решительно встала и взялась за письма двумя руками с явным намерением их порвать, однако, поколебавшись, все же бросила их обратно в выдвижной ящик бюро, где они и покоились до сих пор среди прочих бумаг, еще не разбиравшихся после кончины его милости.

– Идиот! – в сердцах пробормотала леди Лидьярд. – При жизни мужа я ни о каком Толлмидже и слыхом не слыхивала, вот только сейчас из его же писем узнала, что он доводился лорду Лидьярду родней. И что теперь со всем этим делать?

Последний вопрос заставил ее вновь обратиться к брошенной на столе газете, в которой извещалось о смерти «превосходного художника мистера Толлмиджа, состоявшего, говорят, в родстве с покойным лордом Лидьярдом – тонким ценителем искусств». В следующей фразе автор некролога призывал снизойти к бедственному положению миссис Толлмидж и ее детей, «коим остается уповать лишь на милость людскую». И чем дольше всматривалась леди Лидьярд в газетные строки, тем яснее видела, что перо газетчика нацелено прямехонько в ее чековую книжку.

Отвернувшись к камину, она позвонила в колокольчик. «Я ничего не могу сделать, – подумала она про себя, – пока не выясню, так ли уж плачевно состояние семьи покойного».

– Моуди вернулся? – спросила она явившегося на звонок слугу.

Моуди, дворецкий ее милости, еще не возвращался, и леди Лидьярд решила до его прихода выбросить из головы вдову художника и направить помыслы на дела домашние, занимавшие ее куда более. Ее любимый пес в последние дни что-то хворал, а сегодня с утра она еще не успела справиться о его здоровье. Отворив дверь рядом с камином, за которой – через маленький коридорчик с несколькими редкими эстампами на стенах – располагался ее будуар, она позвала:

– Изабелла! Как там Тобби?

– Все так же, миледи, – ответил звонкий девичий голосок из-за портьеры в дальнем конце коридорчика.

Вслед за этим ответом послышалось глухое рычание, означавшее на собачьем языке: «Не так же, миледи, а хуже, много хуже!»

С горестным вздохом леди Лидьярд снова затворила дверь и принялась прохаживаться по просторной гостиной в ожидании дворецкого.

Строго говоря, почтенная вдова была особа низенькая, толстенькая и годами неумолимо приближалась к шестидесяти. Однако, надо отдать ей должное, выглядела она по меньшей мере на десять лет моложе. Щеки розовели нежнейшим румянцем, какой иногда встречается у хорошо сохранившихся старушек. Глаза – того счастливого небесно-голубого оттенка, что, как правило, не выцветает с годами и не линяет от слез, – тоже были еще очень хороши. Добавьте к этому вздернутый носик, пухлые, не желающие морщиниться щеки, мелкие седые букольки – и, если бы куклы могли стареть, леди Лидьярд в свои шестьдесят в точности походила бы на этакую стареющую куклу, неспешно шествующую к своему прелестному маленькому надгробию, над коим круглый год будут цвести розы и зеленеть мирт.

Относя вышеперечисленное к достоинствам ее милости, беспристрастный историк принужден, однако же, сообщить, что водились за нею и кое-какие несовершенства, как то: полное отсутствие вкуса и такта. После смерти лорда Лидьярда его вдова могла наконец одеваться как ей заблагорассудится и облачала свои телеса в немыслимые для ее почтенных лет цвета. Кричащие наряды, хотя и пошиты были вполне сносно, лишь подчеркивали изъяны фигуры. В поведении ее милости имелись такие же удручающие огрехи, как и в манере одеваться. Можно сказать, что на всякое чудачество наряда находилось не менее поразительное чудачество и в ее характере. То она держалась с достоинством истинной леди, а то вдруг начинала вести себя так, как пристало разве базарной торговке. Между тем за внешними несообразностями скрывалось большое сердце, ожидавшее лишь удобного случая, чтобы раскрыться во всем своем благородстве. В заурядных обстоятельствах она служила обществу мишенью для всевозможнейших насмешек. Но когда нежданные испытания нарушали обыденное течение жизни и становилось ясно, кто чего на самом деле стоит, тогда самые заядлые насмешники в изумлении смолкали, не понимая, что сделалось с их давнею приятельницей.

Ее милости недолго пришлось прогуливаться по комнате: вскоре большая дверь на парадную лестницу бесшумно отворилась и на пороге возник человек в черном. Хозяйка нетерпеливым жестом пригласила его войти.

– Я вас заждалась, Моуди, – сказала она. – Устали? Садитесь же.

Вошедший почтительно поклонился и сел на предложенный стул.

Глава II

Роберт Моуди был молчаливый темноволосый человек лет примерно около сорока. Его бледное, всегда тщательно выбритое лицо оживляли большие, глубоко посаженные черные глаза. Замечательнее всего в его наружности были красиво очерченные губы, особенно в те редкие моменты, когда их трогала мягкая обезоруживающая улыбка. Несмотря на неизменную замкнутость, все в нем располагало окружающих к доверию. По своему положению в доме леди Лидьярд он стоял несравненно выше всех остальных слуг. Он выполнял одновременно обязанности управляющего, агента по благотворительности, секретаря и дворецкого – передавал по назначению пожертвования, составлял деловые письма, оплачивал счета, нанимал слуг, распоряжался пополнением винных погребов. Также ему разрешалось пользоваться хозяйской библиотекой, а завтраки, обеды и ужины подавались прямо в комнату. Такие особые привилегии объяснялись происхождением Роберта Моуди: он был рожден джентльменом. Отец его – провинциальный банкир – разорился в какое-то из биржевых волнений, выплатил солидные дивиденды и умер изгнанником вдали от родины. Роберт долго пытался удержаться на плаву, но судьба не благоволила к нему: за что бы он ни взялся, всюду преследовали его несчастья и неудачи. В конце концов он смирился и, позабыв былую гордость, согласился на место в доме леди Лидьярд, предложенное ему с чрезвычайной деликатностью. Близких родственников у него не осталось, друзей же и в лучшие времена было немного. Свободные от службы часы он проводил в печальном уединении собственной комнаты. Женщины из людской втайне недоумевали, отчего такой видный мужчина, за которого любая пошла бы не задумываясь, ни разу даже не попытался обзавестись семьей. Роберт Моуди не пускался ни в какие объяснения по этому поводу и по-прежнему держался со всеми одинаково сдержанно и ровно. Не сумев прельстить завидного жениха, женская половина дома, начиная от красавицы-экономки и до последней горничной, утешалась туманными предречениями, что-де «ничего, пробьет и его час».

– Ну, рассказывайте, что успели сделать, – потребовала леди Лидьярд.

– Зная, что вашу милость очень беспокоит состояние собаки, я прежде всего поехал к ветеринару, – как всегда, негромко заговорил Моуди. – К сожалению, его вызвали в какую-то деревню, и…

Леди Лидьярд нетерпеливо отмахнулась:

– Бог с ним, с ветеринаром. Найдем другого. Дальше куда вы направились?

– К поверенному вашей милости. Мистер Трой просил передать, что будет иметь честь явиться…

– После, после, Моуди. Сейчас меня интересует вдова художника. Верно ли, что миссис Толлмидж с детьми остались вовсе без средств к существованию?

– Не совсем, миледи. Я встречался с их приходским священником – он как раз хлопочет по их делам…

– Вы упоминали мое имя? – в третий раз перебила дворецкого леди Лидьярд.

– Разумеется, нет, миледи. Я сказал, как и было уговорено, что действую от лица некоей благотворительницы, которая оказывает помощь сильно нуждающимся. Мистер Толлмидж умер, ничего не оставив семье, – это так. Однако у вдовы имеется небольшой собственный доход, фунтов семьдесят.

– Хватит им этого на жизнь?

– Вдове с дочерью, пожалуй, хватит, – ответил Моуди. – Но сложность в том, чтобы расплатиться с оставшимися от художника долгами и как-то поддержать на первых порах двух взрослых сыновей. Оба, я слышал, весьма прилежные молодые люди; да и всю семью Толлмиджей в округе уважают. Священник советует заручиться поддержкой нескольких влиятельных лиц и с их подписей начать сбор пожертвований.

– Никаких сборов! – возразила леди Лидьярд. – Мистер Толлмидж доводился лорду Лидьярду кузеном, стало быть, и миссис Толлмидж тоже родня его милости, хотя бы и не кровная. Да будь она ему хоть седьмая вода на киселе, я ни за что не позволю, чтобы для родственников моего покойного мужа собирали милостыню. Ох уж эти кузены! – воскликнула она вдруг, стремительно переходя от возвышенных чувств к низменным. – Получается, ты с ними в родстве, хоть они тебе и совершенно чужие люди! Вот же двуликая братия, терпеть их не могу! Но вернемся к вдове и сыновьям. Сколько им нужно?

– Пятьсот фунтов покрыли бы все их расходы, миледи. Если, конечно, нам посчастливится собрать такую сумму.

– Посчастливится, Моуди. Эту сумму они получат от меня. – Явив, таким образом, пример истинного великодушия, она тут же испортила впечатление от своего благородного жеста, ибо уже в следующих ее словах прозвучало неприкрытое сожаление: – Однако, Моуди, пятьсот фунтов ведь немалые деньги, правда?

– Да, миледи.

Дворецкий растерялся: даже зная широкую натуру своей хозяйки, он никак не мог предположить, что она возьмется выплатить всю сумму целиком. Леди Лидьярд уловила его замешательство.

– Вам не все об этом деле известно, Моуди, – сказала она. – Видите ли, прочитав заметку о смерти мистера Толлмиджа, я решила проверить, точно ли они с моим мужем состояли в родстве. Среди бумаг его милости я нашла несколько писем от мистера Толлмиджа и выяснила, что он приходился лорду Лидьярду кузеном. Так вот, в одном из этих писем содержатся чрезвычайно неприятные, беспочвенные обвинения в мой адрес – вранье, одним словом! – Разволновавшись, ее милость по обыкновению позабыла о достоинстве. – Да, Моуди, вранье, за которое мистера Толлмиджа, безусловно, следовало высечь! И я высекла бы его собственными руками, кабы муж мне в свое время все рассказал! Впрочем, нет нужды возвращаться к этой теме, – продолжала она, снова перескакивая на лексикон великосветской дамы. – Несчастный был когда-то очень несправедлив ко мне, и меня неправильно поймут, начни я сейчас открыто помогать его семье. Напротив, представившись неизвестной доброжелательницей, я просто выручу вдову с детьми из беды и избавлю их от унизительного сбора пожертвований. Лорд Лидьярд, будь он жив, поступил бы, думаю, так же. Мой бювар вон на том столе, Моуди. Подайте-ка его сюда, покуда у меня не пропало желание отплатить за зло добром!

Моуди без слов повиновался. Леди Лидьярд выписала чек.

– Ступайте к банкиру и принесите мне пятисотфунтовую банкноту – отправим ее священнику с письмом от «неизвестного друга». И поспешите, Моуди! Я все же не ангел во плоти – глядите, чтобы эта банкнота недолго дразнила меня своим видом!

С чеком в руке Моуди вышел из комнаты. Банк находился рядом, на улице Святого Иакова, и дворецкий должен был обернуться за несколько минут. Оставшись одна, леди Лидьярд решила заняться благородным делом составления анонимного послания к священнику. Но только она достала из бювара чистый лист бумаги, как в дверях появился слуга с докладом:

– Мистер Феликс Суитсэр!

Глава III

– Ну здравствуй, племянничек! – удивленно, но без особого радушия в голосе воскликнула леди Лидьярд. – Давненько ты к нам не жаловал! Сколько уж лет прошло? – все так же нелюбезно продолжала она, пока мистер Феликс Суитсэр подходил к ее письменному столу.

Однако смутить гостя было нелегко. Приблизившись, он галантно склонился над тетушкиной ручкой. Легкая насмешливость его тона сглаживалась милейшею шаловливой улыбкою.

– Помилуйте, дорогая тетушка, каких лет! – возразил он. – Взгляните на себя в зеркало и убедитесь: время стояло на месте, покуда мы с вами не виделись. Выглядите превосходно! Когда же мы наконец отпразднуем появление вашей первой морщинки? Впрочем, сам я слишком стар и не доживу до этого дня.

Усевшись без приглашения в кресло поближе к леди Лидьярд, он с насмешливым восхищением осмотрел ее несуразный наряд.

– Очень удачный выбор! – объявил он с бесцеремонностью светского повесы. – Какие веселенькие цвета!

– Зачем пожаловал? – не обращая ни малейшего внимания на лесть, перебила леди Лидьярд.

– Единственно затем, чтобы засвидетельствовать свое почтение дорогой тетушке, – отвечал вольготно расположившийся в кресле Феликс, которого прохладный прием вовсе не обескуражил.

Нет нужды корпеть над словесным портретом Феликса Суитсэра – эта фигура и без того слишком хорошо всем знакома: изящный господин неопределенных лет, с живыми беспокойными глазами, седеющими кудрями до плеч, легкой поступью и подкупающей сердечностью обращения. Его бесчисленные достоинства снискали всеобщее признание; он – любимец общества. Как милостиво принимает он расположение ближних, как щедро отплачивает им тем же! Всякий его знакомый непременно «милейший человек», всякая знакомая – «просто прелестница». Какие пикники устраивает он в летний день на берегу Темзы! Как усердно трудится за партиею виста, в поте лица отрабатывая свои скромные картежные доходы! А какой это превосходный лицедей во всех домашних представлениях (включая и бракосочетания)! Как, ужели вы не читали его роман, писанный в немецких банях в промежутках между заходами в парную? Значит, вам неведомо, что такое поистине блестящий слог! Больше из-под пера его не вышло романов: Феликс Суитсэр берется за все, но лишь единожды. Сочинил одну песенку – предмет зависти маститых композиторов; написал одну картину, коей лишь подтвердил, как легко джентльмен может овладеть искусством и снова его забросить. Воистину многогранный господин – так и искрится талантами и добродетелями. Даже если мои заметки ни на что больше не сгодятся, все-таки они окажут услугу людям несветским уже тем одним, что познакомят их с мистером Суитсэром. Присутствие этого героя оживляет повествование, и в отраженном его блеске автор и читатель наконец-то понимают друг друга.

– Что ж, – произнесла леди Лидьярд. – Изволь, раз ты уже здесь, отчитаться за свое отсутствие. Полагаю, ты все это время провел по заграницам? Где же?

– По большей части в Париже, дорогая тетушка. Франция ведь единственная страна в мире, где можно жить, – по той простой причине, что одни только французы знают толк в жизни. Однако же в Англии остаются друзья и родственники, приходится время от времени возвращаться и в Лондон, к родным пенатам…

– Особенно когда в Париже денежки улетучиваются, – продолжила леди Лидьярд. – Ты, кажется, это собирался сказать?

Феликс отнесся к замечанию ее милости с восхитительным добродушием.

– Вы, как всегда, искритесь юмором! – воскликнул он. – Мне бы вашу жизнерадостность! Да, денежки, как вы верно заметили, улетучиваются. Клубы, знаете ли, биржи, скачки; в одном месте попытаешь счастья, в другом рискнешь… Где выиграешь, где проиграешь, зато уж на скуку жаловаться грех! – Замолчав, он вопросительно глянул на леди Лидьярд; улыбка сошла с его лица. – То ли дело у вас, – снова заговорил он. – Жизнь ваша, должно быть, сплошное удовольствие. Извечный вопрос всех нуждающихся – где достать денег? – никогда не омрачал вашего чела. Завидую от души! – Он опять замолчал, на сей раз видимо озадаченный. – В чем дело, дорогая тетушка? Вас как будто что-то тревожит?

– Меня тревожит этот разговор, – отрезала леди Лидьярд. – Как раз сейчас деньги – очень болезненный для меня вопрос. – Она не спускала глаз с племянника, проверяя, какое впечатление произведут на него эти слова. – Видишь ли, нынче утром я одним росчерком пера лишила себя пятисот фунтов. А всего неделю назад не удержалась и приобрела новую картину для моей картинной галереи. – Она кивнула на занавешенную пурпурным бархатом арку в конце гостиной – вход в галерею. – Меня в дрожь бросает, как вспомню, сколько пришлось за нее выложить! Еще бы – пейзаж Гоббемы! И к тому же Национальная галерея все время перебивала мне цену. Одно утешение, – заключила она, переходя по обыкновению к соображениям низшего порядка, – после моей смерти Гоббема будет стоить еще дороже.

Когда леди Лидьярд снова подняла на племянника глаза, в них мелькнула весьма удовлетворенная усмешка.

– Что-то не в порядке с твоей цепочкой? – осведомилась она.

Феликс, рассеянно теребивший цепочку от часов, вздрогнул, словно очнувшись. Пока тетушка говорила, его веселость мало-помалу угасала, и под конец он сделался так серьезен и одновременно так стар, что в ту минуту и самый близкий из друзей не узнал бы его. Вопрос леди Лидьярд явно застал его врасплох, и теперь он подыскивал оправдание для затянувшейся паузы.

– Никак не могу понять, – начал он, – чего мне недостает в вашей великолепной гостиной. Чего-то, знаете ли, такого привычного, что я рассчитывал непременно здесь увидеть…

– Может, Тобби? – предположила леди Лидьярд, продолжая наблюдать за племянником с тою же язвительной улыбкою.

– Вот-вот! – вскричал Феликс, с радостью хватаясь за спасительное объяснение. – А я-то думаю: почему никто не рычит у меня за спиной и не рвет зубами мои панталоны?

Улыбка стерлась с лица ее милости. Тон, каким племянник позволил себе говорить о ее собаке, был крайне непочтителен, и леди Лидьярд ясно показывала, что ей это не нравится. Феликс, однако, не внял молчаливому укору.

– Милый, милый Тобби! – продолжал он. – Такой славный толстячок. И с таким дьявольским характером! Даже не знаю, люблю я его или ненавижу. Где он, кстати?

– Болен, прикован к постели, – отвечала леди Лидьярд с таким мрачным видом, что даже Феликсу сделалось не по себе. – Я как раз собиралась с тобой о нем поговорить. Ты у нас всегда всех знаешь. Скажи, нет ли у тебя случайно на примете хорошего собачьего лекаря? Тот, что пользует Тобби, меня совершенно не устраивает.

– Ветеринар? – уточнил Феликс.

– Да.

– Все они шарлатаны, дорогая тетушка. Для них чем собаке хуже, тем лучше: счета-то растут. Впрочем, я, пожалуй, знаю одного человека – одного джентльмена, – который мог бы вам помочь: в собаках и лошадях разбирается лучше, чем все ветеринары вместе взятые. Мы с ним как раз вчера плыли через Ла-Манш на одном пароходе. Вы, разумеется, слышали о нем: это младший сын лорда Ротерфилда, Альфред Гардиман.

– Владелец племенной фермы? Тот, что вывел знаменитую породу скаковых лошадей? – вскричала леди Лидьярд. – Но, Феликс, дорогой, разве я могу беспокоить такого человека ради Тобби?!

Феликс добродушно расхохотался.

– В высшей степени неуместная скромность! – объявил он. – Да Гардиман сам жаждет познакомиться с вашей милостью! Он, как и все, наслышан о великолепном убранстве вашего дома и мечтает взглянуть на него воочию. Его лондонская квартира находится неподалеку, на Пэлл-Мэлл. И если только он куда-нибудь не отлучился, мы вызовем его сюда хоть через пять минут. Но может быть, сначала я сам посмотрю на больного?

Леди Лидьярд покачала головой.

– Изабелла говорит, лучше пока его не беспокоить, – пояснила она. – А Изабелла понимает его, как никто другой.

– Изабелла? – Брови Феликса удивленно поползли вверх. – Кто такая Изабелла?

Леди Лидьярд рассердилась на себя за неосторожное упоминание Изабеллы в присутствии племянника: Феликс определенно был не из тех людей, кого ей хотелось бы посвящать в свои дела.

– Изабелла у меня человек новый, появилась в доме уже после твоего отъезда, – лаконично ответила она.

– Верно, молода и хороша собою? – спросил Феликс. – Э-э, как строго вы смотрите! И не отвечаете. Стало быть, молода и хороша. Так что же мне будет позволено сперва осмотреть – нового человека в доме или новую картину в галерее? Ага, кивок в сторону галереи. Понял, понял! – Он встал и направился было к занавешенной бархатом арке, но, не пройдя и двух шагов, остановился. – Хорошенькая девица в доме – это огромная ответственность, тетушка, – с напускной важностью произнес он. – Знаете, я не удивлюсь, если в конечном счете эта Изабелла обойдется вам дороже Гоббемы… Кто это там в дверях?

В дверях оказался Роберт Моуди, воротившийся из банка. Мистеру Феликсу Суитсэру по его близорукости пришлось вставлять в глаз монокль – только тогда он узнал первого министра леди Лидьярд.

– А-а, почтеннейший Моуди! Он совсем не стареет! Надо же, ни сединки в волосах, мне бы так! Какой краской пользуетесь, Моуди? Да, будь он человек открытый, вроде меня, он бы сказал! А он смотрит букой и держит язык за зубами. Ах, если б я тоже умел держать язык за зубами в бытность мою на дипломатической службе – помните? – до каких бы чинов я теперь дослужился! Однако, Моуди, вы ведь пришли что-то сообщить ее милости?

В ответ на велеречивое приветствие мистера Суитсэра Моуди суховато поклонился, поток острот в свой адрес пресек вежливым, но удивленным взглядом, после чего обернулся к хозяйке.

– Принесли банкноту? – спросила леди Лидьярд.

Моуди выложил банковский билет на стол.

– Я не мешаю? – осведомился Феликс.

– Нет, – ответила леди Лидьярд. – Мне нужно написать одно письмо, но это займет всего несколько минут. Хочешь – оставайся здесь, хочешь – пойди посмотри на Гоббему, как угодно.

Феликс снова не спеша направился в сторону галереи. За несколько шагов от входа он остановился полюбоваться на горку итальянской работы, заставленную дорогим старинным фарфором. Будучи признанным ценителем прекрасного (и никем иным), мистер Суитсэр не преминул отдать дань восхищения содержимому горки.

– Прелестно! Прелестно! – приговаривал он, для наилучшего ракурса откинув голову несколько набок.

Предоставив ему восторгаться редким фарфором, леди Лидьярд и Моуди вернулись к своим делам.

– Наверное, нужно на всякий случай переписать номер банкноты? – спросила леди Лидьярд.

Моуди достал из жилетного кармана бумажку с цифрами.

– Я сделал это еще в банке, миледи.

– Очень хорошо. Оставьте у себя. И надпишите-ка конверт, покамест я составлю письмо. Как зовут священника?

Моуди сообщил фамилию священника и написал адрес на конверте.

Неожиданно вернулся Феликс: уже от самого входа в галерею он увидел тетушку и ее дворецкого за письменным столом, и его осенило.

– Найдется у вас лишнее перо? – спросил он. – Я подумал: почему бы мне не написать Гардиману прямо сейчас? Ведь чем раньше он осмотрит Тобби, тем лучше. Правда, тетушка?

Леди Лидьярд с улыбкою указала на поднос с перьями. Проявляя заботу о собаке, Феликс, безусловно, выбрал кратчайший путь к тетушкиному сердцу. Писал он размашисто, с нажимом, часто обмакивая перо.

– Эк мы все прилежно скрипим перьями, как три переписчика в конторе, – бодро заметил он, заканчивая работу. – Словно на хлеб зарабатываем. Вот, Моуди, пошлите кого-нибудь с этой запиской к мистеру Гардиману, да поскорее.

Отправив посыльного, Роберт вернулся в гостиную и с конвертом в руке ждал, когда хозяйка закончит писать. Феликс опять – уже в третий раз – неторопливо двинулся к арке. Но едва леди Лидьярд, забрав у Моуди конверт, вложила в него письмо вместе с банкнотой, как из внутренних покоев, где Изабелла выхаживала больного пса, раздался пронзительный крик.

– Миледи! Миледи! – испуганно звала девушка. – У Тобби удар! Он умирает!

Бросив незапечатанный конверт на стол, леди Лидьярд побежала. Да-да, маленькая, толстенькая леди Лидьярд не поспешила, а именно побежала в свой будуар! Мужчины, оставшись вдвоем, переглянулись.

– Как вы думаете, Моуди, – лениво усмехнувшись, произнес Феликс, – стала бы ее милость так бегать, хвати удар меня? Или вас? Никогда в жизни! Да, такие вот мелочи и подрывают веру в человеческую натуру… Однако что-то я совсем скверно себя чувствую. Проклятый Ла-Манш: как вспомню о нем, внутри все переворачивается. Хорошо бы чего-нибудь выпить, Моуди.

– Что вам прислать, сэр? – холодно спросил Моуди.

– Пожалуй, немного сухого кюрассо с печеньем будет в самый раз. Велите подать в картинную галерею. К черту собачонку! Пойду взгляну на Гоббему.

На сей раз он наконец добрался до входа в галерею и исчез за портьерой пурпурного бархата.

Глава IV

Моуди, оставшись в гостиной, нерешительно смотрел на брошенный на столе конверт. Не заклеить ли его на всякий случай, учитывая ценность содержимого? Однако, поразмыслив, Моуди решил, что не стоит: возможно, ее милости захочется изменить что-то в письме или, к примеру, приписать постскриптум. Да и то сказать, ведь дом леди Лидьярд не гостиница, куда в любой момент могут явиться посторонние. В конце концов, вещицы, расставленные на столах и горках в одной только гостиной, стоят вдвое дороже вложенной в конверт банкноты. И, отбросив колебания, Моуди отправился распорядиться насчет тонизирующего средства, самолично прописанного себе мистером Суитсэром.

Доставивший кюрассо лакей нашел Феликса в галерее: откинувшись на диванчике, гость созерцал творение бессмертного Гоббемы.

– Что ты на меня уставился? – досадливо поморщился он, поймав на себе любопытный взгляд. – Поставь бутылку на стол и ступай.

Уходя, лакей, которому запретили смотреть на мистера Суитсэра, с недоумением обозрел знаменитый пейзаж. Что же он увидел? На небе громоздилась большая черная туча, готовая вот-вот пролиться, внизу рыжели два иссохших без дождя чахлых деревца, а по скверной дороге, которую в дождь совсем развезет, улепетывал от непогоды какой-то маленький бездельник – вот и вся картина. Посему, вернувшись к товарищам, лакей не очень-то лестно отозвался об умственных способностях блестящего Феликса Суитсэра.

– Не все дома у бедняги, – уверенно заключил он.

Сразу же после ухода лакея тишину картинной галереи нарушили доносившиеся из гостиной голоса. Феликс принял сидячее положение.

– Не надо беспокоить леди Лидьярд, – говорил голос Альфреда Гардимана.

– Сэр, я только постучу к ней, – отвечал ему голос дворецкого. – Если угодно, в картинной галерее вы найдете мистера Суитсэра.

Полотнища пурпурного бархата раздвинулись, и в проходе появился высокий жилистый человек с несколько надменной посадкой коротко остриженной головы. В его лице и манерах видна была спокойная уравновешенность, свойственная, вероятно, всем англичанам, постоянно живущим в окружении лошадей. Он был отлично сложен, имел правильные, мужественные черты и, когда бы не его неукротимая страсть к лошадям, он, вне всякого сомнения, пользовался бы большим успехом у женщин. Однако холодная невозмутимость красавца-лошадника отпугивала дочерей Евы, и они не могли решить, стоит ли его рассматривать как возможную партию или нет. И все же Альфред Гардиман был по-своему человек замечательный. Много лет назад, когда ему как младшему отпрыску английского лорда предложено было выбирать между духовной и дипломатической карьерой, он наотрез отказался от того и другого. «Я люблю лошадей и намерен зарабатывать себе на жизнь любимым делом, – заявил он. – А что до обязанностей перед обществом, то о них толкуйте не мне, а моему старшему брату: к нему как-никак переходят и деньги, и титул». С таких вот здравых суждений и небольшого капитала в пять тысяч фунтов Гардиман и начал свое продвижение по избранной стезе. В то время, к которому относится наш рассказ, он уже разбогател и считался одним из корифеев английского коневодства. Богатство и успех в делах не изменили его натуры: он остался таким же молчаливым и решительным упрямцем, как и в юности, был так же предан немногочисленным близким друзьям и прямодушен – порой чрезмерно – с теми, кого не любил и кому не доверял. Войдя в галерею, он остановился на пороге. Его большие серые глаза глядели на племянника леди Лидьярд с холодным безразличием, едва ли не презрением. Феликс, напротив, с готовностью вскочил со своего диванчика и радостно поспешил навстречу вошедшему.

– А-а, вот и вы, дружище! – воскликнул он. – Как мило с вашей стороны! Я безмерно, безмерно благодарен…

– Не утруждайте себя благодарностями, – спокойно оборвал его Гардиман. – Я пришел не к вам, а к леди Лидьярд, взглянуть на ее дом. И на собаку, разумеется, тоже. – Он замолчал и с угрюмым вниманием обвел глазами картины. – Признаться, я мало что понимаю в живописи, – наконец заметил он. – Вернусь лучше в гостиную.

Немного помедлив, Феликс последовал за ним с видом человека, который намерен добиться своего.

– Что вам угодно? – обернулся Гардиман. – Хотите что-то спросить?

– Да, – отвечал Феликс. – Насчет нашего дела.

– Какого дела?

– Вы же знаете какого. Так вы согласитесь подождать до следующей недели?

– Я не стану ждать до следующей недели.

Мистер Феликс Суитсэр бросил на Гардимана испытующий взгляд, но тот был слишком увлечен осмотром гостиной и взгляда не заметил.

– Стало быть, завтра? – помолчав, спросил Феликс.

– Да.

– В какое время?

– От двенадцати до часу дня.

– Значит, от двенадцати до часу, – повторил Феликс. Он еще раз внимательно посмотрел на Гардимана и взялся за цилиндр. – Извинитесь за меня перед тетушкой, но больше ждать я не могу. Придется вам представляться ей самому. – И он вышел из комнаты, демонстрируя на прощание такое же подчеркнутое безразличие к приятелю, какое тот выказал при встрече.

Предоставленный сам себе, Гардиман уселся на стул и стал с нетерпением смотреть на дверь, ведущую в будуар. Скрывшийся за нею дворецкий так и не появлялся. «Интересно, – думал Гардиман, – долго ли еще ее милость намерена томить меня в гостиной?»

Тут дверь отворилась, и самообладание едва ли не впервые в жизни покинуло Альфреда Гардимана. Он вскочил как ужаленный.

Вместо Моуди или леди Лидьярд с порога смущенно смотрела на него молодая девушка, при виде которой сердце Гардимана вдруг заколотилось быстрее. Что же за важная особа так поразила его с первого взгляда? Кто эта таинственная незнакомка? Ничего особенного, всего-навсего некая Изабелла Миллер. Даже имя какое-то незначащее – просто Изабелла Миллер.

Так, может быть, в наружности ее было что-то замечательное, что выделяло ее среди прочих?

Ответить на этот вопрос нелегко. Женщины (хоть они и плохие судьи, но дадим им слово первым) давно порешили между собой, что Изабелле недостает изящества, которое определяется стройностью стана, а также длиною рук и ног. Мужчины (получше знакомые с предметом) судили иначе: с их точки зрения, если девицу в принципе можно обхватить двумя руками – значит, все в порядке. Слепил ли их яркий румянец или дерзкий (как в один голос уверяли дамы) блеск в глазах Изабеллы, но они, все, как один, решительно не желали видеть в ней никаких изъянов. Последние, к слову сказать, совершенно терялись рядом с неоспоримыми достоинствами, кои отрицать не взялся бы и самый строгий критик. Чего стоила одна ее улыбка, которая, рождаясь в уголках губ, озаряла вдруг все лицо! От этой девушки, куда бы она ни шла и что бы ни делала, всегда веяло здоровьем, свежестью и доброжелательностью. Для довершения портрета скажем, что широкий белый лоб Изабеллы обрамляли каштановые волосы – сейчас их покрывал кружевной чепец с лиловыми лентами; шерстяное, под цвет лент, платье, премило обрисовывавшее женственные формы, освежал белоснежный кисейный фартучек с кокетливыми оборками по карманам – подарок леди Лидьярд. Скромный белый воротник и манжеты подчеркивали нежность шеи и пухлых, в ямочках, рук девушки. Краснея и улыбаясь, она все еще стояла на пороге. Лишь когда дверь за нею сама затворилась, она робко подошла к незнакомцу, и он услышал чистейший голосок:

– Простите, сэр, не вы ли мистер Гардиман?

При первых же звуках обращенного к нему вопроса от суровости великого лошадника не осталось и следа. Он с улыбкою подтвердил, что да, это именно он и есть, с улыбкою предложил ей стул.

– Нет-нет, благодарю вас, сэр, – мило склонив чуть набок головку, отвечала она. – Я вышла лишь на минуту, передать извинения ее милости. Сама она не может сейчас отлучиться от бедного малыша: он принимает горячую ванну. И мистер Моуди тоже занят, поддерживает ему мордочку над водой. От меня-то сейчас помощь невелика – руки дрожат от испуга, – вот и прислали меня к вам. Сэр, мы очень беспокоимся, не напрасно ли мы уложили его в ванну. Идемте, пожалуйста, в комнату, и скажите: правильно мы поступили или нет?

И она направилась к двери. По вполне понятным причинам Гардиман медлил: мужчина, очарованный молодостью и красотой, как правило, не спешит переключаться на осмотр собак, принимающих лечебные ванны. И он ухватился за первый попавшийся предлог, чтобы удержать Изабеллу подле себя, то есть в гостиной.

– Думаю, я сумею лучше вам помочь, если вы сначала расскажете мне всё о больном, – сказал он.

Даже его манера говорить изменилась. Голос, обычно скучный и монотонный, сейчас заметно оживился. Изабелла же была слишком обеспокоена состоянием здоровья Тобби, чтобы заподозрить подвох со стороны гостя. Уже стоя в дверях, она с готовностью обернулась.

– Что именно вам о нем рассказать, сэр? – наивно спросила она.

– Мне надо знать, что это за пес, какой породы…

– Да, сэр.

– Сколько ему лет…

– Да, сэр.

– Как его зовут? Какие у него повадки? Чем он болен? – Гардиман, по-видимому, решил выжать из своего выигрышного положения все, что только возможно. – Чем болели его родители? Что…

У Изабеллы закружилась голова.

– Пожалуйста, не всё сразу, сэр! – взмолилась она. – Малыш спит со мной, а сегодня у нас была такая скверная ночь! Он совершенно не давал мне уснуть, и теперь я, признаться, с трудом соображаю. Зовут его Тобби – Тоб-би, через два «б». Имя пришлось дать такое простенькое, потому что, когда миледи его купила, он отзывался только на кличку Тобик – а это уж, согласитесь, совсем вульгарно. Простите, сэр, я уже забыла, что еще вы хотели знать. Идемте, прошу вас, миледи сама вам все расскажет.

И она попыталась вернуться к двери. Но Гардиман еще не нагляделся на это милое, изменчивое лицо, светившееся такой безграничной верой в его могущество, и, чтобы подольше задержать девушку, прибег к единственному доступному ему сейчас средству – вопросам о Тобби.

– Постойте-ка! Так какой он, вы говорите, породы?

Изабелла снова обернулась, глаза ее загорелись.

– Ах, Тобби – самый чудесный пес на свете, – любовно начала она. – Весь белый, кучерявый, как барашек, только на спине два рыжих пятнышка. И такие прекрасные черные глаза! Порода называется шотландский терьер. Когда он здоров, у него просто превосходный аппетит: ест все, что подадут, от страсбургского пирога до картошки. И представьте себе, у малыша есть враги! Некоторые люди совершенно не терпят, когда их кусают: они тут же забывают о хороших манерах и обзывают его дворняжкой – просто срам! Но прошу вас, пойдемте, сэр: миледи, верно, уже устала ждать.

Засим последовала еще одна попытка добраться до двери, но и она оказалась безуспешной, так как гость нашел новый веский аргумент:

– Одну минутку! Вы должны подробно описать его нрав – иначе я ничем не смогу помочь больному.

Рассудив, что это и впрямь может быть важно, Изабелла опять вернулась. Ее серьезность совсем умилила Гардимана. Когда она подняла на него огромные, преисполненные ответственности глаза, Гардиман готов был отдать всех своих чистокровных лошадей за то, чтобы обнять ее и поцеловать.

– С теми, кого он любит, Тобби просто ангел, – сказала она. – Если он и кусается, то только оттого, что не признаёт чужих. А признаёт он миледи, мистера Моуди и меня – вот, пожалуй, и все. Будьте любезны пройти в эту дверь, очень вас прошу, сэр! Миледи меня уже звала, я слышала.

– Нет, – с неколебимым упрямством возразил Гардиман, – никто не звал. Значит, к посторонним ваш пес всегда относится враждебно… А каких людей он охотнее всего кусает?

Уголки милых губ Изабеллы неудержимо поползли вверх. Последний глупейший вопрос Гардимана раскрыл ей глаза на истинное положение дел. Однако же не следовало забывать, что в руках этого странноватого господина находилась жизнь Тобби. Кроме того, не всякий день девушкам приходится очаровывать знаменитостей, тем более таких видных и безукоризненно одетых. И Изабелла рискнула потратить еще минутку-другую на воспоминания о своем любимце.

– Должна признать, сэр, – снова заговорила она, – Тобби иногда проявляет неблагодарность даже по отношению к тем, кто хочет ему помочь. Частенько заблудится на улице, сядет на тротуар и воет, пока не соберет вокруг себя толпу сочувствующих. Но как только кто-то пытается прочитать на ошейнике его кличку и адрес – тут же тяпнет доброхота за руку. Обычно его разыскивает и приводит кто-нибудь из слуг, а уж на пороге дома Тобби изворачивается и кусает слугу. По-моему, он попросту так развлекается. А как он восседает за столом в ожидании следующего блюда – это надо видеть! Опирается о край стола передними лапами, будто он джентльмен и намерен держать речь на званом обеде… Ах, Боже мой! – чуть не плача, спохватилась Изабелла. – Как я могу говорить о нем в таком тоне, когда малыш так тяжко болен! Одни уверяют, что у него бронхит, другие – что печень. Вчера я выводила его через парадное подышать, так он вышел и застыл на мостовой: как столбняк на него напал. Впервые в жизни никого из прохожих даже не попытался куснуть. Да что там, он ни одного фонарного столба не обнюхал!..

Едва Изабелла успела упомянуть сие прискорбное обстоятельство, как голос ее милости, на этот раз явственно донесшийся из внутренних покоев, прервал ее воспоминания.

– Изабелла! – кричала леди Лидьярд. – Изабелла! Да где же ты?

Подбежав к двери, Изабелла проворно отворила ее перед гостем:

– Пожалуйте, сэр!

– А вы? – спросил Гардиман.

– Я сейчас приду, сэр. Выполню только одно поручение ее милости.

Она все еще придерживала дверь, умоляюще глядя то на гостя, то во внутренний коридорчик.

– Ох, и попадет мне от миледи, если вы сейчас не зайдете! – наконец сказала она.

После таких слов Гардиману ничего не оставалось, как безотлагательно проследовать в будуар.

Затворив дверь, Изабелла немного постояла на месте, чтобы прийти в себя.

Девушка уже прекрасно поняла, какие чувства она пробудила в госте. Не станем отрицать: восхищение столь важной персоны очень льстило ее самолюбию. К тому же Гардиман был высок, хорош собою, и у него были такие большие красивые глаза… Стоя теперь у двери с опущенной головой, горящими щеками и загадочной улыбкой на устах, она, казалось, похорошела еще пуще прежнего. Лишь когда часы на камине пробили половину, Изабелла очнулась и, глянув мимоходом в зеркало, направилась к рабочему столу леди Лидьярд.

Мистер Моуди, покорно выполнявший роль банщика при Тобби, все же не забывал и об интересах хозяйки. Он напомнил ее милости, что письмо с ценным вложением осталось незапечатанным. Леди Лидьярд, которая ни о чем, кроме своей собаки, не могла думать, пробормотала:

– Пусть Изабелла сходит, ей все равно нечего делать. Пригласи сюда мистера Гардимана, – продолжала она, обернувшись к Изабелле, – потом возьми на моем столе письмо и запечатай его.

– Когда все сделаете, положите письмо обратно на стол, – добавил педантичный Моуди. – Я сам им займусь, как только ее милость меня отпустит.

Вот какое поручение задержало Изабеллу в гостиной. Она зажгла свечу, растопила сургуч, закрыла конверт и приложила печать, даже не полюбопытствовав взглянуть на адрес. Все мысли ее занимал мистер Гардиман. Оставив запечатанное письмо на столе, она вернулась к камину и принялась внимательно изучать собственное отражение в зеркале. Время шло, а Изабелла предавалась созерцанию своего прелестного личика. «Он, должно быть, видел столько красавиц, – размышляла она, то упиваясь победой, то вновь умаляясь до ощущения своей полной ничтожности. – Что же он все-таки во мне нашел?»

Часы пробили четыре. Почти в тот же миг дверь будуара отворилась и вышел Роберт Моуди, избавленный наконец от обязанностей собачьего лекаря.

Глава V

– Ну что? – нетерпеливо спросила Изабелла. – Что сказал мистер Гардиман? Вылечит он Тобби?

Моуди сумрачно, исподлобья смотрел на девушку.

– Мистер Гардиман, по-видимому, понимает животных, – отвечал он прохладно и несколько натянуто. – Он приподнял ему одно веко, заглянул в глаз и сказал, что ванна не нужна.

– Ну же, – торопила Изабелла, – продолжайте! Ванна не нужна, а что нужно – он сказал? Или сделал что-нибудь?

– Он вынул из кармана нож с острым лезвием…

Слабо вскрикнув, Изабелла в отчаянии сжала руки.

– Ах, мистер Моуди! Неужели он его зарезал?

– Зарезал? – повторил Моуди, негодуя при мысли о том, с какой любовью она относится к собаке и с каким безразличием к человеку в лице его самого. – Как же, зарезал! Он пустил этому сукину сыну кровь…

– Сукину сыну?! – вспыхнув, переспросила Изабелла. – Это гадкое прозвище, мистер Моуди, подойдет скорее некоторым людям! Если вам не угодно звать Тобби по имени, тогда извольте в моем присутствии называть его хотя бы… собакой.

– Прекрасно! – с издевкой произнес Моуди. – Мистер Гардиман пустил этой собаке кровь, чем немедленно привел ее в чувство. И мне поручено вам сообщить… – Он умолк, словно то, что он сейчас скажет, ему в высшей степени неприятно.

– Так что вы должны сообщить?

– Меня просили передать, что мистер Гардиман желает дать вам наставления по дальнейшему уходу за больным.

Изабелла устремилась получать свои наставления, однако у самой двери Моуди преградил ей путь.

– Как вы торопитесь побеседовать с мистером Гардиманом, – заметил он.

Изабелла удивленно вскинула на него глаза.

– Но вы же сами только что сказали, что он меня ждет – хочет объяснить, как выхаживать Тобби!

– Ничего, подождет, – угрюмо возразил Моуди. – Когда я выходил, он был очень занят: распевал вам дифирамбы перед ее милостью.

При этих словах бледное лицо дворецкого еще больше побледнело. С появлением в доме Изабеллы час его, как и обещали прорицательницы из людской, пробил. Наконец-то неприступный Роберт почувствовал зов пола, наконец-то познал муки любви – непрошеной, несчастливой и безнадежной любви к женщине, которой он в отцы годится. Не раз уже он откровенно говорил Изабелле о своих чувствах. Но ревность, до сих пор незаметно тлевшая на дне его души, вспыхнула с такой силой впервые. Женщина, хоть сколько-нибудь знающая мужчин, по одному его виду, даже не слушая, тотчас догадалась бы, что отвечать тут следует как можно осторожнее. Однако юной и неопытной Изабелле, у которой и так от всего этого кружилась голова, недосуг было взвешивать каждое свое слово.

– Стало быть, мистер Гардиман хорошо обо мне отзывался? – весело рассмеявшись, отвечала она. – Вот и славно! Это так любезно с его стороны. Надеюсь, вы не ревнуете, мистер Моуди?

Моуди же, в его теперешнем состоянии, был совершенно неспособен делать скидку на молодость, беспечность, в конце концов просто хорошее настроение собеседницы.

– Мне ненавистны ваши воздыхатели, кто бы они ни были! – пылко воскликнул он.

Изабелла с непритворным изумлением посмотрела на своего странного поклонника. То ли дело мистер Гардиман – тот обращался с нею, как с настоящей леди.

– Какой вы чудной! – сказала она. – Шуток не понимаете. Я же совсем не хотела вас обидеть.

– Обидеть вы не хотели – о нет! Вы нарочно хотели меня помучить!

Румянец на щеках Изабеллы сделался ярче. Вся ее веселость разом пропала, взгляд посерьезнел.

– Не люблю, когда мне бросают обвинения, которых я не заслужила, – ответила она. – Я ухожу, будьте любезны меня пропустить.

Наговорив лишнего, Моуди уже совершил одну оплошность. Теперь он желал лишь примирения – но и тут оплошал. Видя, что девушка и впрямь собирается уходить, он грубо схватил ее за руку.

– Опять вы убегаете от меня! – воскликнул он. – Неужели я вам так противен, Изабелла?

– Я запрещаю вам называть меня Изабеллой! – вырываясь, сердито отвечала она. – Пустите меня! Мне больно.

С горестным вздохом Моуди отпустил ее руку.

– И как с вами говорить – не знаю, – просто сказал он. – Сжальтесь надо мною.

Будь у дворецкого хоть мало-мальский опыт в общении с юными, как Изабелла, дамами, он ни за что не стал бы так прямодушно и в такой неподходящий момент взывать к ее состраданию.

– Сжалиться? – презрительно переспросила она. – И это все, о чем вы можете попросить после того, как чуть не вывихнули мне руку? Да вы просто медведь!

– Зачем же все время насмехаться надо мною? – вскричал он. – Вы ведь знаете, что я люблю вас всею душою! Сколько раз я просил вас быть моей женой – вы лишь смеялись. По-вашему, это все шуточки? Господи, чем я заслужил такую пытку? Нет, это невыносимо! Я сойду с ума!..

Глядя в пол, Изабелла носком изящной туфельки обводила узоры на ковре. То же самое он мог бы повторить хоть на древнееврейском наречии – и с таким же успехом: из сказанного она поняла бы ровно столько же. Сильные чувства, коих она сама явилась невольной причиной, лишь пугали и озадачивали ее.

– Ну вот опять, – вздохнула она, – неужели трудно поговорить о чем-нибудь другом? Почему нельзя просто быть друзьями? Простите, что я напоминаю, – кокетливо улыбнувшись, продолжала она, – но ведь по годам вы бы вполне могли быть мне отцом.

Голова Моуди поникла.

– Это так, – глухо проговорил он. – Но мне есть что сказать в свое оправдание. Мужчины моих лет становятся обычно хорошими мужьями. Я посвятил бы всю мою жизнь тому, чтобы сделать вас счастливой, с гордостью выполнял бы каждое ваше желание. Не попрекайте меня годами: в молодости я не предавался распутству, и теперь вы найдете во мне больше нерастраченной нежности, чем в любом юноше. Подумайте: может быть, сердце, так безгранично преданное вам, заслуживает не одного только презрения? Я прожил жалкую, одинокую жизнь, но вы, Изабелла, – как легко вы могли бы наполнить ее радостью! Милая моя, со всеми вы любезны и добры. Зачем же вы так жестоки ко мне?

Голос его дрогнул. Наконец он нашел простые и ясные слова, которые тронули девушку. Уже она услышала его; уже душа ее всею своею нежностью и чистотой потянулась к нему… К несчастью, сам он оказался слишком взволнован, чтобы дать ей время собраться с мыслями. Ее молчание он истолковал превратно. Ему было невдомек, что, отворачиваясь на мгновение, она хотела лишь набраться духу, чтобы ответить.

– Вот как! – горестно воскликнул он, в свою очередь поворачиваясь к ней спиной. – У вас нет сердца!

Несправедливость этих слов больно задела девушку. В ней снова вскипела обида.

– Вам лучше знать, – заносчиво ответила она. – По всей вероятности, вы правы. Однако прошу вас не забывать, мистер Моуди, что, хоть у меня и нет сердца, все же я никогда не давала вам повода надеяться. Я повторяла снова и снова, что могу быть лишь вашим другом. Извольте помнить это на будущее. Не сомневаюсь, что найдется немало достойных женщин, которые сочтут за счастье выйти за вас. Примите мои наилучшие пожелания. Всего хорошего! Миледи будет беспокоиться, что меня долго нет. Пожалуйста, пропустите меня.

Однако снедаемый всепоглощающей страстью Моуди упрямо стоял перед дверью, заслоняя проход, и наконец из уст его исторгся недостойный упрек, вертевшийся на языке в продолжение всего разговора.

– Женщины не поступают с мужчинами, как вы со мною, не имея на то причины, – процедил он. – Вы умело хранили свою тайну, но рано или поздно все тайное становится явным! Я знаю, в чем тут дело, так же как и вы это знаете. Вы любите другого!

Кровь прилила к щекам Изабеллы, ее оскорбленная женская гордость взбунтовалась. Она даже не потрудилась высказывать свое презрение в словах, лишь надменно взглянула на Моуди и обронила:

– Позвольте мне пройти, сэр.

– Вы любите другого! – повторил он с пафосом. – Что ж вы не отпираетесь?

– Отпираться? – сверкнув глазами, переспросила она. – Чего ради? Или я не вольна любить, кого пожелаю?

Моуди смотрел на нее, видимо подбирая слова для ответа. В его лице появилась злая решимость, глаза потемнели, и, когда он снова заговорил, трагически воздетая рука его дрожала от затаенного гнева.

– Одно скажу вам напоследок, – произнес он. – Коли мне не бывать вашим мужем, так пусть и другой вас не получит. Остерегайтесь, Изабелла Миллер! А тому, кто стоит между нами, скажите: так просто я ему вас не отдам!

Она вздрогнула и побледнела, но лишь на миг: чувство собственного достоинства тотчас заставило ее поднять голову и бесстрашно взглянуть на него.

– Ах, вы угрожаете? – с презрительным спокойствием спросила она. – У вас странная манера объясняться в любви, мистер Моуди. Можете сколько угодно запугивать меня: это бесполезно. Когда вы овладеете собою, я готова выслушать ваши извинения. А сейчас, – продолжала она, указывая на стол леди Лидьярд, – вот письмо, которое я запечатала и оставила, как вы просили, на столе. Миледи, кажется, поручила его вам? Не пора ли вам приступить к своим обязанностям?

Убийственное хладнокровие возлюбленной совершенно сразило несчастного дворецкого. Ничего не ответив, он взял со стола письмо, машинально дошел до двери на лестницу, с порога обернулся посмотреть на Изабеллу, немного постоял, бледный и безмолвный, и удалился, так и не проронив ни слова.

Его неожиданное смирение и молчаливый уход вызвали в девушке невольное сочувствие. Едва она осталась одна, весь ее праведный гнев начисто пропал. Минуты не прошло, как за Моуди закрылась дверь, а она уж опять его жалела. Сказать по правде, эта волнующая сцена ничему не научила нашу героиню. Ей явно недоставало опыта, чтобы постичь, какая буря разыгрывается в душе немолодого мужчины, впервые познавшего муки любви. Попытайся Моуди украдкой сорвать поцелуй, она бы, разумеется, возмутилась, оттолкнула – и все-таки поняла бы его. Но эта необыкновенная серьезность, это волнение, внезапные вспышки ярости – все эти признаки истинной страсти, глубины которой он и сам не осознавал, лишь озадачивали ее.

Теперь, раскаиваясь, она размышляла примерно так: «Я же вовсе не хотела сделать ему больно; но разве не он в этом виноват? Как не стыдно заявлять, что я люблю другого, когда никакого другого нет и в помине! Право, если все мужчины похожи на мистера Моуди, я уже готова их возненавидеть. Интересно, простит ли он меня при встрече? Я-то с радостью все прощу и все забуду, только бы он не требовал, чтобы я его немедленно полюбила, потому-де, что он сам любит меня. Господи, скорее бы он уже вернулся и протянул мне руку! От таких разговоров и у святой терпенье лопнет. Лучше бы я родилась дурнушкой! Некрасивым живется спокойнее – мужчины их так не терзают…»

– Мистер Моуди! Мистер Моуди! – негромко позвала она, выйдя на лестницу.

Ответа не последовало: дворецкий уже ушел. Она с досадой подождала еще немного. «Пойду к Тобби, – решила она. – С ним, во всяком случае, гораздо веселее… Ах, что же я не бегу, ведь мистер Гардиман хотел мне что-то объяснить!.. Интересно, как я выгляжу?»

Она еще раз обратилась к зеркалу, подправила волосы, чепец и поспешила в будуар.

Глава VI

Около четверти часа в гостиной было тихо. Наконец консилиум в будуаре завершился. Первой в гостиную вышла леди Лидьярд, за нею Гардиман. Изабелла осталась смотреть за больным. Стоя в двери, Гардиман обернулся, чтобы повторить последние указания – а проще говоря, еще раз взглянуть на Изабеллу.

– Поите его вволю, мисс Изабелла, а если захочет есть, дайте немного хлеба или сухого печенья. И больше, пожалуйста, до завтра – до моего прихода – ничего.

– Спасибо вам, сэр. Постараюсь в точности…

На этом месте леди Лидьярд прервала обмен любезностями и наставлениями.

– Будьте добры, мистер Гардиман, притворите дверь: дует. Большое спасибо. Даже не знаю, как выразить вам свою благодарность. Боюсь, без вас моего бедного малыша уже не было бы в живых.

– Ваша милость может больше о нем не тревожиться, – бесцветным и ровным, как обычно, голосом отвечал Гардиман. – Главное – не перекармливать! Впрочем, под присмотром мисс Изабеллы он будет в полном порядке. Кстати, ее фамилия, кажется, Миллер? Она, случайно, не родственница уорикширским Миллерам из Даксборо-хауса?

Леди Лидьярд взглянула на него с насмешливым удивлением.

– Мистер Гардиман, – сказала она, – вы уже четвертый раз спрашиваете меня об Изабелле. Вас, видимо, очень занимает моя юная компаньонка. Нет-нет, извиняться ни к чему: для Изабеллы ваше внимание лестно, а я, поскольку люблю ее всею душою, – я только рада, что она кому-то нравится. Однако же, – добавила она, опять перескакивая на выразительный, но не принятый в высшем свете язык, – пока вы с нею любезничали у меня в будуаре, я с вас обоих глаз не спускала, и вот что я вам скажу: Изабелла не вашего поля ягода! Я никому не позволю ее облапошить, так и знайте наперед. Ну и насмешили вы меня, когда принялись выспрашивать, не из благородного ли она семейства! Изабелла сирота, дочь аптекаря из захолустного городишки. У всей ее родни ни гроша за душой, одна только осевшая в деревне старая тетка имеет сотни две-три годовых. Сама я прослышала о девушке случайно. Когда она потеряла отца и мать, тетка предложила забрать ее к себе. Изабелла сказала: «Нет, благодарю. Не хочу быть вам обузой – вам ведь на себя едва хватает. Любая девушка может заработать на жизнь честным трудом, если постарается, – а я уж постараюсь!» Так она сказала. Меня восхитила ее независимость, – продолжала леди Лидьярд, снова переходя на возвышенный слог и образ мыслей. – Моя племянница как раз в это время вышла замуж, я осталась одна в этом огромном доме и предложила Изабелле пожить несколько недель со мной, почитать мне, а там уж решать, по душе ей у меня или нет. С тех пор мы с ней неразлучны. Будь она мне хоть родная дочь – я и то не могла бы любить ее сильнее. И она отвечает мне такой же искренней привязанностью. Изабелла славная девушка – всегда приветлива, мила, разумна; ей хватает здравомыслия, чтобы понять, что в обществе – в отличие от моего сердца – место ее весьма скромное. Я с самого начала старалась, ради ее же блага, развеять все возможные сомнения по этому поводу. Внушая ей бесплодные надежды насчет будущего замужества, я оказала бы бедняжке медвежью услугу. Ее суженый будет человеком ее круга – я уж об этом позабочусь. Слишком много страданий приносят неравные браки, мне хорошо это известно из опыта одной моей родственницы. Простите, что так долго занимаю вас своими домашними заботами, но я очень люблю Изабеллу, а неопытной девушке так легко вскружить голову! Теперь вы знаете о ней достаточно и сами можете судить, каковы должны быть границы вашего к ней интереса. Я полагаю, нет нужды продолжать этот разговор: мы поняли друг друга.

Гардиман выслушал все это с холодной невозмутимостью, которая давно уже сделалась частью его самого и которая лишь благодаря появлению Изабеллы ненадолго покидала его. Когда гостю наконец представилась возможность говорить, он был краток. Как оказалось, он мало что вынес для себя из слов леди Лидьярд и по окончании ее тирады остался преисполнен ровно такого же интереса к Изабелле, как и перед ее началом.

– Вы правы, – спокойно заметил он. – Мисс Изабелла и впрямь славная девушка. Она красавица, и притом скромна без всякого жеманства. Наши светские девицы, признаться, не в моем вкусе. Мисс Изабелла совсем другая.

Лицо леди Лидьярд вытянулось от удивления.

– Но позвольте, я, может быть, выражалась не совсем ясно, и вы не поняли меня… – снова заговорила она.

Гардиман невозмутимо заявил, что понял ее прекрасно.

– Да, прекрасно, – с непробиваемым упрямством повторил он. – Мнение вашей милости о мисс Изабелле совершенно сходно с моим. Разумна, мила, приветлива – как раз эти качества я ценю в женщине превыше всего. И, разумеется, хороша собою. Настоящее сокровище, как вы верно подметили, для счастливца, которому выпадет на ней жениться. Уж поверьте, в этом я разбираюсь: сам дважды чудом избежал женитьбы. С тех пор – хоть я и не возьмусь объяснить почему – угодить мне становится все труднее. Но мисс Изабелла мне очень, очень нравится. Впрочем, виноват, я, кажется, повторяюсь? Если позволите, завтра я заеду взглянуть на вашего больного часов этак в одиннадцать. Позже никак не получится: во второй половине дня я уезжаю на лошадиные торги во Францию. Что ж, разрешите откланяться. Рад был услужить вашей милости.

Леди Лидьярд благоразумно решила отпустить гостя с миром, оставив всякие дальнейшие попытки добиться взаимопонимания.

«Либо у него соображения только на лошадей хватает, – размышляла она, – либо он нарочно не желает слышать самых прозрачных намеков. Однако прекратить это знакомство никак нельзя – из-за Тобби. Придется убрать с его дороги Изабеллу. Пока жива, ни за что не допущу, чтобы моя милая девочка оказалась в ложном положении. Завтра к приходу мистера Гардимана отошлю ее куда-нибудь с поручением. Если он придет в следующий раз, она будет лежать наверху с головной болью. Явится еще – узнает, что она отправилась в деревню пожить в моем имении. А станет пенять на ее отсутствие – ну что ж: мы тоже, когда надо, бываем на редкость бестолковы».

Счастливо разрешив таким образом свои сомнения, леди Лидьярд почувствовала непреодолимое желание призвать к себе Изабеллу и приласкать ее. Такова уж была естественная реакция добросердечной вдовы на избавление от беспокойства о судьбе девушки. Распахнув дверь, она неожиданно, как частенько случалось, предстала перед Изабеллой. Даже самые теплые чувства ее милости неизменно изливались в грубоватой манере, какая вообще была свойственна всем проявлениям ее натуры.

– Я не забыла поцеловать тебя утром? – спросила она, едва Изабелла поднялась ей навстречу.

– Нет, миледи, – приветливо улыбаясь, отвечала девушка.

– Ну, так поцелуй и ты меня как следует. Любишь меня? Отлично, вот и поговори со мною, как с матерью. Обойдемся разочек без всяких «миледи». Да обними же меня хорошенько!

Что-то в этих нехитрых словах – или во взгляде, каким они сопровождались, – затронуло в душе Изабеллы самые глубокие чувства, которые редко выплескивались на поверхность. Улыбающиеся губы задрожали, в глазах сверкнули слезы.

– Вы так добры ко мне! – пролепетала она, пряча лицо на груди леди Лидьярд. – Смогу ли я отплатить вам за все, что вы для меня делаете?

Леди Лидьярд потрепала хорошенькую головку, припавшую к ней с истинно дочерней любовью.

– Ну полно, будет тебе! – сказала она. – Поди поиграй с Тобби. Господь с тобой, доченька, можно любить друг друга сколько душе угодно, но плакать-то зачем? Да ступай же, наконец!..

Она поспешно отвернулась: теперь уже и ее глаза увлажнились, а не в характере ее милости было показывать это другим.

«Расчувствовалась, как дура, – думала она, возвращаясь через коридорчик. – Ну и пусть, и ладно! Однако занятно: из-за этого Гардимана моя Изабелла стала мне как будто еще дороже».

С такими мыслями она вошла в гостиную – и от неожиданности остановилась на пороге как вкопанная.

– Господи, как вы меня напугали! – с досадой воскликнула она. – Почему меня никто не предупредил, что вы здесь?

Только что она выходила из пустой гостиной, и тут вдруг выясняется, что в ее отсутствие на коврике перед камином таинственным образом возник новый посетитель. Все в нем, с головы до ног, было серого цвета: серые – с проседью – волосы, брови, усы, серый сюртук, жилет и панталоны, серые перчатки. Добавим, что он производил впечатление человека вполне респектабельного и благополучного, впечатление в данном случае не обманчивое, ибо серый господин был не кто иной, как адвокат мистер Трой, поверенный ее милости.

– Сожалею, что невольно напугал вас, миледи, – отчего-то несколько сконфуженно отвечал он. – Я имел честь передать через мистера Моуди, что загляну к вам в этот час выяснить кое-какие вопросы, связанные с домовладением вашей милости. Полагая, что вам об этом известно, я решил вас не беспокоить и просто ждал, когда вы изволите…

Все время, пока поверенный говорил, леди Лидьярд обеспокоенно следила за выражением его лица и наконец прервала его на полуслове.

– Не извиняйтесь, мистер Трой, – возразила она. – Я сама виновата – забыла о назначенной встрече и с порога набросилась на вас ни за что ни про что.

Тут леди Лидьярд умолкла, прошла к своему рабочему столу, села за него и только тогда заговорила снова.

– Скажите, – произнесла она, – вас привели ко мне какие-то неприятности?

– Вовсе нет, миледи. Пустые формальности. Если угодно, они подождут денек-другой.

Леди Лидьярд нетерпеливо забарабанила пальцами по столу.

– Вы знакомы со мною достаточно давно, мистер Трой, чтобы понять, что я не выношу неопределенности. Я прекрасно вижу: у вас есть для меня дурные новости!

– Но, право, леди Лидьярд… – почтительно запротестовал поверенный.

– Так не пойдет, мистер Трой. Я знаю, как вы смотрите на меня обычно, и вижу, как смотрите сейчас. Вы превосходный адвокат; однако же, к счастью для интересов, которые я вверила вашим заботам, вы при этом еще и честный человек. Мы знакомы вот уже двадцать лет, и вам не удастся меня обмануть. Вы принесли скверное известие, сэр. Будьте любезны сообщить его немедленно и без утайки!

Нехотя, по шажочку, мистер Трой начал отступать перед ее напором.

– Да, пожалуй, кое-какие обстоятельства покажутся вашей милости огорчительными. – Он помолчал и сдвинулся еще на шажок. – Но я сам узнал о них, лишь переступив порог вашего дома. – Еще немного помявшись, он сделал следующее признание: – В парадном я столкнулся с мистером Моуди, дворецким вашей милости…

– Где он? – сердито перебила леди Лидьярд. – Уж он-то живо мне все расскажет. Сейчас же зовите его сюда.

Мистер Трой сделал последнюю попытку по возможности оттянуть объяснение.

– Мистер Моуди сейчас войдет, – сказал он. – Он попросил меня подготовить вашу милость…

– Мистер Трой, вы соизволите наконец позвонить в колокольчик или мне сделать это самой?

Моуди явно дожидался за дверью, чтобы адвокат переговорил с ее милостью. Теперь он сам предстал перед хозяйкой, избавив мистера Троя от необходимости звонить. Пока он шел к столу, леди Лидьярд внимательно вглядывалась в его лицо. Ее обычный румянец вдруг поблек. Она не проронила ни слова. Она ждала.

Моуди, тоже без слов, дрожащими руками выложил на стол листок бумаги.

Леди Лидьярд первой нарушила молчание.

– Это мне? – спросила она.

– Да, миледи.

Ни секунды не медля, она взялась за чтение. Поверенный и дворецкий с тревогой следили за ее лицом.

Почерк оказался незнаком ее милости. В послании говорилось:

«Настоящим подтверждаю, что податель сего, мистер Роберт Моуди, передал мне вверенное ему письмо на мое имя с неповрежденной печатью. С сожалением извещаю, что произошла, по всей видимости, какая-то ошибка. Ценное вложение, о котором говорит автор письма, именующий себя „неизвестным другом“, не дошло до меня. В момент получения письма в комнате рядом со мною находилась моя жена, и в случае необходимости она может подтвердить, что банковского билета достоинством в пятьсот фунтов в конверте не оказалось. Поскольку мистер Моуди не уполномочен сообщать, от кого исходило сие благодеяние, мне остается лишь письменно изложить факты и уверить неизвестного доброжелателя, что я в любой момент готов быть к его услугам. Мой домашний адрес приведен в начале письма.

Сэмюэль Брэдсток,

приходский священник церкви Св. Анны.

Динсбери, Лондон».

Леди Лидьярд уронила листок на стол. Как ни доходчиво изъяснялся священник, все же в первый момент смысл прочитанного не дошел до ее милости.

– Бога ради, что все это значит?! – спросила она.

Поверенный и дворецкий переглянулись, видимо решая, кому сначала говорить. Но леди Лидьярд не дала им долго размышлять.

– Моуди, – сурово потребовала она, – я доверила письмо вам и от вас теперь жду ответа.

Темные глаза Моуди сверкнули. Отвечая, он не пытался скрывать, что считает такой тон в обращении с собою оскорбительным.

– Я должен был доставить письмо адресату, – сказал он, – и я его доставил. Я взял его со стола уже запечатанным и передал священнику запечатанным же, о чем у вашей милости имеется его собственноручное свидетельство. Я выполнил ваше поручение; мне нечего объяснять.

Тут мистеру Трою стало понятно, что без его направляющего участия разбирательство вот-вот может приобрести самый нежелательный характер, поэтому, не дожидаясь ответа леди Лидьярд, он тактично вмешался.

– Простите, миледи, – заговорил он с тем счастливым сочетанием уверенности и учтивости в голосе, секрет которого известен лишь адвокатам. – В неприятных делах подобного рода есть только один способ добраться до истины: нужно начать с начала. Вы позволите мне задать вашей милости несколько вопросов?

– К вашим услугам, сэр, – ответила леди Лидьярд, постепенно успокаиваясь под благотворным влиянием своего поверенного.

– Скажите, вы совершенно уверены, что вложили банкноту в письмо? – спросил мистер Трой.

– Кажется, да, – отвечала леди Лидьярд. – Но как раз в этот момент моей собаке внезапно стало плохо, и я так разволновалась, что не могу ничего утверждать определенно.

– Был ли кто-нибудь рядом с вами в тот момент, когда вы, как полагаете, вкладывали банкноту в письмо?

– Я находился в комнате рядом с ее милостью, – сказал Моуди, – и могу поклясться: она на моих глазах вложила банкноту вместе с письмом в конверт.

– А конверт запечатала? – спросил мистер Трой.

– Нет, сэр, не успела. Ее милости пришлось срочно выйти к больной собаке в соседнюю комнату.

Мистер Трой снова обратился к леди Лидьярд:

– Ваша милость, а что вы сделали с письмом? Взяли с собой в соседнюю комнату?

– Мне было не до того, мистер Трой. Письмо осталось на столе.

– Как, в открытом конверте?

– Да.

– Долго ли вы пробыли в соседней комнате?

– Не менее получаса.

– Хм, это несколько осложняет дело, – пробормотал мистер Трой. Поразмыслив немного, он обернулся к Моуди: – Кто-нибудь из прислуги знал, что в доме находится такая крупная банкнота?

– Никто, – отвечал Моуди.

– Стало быть, слуг вы не подозреваете?

– Разумеется, нет, сэр.

– Не было ли в доме рабочих в этот час?

– Нет, сэр.

– Кто мог попасть в гостиную в отсутствие леди Лидьярд?

– Было двое посетителей, сэр.

– Кто именно?

– Племянник ее милости мистер Феликс Суитсэр и достопочтенный Альфред Гардиман.

Мистер Трой укоризненно покачал головой.

– Я же не имел в виду достойных людей с такой безупречной репутацией, – сказал он. – Смешно даже упоминать в такой связи имена мистера Суитсэра и мистера Гардимана. Мой вопрос относился к посторонним лицам, которые могли явиться в дом с позволения ее милости и таким образом оказаться в гостиной. Мог зайти, к примеру, сборщик пожертвований или, скажем, приказчик из магазина с образцами каких-нибудь предметов дамского туалета или украшений.

– Насколько мне известно, подобных посетителей в доме не было, – отвечал Моуди.

Мистер Трой на время прервал расспросы и задумчиво прошелся по комнате. Его догадки о вторжении в дом посторонних пока что ничем не подтверждались. Опыт подсказывал ему не тратить времени зря и вернуться к исходному пункту расследования – иными словами, к письму. Теперь, обратившись к леди Лидьярд, он направил свои вопросы в новое русло.

– Ваша милость! По свидетельству мистера Моуди, вы удалились в соседнюю комнату, так и не запечатав письмо, – сказал он. – А вернувшись, вы его запечатали?

– Я не могла отойти от больной собаки, – отвечала леди Лидьярд. – Я послала в гостиную Изабеллу Миллер, от которой в будуаре все равно не было никакой помощи.

Мистер Трой насторожился. Новый подход к делу, кажется, начинал себя оправдывать.

– Если не ошибаюсь, мисс Изабелла Миллер недавно проживает под кровом вашей милости? – спросил он.

– Почти два года, мистер Трой.

– В качестве чтицы и компаньонки вашей милости?

– В качестве моей приемной дочери, – отрезала леди Лидьярд.

Мистер Трой благоразумно принял подчеркнутую резкость тона за предостережение и, временно отступившись от ее милости, перешел к более доскональному опросу дворецкого.

– Уходя, вы получили письмо из чьих-то рук или взяли его сами? – спросил он.

– Я взял его сам вот с этого стола.

– Оно было запечатано?

– Да.

– Видел ли кто-нибудь, как вы брали письмо со стола?

– Да. Мисс Изабелла.

– Она была здесь одна, когда вы вошли?

– Да, сэр.

Леди Лидьярд открыла было рот что-то сказать, но смолчала. Мистер Трой, подготовив таким образом почву, задал решающий вопрос.

– Скажите, мистер Моуди, – произнес он, – знала ли мисс Изабелла, отправляясь выполнять поручение, что в письмо вложена пятисотфунтовая банкнота?

Вместо ответа Роберт в ужасе от него отшатнулся. Леди Лидьярд резко встала, хотела говорить, но снова сдержалась.

– Отвечайте же, Моуди, – потребовала она, с трудом сохраняя самообладание.

Роберт неохотно заговорил.

– Я осмелился напомнить ее милости, что письмо осталось незапечатанным, и в оправдание моей настойчивости упомянул… кажется, упомянул, – поправился он, – что в письмо вложена банкнота на крупную сумму.

– Кажется или упомянули? Не могли бы вы сказать поточнее?

– Я могу сказать совершенно точно, – заговорила леди Лидьярд, не сводя глаз со своего поверенного. – Моуди действительно в моем присутствии и в присутствии Изабеллы Миллер говорил о банкноте. – Она немного помолчала и, успокоившись, продолжила тихо и твердо: – И что из этого, мистер Трой?

– Меня удивляет вопрос вашей милости, – отвечал мистер Трой, тоже очень тихо и твердо.

– И все же я его повторяю, – не отступала леди Лидьярд. – Я утверждаю, что Изабелла Миллер знала о банкноте, и спрашиваю вас: что из этого?

– Из этого следует, – с непроницаемым лицом отвечал мистер Трой, – что подозрение в краже падает на приемную дочь вашей милости – и только на нее.

– Это ложь! – с искренним негодованием воскликнул Роберт. – Господи, зачем я только сказал ему о пропаже! О миледи! Миледи! Не слушайте его! Откуда ему знать истину?

– Молчите! – приказала леди Лидьярд. – Возьмите себя в руки и послушайте сперва, что он скажет. – Она положила ладонь на плечо Моуди – то ли дружески поддерживая, то ли, наоборот, опираясь – и, вперив взор в мистера Троя, повторила его последние слова. – Итак, подозрение падает на мою приемную дочь и только на нее. Отчего же только на нее?

– Может быть, ваша милость собирается обвинить в присвоении банкноты священника церкви Святой Анны? Или собственных родственников? Или людей своего круга? – осведомился мистер Трой. – Слуги, если верить показаниям мистера Моуди, не могли этого сделать. Кто, скажите, держал в руках письмо, когда оно еще не было запечатано, и находился при этом без свидетелей в комнате, и знал о вложенной в письмо банкноте? Ваша милость, я предоставляю вам ответить на все эти вопросы.

– Изабелла Миллер так же неспособна украсть, как я сама, – вот вам мой ответ, мистер Трой.

Поверенный безропотно поклонился, будто прощаясь.

– Следует ли это великодушное заявление вашей милости понимать так, что с поисками банковского билета покончено? – спросил он.

Леди Лидьярд достойно приняла прозвучавший в вопросе вызов.

– Нет, – сказала она. – О пропаже банкноты известно за пределами моего дома. Кто-то вслед за вами может заподозрить в краже невинную девушку. Ради ее собственной репутации – незапятнанной, мистер Трой, репутации! – Изабелла должна знать о случившемся, должна иметь шанс оправдаться. Она в соседней комнате. Моуди, позовите ее.

Мужество изменило Роберту. При мысли о том, какое страшное испытание ждет Изабеллу, он содрогнулся.

– Ах, миледи! – взмолился он. – Подумайте еще раз, прежде чем говорить ей, что ее подозревают в краже! Пусть лучше это останется тайной для нее, не то сердце бедняжки разорвется от позора!

– Останется тайной, когда обо всем известно священнику и его жене? – возразила леди Лидьярд. – Думаете, они оставят это дело в покое, даже если бы я согласилась его замолчать? Мне придется теперь писать к ним – а ведь после того, что произошло, я не могу писать анонимно. Поставьте себя на место Изабеллы и признайтесь: стали бы вы благодарить того, кто, зная, что на вас лежит позорное подозрение, скрыл бы его от вас? Ступайте, Моуди! Чем дольше мы тянем, тем тяжелее будет сказать правду.

С поникшей головою, с невыносимым страданием на челе Моуди повиновался. Медленно, словно все еще надеясь уклониться от возложенного на него бремени, он направился во внутренние покои. Пройдя по коридорчику, он остановился перед чуть отдернутой портьерой у входа в будуар и заглянул внутрь.

Глава VII

При виде открывшейся ему сцены сердце Моуди сжалось. Изабелла играла с собакой. Одним из бесчисленных достоинств Тобби считалось его умение играть в «Ну-ка отыщи». Сначала, чтобы он не видел происходящего, на голову ему набрасывали шаль или носовой платок; потом где-нибудь за шкафом или под кроватью прятали любую небольшую вещицу: блокнот, кошелек, сигарную коробку – словом, что подвернется под руку, – а Тобби должен был отыскать ее по запаху. Пес прямо-таки ожил, почувствовав двойное облегчение после приступа и кровопускания. Они с Изабеллой только-только разыгрались, когда из коридорчика появился Моуди, обремененный своей тяжкой миссией.

– Горячо, горячо! Ой, Тобби, сейчас сгоришь! – хохоча и хлопая в ладоши, кричала девушка.

Но вот, случайно обернувшись, она увидела маячившего в просвете портьеры Моуди. По его лицу Изабелла тотчас поняла, что случилось что-то серьезное. Она приблизилась на несколько шагов, не сводя с него тревожного взгляда. От волнения дворецкий не мог выговорить ни слова. Леди Лидьярд и ее поверенный в соседней комнате тоже молчали. В воцарившейся тишине слышно было только, как собака рыщет по комнате, обнюхивая мебель. Роберт взял Изабеллу за руку и повел в гостиную.

– Ради Бога, миледи, будьте милосердны, пощадите ее! – шепнул он леди Лидьярд очень тихо.

Но мистер Трой все же услышал.

– Нет. – Он покачал головой. – Будьте милосердны и скажите ей всю правду.

Впрочем, та, к кому он обращался, не нуждалась в его советах. Врожденное благородство ее натуры всколыхнулось, большое сердце изготовилось к любой боли, к любому страданию.

Полуобняв девушку за талию, то поглаживая, то поддерживая ее, леди Лидьярд взяла ответственность на себя и рассказала все без утайки.

От неожиданности бедная Изабелла сперва покачнулась, однако очень скоро с завидным мужеством оправилась и, подняв голову, молча смотрела на мистера Троя. В ее достоинстве, в спокойном сознании собственной невиновности мелькнуло истинное величие. Леди Лидьярд обернулась к мистеру Трою.

– По-вашему, – сказала она, указывая на Изабеллу, – она могла это сделать?

Мистер Трой не ответил. Печальный жизненный опыт, за много лет накопленный им на адвокатской стезе, подсказывал, что нечистая совесть частенько кроется за маскою добродетели, а беззащитная невинность выглядит кругом виноватой, а потому ни в том, ни в другом случае выводы, сделанные на основании внешних признаков, не помогают добраться до истины. Но леди Лидьярд приняла молчание своего советника за упорствующее жестокосердие бесчувственного человека и, демонстративно от него отвернувшись, протянула руку Изабелле.

– Вижу, мистер Трой еще не удовлетворен, – с горечью произнесла она. – Вот моя рука, любовь моя, возьми ее и смотри на меня как на равную, ибо в такие минуты не может быть и речи ни о каком неравенстве меж людьми! Ответь же пред Господом, который слышит тебя: виновна ли ты в краже банкноты?

– Говорю пред Господом, который слышит меня: я невиновна, – произнесла Изабелла.

Леди Лидьярд взглянула на своего поверенного, как бы приглашая его высказаться по поводу только что услышанного.

Мистер Трой прибег к молчаливой дипломатии – он низко склонил голову. Означало ли это, что адвокат уверовал в непорочность девушки или же что он скромно отодвигает собственное мнение на задний план, леди Лидьярд не сочла нужным уточнять.

– Чем скорее мы покончим с этим мучительным разговором, тем лучше, – сказала она. – Мистер Трой, я буду рада воспользоваться вашей помощью и советом с одним условием: ищите, не жалея сил, пропавшую банкноту и ее бесчестного похитителя, но только за пределами моего дома. Я решительно настаиваю, чтобы в стенах дома я не слышала даже намека на злосчастную пропажу до тех пор, пока ваше расследование не увенчается поимкой настоящего вора. Между тем миссис Толлмидж и ее семья не должны страдать по моей вине; придется отправить им ту же сумму еще раз. И вот еще что… – Она снова повернулась к Изабелле и ласково сжала девичьи пальцы. – Дитя мое, – сказала она, – ты остаешься здесь, а мое доверие и моя любовь к тебе так же безграничны, как и прежде. Не забывай этого, когда будешь думать о сегодняшнем дне.

Изабелла наклонилась и поцеловала ласкающую ее руку. Вдохновленная примером леди Лидьярд, она тоже готовилась достойно встретить выпавшее на ее долю испытание.

– Нет, миледи, – грустно, но спокойно промолвила она, – это невозможно. Мистер Трой прав: внешне все оборачивается против меня. Я находилась в гостиной одна, письмо не было запечатано, и мистер Моуди предупреждал меня о его ценности. Добрая моя госпожа! Мне не следует оставаться в вашем доме. Пока моя невиновность не доказана, я недостойна жить рядом с честными слугами вашей милости! Мне довольно уж знать, что вы сами во мне не усомнились. Коль скоро ваше сердце со мною, я готова терпеливо дожидаться того дня, когда мое доброе имя будет восстановлено. Ах, миледи, только не надо плакать! Ну прошу вас, пожалуйста, не надо!

Впервые за все время леди Лидьярд потеряла самообладание. Мужество Изабеллы заставило ее милость еще сильнее почувствовать, как дорога ей эта девушка. Тяжело опустившись в кресло, вдова прикрыла лицо носовым платком. Мистер Трой вдруг круто развернулся и принялся разглядывать какую-то японскую вазу – хотя, по правде сказать, ровно ничего перед собою не видел. Леди Лидьярд глубоко заблуждалась, считая его человеком бесчувственным.

Изабелла подошла к адвокату и легонько тронула его за рукав.

– Сэр, из родни у меня осталась одна только тетя, она приютит меня, – просто сказала она. – Вы ведь не станете возражать, если я уеду? При надобности вы в любой момент узнаете мой адрес у леди Лидьярд. И прошу вас, насколько это в ваших силах, сэр, избавьте ее милость от лишних страданий.

Наконец и сердце мистера Троя не выдержало.

– Вы удивительное существо! – воскликнул он в порыве воодушевления. – Я тоже верю вам безоговорочно и сделаю все возможное, чтобы доказать вашу невиновность! – И, торопливо отвернувшись, он продолжил осмотр японской вазы.

Едва адвокат отошел от Изабеллы, к девушке приблизился Моуди. До сих пор он, стоя чуть поодаль, молча наблюдал за нею со стороны. Ни одно ее движение, ни взгляд, ни слово не ускользнуло от него. В эти минуты незаметно как для себя, так и для него самого она заронила в его душу семена чистоты и благородства, ставшие для Роберта Моуди началом новой жизни. Все, что было грубого и эгоистичного в его страсти к ней, отступило, чтобы больше уже не возвращаться. Безмерная преданность, которую он впоследствии сложил к ее ногам, – а когда того потребовали обстоятельства, он с готовностью пошел ради нее на самопожертвование, – именно сейчас зародилась в его сердце. Не умея выразить словами новые, да и, в сущности, невыразимые нахлынувшие на него чувства, он стоял перед нею молча; и никогда еще не бывало у женщины друга надежнее и слуги вернее. Слезы бежали по его щекам, он не пытался их скрыть.

– Ах, милая! Сердце мое так болит за вас! Прошу вас, не гоните меня, позвольте мне быть рядом с вами в этот тяжкий для вас час – ее милость ведь не станет возражать.

Больше он ничего не мог сказать. Но эти простые слова были криком его души, и Изабелла их услышала.

– Простите меня за давешний разговор, Роберт, – попросила она. – Поверьте, я не хотела причинить вам боль. – Она подала ему руку и, взглянув через плечо на леди Лидьярд, дрогнувшим голосом произнесла: – Позвольте мне уехать, миледи! Отпустите меня.

Предупреждая ответ леди Лидьярд, вперед шагнул мистер Трой. Он уже взял себя в руки, живой человек в нем снова уступил место строгому законнику.

– Постойте, не уходите, друг мой, – сказал он Изабелле. – Сперва я должен задать мистеру Моуди один очень важный для вас вопрос. Скажите, – продолжал он, обращаясь к дворецкому, – у вас записан номер пропавшей банкноты?

Моуди протянул ему листок с номером. Прежде чем его вернуть, мистер Трой переписал цифры дважды, одну бумажку положил к себе в карман, другую вручил Изабелле.

– Не потеряйте, – сказал он. – Никто не знает, в какой момент этот номер может нам понадобиться.

Девушка взяла бумажку и машинально поискала в кармане фартучка свой блокнот. В действительности она спрятала его в будуаре в начале игры с Тобби, но теперь, столько всего пережив, не в состоянии была это вспомнить. Моуди, стремившийся помочь ей даже в мелочах, догадался, в чем дело.

– Ваш блокнот, вероятно, в соседней комнате, – подсказал он. – Вы там играли с Тобби.

Через отворенную дверь пес услышал свое имя и тут же с блокнотом в зубах вбежал в гостиную.

Это был упитанный и весьма рослый для своей породы шотландский терьер в белой, словно барашковой, шубке с двумя рыжеватыми пятнами на спине. Добежав до середины комнаты, он остановился и по очереди оглядел собравшихся блестящими умными глазами. Собачье чутье безошибочно подсказало ему, что у его друзей стряслась какая-то беда. С поджатым хвостом он протрусил к Изабелле и, тихонько поскуливая, положил блокнот к ее ногам.

Изабелла опустилась на колени, взяла блокнот и обняла на прощание товарища былых счастливых игр. Лишь когда пес, ласкаясь, встал передними лапами ей на плечи, из глаз девушки упали наконец первые слезы.

– Глупо, наверное, плакать из-за собаки, – пробормотала она, – но ничего не могу с собой поделать! До свидания, Тобби.

Мягко отстранив его, Изабелла направилась к выходу; пес неотступно следовал за нею. Она еще раз попыталась его прогнать, однако от Тобби не так-то легко было отвязаться: он бросился следом и, ухватившись зубами за подол платья, принялся тянуть ее от двери. Он рычал и цеплялся за подол изо всех сил, и Роберту лишь с большим трудом удалось его оттащить.

– Не держите его силой, – посоветовала Изабелла, – лучше отнесите к ее милости на колени, у нее он немного успокоится.

Роберт подчинился. Передавая пса хозяйке, он что-то шепнул ей на ухо. Леди Лидьярд, по-видимому, еще не могла говорить, она лишь молча кивнула головою в знак согласия. Роберт поспешил догнать Изабеллу, пока она не вышла из комнаты.

– Изабелла, не уезжайте без меня, – умоляюще сказал он. – Я должен сам убедиться, что вы благополучно добрались до своей тетушки! Ее милость ничего не имеет против.

Изабелла взглянула на него и поняла, что творится в его душе.

– Хорошо, – мягко произнесла она. – Мне ведь надо загладить свою вину перед вами: в счастливые минуты безмятежности я наговорила столько жестоких слов! – Собравшись с духом, она обернулась к леди Лидьярд. – До свидания, миледи. Та, кого вы согрели своею добротою, никогда вас не забудет. Я благодарю вас… и люблю вас всем сердцем!

Леди Лидьярд встала, оставив собаку в кресле. С тех пор как она укрылась за носовым платком, прошли считанные минуты, но ее милость, казалось, постарела на несколько лет.

– Это невыносимо! – хрипло выкрикнула она. – Изабелла! Я запрещаю тебе уезжать! Изабелла!

В такой момент лишь один из присутствующих способен был ей перечить – и прекрасно это сознавал. То был мистер Трой.

– Ваша милость, возьмите себя в руки! – прошептал он. – Девушка поступает так, как должно поступить всякому в ее положении, а ее выдержке и мужеству можно только подивиться. Она поживет под опекой своей ближайшей родственницы, покуда ее репутация не будет восстановлена. Время ли сейчас чинить ей препятствия? Будьте достойны самой себя, леди Лидьярд, и думайте о том дне, когда она вернется в ваш дом и никто уж не посмеет указывать на нее пальцем.

Возразить было нечего – правота адвоката не вызывала сомнения, – и леди Лидьярд сдалась. Преодолев боль, причиненную ее же собственным решением, она подошла к Изабелле, обняла ее и поцеловала с любовью и грустью.

– Родная моя! Бедная ты моя девочка! Только не думай, что этот поцелуй последний. Я буду приезжать к тебе в деревню! Мы будем видеться часто-часто!

По знаку мистера Троя Роберт взял Изабеллу под руку и вывел ее из гостиной. Когда с порога девушка оглянулась, Тобби, следивший из кресла за подругой своих недавних игр, поднял белую мордашку. Последнее, что слышала Изабелла Миллер, покидая дом, был унылый и протяжный вой собаки.

Часть вторая. Расследование

Глава VIII

На другой день после отъезда Изабеллы мистер Трой отправился на Уайтхолл, в Главное управление, чтобы, как положено, обратиться по поводу пропавшего банковского билета в полицию. До этого он успел уже известить о происшествии Английский банк, а также дать объявление о пропаже в ежедневных газетах.

День выдался такой теплый и солнечный, что мистер Трой решил проследовать к месту своего назначения пешком. Но едва он немного отошел от собственной конторы, как его нагнал приятель, тоже направлявшийся в сторону Уайтхолла. Приятель, между прочим, имел немалый опыт во всякого рода щекотливых делах; по долгу службы ему приходилось участвовать в расследовании преступлений таких нашумевших и запутанных, что само правительство сочло нужным содействовать поимке и наказанию преступников. Мнение столь сведущего человека могло оказаться сейчас весьма кстати: ведь, по правде говоря, мистеру Трою в его адвокатской практике не приходилось до сих пор сталкиваться ни с ворами, ни с тайнами. Посему для пользы дела он решил поведать попутчику о цели своего визита в полицию. Не называя имен, он подробно описал все, что произошло накануне в доме леди Лидьярд, после чего спросил напрямик:

– Что бы вы сделали на моем месте?

– На вашем месте, – спокойно ответил приятель, – я бы не тратил зря время и деньги и не обращался в полицию.

– То есть как «не обращался в полицию»? – в изумлении воскликнул мистер Трой. – Да нет, вы, вероятно, не поняли меня: я иду в Главное управление! Или, может, я забыл сказать, что несу рекомендательное письмо к старшему инспектору сыскного отдела?

– Это не имеет ровно никакого значения, – все так же невозмутимо отвечал его попутчик. – Вы просили моего совета – вот вам мой совет: порвите свое письмо и забудьте дорогу на Уайтхолл.

Мистер Трой начал понемногу понимать.

– Вы что же, не доверяете сыскной полиции? – спросил он.

– А может ли доверять ей тот, кто читает по утрам газеты и хоть что-то из них удерживает в памяти? – возразил приятель. – К счастью для сыскной полиции, публика обычно тут же забывает прочитанное. Зайдите в свой клуб, полистайте газеты, и вам откроется картина современного сыска. Каждое преступление есть в какой-то мере загадка. Вы сами убедитесь: преступления, раскрытые полицией, – почти всегда загадки для средних умов по причине полной бездарности, с какой преступники пытались замести следы. Иное дело, когда у преступника или преступницы хватает решимости и ума тягаться с полицией – то есть когда речь идет о настоящей загадке. Попробуйте назвать хоть один действительно сложный и интересный случай, с которым полиции удалось бы справиться. Заметьте, я вовсе не обвиняю полицейских в нерадивости. Уверяю вас, они не щадят усилий и старательно выполняют все, чему их учили. Не вина, но беда их, что среди них не находится человека, наделенного от природы недюжинными умственными способностями, который смог бы, если надо, подняться над общепринятыми методами и найти неожиданный ключ к разгадке. Бывали прежде и в полиции люди мыслящие, умевшие любую тайну подвергнуть анализу, разложить на кирпичики и отыскать такую улику, какая заурядному человеку и в голову бы не пришла. Бывали, да перевелись – одни умерли, другие на покой отправились. Вот такому бы аналитику да поручить ваше расследование! Ведь, насколько я понимаю – если только вы не заблуждаетесь насчет невиновности девицы, – отыскать воришку в вашем случае будет затруднительно. На сегодня я знаю в Лондоне лишь одного человека, хоть как-то способного вам помочь, однако он не служит в полиции.

– Кто же это? – спросил мистер Трой.

– Один старый прохвост, который и сам когда-то подвизался на адвокатском поприще, – отвечал приятель. – Вы, может быть, вспомните: все называли его Старым Шароном.

– Как?! Но он же проходимец, его давным-давно вычеркнули из списка адвокатов! Он все еще жив?

– Жив, здоров и поселился в каком-то из переулков близ Лонг-Акра. Берется за дела о пропажах любого рода: что бы у вас ни потерялось, жена или портсигар, смело ступайте к Старому Шарону. У него врожденный дар к распутыванию всех и всяческих головоломок – иными словами, то самое аналитическое мышление, о котором я только что говорил. Если надумаете, у меня в конторе есть его адрес.

– Как можно доверять такому человеку? – возразил мистер Трой. – Он же непременно обманет!

– Ошибаетесь; с тех пор как его лишили адвокатской практики, он пришел к выводу, что проще и даже надежнее всего вести честную игру. За первую консультацию он берет гинею, а все дополнительные расходы, какие могут понадобиться по ходу дела, расписывает заранее. Помните случай, в котором оказалась затронута репутация правительства? Так вот – строго между нами! – когда полиция совершенно увязла в расследовании, мое начальство обратилось к Старому Шарону. Мы, разумеется, действовали через надежных подставных лиц, которым запрещено было говорить, кто их прислал. И, надо сказать, наши расчеты оправдались: совет старого плута стоил потраченных денег. Впрочем, не исключено, что в вашем случае он окажется менее удачлив. Так что ступайте, пожалуй, в полицию, а если это не поможет – что ж, тогда и прибегнете к Старому Шарону как последнему средству.

Такое предложение показалось осторожному законнику вполне приемлемым, и он отправился на Уайтхолл. Полицейские, не мудрствуя лукаво, тотчас заключили, что кражу совершила Изабелла.

Для подтверждения своей версии полицейское начальство направило в дом леди Лидьярд опытную служащую из управления, чтобы та пересмотрела одежду и безделушки бедной девушки, пока их не отвезли к тете. Обыск ни к чему не привел. Из всех вещей лишь подарки леди Лидьярд представляли какую-то ценность. В столе среди бумаг не оказалось счетов ни от ювелира, ни от галантерейщика. Тайной слабости к роскошным туалетам также выявить не удалось. Потерпев фиаско со своей первоначальной версией, полицейские предложили установить за Изабеллой слежку. Ведь за преступлением мог стоять любовник девицы – какой-нибудь мот, которому кровь из носу надо было раздобыть пятьсот фунтов, иначе он погиб. Леди Лидьярд, которая и на обыск-то согласилась лишь под давлением мистера Троя, отвергла сию хитроумную идею как в высшей степени оскорбительную.

Она объявила, что если они вздумают следить за Изабеллой, то девушка тотчас же узнает об этом из ее собственных уст. Смиренно ее выслушав, полицейские вежливо предложили новое направление поиска. Они заметили, что в делах подобного рода какое-то подозрение всегда падает на прислугу, и не станет ли ее милость возражать, если они займутся слугами и постараются выяснить, кто где находился в момент совершения кражи? Ее милость возразила, притом самым решительным образом. Засим тот, кого называли «господином инспектором», на минуту отозвал мистера Троя в сторону.

– Кражу в доме, безусловно, совершил кто-то из своих, – категорично-вежливым тоном заявил инспектор. – Не позволяя нам проводить расследование в доме, ее милость связывает нас по рукам и ногам, и не наша вина, что дело застопорилось. Если вдруг леди Лидьярд пересмотрит свою точку зрения, дайте мне знать, сэр. Честь имею!

Таким образом, идея обращения в полицию скоропостижно себя изжила. Ничего, кроме голословных уверений в виновности либо прислуги, либо Изабеллы, от полицейских чиновников добиться не удалось.

Еще раз поразмыслив в тиши своего кабинета и памятуя о данном Изабелле обещании сделать все возможное для подтверждения ее невиновности, поверенный леди Лидьярд взял перо и бумагу и написал в контору своего приятеля. Мистер Трой решил рискнуть и обратиться к Старому Шарону.

Глава IX

На следующий день мистер Трой, прихватив с собою Роберта Моуди как свидетеля по делу, уже звонил в дверь весьма неприглядного доходного дома, в котором Старый Шарон принимал своих клиентов.

Посетителей отвели в одну из дальних комнат второго этажа. Сквозь густое облако табачного дыма они увидели сидевшего в кресле маленького толстенького плешивого старикашку в грязнейшем изодранном фланелевом халате, с куцей трубкою во рту, французским романом в руке и мопсом на коленях.

– По делу? – осведомился Шарон хриплым голосом старого астматика и нахально уставился на посетителей блестящими черными глазами.

– Разумеется, по делу, – отвечал мистер Трой, смерив опозорившего почтенное адвокатское сословие проходимца таким взглядом, каким мог бы смотреть на рептилию у себя под ногами, вставшую вдруг на задние лапы. – Сколько вы берете за консультацию?

– Ваша гинея – мои полчаса. – С этими словами Старый Шарон протянул грязную руку через шаткий, заляпанный чернилами стол, отделявший его от посетителей.

Мистер Трой и за тысячу фунтов не согласился бы дотронуться до этой руки даже кончиком пальца; он положил гинею на стол.

Шарон оглушительно расхохотался, при этом почему-то грозно сдвигая брови и широко растворяя для обозрения свой страховидный зев.

– Вижу, я для вас недостаточно чист, а? – спросил он, явно довольный произведенным эффектом. – Вот в этой книге, – он помахал французским романом, – тоже изображен один старичок, немного похожий на меня. Читали? Отличная вещь, сильно написана. Как? Не читали? Прочтите непременно – получите огромное удовольствие! Да, вас не беспокоит табачный дым? Я, знаете ли, когда курю, быстрее соображаю.

Мистер Трой величественно, хотя и с некоторой брезгливостью, взмахнул рукою, выражая сим жестом молчаливое позволение курить.

– Прекрасно, – сказал Старый Шарон. – Ну-с, приступим.

Откинувшись в кресле и попыхивая трубкой, старик лениво полузакрыл глаза, в точности как мопс у него на коленях. Кстати, между хозяином и его собакой и впрямь обнаружилось в этот момент необыкновенное сходство: оба устраивались поудобнее, словно готовились приятно вздремнуть.

Мистер Трой четко и последовательно изложил обстоятельства дела. Когда он закончил, Старый Шарон вдруг открыл глаза. Мопс тоже вдруг открыл глаза. Шарон пристально взглянул на мистера Троя. Мопс тоже пристально взглянул на мистера Троя. Шарон заговорил. Мопс зарычал.

– С вами все понятно, адвокат. Ну-ну, не волнуйтесь – мы с вами раньше не встречались, и ваше имя мне неизвестно, но адвоката всегда узнаешь по манере излагать факты. А это кто такой? – Старый Шарон вопросительно посмотрел на Моуди.

Мистер Трой представил Моуди как наипервейшего свидетеля, которому доподлинно известны обстоятельства исчезновения банкноты и который с готовностью ответит на любые вопросы. Некоторое время Старый Шарон курил, молчал и сосредоточенно думал.

– Так-с! – неожиданно рявкнул он. – Будем докапываться до сути!

Облокотившись о стол, он подался вперед и принялся допрашивать Моуди. Как ни омерзителен был презренный старикашка, все же мистер Трой почувствовал изумление и восхищение, слушая, как мастерски Старый Шарон ставит свои жестко подчиненные конечной цели вопросы. Спустя четверть часа Шарон выудил из свидетеля буквально все, что тот мог сообщить, до самых мельчайших подробностей. Докопавшись таким образом, по его собственному выражению, до сути, он раскурил погасшую трубку и удовлетворенно развалился в обшарпанном кресле.

– Итак, – сказал мистер Трой, – пришли вы к какому-нибудь мнению?

– К какому-нибудь, разумеется, пришел.

– К какому же?

Вместо ответа Старый Шарон заговорщицки подмигнул мистеру Трою и тоже задал вопрос:

– Скажите, десять фунтов за услуги вас не очень обременят?

– Смотря за какие услуги.

– Можно, конечно, удовольствоваться заключением за одну гинею, – сказал Шарон. – Но не забывайте, что это будет заключение, сделанное с чужих слов, а вы как юрист не хуже меня понимаете, чего оно будет стоить. Но поставьте на меня десять фунтов – проще говоря, оплатите мне время и усилия, потраченные на распутывание этого непростого дела, – и вы получите заключение, основанное на моих собственных выводах.

– Поясните, – потребовал мистер Трой. – Какие сведения вы беретесь сообщить мне за десять фунтов?

– Я назову имя того – или тех, – кто виновен в совершении кражи. А коли пожелаете, то в доказательство моей правоты я с удовольствием – и, заметьте, совершенно бесплатно! – возьмусь предоставить вам еще одну услугу: схватить воришку за шиворот.

– Выслушаем сперва заключение за одну гинею, – сказал мистер Трой.

Старый Шарон снова растворил зев и оглушительнее прежнего расхохотался в лицо посетителям.

– Вы мне нравитесь, – объявил он мистеру Трою. – Как вы любите свои денежки! Должно быть, вы чертовски богатый человек. Ну, слушайте, вот вам заключение за одну гинею. В вашем случае следует подозревать того, кого вам труднее всего заподозрить.

При последних словах внимательно слушавший Моуди вздрогнул и побледнел.

Мистер Трой был глубоко разочарован – и не пытался это скрывать.

– Это все? – сказал он.

– Все? – насмешливо переспросил Старый Шарон. – Хорош адвокат! Что же еще я могу сказать, полагаясь на одни только непроверенные показания вашего свидетеля? Разве я беседовал с девушкой и могу сложить о ней собственное мнение? Нет! Или, может, меня ввели в дом – под видом мальчика на побегушках, чистильщика обуви, да кого угодно, – чтобы я мог сойтись со слугами и что-то о них узнать? Опять нет! Я вынужден принимать ваши суждения на веру и могу только сказать, как бы я поступил, если бы мои суждения совпали с вашими, – и все за какую-то жалкую гинею! Уверяю вас, это дешево, чертовски дешево для такого богача, как вы!

– Возможно, я обдумал бы ваше предложение, – отвечал мистер Трой. Вопреки своей воле, он находил, что доводы Шарона не лишены убедительности. Да уж, старый хитрец умел подвести слушателей к нужной мысли. – Но я никак не могу допустить, чтобы вы огорчали юную особу своими грубыми расспросами, а тем более шпионили в приличном доме.

Пока он говорил, Старый Шарон с неистовым нетерпением барабанил грязными кулаками по хлипкой столешнице, что выглядело весьма уморительно.

– Да кто вы такой, чтобы судить о методах моей работы? – взорвался он, едва мистер Трой умолк. – Один из нас двоих выставляет себя сейчас полным идиотом, и, заметьте, это не я! Слушайте же: ваша девица выходит на прогулку и встречает по дороге грязного и жалкого нищего старика – по-вашему, я не похож на грязного и жалкого нищего старика? Прекрасно! Старичок ноет, хнычет, рассказывает ей длиннейшую историю и в конце концов выклянчивает у девицы шестипенсовую монетку. К этому времени он знает ее как облупленную (к слову, не задав при этом ни единого вопроса), а сама девица не огорчена, как вы изволили выразиться, а, напротив, счастлива, что ей представилась возможность совершить благодеяние. Стойте, еще не все! Кто вам чистит туфли-штиблеты? Вот, глядите! – Спихнув собачонку, он нырнул под стол и вынырнул с баночкой ваксы и старым ботинком, на который тотчас набросился с необычайным рвением. – Собираюсь, знаете ли, прогуляться, хочу привести себя в порядок. – И, усердно работая щеткой, он замурлыкал популярный в начале века сентиментальный романс: – «Она мне голову вскружила, она прелестна, как звезда! Но ах! – другому сердце подарила, не быть мне с нею никогда, тра-а-а-ла-а-ла-ла!» Обожаю песенки про любовь. Чистим-блистим, блистим-чистим – как зеркало сверкать будет! Ну что за славный, пригожий старичок: за работой шутки шутит, поет, доброму люду скучать не дает! Что вы говорите? Чужой человек в доме, кто с ним будет откровенничать? Да как вам не совестно, бедняга уж одной ногой в могиле! Вот увидите, госпожа кухарка непременно припрячет для него на судомойне лакомый кусочек от обеда, а лакей Джон поищет, так и быть, свое старое пальто. А когда он все выведает и на другое утро не явится в дом – что, по-вашему, скажут о нем в людской? Думаете, заголосят: «Ах, он за нами шпионил»? Как бы не так! Скажут: «Слег старый весельчак, или под колеса попал, или, пуще того, ноги протянул – лежит, болезный, в мертвецкой нашего прихода». Не верите – сведите меня на свою собственную кухню и посмотрите, примут ли меня ваши слуги за шпиона. Ну-ну, господин адвокат, не тратьте попусту свое драгоценное время, выкладывайте десять фунтов!

– Я подумаю и сообщу вам о своем решении, – сказал мистер Трой.

Старый Шарон еще раз дико расхохотался и, обогнув стол, проворно проковылял к стулу мистера Моуди. Положив одну руку дворецкому на плечо, другой рукою он насмешливо указал на мистера Троя.

– Послушайте, господин Молчун! Ставлю пять фунтов, что его уж больше сюда не заманишь!

На что Моуди, слушавший молча в продолжение всего разговора (кроме той его части, когда вопросы были обращены к нему лично), сказал лишь:

– Я не держу пари.

Ему как будто не претили ни фамильярность Шарона, ни его нелепые ужимки. Больше того, старый шельмец, кажется, произвел на него сильное впечатление. Мистер Трой поднялся уходить, Моуди же, вместо того чтобы последовать его примеру, все сидел и смотрел на адвоката так, словно ему совсем не хотелось поскорее покинуть эту грязную, прокуренную комнатушку.

– Хотите что-то еще сказать? – спросил мистер Трой.

Моуди встал и посмотрел на Старого Шарона.

– Не сейчас, сэр, – помолчав, ответил он и отвел взгляд.

Шарон понял ответ и взгляд Моуди по-своему. Он неожиданно вцепился в дворецкого и оттащил его в угол комнаты.

– Скажите-ка мне, – зашептал он. – Положа руку на сердце: вы так же богаты, как этот блюститель закона?

– Нет. Разумеется, нет.

– Тогда вот что: для бедного человека я готов поработать за полцены. Ежели вдруг захотите вернуться сюда без него, вам это обойдется всего в пять фунтов. Так-то! Подумайте над этим, да-да, подумайте!

– Ну где же вы? – торопил мистер Трой, придерживая дверь.

Когда Моуди наконец проследовал к выходу, адвокат еще раз оглянулся на Шарона. Старикашка опять устроился в кресле и с мопсом на коленях, трубкою в зубах и книгою в руке представлял собою такую же мирную и неряшливую картину, как и до их прихода.

– Всего наилучшего! – снисходительно обронил мистер Трой.

– Не мешайте мне, – буркнул Старый Шарон, поглощенный чтением. – Я отработал вашу гинею. Боже, какая восхитительная книга! Не мешайте.

– Нахал! – высказался мистер Трой, едва они с дворецким вышли на улицу. – И как только моему приятелю в голову пришло рекомендовать такого проходимца? Он еще рассчитывал содрать с меня десять фунтов! По мне, и гинея-то выброшена зря.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Моуди, – но я так не думаю.

– Что?! Вы же не станете утверждать, что поняли эту его загадочную фразу – «подозревать того, кого труднее всего заподозрить»? Чушь! Тоже мне, оракул.

– Я не говорил, что понял ее, сэр. Но, пожалуй, она натолкнула меня на мысль.

– Что за мысль? У вас возникли какие-то определенные подозрения?

– Прошу простить меня, мистер Трой, но я предпочел бы пока воздержаться от ответа.

Мистер Трой внезапно остановился и окинул своего спутника недоверчивым взглядом.

– Не собираетесь ли вы сами превратиться в детектива? – спросил он.

– Я согласен превратиться в кого угодно и испробовать любые средства, лишь бы только помочь мисс Изабелле, – твердо отвечал Моуди. – За время службы у леди Лидьярд я скопил несколько сотен фунтов и готов потратить их все до последнего на поиски вора.

Мистер Трой зашагал дальше.

– Я вижу, в вашем лице мисс Изабелла находит доброго друга, – сказал он.

В душе он немного обиделся на чрезмерно независимый тон дворецкого – и это после того как он, мистер Трой, самолично изъявил готовность сделать все возможное для оправдания невиновной девицы.

– Друга и преданного слугу, – веско отвечал Моуди.

– Весьма похвально, – кивнул мистер Трой. – Но смею напомнить, что, кроме вас, у нее есть еще друзья. Я, к примеру, тоже друг мисс Изабеллы. Я обещал доказать ее невиновность и намерен сдержать слово. К этому – простите! – я вынужден добавить, что мой опыт и рассудительность скорее всего сослужат ей не меньшую службу, чем ваша горячность. Я слишком хорошо знаю людей, чтобы доверяться первому встречному. И вам, мистер Моуди, не мешало бы последовать моему примеру.

Моуди выслушал упрек с приличествующей учтивостью.

– Если у вас есть план, который поможет защитить честь мисс Изабеллы, – сказал он, – я буду счастлив по мере сил содействовать его воплощению, сэр.

– А если нет? – осведомился мистер Трой, невольно сознавая при этом, что плана-то как раз и нет.

– В таком случае, сэр, я буду действовать по своему усмотрению и, если собьюсь с пути, стану винить в этом лишь себя самого.

Мистер Трой ничего больше не сказал и на следующем углу распрощался с Моуди.

Продолжая по дороге обдумывать этот разговор, он решил, как только представится случай, съездить к Изабелле и предупредить ее, чтобы она не слишком полагалась на благоразумие дворецкого. «Сомнений нет, – думал адвокат. – Этот самонадеянный глупец намерен вернуться к Старому Шарону».

Глава X

Добравшись до своей конторы, мистер Трой обнаружил среди ожидавшей его корреспонденции письмо от той, чьи интересы заботили его сейчас более всего. Изабелла Миллер писала:

«Уважаемый сэр!

Моя тетя, мисс Пинк, желает при первой возможности обратиться к Вам за советом. Хотя от Лондона до Саут-Мордена немногим более получаса езды по железной дороге, мисс Пинк, зная о Вашей чрезмерной занятости, не смеет просить Вас к ней приехать. А посему не соблаговолите ли сообщить мне, в какое время Вам было бы удобно принять мою тетю в Вашей лондонской конторе.

С глубочайшим уважением,

Ваша

Изабелла Миллер

Р.S. Я также уполномочена передать Вам, что предметом предстоящей консультации явится прискорбное событие, произошедшее недавно в доме леди Лидьярд.

Вилла „Лужайка“,

Саут-Морден,

четверг».

Читая послание, мистер Трой улыбался. «Слишком много церемоний для такой юной особы, – думал он про себя. – Все от первого до последнего слова написано под диктовку мисс Пинк». Он недолго раздумывал, как поступить. Ведь ему нужно было срочно предостеречь Изабеллу – вот и удобный случай. Он вызвал к себе старшего клерка и просмотрел список дел на сегодня. В ежедневнике не значилось ничего такого, с чем его помощник не мог бы справиться самостоятельно. Мистер Трой заглянул в расписание поездов, заказал кэб и успел на ближайший поезд в Саут-Морден.

В те времена (как, впрочем, и по сей день) Саут-Морден представлял собою сугубо земледельческую деревушку, стоящую в стороне от столбовой дороги прогресса; подобные местечки по-прежнему можно встретить в окрестностях Лондона. В Саут-Мордене останавливались лишь самые тихоходные поезда, и на станции было так мало дел, что от скуки станционный смотритель вместе с носильщиком разводили на насыпи цветочки и увивали вьюнами окошко зала ожидания. Повернувшись спиной к железной дороге и пройдя немного вперед по главной и единственной саут-морденской улице, вы оказывались в старой Англии двухсотлетней давности. Остроконечные домики с наглухо запертыми ставнями; гуси и свиньи, мирно разгуливающие по дороге; старинная церковь с тенистым кладбищем; бойкая торговля у бакалейщика и пустые прилавки у мясника; редкие жители, подолгу глазеющие на приезжих, и чумазые ребятишки – олицетворение беззаботного здоровья; звяканье подвешенного к цепи ведра из глубины деревенского колодца и глухой стук падающей кегли из кегельбана за трактиром; впереди площадь для сельских сходок и гуляний, по одну ее сторону – пруд для купания лошадей, по другую – раскидистый вяз с деревянным сиденьем вокруг ствола, – вот такие картины и звуки окружали вас, пока вы шли по саут-морденской улице из конца в конец.

В полумиле от последнего старенького домика вас снова поджидала современная Англия в виде ровного ряда вилл-близнецов, выстроенных предприимчивым лондонцем на скупленной за бесценок земле. Каждая вилла была окружена собственным садиком и смотрела через дорогу на обширные луга и пологие лесистые холмы над ними. Каждая ослепляла вас чудовищным сверканием новенького красного кирпича и навязывала вам свое нелепое название, яркой краской намалеванное над воротами. Прочитывая их одно за другим, мистер Трой добрался до виллы под названием «Лужайка», происходившим, видимо, от зеленого пятачка травы перед домом. Калитка оказалась заперта, и адвокат позвонил.

Ему открыла робкая, опрятно одетая девочка-служанка. Войдя в садик, мистер Трой с удивлением осмотрелся. Со всех сторон на него строго и молчаливо взирали развешанные на каждом шагу от калитки до крыльца правила для посетителей, запрещающие делать то-то и повелевающие вести себя так-то. Табличка по одну сторону от лужайки извещала о том, что по траве ходить запрещается. По другую сторону торчал развернутый вдоль боковой ограды указующий перст, нацеленный в надпись: «Вход на кухню здесь». На гравии перед крыльцом белел аккуратно выложенный ракушками призыв «Отскоблить грязь с подошв», а на верхней ступеньке крыльца поблескивали свинцовые буквы: «Добро пожаловать!» С коврика за дверью в глаза адвокату бросилось угрожающе-черное: «Вытирайте ноги!» Даже вешалке в прихожей не доверялось изъясняться самостоятельно – сопутствующая ей надпись гласила: «Пальто и шляпы», а мокрые зонтики приказано было «Ставить сюда».

Приняв визитную карточку мистера Троя, девочка-служанка провела его в маленькую гостиную на первом этаже. Не успел он оглядеться, как дверь тихонько отворилась, и в комнату на цыпочках вошла Изабелла; вид у нее был довольно измученный. Здороваясь с нею за руку, адвокат не заметил на ее лице такой милой и такой знакомой улыбки.

– Не говорите тете, что видели меня! – прошептала она. – Я не должна была выходить к вам, пока меня не позовут. Сейчас я убегу, но прежде два вопроса: как леди Лидьярд? И не пойман ли вор?

– Последний раз, что я ее видел, леди Лидьярд пребывала в добром здравии, а вора пока не нашли.

Ответив таким образом на оба вопроса, мистер Трой решил, пока есть возможность, предупредить Изабеллу насчет дворецкого.

– У меня тоже к вам вопрос, – удерживая девушку за локоть, начал он. – Как вы полагаете, Моуди не приедет вас навестить?

– Уверена, что приедет, – сразу потеплев, сказала Изабелла. – Я его приглашала, и он обещал. Представьте, пока на меня не свалилось это несчастье, я и не знала, что у Роберта Моуди такое доброе сердце. Моя тетушка – а ей не так-то легко угодить – сразу отнеслась к нему с большим уважением. Не могу вам передать, как чуток и внимателен он был всю дорогу, как тепло простился со мною! – Здесь она умолкла и отвернулась; к глазам ее подступили слезы. – В моем положении так остро чувствуется человеческая доброта. Пожалуйста, – тихо попросила она, – не смотрите на меня сейчас, мистер Трой.

Адвокат подождал, пока она успокоится, потом сказал:

– Друг мой, я совершенно с вами согласен: мистер Моуди – человек во всех отношениях достойный. Однако хочу заметить, что в данном случае горячее желание услужить вам может оказаться в нем сильнее благоразумия. Боюсь, что в своем стремлении разгадать тайну пропавших денег он становится излишне самоуверен и при следующей встрече может внушить вам неоправданные надежды. Прошу вас, будьте настороже! Выслушайте, конечно, все его советы, но, прежде чем им следовать, побеседуйте со мной: все-таки я гораздо старше и опытнее вас. Не думайте, что я пытаюсь возбудить в вас недоверие к другу, – добавил он, поймав слегка растерянный взгляд Изабеллы. – У меня и в мыслях такого нет. Я просто предупреждаю, что его искреннее сочувствие вашей беде может его самого ввести в заблуждение. Надеюсь, вы поняли меня.

– Да, сэр, – сухо отвечала Изабелла. – Я вас поняла. Но позвольте пройти. Мне нельзя оставаться в гостиной: сейчас сюда спустится моя тетя. – И, присев в вежливом реверансе, девушка быстро вышла из комнаты.

«Вот и пытайся после этого молодым девицам что-то втолковать, – думал мистер Трой, оставшись один. – Эта дуреха явно возомнила, что я позавидовал ее доверию к Моуди и нарочно на него наговариваю. Ну что ж, мое дело предупредить, а там пусть сама решает».

Он огляделся. В комнате не видно было ни единой соринки; каждый стул стоял на строго отведенном для него месте; сияющая полировка стола слепила глаза, а безделушки на нем располагались в таком идеальном порядке, словно рука человека, однажды расставив, никогда уж больше не прикасалась к ним; фортепиано явно предназначалось для украшения гостиной, а никак не для музицирования; безукоризненная чистота ковра заставила мистера Троя с беспокойством осмотреть собственные башмаки, а диван, прикрытый кипою белоснежных узорных салфеток и салфеточек, всем своим видом как бы говорил: «Попробуй только сядь!» Визитер в смущении отступил к книжному шкафу в дальнем конце комнаты. Книги так точно подходили к полкам, что мистеру Трою лишь с трудом удалось вытащить одну из них – в руках у него оказался том «Истории Англии». С форзаца на него глядело еще одно письменное предостережение: «Книга является собственностью пансиона благородных девиц мисс Пинк и не подлежит выносу из библиотеки». Эта надпись и стоявшая под нею дата десятилетней давности обличали в мисс Пинк бывшую содержательницу благородного пансиона и отчасти объясняли своеобразие здешних порядков, так смутивших поначалу мистера Троя.

Едва он успел втиснуть книгу обратно на полку, как дверь снова отворилась, и в гостиную вошла тетушка Изабеллы.

Случись вдруг мисс Пинк таинственным образом исчезнуть из дому, полиции нелегко было бы получить словесный портрет пропавшей дамы, так как ни один даже самый добросовестный наблюдатель не сумел бы выделить в ее наружности ничего примечательного. А посему автору этих строк приходится – за неимением иного выхода – прибегнуть к целому ряду отрицаний. Она не была ни молода, ни стара, ни худа, ни толста, роста ни большого, ни маленького; в чертах ее нельзя было углядеть ни уродства, ни особой приятности; лицо, голос, платье и манеры мисс Пинк решительно ничем не отличались от лиц, голосов, платья и манер пятисот тысяч других одиноких англичанок того же возраста и общественного положения. Если бы ее попросили определить, кто она такая, мисс Пинк сказала бы: «Я благородная дама», а на вопрос, какое из своих многочисленных достоинств она сама ценит превыше всего, ответила бы: «Изысканную речь». Словом, то была Мисс Пинк из Саут-Мордена – и этим все сказано.

– Прошу покорнейше садиться, – сладчайшим голосом открыла аудиенцию мисс Пинк. – Наконец-то прекрасный денек после стольких дождей! Говорят, в этом году шпалерные деревья в садах почти не плодоносят. Сэр, позвольте вам предложить чего-нибудь освежающего с дороги.

Мистер Трой вежливо поблагодарил и произнес несколько приличествующих фраз о красотах окружающего пейзажа. Даже почтенный законник, слушая мисс Пинк, испытывал неудержимое желание быть, как говорят дети, паинькой.

– Чрезвычайно любезно с вашей стороны, что вы удостоили меня посещением, мистер Трой, – снова заговорила мисс Пинк. – Я прекрасно понимаю, насколько ценно личное время людей вашей профессии, а потому, надеюсь, вы меня извините, если я сразу перейду к предмету, ради которого я осмелилась вас побеспокоить.

Тут она скромно разгладила платье на коленях, а адвокат поклонился. Отточенная речь мисс Пинк имела разве что один недостаток: она, строго говоря, вовсе не походила на речь, а напоминала скорее образцовое письмо, прочитанное вслух.

– Обстоятельства отъезда моей племянницы Изабеллы из дома леди Лидьярд так невыносимо тягостны, – продолжала мисс Пинк, – скажу более, так унизительны, что я раз и навсегда запретила ей даже упоминать о них в чьем бы то ни было присутствии, будь то при мне или без меня. Вам, мистер Трой, эти обстоятельства известны; вы поймете, какое негодование я испытала, узнав, что дочь моей сестры подозревается в краже. Я не имею чести быть знакомой с леди Лидьярд; она ведь не графиня? Да-да, ее покойный супруг был лишь бароном! Так вот, не будучи знакомой с леди Лидьярд, я предпочитаю воздержаться от высказывания своего мнения по поводу того, как она обошлась с моей племянницей.

– Простите, мадам, – вступил мистер Трой, – прежде чем вы продолжите, я, с вашего позволения, замечу, что леди Лидьярд…

– Это вы меня простите, – возразила мисс Пинк. – Я никогда не делаю поспешных выводов! И однако же поведение леди Лидьярд невозможно оправдать, как бы вы того ни желали. Вам, сэр, по всей вероятности, неведомо, что в лице моей племянницы ее милость принимала под своим кровом девушку благородную по рождению, как и по воспитанию. Моя покойная сестра была дочерью священника англиканской церкви. Нет нужды напоминать, что как таковая она являлась урожденной леди. При более благоприятном стечении обстоятельств дед Изабеллы по материнской линии мог бы стать архиепископом Кентерберийским – и тогда, безусловно, стоял бы выше всей палаты лордов, исключая одних лишь принцев крови. Не берусь утверждать, что и по отцовской линии родословная моей племянницы столь же безупречна. Моя сестра удивила, чтобы не сказать, ошеломила, всех нас, выйдя за аптекаря. В то же время аптекарь не просто торговец. Он служит благородному делу врачевания и считается среди людей своей профессии не менее уважаемой фигурой, чем ученые доктора. Таковы факты, сэр. Приглашая Изабеллу пожить в своем доме, ее милость, повторяю, обязана была помнить, что она принимает у себя девушку из благородной семьи! Однако леди Лидьярд вовсе не думала об этом, чем нанесла первое тяжкое оскорбление; заподозрив же мою племянницу в воровстве, она нанесла второе.

Мисс Пинк остановилась на миг перевести дух, и мистер Трой еще раз попробовал вставить слово:

– Будьте любезны, мадам, позвольте мне сказать…

– Не позволю, – перебила мисс Пинк, обнаруживая за внешней учтивостью обращения поистине неколебимую стойкость. – Я слишком ценю ваше время, мистер Трой! Даже самый изощренный ум не способен оправдать поведение, которое, со всей очевидностью, не может быть оправдано. Теперь, выслушав мое мнение о ее милости, вы поймете, почему я не склонна доверять леди Лидьярд. Соберется ли она учинить надлежащее расследование в интересах Изабеллы, нет ли – этого я не знаю. Знаю только, что мой священный долг, долг перед памятью моей сестры и родителей, – не полагаться в таком важном деле на посторонних. Я сама этим займусь. Добавлю, что я в состоянии понести необходимые расходы. Посвятив себя воспитанию девушек из хороших семей, я имела счастье всегда пользоваться доверием и благодарностью их родителей и всю жизнь соблюдала одно золотое правило: откладывать кое-что на черный день. Таким образом, удалившись на покой, я смогла вложить мои скромные – поверьте, очень скромные! – сбережения в ценные бумаги. Часть этих средств я готова выделить на восстановление доброго имени моей племянницы. Я считаю, что лучше всего передать дело вам: вы ведь все равно уже с ним знакомы, а я, признаться, ни за что на свете не согласилась бы поведать о нашем позоре кому-то еще. Вот для чего, мистер Трой, я и хотела с вами встретиться. Только, умоляю, не говорите мне больше о леди Лидьярд – само упоминание ее имени мне чрезвычайно неприятно. Если позволите, у меня к вам лишь один вопрос: понятно ли я изложила суть моей к вам просьбы?

Мисс Пинк откинулась на стуле – ровно настолько, насколько позволяли приличия, и, слегка опершись щекою о большой и указательный пальцы левой руки, а левым локтем о правую ладонь, ждала ответа – воплощение твердокаменного упрямства в его самом респектабельном виде.

Если бы мистер Трой не был адвокатом – иными словами, если бы он по роду своей деятельности не привык отстаивать свое мнение при любых обстоятельствах, невзирая ни на какие мыслимые трудности, мисс Пинк, вероятно, так навсегда и осталась бы во власти собственных заблуждений. Однако в этот момент мистер Трой получил наконец-то возможность говорить, и как бы упорно мисс Пинк ни уклонялась, ей суждено было выслушать точку зрения противной стороны.

– Покорно благодарю вас, мадам, за оказанное мне доверие, – начал мистер Трой. – В то же время я вынужден извиниться перед вами за то, что не смогу принять ваше предложение.

Столь неожиданный и определенный отказ неприятно удивил мисс Пинк.

– Но почему вы не желаете мне помочь? – спросила она.

– Потому, – отвечал мистер Трой, – что я уже дал согласие провести расследование в интересах мисс Изабеллы другому лицу, а именно моей клиентке, которой служу уже более двадцати лет…

– Можете не трудиться называть ее имя, – предчувствуя продолжение, поспешила вставить мисс Пинк.

– Моя клиентка, – настаивал мистер Трой, – всем сердцем любит мисс Изабеллу…

– Это вопрос спорный, – перебила мисс Пинк.

– …и, равно как и вы, уверена в ее невиновности, – неумолимо продолжал адвокат.

Мисс Пинк, как всякого живого человека, можно было задеть за живое, и сейчас мистеру Трою это, кажется, удалось.

– Вот как! Леди Лидьярд уверена в невиновности моей племянницы! – проговорила мисс Пинк, внезапно выпрямившись на стуле. – Тогда почему она выдворила ее из своего дома? В знак особого доверия?

– Согласитесь, мадам, – осторожно начал мистер Трой, – все мы в этом бренном мире становимся порой жертвами внешних проявлений. Ваша племянница тоже жертва, притом жертва невинная. Она поступила мудро, удалившись из дома леди Лидьярд до того момента, пока с нее не будут сняты все подозрения.

На это у мисс Пинк ответ был готов:

– Вот видите, вы сами признаете, что ее таки подозревают! Я всего лишь слабая женщина, господин адвокат, но я никому не позволю сбить себя с толку.

Мистера Троя было непросто уязвить, однако ему уже начало казаться, что для его собеседницы это вполне посильная задача.

– У меня нет ни малейшего намерения сбивать вас с толку, мадам, – горячо возразил он. – Что же касается вашей племянницы, скажу вам вот что: за все годы моего знакомства с леди Лидьярд я ни разу не видел, чтобы она так переживала, как в час отъезда мисс Изабеллы.

– Вот уж право! – со скептической улыбкой отвечала мисс Пинк. – По моему скромному разумению, когда кто-то переживает и печется о своих ближних, он старается поскорее их проведать или хотя бы прислать весточку. Не знаю, впрочем, может, среди титулованных особ это не принято.

– Леди Лидьярд при мне обещала приехать к мисс Изабелле, – сказал мистер Трой. – Поверьте, великодушие леди Лидьярд не имеет себе равных!..

– Леди Лидьярд здесь! – раздался счастливый голос из-за двери.

В ту же секунду, не обращая ровно никакого внимания на присутствие грозной мисс Пинк, в комнату влетела взволнованная Изабелла.

– Ой, простите, тетушка! Я стояла наверху у окна, вдруг вижу – у ворот ее карета. И Тобби тоже приехал! Хороший мой, он увидел меня в окне! – забыв обо всем, кричала она, а когда восторженный собачий лай перекрыл доносившийся с улицы топот копыт и стук колес, глаза бедняжки вспыхнули от радости.

Мисс Пинк медленно поднялась с таким видом, что стало ясно: она сумеет достойно принять не одну только титулованную леди, но, если понадобится, и всю английскую аристократию.

– Возьми себя в руки, голубушка, – сказала она. – Воспитанной девушке не пристало поддаваться чрезмерному возбуждению. Встань-ка рядом со мною – нет, чуть позади.

Изабелла повиновалась. Мистер Трой остался на своем месте, втайне наслаждаясь одержанной над мисс Пинк победой. Будь они хоть в сговоре с леди Лидьярд, им все равно бы не подгадать более подходящего момента для ее приезда. Прошло еще немного времени, и карета подкатила к дверям. Лошади били копытами по гравию; бешено трезвонил колокольчик; Тобби, выскочивший из кареты, с лаем рвался в дом, усугубляя всеобщий сумбур. Никогда еще такая буря звуков не вторгалась в мирные владения мисс Пинк.

Глава XI

На звон, обмирая от страха, выбежала из своей скромной кухонки опрятная девочка-служанка. Мисс Пинк, оглушенная лаем, успела лишь произнести: «Какая невоспитанная собака!» – когда в прихожей что-то с грохотом посыпалось на пол и стремительно приближающееся клацанье когтей по клеенке возвестило о вторжении Тобби. Пролетев мимо служанки, шедшей доложить о леди Лидьярд, он одним гигантским прыжком с порога рванулся к Изабелле и, наверное, повалил бы ее на пол, не окажись у девушки за спиною стул. Вскочив к ней на руки, преданный пес на радостях чуть не задушил свою любимицу. Он заливался лаем, визжал, потом, снова скатившись на пол, кругами носился по комнате и каждый раз, пробегая мимо колен мисс Пинк, устрашающе оскаливал все свои клыки и рычал. Наконец он угомонился, забрался опять на руки к Изабелле, свесил подрагивающий язык и, лениво помахивая хвостом, глядел на мисс Пинк, словно вопрошая, как ей нравится собачка в ее гостиной.

– Надеюсь, мой пес не очень вас обеспокоил, мадам? – сказала леди Лидьярд, сходя с коврика у двери, где она терпеливо пережидала, покуда улягутся собачьи страсти.

Мисс Пинк, дрожа от испуга и негодования, ответила на вежливый вопрос леди Лидьярд чопорным поклоном и словами, в коих гостье надлежало услышать полный достоинства упрек.

– Собака вашей милости, кажется, не слишком хорошо выдрессирована, – заметила бывшая содержательница благородного пансиона.

– Не… выдрессирована? – переспросила леди Лидьярд, словно слыша такое слово впервые. – Думаю, вам нечасто приходится иметь дело с животными, мадам. – Она подошла к Изабелле и с нежностью привлекла ее к себе. – Ну, поцелуй меня, милая! Господи, как же я скучала по тебе! – Она снова обернулась к мисс Пинк. – Вам это, может быть, неизвестно, мадам, но мой пес беззаветно предан вашей племяннице. Кто-то из великих – не припомню, кто именно, – говорил, что на свете нет ничего трогательнее и бескорыстнее собачьей любви. – Оглянувшись, она заметила в гостиной своего поверенного. – А, мистер Трой! Какая приятная неожиданность! Без Изабеллы в моем доме стало так тоскливо – я не могла больше откладывать поездку. Вам, мисс Пинк, надо просто немного привыкнуть к Тобби, и тогда вы обязательно поймете и полюбите его. Зато ты, милая моя Изабелла, и любишь его, и понимаешь, правда? Девочка моя, ты плохо выглядишь. Как только лошади отдохнут, мы вместе поедем домой. Мы ведь с тобой не можем друг без друга!

Излив чувства, проговорив положенные приветствия и защитив Тобби – все это почти на одном дыхании, – леди Лидьярд опустилась на стул рядом с Изабеллой и раскрыла висевший на поясе большой зеленый веер.

– Вы не представляете, мисс Пинк, как мы, толстухи, страдаем от жары! – пожаловалась она, усердно обмахиваясь веером.

Мисс Пинк скромно потупилась. «Толстухи»! Если ее милости непременно понадобилось заводить разговор о собственных телесах, зачем при этом употреблять такие вульгарные выражения?

– Не хотите ли чего-нибудь освежающего? – жеманно спросила она. – Чашечку чаю?

Леди Лидьярд решительно замотала головой.

– Стакан воды?

Это предложение радушной хозяйки ее милость отвергла с нескрываемым отвращением.

– Пива у вас нет? – осведомилась она.

– Прошу прощения, ваша милость… – боясь, не ослышалась ли она, проговорила мисс Пинк. – Как вы сказали? Пива?

Леди Лидьярд неистово размахивала веером.

– Ну да, пива. Разумеется, пива!

Мисс Пинк с видом сдержанной брезгливости поднялась и позвонила в колокольчик.

– Сусанна, – сказала она, когда в дверях появилась служанка. – У вас там на кухне нет пива?

– Есть, мисс.

– Стакан пива для леди Лидьярд, – с усилием выговорила мисс Пинк.

– Лучше кувшин! – крикнула ее милость вдогонку выходящей служанке. – Люблю, знаете ли, сама сдувать пену, – пояснила она, обернувшись к мисс Пинк. – Или, если Изабелла дома, то иногда пену мне сдувает она – правда, милая?

С той минуты, когда леди Лидьярд спокойно сообщила о намерении увезти Изабеллу с собой, мисс Пинк ждала лишь удобного момента, чтобы заявить собственные права на племянницу. Сейчас этот самый момент наступил.

– Ваша милость, надеюсь, извинит меня, если я замечу, что дом Изабеллы находится здесь, под этой скромной крышей, – сказала она. – Я, конечно, ценю ваше доброе отношение к моей племяннице, но, коль скоро у вас ее унижают всякого рода недостойными подозрениями, она никуда отсюда не уедет.

Леди Лидьярд сердито захлопнула веер.

– Вы глубоко заблуждаетесь, мисс Пинк. Допускаю, что вы не хотели меня обидеть, но как же можно говорить, что я или кто-то другой в моем доме подозревает в чем-то вашу племянницу?

В этом месте мистер Трой, до сих пор слушавший молча, решил вклиниться в спор, пока последний не вылился в перебранку. Благодаря своей наблюдательности и знанию некоторых особенностей характера леди Лидьярд он без труда догадался, что происходит в эти минуты в душе его клиентки. Она ехала сюда, испытывая ревность – возможно, неосознанную – к мисс Пинк как своей предшественнице в сердце Изабеллы и законной опекунше девушки в сложившихся обстоятельствах. Неприязнь хозяйки дома к ее драгоценному Тобби только подлила масла в огонь. Леди Лидьярд испытывала мстительное удовольствие, шокируя бывшую наставницу своим поведением, и теперь готова была на любую крайность, лишь бы решить щекотливый вопрос отъезда Изабеллы в свою пользу. Поэтому в интересах Изабеллы – не говоря уже о прочих веских причинах – следовало немедленно помирить двух женщин. С таким похвальным намерением мистер Трой и позволил себе вступить в разговор.

– Простите, леди Лидьярд, – начал он, – но перед самым вашим приездом мы с мисс Пинк уже достаточно подробно обсудили этот вопрос. Думаю, теперь лучше не ворошить понапрасну былое, а устремить наши взоры к будущему. Ведь все мы равно уверены в абсолютной честности мисс Изабеллы и печемся о восстановлении ее доброго имени.

Весьма сомнительно, что адвокату удалось бы умиротворить почтенных дам одним словесным воздействием, но в тот момент, когда он кончил говорить, подоспело мощное подкрепление в виде холодного пива. Леди Лидьярд схватила кувшин и дрожащей от волнения рукою наполнила стакан. Мисс Пинк, с одной стороны, трепетала за свой ковер, с другой – никак не могла прийти в себя при виде вдовы пэра, распивающей пиво не хуже прачки, а потому позабыла резкие слова, готовые сорваться с языка перед тем, как в разговор вмешался мистер Трой.

– Слабовато! – объявила леди Лидьярд, ставя на стол пустой стакан (замечание относилось к крепости пива). – Зато освежает. Как звать служанку? Сусанна? Сусанна, ты спасла мне жизнь: я умирала от жажды. Кувшин пока оставь: думаю, я прикончу его до отъезда.

Мистер Трой, следивший за выражением лица мисс Пинк, счел нелишним еще раз переменить тему.

– Ваша милость, а заметили вы по дороге старинное селеньице неподалеку отсюда? – обратился он к леди Лидьярд. – Художники уверяют, что это одно из живописнейших местечек в Англии.

– Не знаю, я только заметила, что это грязнейшее местечко, – отвечала леди Лидьярд, все еще желая досадить мисс Пинк. – Художники могут говорить что угодно, а по мне – нечем тут восхищаться, когда невежественные крестьяне живут в прогнивших домишках, в окружении нечистот. Впрочем, в местных пейзажах есть, пожалуй, некоторая самобытность: они замечательно унылы.

До сих пор Изабелла довольствовалась тем, что удерживала на коленях Тобби. Она, как и мистер Трой, время от времени взглядывала на мисс Пинк и теперь почувствовала, что ее долг перед тетушкой – вступиться за местную округу.

– Ах, миледи, зачем вы так говорите? – возразила она. – Здесь у нас хорошо, настоящее приволье! А если подняться на холм – кругом такая красота!

Ответ леди Лидьярд был маленьким шедевром благодушного презрения.

– Фу, Изабелла, фу! – сказала она, потрепав девушку по щеке.

– Ваша милость, видимо, не находит утешения в красоте природы, – с сочувственной улыбкой заметила мисс Пинк. – С годами наше зрение слабеет…

– …и мы перестаем разглагольствовать о природных красотах, – подхватила леди Лидьярд. – Терпеть не могу захолустья! Мне подавай Лондон и общество со всеми его развлечениями.

– Ну полно, леди Лидьярд! Вы несправедливы к деревне! – примирительно сказал мистер Трой. – И в сельской местности общества предостаточно, да еще и не менее избранного, чем в Лондоне.

– Как, например, в нашей местности, – вставила мисс Пинк. – Ваша милость, конечно, может этого и не знать, но у нас тут кругом, куда ни повернись, живут люди сплошь знатные и порядочные. Взять хотя бы достопочтенного мистера Гардимана…

Леди Лидьярд, начавшая было наполнять второй стакан, вдруг отставила кувшин с пивом.

– О ком это вы только что говорили, мисс Пинк?

– Я говорила о нашем соседе, достопочтенном мистере Альфреде Гардимане.

– Это, часом, не тот Гардиман, который занимается разведением жеребцов?

– Мистер Гардиман – достойнейший человек и владелец знаменитой племенной фермы, – поправила мисс Пинк, недовольная грубой формой, в которую леди Лидьярд облекла свой вопрос.

– И что, вы знакомы? Он у вас бывает? – вдруг забеспокоилась вдова.

– Я имела удовольствие познакомиться с мистером Гардиманом на последней выставке цветов, – отвечала мисс Пинк, – но он пока еще не удостоил меня визитом.

Леди Лидьярд вздохнула с видимым облегчением.

– Я знала, что ферма Гардимана находится где-то в вашем графстве, – сказала она, – но понятия не имела, что это может оказаться так близко от Саут-Мордена. Сколько от вас до него? Миль десять-двенадцать?

– Не более трех, – отвечала мисс Пинк. – Мы почитаем мистера Гардимана одним из ближайших наших соседей.

Леди Лидьярд опять разволновалась и подозрительно оглянулась на Изабеллу. Девушка сидела, так низко склонив голову, что едва не зарывалась лицом в грубую собачью шерсть. С виду, во всяком случае, она была совершенно поглощена своим любимцем. Леди Лидьярд легонько подтолкнула ее ручкой зеленого веера.

– Изабелла, выведи-ка Тобби в сад, – сказала она. – Боюсь, он не выдержит и скоро опять начнет носиться по комнате. Вряд ли мисс Пинк это понравится. А вы, мистер Трой, будьте любезны, помогите Изабелле присмотреть за Тобби – он ведь у нас плохо выдрессирован.

Мистер Трой без особой охоты поднялся и последовал за Изабеллой. «Непременно разбранятся», – думал он, затворяя за собою дверь.

– Не знаете, в чем тут дело? – спросил он, поравнявшись с Изабеллой в прихожей. – Отчего такое повышенное внимание к мистеру Гардиману?

Его спутница смущенно зарделась. Она прекрасно поняла, чем вызвано неожиданное беспокойство леди Лидьярд: слишком уж открыто Гардиман восхищался приемной дочерью ее милости. Скажи она об этом мистеру Трою, он под благовидным предлогом или вовсе без такового, разумеется, тотчас поспешил бы обратно в гостиную. Но Изабелла, как истинная представительница своего пола, ответила уклончиво:

– Право, не знаю.

И адвокат смирился.

Между тем разговор двух дам в гостиной начался в манере, которая, вне всяких сомнений, удивила бы мистера Троя: обе молчали. На сей раз, в виде исключения, леди Лидьярд решила сперва обдумать свои слова, а потом уже говорить. Мисс Пинк, со своей стороны, не понимала, что ее милости угодно, и, естественно, ждала объяснений. Однако довольно скоро ее скудное терпение иссякло, и, не в силах противостоять любопытству, она заговорила первой.

– Вы желали сообщить мне что-то наедине? – спросила она.

Леди Лидьярд еще не додумала свою мысль до конца, поэтому, сказав «да», она снова замолчала.

– Что-нибудь насчет моей племянницы? – не унималась мисс Пинк.

Стряхнув размышления, леди Лидьярд обернулась к хозяйке и заговорила, как обычно, напрямик:

– Да, насчет племянницы, мадам. На днях мистер Гардиман был у меня в гостях и видел Изабеллу.

– Вот как! – сказала мисс Пинк, слушавшая с учтивым вниманием, но покамест без малейшего интереса.

– Постойте, это не все, мадам. Мистер Гардиман в полном восторге от Изабеллы – он сам об этом долго распространялся.

Мисс Пинк ждала, вежливо склонив набок голову. Лицо ее не выражало ничего, кроме разве сдержанного удовлетворения. Леди Лидьярд продолжала.

– Вы и я, – сказала она, – ко многому относимся по-разному. Но в одном мы с вами все же сходимся: мы обе искренне желаем Изабелле добра. Вот почему я позволю себе заметить, что, пока Изабелла находится здесь, вам, мисс Пинк, крайне нежелательно поддерживать дружеские связи с вашим ближайшим соседом мистером Гардиманом.

Сознавая лежавшую на ней ответственность, леди Лидьярд незаметно для себя начала говорить и держаться сообразно со своим высоким званием. Мисс Пинк же, заметив перемену, тотчас приписала ее высокомерию гостьи, которая, как ей показалось, желает принизить Изабеллу и одновременно намекнуть на скромное общественное положение ее тетушки.

– Не могу взять в толк, что ваша милость имеет в виду, – холодно сказала она.

Леди Лидьярд, в свою очередь, смотрела на мисс Пинк с нескрываемым изумлением.

– Но я же вам только что объяснила: мистеру Гардиману приглянулась ваша племянница.

– И что в этом удивительного? – возразила мисс Пинк. – Изабелла унаследовала многие достоинства своей покойной матушки, и если мистер Гардиман проявляет к ней интерес – что ж, это только подтверждает его хороший вкус.

От изумления глаза леди Лидьярд раскрывались все шире и шире.

– Дорогуша вы моя! – воскликнула она. – Вам что же, неизвестно, что интерес мужчины – это, как говорится, только цветочки?! Ягодки пойдут, когда он в нее влюбится!

– Я слышала об этом, – сказала мисс Пинк.

– Ах, слышали! – повторила леди Лидьярд. – Ну так я вам скажу, что вы скоро увидите – стоит только мистеру Гардиману добраться до вашей племянницы. Подкараульте их как-нибудь вдвоем, мадам, – полюбуетесь тогда, как он будет ее обхаживать!

– Не усматриваю ничего дурного в том, чтобы мистер Гардиман оказывал Изабелле знаки внимания – в известных пределах, разумеется, и испросив прежде на то моего позволения.

– Нет, эта женщина не в своем уме! – вскричала леди Лидьярд. – Мисс Пинк, неужто вы взаправду допускаете мысль, что Альфред Гардиман намерен жениться на Изабелле – что это вообще возможно?

Такого даже мисс Пинк, при всей ее благовоспитанности, стерпеть не могла. Она с негодованием поднялась.

– Леди Лидьярд, вы понимаете, что прозвучавший вопрос оскорбителен как для моей племянницы, так и лично для меня?

– А вы-то понимаете, кто такой мистер Гардиман?! – вопросом на вопрос отвечала ее милость. – Или вы судите о нем по роду деятельности, которому он из прихоти пожелал себя посвятить? В таком случае знайте, что отец Альфреда Гардимана, согласно книге пэров, один из старейших английских баронов, а мать состоит в родстве, хотя и не кровном, с королевским домом Вюртембергов.

Мисс Пинк стойко приняла эти устрашающие сведения, ни на шаг не отступив от своих первоначальных позиций.

– Девушка из хорошей английской семьи составит достойную партию любому, кто пожелает на ней жениться, – сказала она. – Позвольте вам сообщить, что мать Изабеллы была дочерью священника…

– …а отец – аптекарем в захолустном городишке, – закончила леди Лидьярд.

– Отец Изабеллы, – назидательно сказала мисс Пинк, – занимал почетную должность на благородном поприще врачевания. Изабелла благородная девица в самом полном смысле этого слова; и если вы, леди Лидьярд, намерены мне противоречить, я буду вынуждена просить вас покинуть комнату.

Последние слова произвели на гостью действие, какого мисс Пинк явно не ожидала: они заставили ее милость вспомнить свой ранг. И, как всегда в подобных случаях, леди Лидьярд тотчас поднялась над собственными чудачествами. Теперь она глядела на мисс Пинк со спокойной уверенностью и снисходительностью великосветской дамы.

– Для блага Изабеллы и для очистки совести я все же скажу еще несколько слов, прежде чем избавить вас, мисс Пинк, от своего присутствия, – ответила она. – Думаю, вы согласитесь, что мне, принимая во внимание мои лета и мои возможности, должно быть известно не менее вашего о нравах и обычаях нынешнего общества. Я не оспариваю врожденных добродетелей вашей племянницы и не имею ни малейшего желания обидеть вас, мадам, но повторяю: положение мистера Гардимана в обществе совершенно исключает для него саму мысль о браке с Изабеллой. Вы поступите разумно, если позаботитесь, чтобы у него не было возможности беседовать с нею наедине. А коль скоро он все-таки ваш ближайший сосед, то вы поступите еще разумнее, позволив Изабелле хотя бы временно вернуться под мой кров. Надеюсь, вы обдумаете это на досуге и сообщите мне о своем решении. Прошу простить, если я чем-то невольно вас обидела. Всего хорошего.

Кивнув на прощанье, она направилась к двери. Мисс Пинк и тут не ударила в грязь лицом и постаралась перещеголять гостью своею любезностью.

– Прежде чем вы уйдете, леди Лидьярд, я тоже хотела бы извиниться перед вами за излишнюю резкость тона, – сказала она. – Позвольте мне послать за вашей каретой.

– Благодарю, мисс Пинк. Моя карета совсем рядом, на постоялом дворе. С удовольствием пройдусь пешком по вечерней прохладе. Мистер Трой, я уверена, не откажется меня проводить. – И, кивнув еще раз, она спокойно проследовала к выходу.

Дверь в дальнем конце прихожей, ведущая в небольшой садик за домом, была отворена. Выйдя, леди Лидьярд обнаружила, что Тобби привольно катается по клумбам мисс Пинк, а мистер Трой с Изабеллой озабоченно совещаются о чем-то на садовой дорожке.

– Моих лошадей сейчас кормят на постоялом дворе, – сказала ее милость своему поверенному. – Проводите меня до деревни, мистер Трой, а я отвезу вас в Лондон. Мне как раз нужно с вами кое о чем посоветоваться.

– С величайшим удовольствием, леди Лидьярд. Но, полагаю, я должен прежде попрощаться с мисс Пинк…

– Только один совет, мистер Трой: смотрите не ущемите ненароком ее чувство собственной важности. И еще одно словечко, строго между нами: мисс Пинк дура.

Едва адвокат ушел, леди Лидьярд ласково обняла Изабеллу за талию.

– О чем это вы с мистером Троем так увлеченно беседовали? – спросила она.

– Мы говорили о том, как отыскать вора, миледи, – погрустнев, отвечала Изабелла. – Видимо, это много труднее, чем я думала. Я стараюсь быть терпеливой и не терять надежду, но не так-то просто сознавать, что внешне все оборачивается против меня, и ждать день за днем, когда же наконец преступник будет найден и с меня спадут ложные подозрения.

– Милая ты моя деточка! – сказала леди Лидьярд. – Знаешь, после всего этого ты стала мне еще дороже. Не отчаивайся, Изабелла. С усердием мистера Троя – да с моими-то возможностями – вору недолго еще осталось гулять. Если в ближайшее время ты ко мне не вернешься, я сама опять приеду тебя навестить. Тетка твоя, правда, видеть меня не может, ну да плевала я на нее! – заметила леди Лидьярд, снова выказывая малоприятную сторону своей натуры. – Послушай-ка, Изабелла. Я вовсе не хочу настраивать тебя против мисс Пинк, но, право, я больше верю в твой здравый смысл, чем в ее. Сейчас мистер Гардиман уехал по своим делам во Францию, но скоро он вернется, и очень возможно, что вы с ним встретитесь. Тогда, прошу тебя, девочка, держи его на известном расстоянии – вежливо, разумеется. Ну будет тебе, не красней! Я же ни в чем тебя не виню, просто даю добрый совет. В твоем положении следует вести себя как можно осторожнее. А-а, вот и мистер Трой! Изабелла, тебе придется проводить нас до ворот, иначе Тобби ни за что от тебя не отвяжется, я ведь у него на втором месте, а больше всех на свете он любит, конечно, тебя. Да благословит тебя Господь, доченька! Как бы мне хотелось, чтобы ты сейчас вернулась со мною в Лондон! Ну, мистер Трой, как вы поладили с мисс Пинк? Не обидели случайно эту благородную даму? (Брр-р! Как же мерзко это звучит!) Или, напротив, она вас расцеловала на прощание?

Мистер Трой загадочно улыбнулся и переменил тему, предпочитая умолчать о характере своей краткой беседы с хозяйкой дома. Между тем мисс Пинк не только уверила его, что ее милость – самая невоспитанная женщина из всех, с кем ей до сих пор доводилось иметь дело, но также обвинила леди Лидьярд в том, что та поколебала ее доверие к родной английской аристократии. «Впервые в жизни, – заявила мисс Пинк, – начинаю понимать, что в требованиях республиканцев что-то есть; я склонна даже признать, что конституция Соединенных Штатов не лишена определенных преимуществ!»

Глава XII

По дороге в Лондон мистер Трой и леди Лидьярд кое о чем договорились. Узнав от своего советника, что расследование зашло в тупик, леди Лидьярд высказала довольно смелое и неожиданное предположение, какими она всегда умела озадачить ближних в неординарных случаях. Ее милости приходилось слышать благоприятные отзывы о необыкновенной находчивости французской полиции, и теперь она предлагала послать за помощью в Париж, посоветовавшись предварительно с ее племянником, мистером Суитсэром.

– В Париже, равно как и в Лондоне, Феликс всех знает, – заметила она. – Свободного времени у него предостаточно, и весьма вероятно, что он сам возьмется для меня похлопотать. На худой конец, подскажет, к кому с этим следует обратиться. Ведь так?

Мистер Трой усомнился, стоит ли привлекать иностранцев к расследованию столь деликатного дела, для которого необходимо совершенное понимание английских нравов и английского характера. Впрочем, невзирая на это незначительное возражение, он согласился, что посоветоваться с племянником ее милости будет нелишне.

– Мистер Суитсэр человек широких взглядов, – сказал он, – и непременно поможет нам увидеть дело по-новому.

И с одобрения адвоката леди Лидьярд написала к племяннику, с тем чтобы они все втроем встретились в ее доме на другой день после поездки к мисс Пинк.

Феликс, который и прежде никогда не приходил вовремя, явился на сей раз даже позднее обычного. Прижимая ладонь ко лбу, он извинялся за опоздание слабым, страдальческим голосом.

– От этой проклятой английской погоды нервы совсем расшатались, – жаловался он. – В Лондоне такая тяжелая атмосфера после опьяняющей парижской легкости, такая кругом грязь и тоска невыносимая! Ваше письмо, тетушка, мне подали прямо в постель. Видели бы вы, что со мною сталось, когда я узнал о пропаже денег! Я упал на подушки да так и лежал на них трупом. Вашей милости надо бы поосторожнее обрушивать подобные новости на людей чувствительных. Но ничего – мой лакей просто золото: живо накапал эфиру на кусочек сахару и подсунул мне. Я сказал: «Альфред (это его так зовут), Альфред, одень меня!» Альфред стал меня одевать, и, верите ли, я чувствовал себя, как в былые дни, когда на меня натягивали первые в жизни штанишки. Скажите, Альфред ничего не забыл? На месте ли подтяжки? Сюртук? Дорогая тетушка! Мистер Трой! Чем помочь вам? Что сказать? Что сделать?

Леди Лидьярд, которую душевные переживания племянника нимало не тронули, кивнула своему поверенному.

– Говорите вы, – сказала она.

– Полагаю, – приступил к делу мистер Трой, – ее милости, так же как и мне, хотелось бы в первую очередь услышать, что вы, мистер Суитсэр, думаете обо всей этой истории.

– Расскажите мне ее еще раз, – попросил Феликс.

Мистер Трой терпеливо повторил все от начала до конца и стал ждать ответа.

– Итак? – сказал Феликс.

– Итак? – сказал мистер Трой. – Вы смотрите на дело свежим глазом. Кто, по-вашему, мог украсть деньги?

– Вы только что упоминали священника – того, кому адресовано было письмо с банкнотой. Как его звали?

– Его преподобие Сэмюэль Брэдсток.

– Вы просите назвать имя человека, которого я подозреваю?

– Да, – подтвердил мистер Трой.

– Я подозреваю его преподобие Сэмюэля Брэдстока.

– Если ты явился поупражняться в глупых остротах, – вмешалась леди Лидьярд, – отправляйся лучше обратно в постель. Тебя просят высказаться серьезно.

– Я высказываюсь совершенно серьезно, – спокойно возразил Феликс. – Вашей милости, вероятно, неведом первый принцип, которого надлежит придерживаться при расследовании любого преступления. Я бы назвал его принципом всестороннего охвата. Будем рассуждать логически. Можем ли мы подозревать в совершении кражи кого-либо из прислуги? Нет. Приемную дочь вашей милости? По внешним признакам – да; но вы, разумеется, слишком хорошо ее знаете, чтобы полагаться на внешние признаки. Подозреваете ли вы Моуди? Нет. Мистера Гардимана, который в это время оказался у вас в гостях? Смехотворная мысль. Но в тот же самый час в доме находился и ваш покорный слуга. Может быть, вы подозреваете меня? Опять смехотворная мысль – вот именно! Что ж, подведем итоги. Слуги, приемная дочь, Моуди, Гардиман, Суитсэр – вне подозрений. Кто остается? Его преподобие Сэмюэль Брэдсток.

Убедительная демонстрация принципа всестороннего охвата не произвела на леди Лидьярд никакого впечатления.

– Мы зря теряем время, – резко сказала она. – Ты не хуже меня понимаешь, что городишь чепуху.

– Отнюдь, – возразил Феликс. – Среди людей более или менее приличных профессий никто так не озабочен постоянным добыванием денег, как священники. Право, святые отцы ничем не гнушаются! Ну кто еще, скажите, вечно требует от вас денег? Кто сует вам под нос мешок для пожертвований? Кто рассылает своих людей по домам выклянчивать по нескольку шиллингов под видом пасхальных сборов? Священники, ваша милость. Брэдсток и есть священник. По-моему, все вполне логично. Попробуйте-ка меня разубедить!

Мистер Трой уже собрался было его разубеждать, но леди Лидьярд благоразумно вмешалась.

– Когда человек упорно продолжает нести откровенную чушь, – сказала она, – окружающим лучше молчать: любые слова только еще больше подстегивают упрямца. У меня к тебе лишь один вопрос, – продолжала она, обращаясь к Феликсу, – и либо ты ответишь на него серьезно, либо мы на этом распрощаемся.

После столь красноречивого предисловия она попросила племянника ответить, что он думает о возможности и целесообразности обращения к французской полиции.

Феликс отнесся к тетушкиному предложению в точности так же, как накануне мистер Трой.

– Французские полицейские, – сказал он, – безусловно, умнее, но вряд ли храбрее английских. Дома, в привычной обстановке, они творят порой настоящие чудеса. Однако не забывайте, милая тетушка, что англичане и французы – две самые не похожие друг на друга нации на свете. Французские полицейские могут выучить английский язык, но постичь нашу жизнь, наш национальный характер им не под силу. Поручите им частное расследование в городе Пекине – и они со временем разберутся в проблемах и взаимоотношениях китайцев. Другое дело Лондон: сколько бы они ни бились, душа англичанина так и останется для них тайной за семью печатями. Да они после первого же проведенного в Лондоне воскресенья запросятся обратно в Париж! Здесь ведь по воскресеньям никаких развлечений – ни концертов, ни балов; театры, музеи, галереи заперты на замок, открыты одни пивные; на улицах все как повымерло, только и шевеления, что от колоколов на колокольнях да от торговцев дешевым мороженым. У меня перебывали сотни французов, впервые приехавших в Англию, и все до единого во вторую субботу устремлялись обратно в Париж, лишь бы не проводить еще одно кошмарное воскресенье в Лондоне! Впрочем, если угодно, можете попытаться. Пришлите мне краткое изложение дела, я передам его одному чиновнику с рю Жерюзалем, который всегда рад мне услужить. Надеюсь, – продолжал Феликс, обернувшись к мистеру Трою, – у кого-нибудь записан номер пропавшей банкноты? Если похититель успел переправить ее в Париж, мой знакомый поможет ее разыскать.

– Номер есть у троих, – отвечал мистер Трой, – у мисс Изабеллы Миллер, мистера Моуди и у меня.

– Вот и хорошо, – сказал Феликс. – Пришлите его мне вместе с изложением дела. Могу ли я быть еще чем-нибудь полезен? – обратился он к тетушке. – Одно, согласитесь, утешительно: кража совершена в доме той, кто может себе позволить спокойно отнестись к этому испытанию. А вдруг бы что-то подобное случилось со мной? Боже милостивый, страшно представить!

– Испытание выпало мне дважды, а такое даже я не в состоянии пережить спокойно, – возразила леди Лидьярд. – Сумма предназначалась для благотворительных целей, и я сочла своим долгом выплатить ее во второй раз.

Феликс встал, неверными шагами страдающего человека подошел к стулу леди Лидьярд и с пылким восхищением поцеловал тетушкину руку.

– Вы неподражаемы! – воскликнул он. – Верите ли, благодаря вам я готов примириться с человеческой натурой. Какое благородство! Какая щедрость! Мистер Трой, если я вам больше не нужен, мне лучше вернуться в постель, а то у меня кружится голова и ноги подкашиваются. Но ничего, как только Альфред снова меня разденет, мне тут же полегчает. Дай вам Бог здоровья, тетушка! Я еще никогда в жизни не гордился так родством с вами, как сегодня. Мое почтение, мистер Трой! Так не забудьте прислать изложение дела! Не скатиться бы ненароком с лестницы; впрочем, пустяки: у вас там в прихожей стоит швейцар – если что, он меня поднимет. Замечательный малый, ленивый и жирный, как боров, мне бы его заботы! Au revoir! au revoir![10]

И, послав тетушке воздушный поцелуй, он нетвердой походкой направился к двери – Феликс Суитсэр, возможно несколько поблекший, но услужливый и внимательный, как всегда; Феликс Суитсэр, который никогда никому из ближних не отказывал в дружеской помощи.

– Полагаете, он действительно очень болен? – спросил мистер Трой.

– Моему племяннику стукнуло уже пятьдесят, – усмехнулась леди Лидьярд, – а он все юношей рядится. Природа то и дело ему напоминает: «Феликс, ты старик!» И тогда он укладывается в постель и объявляет, что у него нервы.

– Можно ли рассчитывать, что он сдержит слово и напишет в Париж? – все же уточнил мистер Трой.

– О да! Непременно напишет, хотя, может быть, и не сразу. При всем своем жеманстве он иногда поразительно меняется, становясь чрезвычайно деятельным. Кстати, о поразительных переменах: я хотела поговорить с вами о Моуди. За последние два дня он сильно переменился, притом к худшему.

– Моуди? Вот уж ни за что бы не подумал! И что же с ним случилось?

– А вот послушайте. Вчера была пятница. Рано утром вы с ним уходили куда-то по делу.

Мистер Трой поклонился и ничего не сказал. Он предпочел не упоминать о так называемой консультации, за которую негодный старик выманил у него гинею.

– Днем он мне зачем-то понадобился, – продолжала леди Лидьярд, – но мне доложили, что он опять ушел. Куда ушел? Неизвестно. Не просил передать, когда вернется? Нет, вообще ничего не передавал. Он, конечно, не лакей, и я вовсе не требую, чтобы, выходя из дому, он каждый раз спрашивал моего позволения, но все же, полагаю, он мог бы сказать швейцару, как долго его не будет. Спустя несколько часов он вернулся; я, естественно, попросила объяснений – и что, по-вашему, он мне ответил? Представьте, заявил, что выходил «по личному делу». Ни объяснений, ни извинений – этакий джентльмен, который отчитываться ни перед кем не обязан. Верите или нет, но я сдержалась, только выразила надежду, что такого больше не повторится. Он поклонился и сказал: «Миледи, мое дело еще не завершено, и я не могу обещать, что мне опять не придется внезапно отлучиться». Ну что вы на это скажете? Девять хозяек из десяти тотчас бы его рассчитали. Ей-богу, я начинаю верить в собственную исключительность – я всего лишь попросила его покинуть комнату. У мужчин, я слышала, бывает иногда размягчение мозгов. У меня появились некоторые подозрения насчет мозгов Моуди.

У мистера Троя тоже появились кое-какие подозрения, однако направлены они были совсем в другую сторону – в глубь лондонских улочек и переулков, к дому Старого Шарона. Скромно умолчав о своих догадках, мистер Трой ответил только, что он слишком удивлен услышанным и не рискнет сразу высказать определенное мнение.

– Постойте, это еще не все, – перебила леди Лидьярд. – Сейчас еще больше удивитесь. Вы, полагаю, встречали в моем доме мальчика в пажеской ливрее? Он чистит обувь и выполняет разные мелкие поручения. Хороший мальчик; я отпустила его на недельку домой – отдохнуть, побегать с приятелями. Понятно, что на это время его работу нужно было поручить младшему лакею, который всего-то на несколько лет старше того мальчугана. Что же делает Моуди? Он берет на его место постороннего – это при том, что половина слуг в доме слоняется без дела! А сегодня утром в людской было чрезвычайно весело – так весело, что, пока я завтракала, снизу до меня доносились взрывы хохота. Я люблю, когда у моих слуг хорошее настроение, – но не до такой же степени! Я спросила у своей горничной, в чем дело, и она объяснила, что это все из-за шуточек какого-то невообразимого старика, которого мой дворецкий, видите ли, нанял на место мальчика! Заговорила на эту тему с Моуди – он вдруг замялся и отвечает, что поступил-де по своему разумению и что, если мне угодно, он попросит чистильщика умерить свое остроумие. Спрашиваю, где он отыскал этого старика. «Встретил случайно, миледи…» – и больше ни слова. Моуди, как вы знаете, и прежде нанимал для меня слуг, но до сих пор он всегда перед этим советовался со мной. Право, не знаю теперь, что и думать. Вдруг этот человек, так странно появившийся в моем доме, окажется пьянчугой или вором? Я хочу, чтобы вы, мистер Трой, сами поговорили с Моуди. Вас не затруднит позвонить в колокольчик?

Мистер Трой послушно поднялся и позвонил.

Нет нужды объяснять, что к этому времени он окончательно уверился: мало того, что Моуди по собственному почину вернулся к Шарону, он еще помог старому вымогателю проникнуть в дом и под видом чистильщика обуви шпионить за слугами. Сказать об этом леди Лидьярд сейчас, в ее теперешнем настроении, означало бы обречь дворецкого на неминуемое увольнение. В такой ситуации поверенному оставалось одно: с позволения хозяйки поговорить с Моуди конфиденциально и, указав ему на крайнюю безответственность такого поведения, пригрозить, что если он немедленно не удалит Шарона из дома, то мистеру Трою придется открыть леди Лидьярд всю правду.

– Думаю, будет лучше, если ваша милость позволит мне побеседовать с Моуди наедине, – сказал адвокат. – Я, пожалуй, спущусь к нему в комнату.

– Зачем вам себя утруждать? – возразила леди Лидьярд. – Говорите с ним здесь, а я пройду в будуар.

В этот момент в дверях гостиной появился лакей.

– Пригласите сюда Моуди, – сказала леди Лидьярд.

Но в ответе лакея ей вдруг почудилась значительность, которую трудно было бы объяснить смыслом прозвучавших слов:

– Моуди вышел, мадам.

Глава XIII

Пока наверху в гостиной леди Лидьярд обсуждала с мистером Троем странное поведение дворецкого, последний сидел за столом у себя в комнате и писал к Изабелле. Не желая, чтобы кто-то видел адрес на конверте, он решил сам отправить письмо, но, к несчастью, выбрал для этого именно тот момент, когда леди Лидьярд предложила своему поверенному провести с ним душеспасительную беседу. Правда, через десять минут после того, как лакей доложил об отсутствии дворецкого, дворецкий вернулся, но подниматься в гостиную было поздно – мистер Трой уже ушел, а сам Моуди еще ниже пал в глазах леди Лидьярд.

Письмо пришло к Изабелле на следующее утро. Если бы мистеру Трою требовались какие-либо подтверждения для его догадок, то в послании Моуди он нашел бы их предостаточно.

«Милая Изабелла! (Надеюсь, в этот суровый для Вас час Вы позволите мне называть Вас просто Изабеллой?) У меня есть к Вам одно предложение, о котором, вне зависимости от того, примете Вы его или нет, я прошу Вас не говорить ни одной живой душе. Во избежание неясностей сразу оговорюсь: мое предложение касается поисков пропавшей банкноты.

В Лондоне мне удалось познакомиться с единственным, может быть, человеком, который способен сейчас нам помочь. Ему не единожды приходилось проводить расследования частного характера. О некоторых он мне рассказывал, другие держит пока в секрете. Человек, о котором идет речь, очень хочет встретиться с Вами, чтобы побеседовать – в моем присутствии, разумеется, – хотя бы полчаса. Должен Вас предупредить, что это престранный и довольно неприятный старик. Надеюсь, принимая во внимание услугу, которую он собирается нам оказать, Вы снисходительно отнесетесь к его слабостям.

Вы не могли бы встретиться с нами послезавтра в четыре часа за самой дальней, если идти от станции, виллой? Пожалуйста, сообщите, придете ли Вы и удобно ли Вам названное время.

Остаюсь Ваш преданный друг и слуга

Роберт Моуди».

Пока Изабелла читала эти строки, в памяти всплыло предупреждение адвоката о том, что к любым планам Моуди следует относиться с осторожностью. Но в данном случае, поскольку ее просили сохранить все в тайне, она не могла посоветоваться с мистером Троем; приходилось принимать решение самой.

Ничто не мешало девушке поступить по собственному разумению. После обеда, в четвертом часу, мисс Пинк обыкновенно удалялась в свою комнату, дабы, как она выражалась, «предаться размышлениям». Ее размышления неизменно переходили в крепкий здоровый сон, который продолжался несколько часов, и в течение этого времени Изабелла вольна была делать все что угодно. Довольно долго она колебалась, однако ее доверие к Моуди было безгранично, к тому же ей так хотелось посмотреть на его таинственного напарника; в конце концов она решила согласиться на встречу.

Прогуливаясь за крайней виллой в назначенный день и час, она мысленно готовила себя к самому невыгодному впечатлению, какое только может произвести на нее самый неприятный человек.

Однако появление безобразного старика, одетого в длиннополое серое пальто, грязное и заношенное, и белый цилиндр, извлеченный, по-видимому, из сточной канавы, – с почерневшей трубкою в зубах, отвратительной ухмылкой на лице и развязной походкою, – иными словами, появление Старого Шарона настолько поразило девушку, что в ответ на теплое приветствие Моуди она лишь молча сунула ему руку. Поднять глаза во второй раз на спутника Моуди оказалось выше ее сил, и Изабелла принялась неотрывно глядеть на семенившего за хозяином мопса – что неудивительно: из этих двоих собачонка, бесспорно, представляла собой зрелище куда более достойное.

В такой ситуации завязать беседу становилось весьма затруднительно. Моуди, обескураженный молчанием Изабеллы, не делал никаких попыток сгладить неловкость и уже, казалось, прикидывал, как бы поскорее ретироваться обратно на железнодорожную станцию. По счастью, в этот момент рядом с ним оказался самый незаменимый на сей случай компаньон – ибо наглость Старого Шарона не ведала преград.

– Что, милочка, вижу, старичок пришелся вам не по вкусу? – осведомился он, лукаво посматривая на Изабеллу из-под опущенных век. – Не беда, скоро свыкнетесь! Просто я, как говорят старьевщики, маркий и плохо отстирываюсь. А все из-за любви, ей-ей, из-за нее, проклятой! Давным-давно, еще в начале столетия, одна красотка разбила мое младое сердце – с тех пор я и перестал следить за собой. У мужчин, мисс, разочарование в жизни проявляется по-разному. Лично я вот уже лет пятьдесят никак не соберусь причесаться. Ах, мистер Моуди, какая это была женщина!.. Но что ей до меня! Позабавилась и бросила. Ужасно! Ужасно! Впрочем, довольно тягостных воспоминаний. Ах, какой чудесный край! Какое ясное голубое небо! Люблю деревню, мисс, но так редко удается выбраться из Лондона! Пройдемся лугом, если не возражаете? Луга, милочка, олицетворяют для меня поэзию родного края. Мосик, ты где? Мосик! Порыскай, поищи тут себе какого-нибудь пырейчику. Несколько травинок ему не повредят, знаете ли, после лондонского мясного стола. Боже! Какой воздух, он прямо-таки пьянит! У меня уже улучшился цвет лица, мисс? Мистер Моуди, вы не согласитесь побегать со мною наперегонки? Или нет, вот что: будьте любезны, наклонитесь, поиграем-ка лучше в чехарду! Нет, милая девушка, я не сошел с ума – просто чуточку развеселился. Я привык, знаете ли, к лондонскому зловонию – а тут запах стриженых кустов и цветущего луга ударил мне в голову. Я и опьянел! Да-да, сыт хлебом насущным, а пьян, как видите, свежим воздухом. Ах, что за чудный денек! Снова чувствую себя молодым и невинным… – Тут невинность, вероятно, взыграла в нем не на шутку, и он запел: – «Ах, будь я малый мотылек, к ея груди прильнуть бы мог!..» Эта мягкая травка просто восхитительна. О, какая отличная ложбинка! Нет, я этого не перенесу! Мистер Моуди, подержите мой цилиндр – да побережнее с ним, пожалуйста! Ну, была не была!

Он вручил изумленному Моуди свой чудовищный белый цилиндр, улегся на край оврага и, оттолкнувшись, как заправский мальчишка, покатился вниз по склону. Полы его длинного серого пальто разлетались во все стороны, бежавшая за ним собачонка наскакивала на него и заливалась счастливым лаем, он вопил что-то в ответ и катился все быстрее и быстрее, и когда, докатившись наконец до самого низа, он поднялся на ноги и бодро крикнул своим спутникам: «Эй, вы там! Я сбросил уже лет двадцать!» – они не могли более оставаться серьезными. Печальный и молчаливый Моуди улыбался, а Изабелла хохотала до слез.

– Ну вот, мисс, – заметил старик. – Я же говорил, что вы ко мне скоро привыкнете. Я ведь старичок еще хоть куда, правда? Киньте-ка мне цилиндр, мистер Моуди. А теперь к делу! – Он обернулся к мопсу, все еще тявкавшему у его ног. – К делу, Мосик! – прикрикнул он, и Мосик неожиданно умолк. – Ну что ж, – продолжил он, присоединившись к остальным и переведя дух, – поговорим о вас, мисс. Мистер Моуди сообщил вам, кто я такой и что мне угодно? Очень хорошо. Позвольте предложить вам руку. Не хотите? Предпочитаете независимость? Отлично, не возражаю. Как видите, я вполне сговорчивый старичок. Начнем хотя бы с почтенной вдовы – леди Лидьярд. Расскажите-ка мне, как вы с нею познакомились.

Немного удивившись столь неожиданному вопросу, Изабелла начала вспоминать, как это было. Однако наблюдавший за Шароном Моуди заметил, что старик вовсе не слушает. Его нахальные черные глаза рассеянно скользили по лицу девушки, толстые губы самодовольно ухмылялись. Он явно готовил Изабелле какую-то ловушку – и ловушка сработала без предупреждения, когда посреди рассказа, даже не дав девушке договорить фразу, он неожиданно воскликнул:

– Послушайте, а с чего это вы вдруг взялись запечатывать письмо ее милости?

Вопрос не имел даже самого отдаленного касательства к тому, о чем Изабелла рассказывала в данный момент, так что от удивления она вздрогнула и молча уставилась на Шарона. Старый плут захихикал про себя.

– Видали? – шепнул он Моуди. – Простите, мисс, больше не буду вас прерывать. Ах, как интересно все, что вы говорите! Продолжайте, пожалуйста.

Изабелла ответила ему сдержанно и вполне любезно, однако отказалась продолжить рассказ.

– Думаю, мне действительно лучше объяснить, почему я взялась запечатывать письмо, – сказала она. – Тем более что это, насколько я понимаю, единственная часть сегодняшнего разговора, которая хоть как-то соотносится с нашим делом.

Без дальнейших предисловий она объяснила, почему ей, а не кому-то другому, пришлось выполнять это злосчастное поручение. Но взор старика опять начал блуждать: видимо, Шарон готовил новый подвох. Вскоре он опять прервал Изабеллу на середине фразы. Внезапно остановившись, он указал на овечий загон в дальнем конце луга.

– Какая прелестная картинка, – умильно произнес он. – Невинные овечки пасутся, жмутся друг к дружке, а за воротами загона их подстерегает коварный пес – следит, хитрюга, и только и ждет, в кого бы вцепиться. Ну точно как Старый Шарон следит за почтеннейшей публикой! – Он похихикал, радуясь удачному сравнению себя с овчаркой, а публики со стадом овец, а затем неожиданно задал Изабелле второй вопрос: – Скажите, неужто вы совсем не взглянули на письмо, прежде чем его запечатать?

– Совсем не взглянула, – отвечала Изабелла.

– И даже на адрес?

– И на адрес.

– Наверное, о чем-нибудь задумались, да?

– Вполне возможно, – пожала плечами Изабелла.

– Случайно, не о новой шляпке?

Изабелла рассмеялась:

– Поверьте, женщины вовсе не каждую минуту думают о новых шляпках.

Шарон, по всей видимости, решил оставить этот разговор. Он ткнул коричневым старческим пальцем в сторону стоявшего неподалеку домика и сказал:

– По-моему, это ферма. Я славно покатался по травке и теперь хочу пить. Как думаете, мисс, хозяева не угостят меня молочком?

– Конечно, угостят. Я их знаю. Сходить попросить?

– Спасибо, милочка. Только, прежде чем вы уйдете, еще один вопросец – насчет того письма. О чем это, скажите, вы так глубоко задумались, когда его запечатывали? – И, строго взглянув на нее, он неожиданно взял ее под руку. – Может, о милом дружке? – шепотом спросил он.

Вопрос напомнил Изабелле о том, что, занимаясь письмом, она и впрямь думала о Гардимане, и она густо покраснела. Заметив это, Роберт обернулся к Старому Шарону.

– Вы не имеете права задавать девушке такие вопросы, – решительно сказал он. – Впредь будьте осмотрительнее.

– Ну полно, полно, не гневайтесь, – залебезил старый аферист. – Скверному старичку позволительно иногда невинно пошутить, правда, мисс? Но вы так великодушны, что не станете на меня сердиться. Я же не хотел сказать ничего дурного! Ну, докажите, что вы не держите на меня зла. Ступайте и, как добрый ангел, принесите мне молочка!

Никому еще не приходилось взывать к милосердию Изабеллы безответно.

– Я сделаю это с удовольствием! – воскликнула она и поспешила к фермерскому домику.

Глава XIV

Едва Изабелла немного отошла, Старый Шарон довольно хлопнул Моуди по плечу и сказал:

– Ну-с, подопечную спровадили, теперь слушайте меня. От этого ангела доброты мне больше ничего не надо, так что можно отправляться обратно в Лондон.

Моуди изумленно взглянул на него.

– Эх, не видали вы настоящих воров! – воскликнул Шарон. – Вам нужны были доказательства ее невиновности? Господь свидетель, я же при вас задал ей два простеньких вопроса – вот вам и доказательства, как на ладошке! Слышали, как я спросил ее насчет письма в тот момент, когда мысли ее были заняты чем-то другим?

– Слышал, – сказал Моуди.

– А заметили, как она вздрогнула и молча уставилась на меня?

– Заметил.

– Скажу вам так: будь она и впрямь воровкой – уж она бы не вздрагивала и не молчала! Ответ был бы у нее готов заранее. Вот уж чего я на своем веку ни разу не встречал, так это воровок, которых удалось бы застать врасплох. Кстати, возьмите это себе на заметку: возможно, когда-нибудь пригодится. А видели, как она, бедняжечка, зарделась что маков цвет, услыхав мой вопрос про милого дружка? Думаете, воровка на ее месте стала бы так смущаться? Боже упаси! Воровка бы только обрадовалась. Она бы сказала себе: «Вот и хорошо! Чем больше старый дурак будет думать о милых дружках, тем дальше он от того, чтобы меня поймать». Да, да, милостивый государь, как видите, кое-что проясняется! Со слугами я потолковал, с мисс Изабеллой встретился, все, что нужно было, выяснил – и что же? Совет, который я в первый же день дал вам с адвокатом – фу, какой противный тип! – и сейчас кажется мне вполне разумным. Мысленно я вижу вора, – Старый Шарон хитровато прикрыл глаза и снова их открыл, – так же ясно, как вижу перед собою вас. Но довольно об этом, – продолжал он, озабоченно посматривая в сторону фермерского дома. – Нам с вами нужно кое о чем договориться, а наша прелестная спутница вот-вот вернется. Скажите-ка, вы, случайно, не знакомы с лакеем мистера Достопочтенного, то бишь Гардимана?

Моуди окинул Старого Шарона пытливым и недоверчивым взглядом.

– С лакеем мистера… Гардимана? – переспросил он. – Признаться, никак не ожидал услышать от вас это имя.

В глазах Старого Шарона промелькнула торжествующая усмешка.

– Ого! – сказал он. – Похоже, юноша успел у меня кое-чему научиться? А может, сквозь мои очки вы и сами уже видите преступника?

– Я начал его видеть в тот момент, когда вы сделали для нас заключение за одну гинею, – ответил Моуди.

– Не сообщите ли мне его имя? Хотя бы шепотом?

– Нет. Пока нет; я могу ошибиться. Пусть время сперва докажет вашу правоту.

Старый Шарон сдвинул косматые брови и покачал головой.

– Быть бы вам посмелее да понапористей, – сказал он, – цены б вам не было. А так… – Вместо продолжения он презрительно осклабился и прищелкнул пальцами. – Но к делу. Вы возвращаетесь со мною ближайшим поездом или хотите еще остаться здесь?

– Я поеду позднее, – ответил Моуди.

– Тогда я должен дать вам кое-какие указания. Сойдитесь с лакеем Гардимана. Займите ему денег, если он на мели, делайте что угодно, но станьте ему лучшим другом. Самому мне с такой задачей – увы! – не справиться: физиономией не вышел. Вы – другое дело; вы от шляпы до подметок человек приличный, вас никто ни в чем не заподозрит. Ну-ну, не скромничайте! Берете вы на себя лакея или нет?

– Предположим, – сказал Моуди. – Что дальше?

Старый Шарон приблизил безобразно толстые губы к самому уху Моуди:

– У своего нового приятеля вы возьмете образец почерка Гардимана и узнаете имена его банкиров.

Моуди в ужасе отшатнулся от проходимца, словно тот приставил ему нож к горлу.

– Да вы старый мошенник! – воскликнул он. – Толкаете меня на подлог?!

– А вы круглый дурак! – парировал Шарон. – Придержите-ка свой длинный язык да слушайте, что я вам скажу. Вы пойдете в банк с запиской, написанной почерком Гардимана (но моею рукой), следующего содержания: «Мистер Гардиман свидетельствует свое почтение господам Такому-то и Такому-то и просит уведомить его, поступила ли на его счет в течение последней недели сумма в пятьсот фунтов. Мистер Гардиман желает знать, имеется ли в банковских книгах соответствующая запись и кто внес означенную сумму на его счет». Потом вы дождетесь ответа банкиров и принесете его мне. Не исключено, что в этом ответе мы прочитаем имя, которое вы боитесь покамест даже нашептать. В таком случае вор пойман! Что, Ваше Глупейшество, по-вашему, это подлог? Знаете, что вам скажу: когда б, доживши до ваших лет, я, не приведи Господь, смыслил бы в жизни не больше вашего – ей-ей, пошел бы и повесился! Тише, тише! Вон идет наш ангел с молочком. Не забудьте о моем поручении! Если из ответа банкиров нам не удастся ничего узнать – не отчаивайтесь: у меня есть другой план. Тогда уж, будьте покойны, я все возьму на себя. Боже!.. Она несет молоко; боюсь, сейчас придется его пить. – С такими предвкушениями он шагнул навстречу Изабелле, чтобы принять от нее кувшин. – Ах, какая прелесть! – возопил он, пытаясь изобразить на своей безобразной физиономии радость, что вышло у него довольно неубедительно. – Юное и прекрасное создание спешит собственноручно напоить старика! – Замолчав, он посмотрел на молоко с таким видом, словно его пытались угостить касторкой. – Никто не хочет отведать? – жалобно спросил он, протягивая кувшин сначала Изабелле, потом Моуди. – Я, видите ли, не приучен к натуральному молоку; у нас там в Лондоне продают разведенный мел. Кто знает, как мои старые кишки отнесутся к молоку от настоящей коровы? – С величайшей осторожностью он отпил глоточек. – Нет, разрази меня гром, для меня это слишком роскошный напиток! И чересчур крепкий, чтобы пить неразбавленным. С вашего позволения я разведу его капелькой джина. Эй, Мосик!

Он поставил молоко перед мопсом, сам же достал из кармана небольшую фляжку, которую и осушил одним залпом.

– Вот это я понимаю! – с облегчением причмокнув губами, сказал он. – Простите, что заставил вас ходить понапрасну, но всему виною мое невежество. Откуда мне было знать, что я окажусь недостойным настоящего молока? Я начинаю думать, – продолжал он, украдкой поглядывая в сторону станции, – что и свежего воздуха я тоже недостоин. Мною овладевает тоска по лондонскому зловонию. Хочется уже назад, туда, где чернеет копоть моего счастливого детства и хлюпает под ногами родная лондонская грязь. А тут и воздух мне слишком прозрачен, и небо чересчур чисто. Да что там! Для того, кто привык к грохоту кэбов, омнибусов, разномастных экипажей, здешняя тишина просто невыносима! Так что счастливо оставаться, мисс! Я возвращаюсь в Лондон.

Изабелла с нескрываемым разочарованием повернулась к Моуди.

– И это все? – спросила она. – Вы говорили, что он может помочь. Я уж было поверила, что он назовет нам имя преступника!

Шарон услышал это.

– Мисс, – сказал он, – назвать имя преступника мне так же просто, как назвать ваше имя.

– Тогда почему вы этого не сделаете?

– Потому что время еще не подошло, мисс, – это во-первых. А во-вторых, назови я вора сейчас, при теперешнем раскладе, вы сами же сочтете меня сумасшедшим и скажете мистеру Моуди, что я обманом выманил у него денежки. Все идет своим чередом, мисс Изабелла, надо только чуточку подождать.

– Это всё слова, – возразила Изабелла. – Вы попросту не знаете, кто украл деньги, иначе бы назвали вора сейчас.

И, нахмурив милое личико, она повернулась уходить. Шарон поплелся за нею. Даже этот толстокожий пройдоха почувствовал над собой непреодолимую власть молодости и красоты.

– Послушайте, – начал он, – давайте лучше расстанемся друзьями, не то я умру от горя. Ну хорошо, молоко в этом домике есть. А как вы думаете, перо, чернила и бумага у них найдутся?

– Найдутся, конечно, – не оборачиваясь, бросила Изабелла.

– А немного сургуча?

– Полагаю, найдется и сургуч.

Старый Шарон положил на плечо девушки свою грязную пятерню, и, чтобы ее стряхнуть, Изабелле пришлось обернуться к нему лицом.

– Идемте, – сказал он. – Дабы вас ублажить, я согласен кое-что сообщить вам письменно.

– Почему письменно? – подозрительно спросила Изабелла.

– Потому, милочка, что я поверяю вам тайну – стало быть, я и ставлю условия.

Десять минут спустя они все втроем стояли в чистой, светлой комнате. Дома была одна хозяйка. При виде Старого Шарона бедняжка задрожала как осиновый лист. На протяжении всего ее безобидного существования род людской ни разу не представал пред нею в таком обличье.

– Господи помилуй, мисс! – прошептала она. – Как вас угораздило с этаким связаться?

По просьбе Изабеллы она достала сургуч и все, что нужно для письма, после чего попятилась к двери.

– Бога ради, простите меня, мисс, – прошептала она, в последний раз бросив полный ужаса взгляд на безобразного гостя, – но я не в силах видеть у себя в доме такое грязное страшилище!..

С этими словами фермерша выскользнула за дверь и больше не показывалась.

Не обращая ни малейшего внимания на столь сдержанный прием, Шарон что-то написал на листке бумаги, вложил листок в конверт и запечатал его – за неимением ничего лучшего – мундштуком собственной трубки.

– Теперь вы, мисс, и вы тоже, – он с усмешкой обернулся к Моуди, – дадите мне честное слово, что ровно неделю, начиная от сегодняшнего дня, ни один из вас и пальцем не притронется к этой печати. Вот таково мое условие, мисс Изабелла. И не пытайтесь мне перечить; в противном случае вот свеча, вот письмо – я сейчас же его сожгу!

Спорить было бесполезно. Изабелла и Моуди пообещали ждать.

Учтиво поклонившись, Старый Шарон вручил письмо Изабелле.

– Когда неделя закончится, – сказал он, – вам придется признать, что я не так прост, как вы думали. Приятного вам вечера, мисс. Мосик, пошли! Распрощаемся с этой нестерпимой чистотой – и домой, к лондонскому зловонию!

Он кивнул Моуди, лукаво взглянул на Изабеллу и, посмеиваясь про себя, вышел за дверь.

Глава XV

Изабелла молча повертела в руках письмо, обернулась к Моуди и решительно сказала, что вскрыла бы его прямо сейчас.

– Но вы же дали слово! – мягко упрекнул Моуди.

– Кому? – с чисто женской логикой возразила Изабелла. – Мистеру Шарону, этому противному, самодовольному старику? Не понимаю, и как только вы доверились такому бесстыднику! Я бы ни за что не стала иметь с ним дела.

– Поначалу, когда мы с мистером Троем впервые пришли к нему, я тоже сомневался, – отвечал Моуди. – Но он дал нам тогда один совет – и мое мнение о нем переменилось. Мне тоже крайне неприятны манеры и наружность мистера Шарона – по правде сказать, даже совестно было везти его к вам. Однако же я не жалею, что прибегнул к его услугам.

Изабелла слушала рассеянно. Она, видимо, хотела что-то сказать, но не решалась.

– Можно задать вам один нескромный вопрос? – начала она.

– Сколько угодно.

– Скажите… – Она замялась, но, собравшись с духом, продолжила: – Скажите, много ли вы заплатили мистеру Шарону?

Вместо ответа Моуди заметил, что пора возвращаться на виллу мисс Пинк.

– Ваша тетушка, наверное, уже беспокоится.

Изабелла молча повернулась и первая вышла из дому. Однако, оказавшись снова на луговой тропинке, она возобновила разговор.

– Пожалуйста, не обижайтесь, – мягко произнесла она, – но, понимаете, я чувствую себя ужасно неловко. Вы тратите на меня свои сбережения, а мне ведь даже не из чего будет возвращать вам долг.

– Но мне не найти лучшего применения для моих денег, – горячо возразил Моуди. – Единственное, чего я страстно желаю в жизни, так это избавить вас от страданий. И если все мои труды принесут вам хоть минуту радости, я стану считать себя счастливейшим из смертных.

Изабелла подняла на него полные слез глаза.

– Вы так добры ко мне, мистер Моуди. – Она протянула ему руку. – Не знаю, как вас благодарить!

– Это очень просто, – улыбнувшись, отвечал он. – Зовите меня Робертом, без «мистера Моуди».

В ответ она с покоряющей непосредственностью взяла его под руку.

– Будь я вашею сестрой, я называла бы вас только так, – сказала она. – И ни у кого на свете не было бы брата преданнее, чем мой.

– Есть ли надежда, что когда-нибудь я мог бы стать для вас дороже и ближе, чем брат? – спросил он, жадно вглядываясь в обращенное к нему лицо.

Она опустила голову и ничего не сказала. Моуди вспомнился грубый намек Шарона на «милого дружка» и как она тогда зарделась. А что теперь, когда он, Моуди, задал свой вопрос? Ответ нетрудно было прочитать в ее лице – оно было бледно и серьезно. Как ни мало он был искушен в тонкостях женской натуры, все же чутье подсказывало ему, что бледность в данном случае не лучший знак. Если бы сердце Изабеллы, тронутое столь беззаветной преданностью, потеплело и открылось наконец для любви, она бы уж скорее покраснела. Придя к такому неутешительному выводу, Моуди вздохнул.

– Надеюсь, я вас не обидел? – грустно спросил он.

– Нет-нет, что вы!

– Не нужно было этого говорить. Пожалуйста, не думайте, что я помогаю вам из корыстных побуждений.

– Ах, Роберт! Разве я могу такое о вас подумать?

Но он еще не договорил.

– Пусть даже вам суждено выйти за другого, – тихо произнес он, – я все равно не оставлю начатого дела. Знаю, мне будет тяжело, но это не помешает мне служить вам.

– Зачем вы так говорите? – пылко воскликнула она. – Ведь я ни к кому на свете не питаю такого уважения и такой признательности, как к вам! Да и с чего вы взяли, что у меня кто-то есть? В моей жизни нет ни тайн, ни друзей, о которых бы вы не знали. Поверьте мне, Роберт, и давайте оставим этот разговор!

– Чтобы никогда к нему больше не возвращаться? – спросил он с безрассудным упорством человека, не желающего расставаться с последней надеждой.

В другое время и при других обстоятельствах Изабелла, может быть, ответила бы ему резкостью. Сейчас ее ответ прозвучал спокойно и мягко.

– Чтобы не возвращаться к нему сейчас, – сказала она. – Дайте мне время разобраться в моих чувствах.

Он с благодарностью ухватился за эти слова, как утопающий за пресловутую соломинку. Взяв руку девушки, он неожиданно прижал ее к губам. Она не выказала смущения. Но что она при этом чувствовала? Обычную жалость – и все?

Дальше они шли молча, рука об руку.

Луга кончились, и они вышли на дорогу, ведущую к виллам-близнецам. Оба были заняты своими мыслями и не обратили внимания на двух верховых – господина и грума, – не спеша ехавших им навстречу. Лошади шли шагом, и господин заметил двух пешеходов, лишь почти поравнявшись с ними.

– Мисс Изабелла!

Девушка вздрогнула и, подняв глаза, увидела перед собою Альфреда Гардимана. На нем был прекрасный светло-коричневый костюм для верховой езды и высокая фетровая шляпа – коричневая же, но более темного оттенка. В этом живописном наряде наружность его заметно выигрывала, а черты лица в присутствии Изабеллы приобрели живость, которой им обычно так недоставало. Превосходный наездник, он легко и изящно осадил лошадь; на руках его были перчатки янтарного цвета. Слуга за его спиной тоже натянул поводья и остановился. Гардиман казался в эту минуту воплощением знатности, благополучия и успеха. Какой разительный в глазах девушки контраст с ее бледным и грустным спутником в дурно пошитом черном сюртуке! Моуди неловко озирался, остро чувствуя собственную незначительность и не умея этого скрыть. Он взглянул на Изабеллу и с горечью убедился, что лицо ее залито предательским румянцем.

– Я и мечтать не мог о такой удаче, – говорил Гардиман, и речь его, всегда ровная и невыразительная, снова оживилась в честь Изабеллы. – Только сегодня утром, вернувшись из Франции, я заходил к леди Лидьярд в надежде увидеть вас. Слуги сообщили, что хозяйки нет дома, а мисс Изабелла уехала в деревню; куда – неизвестно, сказали только – погостить к родственнице, больше ничего от них не смог добиться. – Взгляд его упал на Моуди. – Мы с вами не встречались? Ах да, у леди Лидьярд. Вы, кажется, ее дворецкий? Здравствуйте.

Моуди, не поднимая глаз от земли, поклонился молча.

Но Гардиман, которому было решительно все равно, что ответит дворецкий и ответит ли вообще, уже отвернулся и восхищенно взирал на Изабеллу.

– Начинаю думать, что я все-таки везучий, – с улыбкою продолжал он. – Уже совсем было отчаялся увидеть когда-либо мисс Изабеллу, понуро плетусь домой, и вдруг – вы собственной персоной! Ну, признайтесь, рады ли вы хоть немного встрече со мною? Молчите? Что ж, тогда позвольте еще один вопрос: вы, вероятно, гостите где-то здесь, в наших краях?

Не ответить на это Изабелла не могла: ведь она шла пешком, а Гардиман и сам уже, разумеется, пришел к верному заключению и только из вежливости не говорил этого вслух.

– Да, сэр, – застенчиво отвечала она. – Моя родственница живет здесь неподалеку.

– Кто же она? – самым невинным и естественным тоном продолжал Гардиман. – В тот день, когда я имел удовольствие с вами познакомиться, леди Лидьярд сообщила мне, что в деревне проживает ваша тетя. Как видите, мисс Изабелла, у меня прекрасная память на все, что связано с вами! Так вы приехали к тете, верно? Как ее зовут? Я знаю всех в нашей округе.

Тут Изабелла почувствовала, что ее пальцы, все еще опиравшиеся на руку Роберта, чуть-чуть задрожали. Будь ее собеседник рангом попроще, она бы, конечно, нашла, как уклониться от прямого ответа. Но что скажешь столь величественному господину, восседающему на статной лошади? Да стоит ему только послать слугу в деревню – выведать, у кого гостит молодая девица из Лондона, и не менее десятка крестьян услужливо укажут на виллу мисс Пинк. И, виновато взглянув на Моуди, она назвала почтеннейшее имя своей тетушки.

– Мисс Пинк? – переспросил Гардиман. – Ах, мисс Пинк! Разумеется, знаю! (Это имя ему ровным счетом ничего не говорило.) Так-так, где же мы с нею в последний раз виделись? – Он перебирал в памяти все местные увеселения, на которых его с кем-то знакомили. – Может, на состязании лучников? Или во время вручения грамот ученикам латинской школы? Нет? А-а, на выставке цветов?

Историю их знакомства Изабелла слышала от мисс Пинк не менее пятидесяти раз и теперь вынуждена была признать, что да, это памятное событие, и верно, произошло на выставке цветов.

– Мне так стыдно, что я до сих пор не удосужился у нее побывать, – продолжал Гардиман. – Все, знаете ли, дела, дела. Да и слабоват я, признаться, насчет визитов. Вы не домой? Позвольте, я провожу вас и лично извинюсь перед мисс Пинк.

Моуди поднял глаза на Изабеллу. Взгляд длился не более секунды, но девушка прекрасно его поняла.

– Боюсь, сэр, моя тетушка не сможет принять вас сегодня, – сказала она.

Гардиман не настаивал. Улыбнувшись, он потрепал лошадиную холку.

– Тогда завтра! Передайте мисс Пинк мой поклон; скажите, завтра днем заеду непременно. Если не ошибаюсь, она живет…

Гардиман умолк, явно ожидая, что Изабелла снова придет ему на помощь. Она колебалась, и Гардиман оглянулся на грума: верный слуга, даже если адрес мисс Пинк ему неизвестен, выяснит его в два счета.

Между тем впереди уже замаячил ровный ряд красно-кирпичных строений, грум мог вот-вот упредить ее ответ, и Изабелла, чтобы соблюсти надлежащее приличие, сказала:

– Моя тетушка живет в одном из этих вот домов. Вилла называется «Лужайка».

– Ах, да-да-да! – воскликнул Гардиман. – Какая непростительная забывчивость! Но, знаете, с этой фермой приходится столько всего держать в голове! Да и память уже не та – старею, вероятно! Я так рад, что встретил вас, мисс Изабелла! Вы с тетушкой должны непременно заехать ко мне и осмотреть моих лошадей. Вы любите лошадей? А ездить верхом вам нравится? У меня есть одна смирная чалая кобылка, держу ее нарочно для дам – это как раз то, что вам нужно. Я не забыл передать нижайший поклон вашей тетушке? Нет? Вы прекрасно выглядите! Здешний воздух вам определенно на пользу. Ах, простите, из-за меня вам пришлось так долго стоять! Завидев вас, я обо всем позабыл. До свидания, мисс Изабелла! До свидания, до завтра!

Он снял шляпу перед Изабеллой, кивнул Моуди и тронул поводья.

Изабелла обернулась к своему спутнику. Тот все еще глядел в землю. Бледный и безмолвный, он стоял подле нее, как собака подле хозяйки, ожидая приказания продолжать путь.

– Роберт, вы сердитесь на меня за то, что я говорила с мистером Гардиманом? – обеспокоенно спросила она.

При звуке ее голоса Моуди поднял голову.

– Сержусь? С какой стати мне на вас сердиться?

– Но вы за эти несколько минут так переменились! Я же не могла не отвечать ему, правда?

– Да, конечно.

Они двинулись дальше, однако Изабелла все еще чувствовала себя неловко. В этой молчаливой покорности Моуди, в его согласии со всем, что бы она ни говорила и ни делала, было что-то невыразимо тягостное и унизительное для нее.

– Надеюсь, вы не ревнуете меня? – робко улыбаясь, спросила она.

Он попытался свести разговор к шутке.

– У меня столько хлопот с вашими делами, когда же мне вас ревновать? – сказал он.

Она ответила ему благодарным пожатием руки.

– Поверьте, Роберт, никакие новые друзья не заставят меня забыть самого близкого и лучшего друга, а он сейчас здесь, рядом со мною. – Лицо ее светилось нежным сочувствием, которое так ей шло. – Я могу завтра и не выходить к мистеру Гардиману, – добавила она. – Он ведь придет к моей тетушке, а не ко мне.

Она говорила от чистого сердца. Но все помыслы ее были о настоящем, Моуди же глядел в будущее. Он уже ступил на свой тернистый путь: он учился самопожертвованию.

– Поступайте, как сочтете нужным, – тихо ответил он. – Не думайте обо мне.

Они дошли до тетушкиных ворот, и здесь Моуди протянул на прощание руку.

– Как, разве вы не зайдете? – спросила она.

– В другой раз, Изабелла. Сейчас мне нужно возвращаться в Лондон. Ведь у нас с вами есть еще дела, которые желательно завершить как можно скорее.

Такое оправдание ее не убедило.

– Вы просто сам не свой, Роберт, – сказала она. – Что с вами? О чем вы думаете?

Он думал о ярком румянце, залившем ее лицо в тот момент, когда Гардиман заговорил с нею; думал о приглашении побывать на ферме и покататься на чалой кобылке; думал о своей собственной невзрачности рядом с Изабеллой и ее высокородным поклонником. Но свои страхи и сомнения он оставил при себе, вслух же произнес:

– Поезд ждать не будет, – и снова протянул руку.

Его неожиданная холодность огорчила Изабеллу.

– Пожалуйста, Роберт, не уходите так, – попросила она. Под его вопросительным взглядом ресницы ее опустились, губы слегка дрогнули. – Поцелуйте меня на прощание!

Эти дерзкие в устах молодой девушки слова прозвучали тихо и печально, потому что исполнены были истинного сострадания.

Он вздрогнул, лицо его внезапно просветлело. Угасшая было надежда вспыхнула с новой силой, но уже в следующее мгновенье он все понял. И, легко касаясь губами девичьей щеки, он сделался, как прежде, бледен и спокоен.

– Вспоминайте обо мне хоть иногда, – упавшим голосом пробормотал он и зашагал прочь.

Мисс Пинк встретила Изабеллу в прихожей. За время ее отсутствия бывшая наставница славно отдохнула и теперь в самом наиприятнейшем расположении духа готовилась выслушать новости.

Узнав, что мистер Моуди приезжал в Саут-Морден, чтобы лично сообщить о ходе расследования, мисс Пинк одобрила его как прекрасную замену для мистера Троя.

– Мистер Моуди сын банкира, а стало быть, джентльмен, – заметила она. – Напрасно он пошел дворецким к леди Лидьярд – такая служба не для порядочного человека. В тот раз, когда вы приехали сюда вместе, он произвел на меня весьма благоприятное впечатление. Он во всех отношениях достойнее мистера Троя и внушает мне, как и тебе, деточка, больше доверия. А никого из знакомых во время прогулки ты не встретила?

После ответа Изабеллы мисс Пинк прямо-таки преобразилась. Для ушей восторженной почитательницы родной английской аристократии известие о переданном Гардиманом поклоне прозвучало нежнейшей музыкой. Она тут же разулыбалась и сделалась как будто моложе и даже выше ростом.

– Наконец-то ты увидишь, что такое истинное происхождение и воспитание, – объявила она. – В обществе леди Лидьярд ты никоим образом не могла получить верного представления о нашей аристократии. Понаблюдай завтра за мистером Гардиманом, когда он окажет нам честь своим визитом, – и сама поймешь разницу.

– Но, тетя, мистер Гардиман придет к вам, а не ко мне. Я как раз хотела попросить, чтобы вы позволили мне остаться у себя в комнате.

Мисс Пинк была просто в шоке.

– Вот чему ты научилась у леди Лидьярд! – горестно заметила она. – Нет уж, голубушка, твое отсутствие будет расценено как неблаговоспитанность, а этого я позволить не могу. Ты будешь принимать гостя вместе со мною. И запомни, – не терпящим возражений тоном добавила она, – если мистер Гардиман вдруг спросит, почему ты уехала от леди Лидьярд, – ни слова об этом ужасном происшествии! Да я сквозь землю провалюсь, услышь он хоть краем уха, что твое имя оказалось связано с пропажей банкноты! Дитя мое, я тебе теперь вместо покойной матушки. Я вправе требовать, чтобы ты хранила молчание, и я решительно этого требую!

Приказ недалекой мисс Пинк явился причиной тех бед, которые обрушились вскоре на бедную Изабеллу.

Глава XVI

В гостях у мисс Пинк Гардиман сумел так обворожить бывшую наставницу благородных девиц, что ответный визит Изабеллы с тетушкой на ферму был назначен уже на следующий день. Хозяин прислал за дамами собственную карету и даже – в знак особого уважения к мисс Пинк – попросил свою сестру принимать вместе с ним дорогих гостей.

Не секрет, что в Англии из-за скачек ежегодно приостанавливаются заседания главного законодательного органа страны, а потому вполне естественно и понятно, что на английской племенной ферме наипервейшей заботой является забота о лошадях. Эти благородные четвероногие с длинною мордою и низким лбом привольно располагались на девяти десятых земель Гардимана, двуногим же приходилось довольствоваться второсортными, а то и третьесортными удобствами. Маленький садик перед особняком был неухожен и разбит довольно небрежно, а сам особняк оказался обычным деревенским домом. Гостиная, кухня, спальня, курительная да комнатушка для приезжих – все это было обставлено весьма скудно и непритязательно, в соответствии со скромными запросами владельца. Желающим взглянуть на роскошь следовало отправляться прямо на конюшни.

Покончив с описанием хозяйства, самое время познакомить читателя с сестрой Гардимана.

Достопочтенная Лавиния Гардиман, как известно, вышла замуж довольно поздно, за генерала Драмблейда. Можно, не преувеличивая, сказать, что миссис Драмблейд была самой талантливой интриганкой своего времени и своей страны. Она просто дышала злословием: ставить кого-то в двусмысленное положение, разглашать тайны и чернить репутации, ссорить друзей и раззадоривать врагов – вот какие изысканные развлечения служили ей неиссякаемым источником прекрасного настроения, которое и придавало этой опасной женщине особый блеск в обществе. Ей все прощалось. Самые злые ее проделки окружающие объясняли ее «неугомонной натурой». Она умела со всеми быть на короткой ноге – дар, за коим редко кто (в ее кругу) мог угадать обычное нахальство. Куда бы она ни явилась, ее неизменная самоуверенность заставляла всех во всем с нею соглашаться. Она была из тех властных, напористых, нагловатых женщин с хорошо подвешенным языком и всегда изумленно распахнутыми глазами, которые не ведают преград в достижении цели. В отсутствие миссис Драмблейд хозяева великосветских салонов начинали беспокоиться, как бы гости не заскучали. Даже Альфред Гардиман, который при его честности и прямоте с трудом переносил общество сестрицы и обычно всячески от него открещивался, – даже он на сей раз не мог придумать более подходящей компании для ублаготворения мисс Пинк, пока сам он будет обхаживать племянницу. Миссис Драмблейд с удовольствием взялась за предложенную роль. Она превратно истолковала для себя намерения брата, решив, что он вынашивает в отношении Изабеллы самые порочные замыслы. Помочь их осуществлению, притом в момент, когда девушка должна была находиться под присмотром ближайшей родственницы, – ну не забавно ли это! Недруги достопочтенной Лавинии и те признавали за нею известные достоинства: утонченное чувство юмора, бесспорно, относилось к их числу.

Была ли мисс Пинк готова противостоять чарам миссис Драмблейд? Увы! Не прошло и пяти минут, как карета подкатила к дому, а уж сестра Гардимана успела закинуть удочку и поймать бывшую наставницу на крючок, как глупую плотвичку. Бедная мисс Пинк! Миссис Драмблейд умела, когда нужно, явить собою образец сдержанного достоинства. Именно так – сдержанно и с достоинством – она вела себя в продолжение всего ритуала знакомства. Она ни за что бы не вымолвила, что счастлива познакомиться, – подобные банальности не для ушей мисс Пинк, – она объявила, что знакомство с мисс Пинк для нее большая честь, что в обществе так редко нынче встретишь просвещенный ум, что ей много рассказывали о былых заслугах мисс Пинк на ниве воспитания и что хотя ей самой Господь не даровал счастия иметь детей, но у нее есть племянники и племянницы, и она, миссис Драмблейд, очень обеспокоена их воспитанием, особенно племянниц. Ах, что за милая, скромная девушка эта мисс Изабелла! Вот бы и ее племянниц воспитать во всем на нее похожими! Да только как это делается? По чести сказать, желая познакомиться с мисс Пинк, она руководствовалась отчасти корыстными побуждениями. Они-то, конечно, приехали на ферму, чтобы взглянуть на лошадей Альфреда; но миссис Драмблейд в лошадях не разбирается, ее гораздо больше занимают вопросы воспитания молодежи. Она и приглашение брата приняла в надежде выслушать точку зрения мисс Пинк, рассчитывая, что у них непременно завяжется небольшая, но поучительная беседа на означенную тему. Кому-то может показаться смешным, что она – в ее-то годы! – готова почувствовать себя едва ли не ученицею мисс Пинк, и, однако же, это в точности описывает ее самые сокровенные ожидания.

Так, с величайшей осторожностью нащупывая дорогу, миссис Драмблейд плела сеть лести вокруг мисс Пинк, пока наивная старушка не оказалась – в прямом и переносном смысле – в ее власти. Как следствие осмотр лошадей не был совершен еще и наполовину, а Альфред с Изабеллой уже скрылись из виду, сами же миссис Драмблейд и мисс Пинк безнадежно заблудились в лабиринтах гардимановских конюшен.

– Ах, как глупо с моей стороны! Давайте лучше вернемся и подождем их в гостиной. Когда Альфред нас хватится, они с вашей очаровательной племянницей, скорее всего, будут искать нас в доме.

Под таким благовидным предлогом компания окончательно распалась надвое. В гостиной мисс Пинк вещала о воспитании, миссис Драмблейд внимала мисс Пинк, а тем временем Гардиман с Изабеллой приближались к ограде самого дальнего выгула.

– Вы, наверное, уже утомились, – заботливо говорил Гардиман. – Позвольте предложить вам руку.

Но Изабелла была настороже: она хорошо помнила предостережения леди Лидьярд.

– Нет, благодарю, мистер Гардиман, я вовсе не такая неженка, как вы думаете.

Наконец Гардиман заговорил со свойственной ему решимостью и прямотой.

– Уж не знаю, поверите ли вы мне, – сказал он, – но сегодня один из счастливейших дней в моей жизни.

– Полагаю, тот, кому довелось жить в таком прекрасном месте, всегда должен быть счастлив, – осторожно ответила Изабелла.

– Человек не бывает счастлив один, – со спокойной уверенностью возразил Гардиман. – Для этого ему нужно чье-то присутствие. Я, например, чувствую себя счастливым в вашем присутствии.

Изабелла остановилась и поглядела назад. Высказывания Гардимана становились все недвусмысленнее.

– Что-то я не вижу свою тетю и миссис Драмблейд, – сказала она. – По-моему, они потерялись.

– Они просто отстали, сейчас появятся, – заверил он, после чего решительно свернул разговор в намеченное русло. – Мисс Изабелла, хочу задать вам один вопрос. Я не ловелас, привык со всеми говорить откровенно, и с дамами тоже. Так вот, скажите: нравится ли вам здесь?

Как ни старалась Изабелла быть серьезной, но от такой «откровенности» ей стало весело.

– Ну, мистер Гардиман, – смеясь, отвечала она, – если бы у вас на ферме мне не понравилось, тогда уж и не знаю, чем вообще меня можно было бы ублажить!

Гардиман уклонился от разговора о ферме, упрямо возвращаясь к вопросу о ее владельце.

– Значит, вам здесь нравится, – подытожил он. – Ну а я вам нравлюсь?

Изабелла даже отпрянула: это уж явно было чересчур. Гардиман с самым непроницаемым видом ждал, что она скажет.

– Надеюсь, вы понимаете, что я не могу отвечать на ваш вопрос?

– Но почему?

– Мы знакомы с вами совсем недолго, мистер Гардиман, и если вы, со своей стороны, уже любезно забыли о том, что нас разделяет, то, полагаю, мне следует самой об этом помнить.

– Что же, по-вашему, нас разделяет?

– Ваш титул.

Гардиман резко остановился. Заговорив вновь, он для убедительности вонзил в землю трость.

– Мисс Изабелла, если я вас чем-то обидел, то скажите об этом прямо – и я попрошу у вас прощения. Но только не попрекайте меня моим титулом! Я порвал со всей этой ерундой в тот день, когда начал зарабатывать на жизнь собственным трудом на собственной ферме. И потом, какое касательство имеют чувства человека к его титулам? – продолжал он, опять яростно ввинчивая трость в землю. – Я совершенно серьезно спросил вас, нравлюсь ли я вам, по той простой причине, что вы мне очень нравитесь. Да, нравитесь! Помните тот день, когда мне пришлось делать кровопускание разжиревшему кобелю леди Лидьярд? Так вот, с тех самых пор мне стало казаться, что в жизни моей чего-то недостает – чего-то такого, о чем я раньше не помышлял. И все это из-за вас, мисс Изабелла! Вы хоть и невольная, но виновница того, что со мною происходит. Вчера вечером я сидел здесь один, курил трубку – и трубка моя мне была не в радость. Нынче утром завтракал в одиночестве – и не замечал вкуса пищи. Я сказал себе: «Хорошо, что она придет днем, – хоть пообедаю с удовольствием!» Вот что – в общих чертах – я чувствую. С тех пор как я впервые вас увидел, не проходило, верно, и пяти минут кряду, чтобы я так или иначе не думал о вас. Всякий мужчина, доживший до моих лет и повидавший с мое, поймет, что это значит. Коротко говоря, это значит, что сердцем мужчины завладела женщина. И эта женщина – вы, мисс Изабелла!

В продолжение монолога Изабелла несколько раз пыталась его прервать, но безуспешно. Однако, когда признание Гардимана дошло наконец до своего апогея, она все же потребовала внимания к себе.

– Простите меня, сэр, – твердо произнесла она. – Думаю, мне пора возвращаться к дому. Моя тетя здесь человек новый и не знает, где нас искать.

– Никакая тетя нам не нужна, – объявил Гардиман.

– Нет, нужна! – запальчиво возразила Изабелла. – Не решусь указывать вам, мистер Гардиман, что не очень-то хорошо с вашей стороны говорить мне все то, что вы говорите, но я совершенно уверена, что мне самой нехорошо и даже неприлично вас слушать.

Он взглянул на Изабеллу с таким неподдельным изумлением, что она, совсем уже было собравшись уходить, передумала и решила все-таки объясниться.

– Я не имела намерения обидеть вас, сэр, – проговорила она, несколько стушевавшись. – Я только хотела вам напомнить, что есть определенные вещи, которых джентльмен в вашем положении не… – Она сбилась, попыталась закончить мысль, снова сбилась и начала другую. – Будь я вам ровня, – продолжала она, – я бы, по всей вероятности, сказала, что польщена, а затем постаралась бы ответить на ваш вопрос серьезно. Но в моем положении я могу лишь сказать, что вы изумили – и разочаровали меня. Разумеется, я не могу требовать какого-то особенного к себе отношения, но ведь в моем поведении не было ничего предосудительного, и мне казалось, что я вправе рассчитывать на обычное уважение…

Гардиман слушал ее все более нетерпеливо и наконец, взяв ее за руку, разразился новым вопросом:

– Да что вы такое себе вообразили? – воскликнул он.

Девушка не ответила – лишь укоризненно посмотрела на него и попыталась высвободиться.

Но Гардиман еще крепче вцепился в ее руку.

– Вы, верно, думаете, что я последний подлец, – сказал он. – Я многое готов от вас стерпеть, мисс Изабелла, но так относиться к себе я не позволю! Разъясните, сделайте милость, в чем заключается мое к вам неуважение? Я признал, что вы нравитесь мне, – так что же? Разве не понятно, чего я хочу, сообщая вам об этом? Я хочу, чтобы вы, Изабелла Миллер, стали моей женой!

В ответ на столь необычное предложение руки и сердца Изабелла лишь слабо вскрикнула, после чего ее охватила внезапная дрожь.

Гардиман обнял девушку с нежностью, какой в нем не заподозрил бы даже самый близкий его друг.

– Я не тороплю вас с ответом, подумайте хорошенько, – заговорил он, вновь обретая обычное спокойствие. – Были бы мы знакомы подольше, вы бы не думали обо мне так дурно и не глядели бы на меня теперь такими страшными глазами. Да и что такого удивительного в том, что я хочу на вас жениться? Я не святоша, в юности был не лучше – хотя и не хуже прочих молодых людей. Теперь я уже остепенился. Мне не нужны романы и интрижки; мне нужна милая, привлекательная женщина, которая станет мне хорошей женой. Еще раз повторяю, эта женщина – вы. Я и сам это вижу, да и леди Лидьярд отзывалась о вас очень одобрительно. Она сказала, что вы разумны, милы, приветливы; а я бы еще добавил, что ваше лицо и фигура совершенно в моем вкусе, что речь ваша скромна и, к счастью, не пестрит вульгарными словечками, как у барышень, с которыми приходится сталкиваться в обществе. Я считаю так: мою судьбу мне решать самому. Что мне за дело, чья вы дочь – герцога или простого молочника? Жениться-то я собираюсь на вас, а не на вашем отце. Ну что, уразумели теперь? Вот и славно. Остается, прежде чем мы вернемся к вашей тетушке, решить только один вопрос. Несколько минут назад я уже задавал его, но вы не ответили; может быть, ответите сейчас. Так как, нравлюсь я вам или нет?

Изабелла застенчиво подняла глаза.

– Сэр, – начала она, – разве я, в моем положении, вправе отвечать утвердительно? Что подумают ваши друзья и родственники, если я скажу «да»?…

– Что? Вы опять за свое? – укоризненно вскричал Гардиман, слегка приобнимая ее за талию. – Хорошенькое дело – в ответ на предложение руки и сердца обзывать мужчину сэром и прятаться от него за его же собственный титул! Не люблю говорить о себе, но вы меня к этому вынуждаете. Ну что ж, слушайте. У меня есть старший брат; он женат, и у него растет сын, который со временем унаследует его титул и состояние. Пока понятно? Превосходно. Много лет назад я отказался от своих прав на баронство (каковы бы они ни были) в пользу брата. Он у меня молодец, безотказный малый! Как впрягся в юности, так и влачит этот крест за нас обоих, ни разу не оступившись. Что же до моих родственников, так ведь они все, начиная с отца и матери и кончая самыми троюродными, высказались на мой счет еще тогда, когда я занялся фермой и лошадьми. Если они люди разумные, каковыми я их почитаю, они не станут себя утруждать и повторять то же самое еще раз. Нет-нет, мисс Изабелла! Женюсь ли я, не женюсь, но, как ни крути, перед вами просто Альфред Гардиман – и точка. А всем моим ближним известно, что я всегда поступаю так, как сочту нужным. Если я вам не люб – что ж, пускай это останется величайшим разочарованием в моей жизни, но все равно скажите об этом честно!

Ну какая женщина на месте Изабеллы не отступила бы хоть на шаг перед таким натиском?

– Своим предложением вы оказываете мне большую честь, и не оценить этого было бы чудовищной неблагодарностью с моей стороны, – растроганно произнесла она.

– Значит ли это, что вы согласны стать моей женой? – потребовал прямолинейный Гардиман, чем окончательно загнал бедняжку в угол.

Но, как всякая женщина, она в последний момент попыталась все же выскользнуть у него меж пальцев.

– Вы не обидитесь, если я попрошу у вас еще немного времени? – сказала она. – Вы так меня ошеломили, что я просто не знаю, как быть. А что, если ваша семья сочтет мое согласие оскорбительным? Это было бы ужасно! Или ваши друзья закроют передо мною двери? Ведь они могут счесть меня интриганкой, которая решила воспользоваться вашей симпатией, чтобы улучшить собственное положение в обществе. Для вас (не говоря уже обо мне) это было бы большим ударом. Нет, я должна еще раз все обдумать! Леди Лидьярд не раз меня предупреждала, чтобы я не забывала, кто я такая, и не строила честолюбивых планов, хоть она сама и относится ко мне как к приемной дочери. Вы так добры со мною – право, невозможно даже выразить, насколько мне лестно ваше внимание! Мое сердце свободно, и, поверьте, когда бы я могла следовать собственным желаниям… – Изабелла внезапно умолкла, чувствуя, что вот-вот наговорит лишнего. – Ах, дайте мне несколько дней, чтобы я попыталась все спокойно обдумать! – взмолилась наконец она. – Все это так неожиданно! Честное слово, у меня голова идет кругом!

Гардиман заметно воодушевился, сочтя ответ Изабеллы весьма обнадеживающим.

– Поступайте отныне и всегда по велению вашего сердца! – с необычной для себя горячностью воскликнул он. – Я так счастлив найти в нем отклик и так рад, что ваши желания совпадают с моими!

Изабелла немедленно воспротивилась такому фривольному толкованию своих слов.

– Но, мистер Гардиман, вы же меня совсем неправильно поняли!..

Он ответил примерно так же, как отвечал леди Лидьярд, когда та пыталась ему внушить, чтобы он оставил Изабеллу в покое.

– Нет-нет, я понял вас правильно и согласен с каждым вашим словом! И впрямь, не можете же вы выйти за меня, не подумав хотя бы пару дней. Сейчас мне довольно уж и того, что на саму перспективу нашего брака вы смотрите благосклонно. Леди Лидьярд называла вас приемной дочерью – так почему мне не назвать вас женой? И что дурного в том, что, выйдя замуж, вы будете занимать более высокое положение в обществе? Напротив, всякий сочтет такой выбор вполне разумным. Я, со своей стороны, был бы даже рад помочь каким-либо вашим честолюбивым планам. Это, конечно, не Бог весть что, ну да мне больше нечего вам предложить – только мое положение да самую искреннюю любовь. Отрадно, однако, слышать, что у нас с ее милостью сходные взгляды на…

– Какие же они сходные! – не выдержала бедная Изабелла. – Вы всё переиначиваете!..

С последним Гардиман великодушно согласился.

– Да, вы правы, я опять не очень удачно выразился – ну, так уж у меня получилось. Не трудитесь объяснять – я все понял. Вы сделали меня счастливейшим из смертных! Так, значит, завтра я скачу к дому вашей тетушки за ответом, да? Только никуда не отлучайтесь! Отныне мы должны видеться каждый день. Я так люблю вас, Изабелла, так люблю! – И, склонившись над нею, он с упоением ее поцеловал. – В награду за то, что я даю вам время подумать, – пояснил он.

Изабелла твердо, но без особого гнева отстранила его. Она уже собралась предпринять еще одну, третью попытку изложить свой взгляд на вещи, но в это время в доме позвонили к обеду, на дорожке появился слуга, видимо, посланный за ними.

– Так, значит, завтра, – заговорщицки прошептал Гардиман. – Заеду к вам пораньше, а от вас прямиком в Лондон, покупать колечко.

Глава XVII

После памятного для Изабеллы визита на ферму события сменяли друг друга необычайно быстро. На другой день – девятого числа – леди Лидьярд вызвала к себе дворецкого и попросила объяснить, почему он продолжает уходить из дому, не считая нужным кого-либо предупреждать. Она заявила, что не посягает на его независимость, которой, безусловно, не потерпела бы ни в одном из слуг, но ей не нравится, что его отсутствие каждый раз оказывается окутано тайной и весь дом пребывает в полном неведении относительно того, когда ему угодно будет вернуться. На этом основании она считает себя вправе требовать от него объяснений. Однако Моуди и вообще-то был довольно скрытен от природы, а на сей раз к тому же опасался стать посмешищем для всего дома, если его попытки помочь Изабелле ничем не увенчаются. Поэтому он предпочел не посвящать ее милость в свои дела, тем более что его расследование пока не слишком продвинулось. Он почтительно попросил ее предоставить ему несколько недель отсрочки, по истечении которых обещал все объяснить. Вспыльчивую леди Лидьярд такая просьба несказанно возмутила. Она обвинила дворецкого в том, что он пытается навязать хозяйке собственные условия найма. Дворецкий принял упрек с образцовой покорностью, однако от своего не отступил – и с этого момента исход беседы стал ясен. Ему было приказано отчитаться о текущих делах. Отчет был немедленно предоставлен, проверен и признан безупречным, и на следующий же день, отказавшись от причитающегося ему жалованья, Моуди покинул дом леди Лидьярд.

Десятого числа ее милость получила письмо от своего племянника.

Здоровье Феликса так и не поправилось, и он решил к концу месяца снова вернуться за границу. Он уже успел списаться со своим парижским приятелем и спешит передать тетушке его ответ. Из письма, вложенного в тот же конверт, леди Лидьярд узнала, что ее банкнота явилась предметом самых тщательных поисков в Париже. Отследить пропажу не удалось, но, если угодно, полицейское управление Парижа может направить в Лондон одного из своих лучших сыщиков, в достаточной мере владеющего английским языком и готового вести дело как самостоятельно, так и в сотрудничестве с полицейским-англичанином. Мистер Трой, которого леди Лидьярд попросила высказаться по данному вопросу, счел назначенную французами плату непомерной и предложил обождать и не посылать пока ответа в Париж; он же тем временем посоветуется с одним своим знакомым, тоже адвокатом, имеющим солидный опыт по части расследования краж в Лондоне, и, может быть, советы знатока вовсе избавят их от необходимости прибегать к услугам иностранцев.

Моуди, ставший теперь свободным человеком, мог беспрепятственно приступать к выполнению полученного от Шарона задания.

Однако линия поведения, которую старик пытался ему навязать, показалась Моуди, с его врожденным самоуважением и душевной тонкостью, совершенно неприемлемой. Сама мысль о том, что нужно втираться в доверие к лакею и выманивать у него какую-то бумагу с образцом хозяйского почерка, была ему глубоко противна. Поразмыслив, он решил обратиться к одному старому знакомому, служившему сборщиком арендной платы в том самом доме, где находились лондонские апартаменты Гардимана. Моуди не сомневался, что этот знакомый охотно сообщит ему имена банкиров Гардимана – если, конечно, ему самому они известны. Попытка оказалась успешной, и в тот же день Моуди явился к Шарону с адресом банка. Старый плут изрядно повеселился по поводу щепетильности своего напарника. Он, впрочем, признал, что письмо к банкирам можно составить и от третьего лица, без подписи, и тогда почерк действительно не будет иметь значения.

Вскоре письмо, по образцу того, что Шарон ранее приводил для примера, было написано и с очень представительным (во всяком случае, с виду) посыльным отправлено в банк. Через полчаса прибыл ответ. Увы, сыщиков снова постигла неудача. В указанный период времени означенная сумма на счет Гардимана не поступала.

Шарона это новое препятствие нимало не смутило.

– Передайте нашей юной подопечной мой сердечный привет, – со своим обычным нахальством заявил он, – и скажите, что мы приблизились к разгадке еще на один шаг.

Моуди смотрел на старика, не понимая, шутит ли тот или говорит серьезно.

– Да уж, видно, пока вас не ткнешь носом, сами вы ничего не способны разглядеть! – С такими словами Шарон развернул толстую еженедельную газету и указал в ней заметку, в которой, наряду с прочими светскими новостями, сообщалось о недавней поездке Гардимана в небольшой городок на севере Франции, на лошадиные торги. – Нам известно, что банкнота не поступала на его банковский счет, – заметил Шарон. – Что же тогда он мог с нею сделать? Да расплатиться ею за купленных во Франции лошадей! Ну, что дальше? Соображаете? То-то же! Теперь прикинем, надолго ли еще хватит ваших денежек. В погоне за этой банкнотой придется плыть через Ла-Манш. Кому из нас двоих сидеть на пароходе с белым тазиком на коленях? Дедушке Шарону, разумеется!

И он принялся считать, сколько осталось от денег, выделенных Моуди на расходы.

– Все в порядке! – наконец объявил он. – На дорогу туда и обратно мне хватит. Вы же сидите в Лондоне и никуда не выезжайте, пока не получите от меня весточку: можете понадобиться в любой момент. В случае каких-нибудь новых затруднений придется вам опять раскошеливаться. Господи, отчего вы не уговорите адвоката войти в долю? С каким бы удовольствием я транжирил его денежки! Вытянуть из него одну-единственную гинею – позор на мою седую голову! Я готов волосы на себе рвать, как об этом подумаю!

Вечером того же дня Старый Шарон сел на пароход, следующий из Дувра в Кале.

Два дня Моуди не получал от своего агента никаких вестей. На третий день пришло письмо, имеющее некоторое касательство к Шарону, но не от него самого, а от Изабеллы Миллер.

«На сей раз, Роберт, я оказалась прозорливее Вас, – писала она. – Мои худшие опасения в отношении мистера Шарона подтвердились. Этот противный старик должен быть наказан! Его бы стоило привлечь к суду за вымогательство! Посылаю Вам записку, которую он передал мне в запечатанном виде перед своим отъездом из Саут-Мордена. Вчера закончилась неделя, по истечении которой я должна была вскрыть конверт, – и вот, полюбуйтесь! Возмутительная наглость! Из-за Ваших впустую потраченных денег я так расстроилась, что не могу больше писать.

С любовью и благодарностью,

Ваша

Изабелла».

Послание, в котором Старый Шарон якобы намеревался (во утешение Изабеллы) назвать имя вора, оказалось совсем коротеньким:

«Вы прелестное дитя, милочка; чтобы достичь совершенства, Вам недостает лишь одного – поучиться терпению. Я безмерно счастлив, что именно мне выпала честь преподать Вам сей урок. Итак, имя вора остается для Вас пока прежним: мистер X».

Да уж, это воистину по-шароновски! Роберт Моуди только и мог, что покачать головой. Гораздо более занимало его письмо самой Изабеллы. Он с жадностью вчитывался в предваряющую подпись строчку. «С любовью», – собственноручно вывела она. Означает ли это, что в ней действительно зарождается теплое чувство к нему? Поцеловав заветное слово, он сел писать ответ, в котором обещал быть бдительнее и больше не давать денег Шарону, покуда тот их сперва честно не отработает.

Прошла неделя. Моуди, который уже давно стосковался по Изабелле, все ждал новостей из Франции. Наконец, когда он уже решил, что не может долее откладывать поездку в Саут-Морден, мальчишка-посыльный принес записку от Шарона:

«Прибыл. Сижу жду Вас. Дедушка Ш.».

Глава XVIII

Ничего утешительного Шарон не сообщил. Во Франции он столкнулся с серьезными трудностями, на преодоление которых ушли последние деньги Моуди. Впрочем, одно немаловажное обстоятельство он все же выяснил. Во время продажи Гардиману приглянулась одна-единственная лошадь, но и та была отозвана владельцем с торгов. За кругленькую сумму в двенадцать тысяч франков – или, английскими деньгами, четыреста восемьдесят фунтов – Гардиман все же выторговал лошадку с отлагательным сроком и при этом расплатился с хозяином английской банкнотой. Продавший ее торговец лошадьми – француз, проживающий в Брюсселе, – сразу же по завершении переговоров вернулся обратно в Бельгию. Шарон выяснил адрес торговца и написал ему в Брюссель, указав в письме номер пропавшей банкноты. Через два дня пришел ответ, в котором говорилось, что торговец срочно выехал в Англию в связи с болезнью родственника и пока не сообщал, по какому адресу переправлять его корреспонденцию. На этом наличность Шарона оказалась исчерпана, и он вернулся в Лондон. Теперь Моуди предстояло решить, продолжать ли поиски торговца или же искать какое-то другое направление расследования. Вот финансовый отчет Старого Шарона, а вот и он сам, с трубкою в зубах и мопсом на коленях, ждет дальнейших распоряжений.

Моуди благоразумно решил подумать, прежде чем давать окончательный ответ. Пока что он рискнет внести лишь одно предложение, на которое его натолкнул рассказ Шарона.

– Мне кажется, – заметил он, – что мы пытаемся добраться до цели кружным путем, забывая о том, что есть и прямая дорога. Мы ведь с вами знаем, что если мистер Гардиман и расплатился краденой банкнотой, то сделал он это неумышленно. Так не лучше ли, вместо того чтобы тратить время и деньги на поиски иностранца, поведать мистеру Гардиману о случившемся и попросить его назвать номер прошедшей через его руки банкноты? Я понимаю, за всем сразу не уследишь, однако странно, что такая простая мысль не пришла вам в голову еще до отъезда во Францию.

– Мистер Моуди, – сказал Старый Шарон, – так мы с вами поссоримся! Вы в меня совершенно не верите, мне это не нравится. Да неужто же я не подумал о Гардимане сразу, еще две недели назад?! – презрительно воскликнул он. – Но вы, кажется, по своему скудоумию полагаете, что этот достопочтенный сэр согласился бы говорить со мной о своих денежных делах? Плохо же вы знаете подобных господ! Нет, я послал к нему одного человека (уверяю вас, вполне прилично одетого!) – пошататься по ферме, порасспрашивать кое о чем, кое с кем познакомиться. Хотите узнать, с кем он там познакомился? С носком одного ботинка – очень тяжелого, сэр! Это был ботинок Гардимана.

– Пожалуй, я рискну встретиться с владельцем ботинка, – негромко, как всегда, ответил Моуди.

– И задать ему этот вопрос?

– Да.

– Ну что ж, – сказал Шарон, – возможно, вы получите ответ не от ботинка, а от его владельца. Тогда расследование можно считать завершенным – если только я все на свете не перепутал. Послушайте, Моуди! Ну потрафьте мне, старичку, растолкуйте вы этому адвокатишке, что за свою гинею он получил прекрасный совет! Пусть знает, что, лишив меня своего доверия – и своих денежек, – он же сам и остался в дураках! А вы, как я понимаю, влюблены в нашу прелестницу? – нахально осклабясь, продолжал он. – Хорошая девушка, мне она тоже нравится. Станете жениться – не забудьте пригласить меня на свадьбу! Ради такого случая я согласен даже умыться и причесать волосы.

Вернувшись к себе на квартиру, Моуди нашел на столе два письма. На одном он увидел саут-морденский штемпель и сразу же его вскрыл.

Письмо было от мисс Пинк. В первых строчках содержалась настойчивая просьба хранить обстоятельства исчезновения злополучной банкноты в строжайшей тайне от всех, и в особенности от Гардимана. Свою неожиданную просьбу мисс Пинк объяснила так:

«Счастлива Вам сообщить, что моя племянница Изабелла помолвлена с мистером Гардиманом. Однако, если до него дойдет хоть малейший намек о павшем на Изабеллу подозрении – как бы жестоко и несправедливо таковое подозрение ни было, – замужество Изабеллы не состоится, а сама она и все ее близкие будут покрыты позором до конца своих дней».

Внизу страницы была сделана приписка рукою Изабеллы:

«Какие бы изменения ни произошли в моей судьбе, Вашего места в моем сердце не займет никто другой – Вы навсегда останетесь моим лучшим другом. Скорее напишите мне, что Вы не очень огорчены и не сердитесь на меня. Помните, чувства мои к Вам остались прежними. Молю Вас лишь об одном: позвольте мне и дальше любить и ценить Вас так, как я могла бы любить и ценить родного брата».

Письмо выпало из рук Моуди. Ни слова, ни вздоха не исторглось из его уст. Молча, без слез он принял удар, молча взирал на обломки собственной жизни.

Глава XIX

Но вернемся в Саут-Морден и посмотрим, что там происходило в связи с помолвкой Изабеллы. Можно было бы сказать, что мисс Пинк, торжествующая и окрыленная, оторвалась от земли и воспарила до небес, но и эта фигура речи не передает в полной мере того душевного подъема, который испытала бывшая наставница благородных девиц, узнав о разговоре Изабеллы с Гардиманом.

Под натиском тетушки, с одной стороны, и Гардимана, с другой, Изабелла могла лишь слабо защищаться, ссылаясь на собственные сомнения и опасения, но в конце концов сдалась на милость победителей. Как и тысячи других девушек в ее положении, она была далеко не уверена в собственных чувствах. Действительно ли Гардиман пришелся ей по сердцу или же его настойчивость постепенно заставила ее в это поверить – она уже не могла разобраться. Ее в равной мере ослепляло его происхождение и его известность, ведь по части лошадей он считался признанным авторитетом не только в Англии, но и во всей Европе.

Могла ли она – да и любая женщина на ее месте – противостоять такой твердости духа и ясности цели, такой решимости рассчитывать во всем лишь на себя, а не на баронский титул? А как противостоять прочим личным достоинствам и внушительной наружности – которая тоже немало значит? Изабелла была очарована, это бесспорно; и все же… все же что-то ее смущало.

В минуты одиночества она с невольной тоской думала о Моуди, и это сердило и озадачивало ее, ведь она всегда вела себя с ним честно, не подавала и малейшей надежды, что может когда-то ответить на его чувства. Но хотя ей не в чем было себя упрекнуть, странная печаль и сочувствие к этому человеку не оставляли ее. Бессонными ночами неясные голоса нашептывали Изабелле: «Вспомни о Моуди!» Что это – растущая в ее сердце безотчетная нежность к доброму другу? Она пыталась разобраться в себе и в собственных переживаниях, но, видимо, чувство – если только вообще оно не было плодом ее болезненного воображения – лежало где-то слишком глубоко, чтобы его можно было понять и оценить. Днем, среди предсвадебных хлопот, ночные мысли забывались. Она беспокоилась о том, что наденет на свадьбу, даже – втайне от всех – примеривалась к своей новой подписи: «Изабелла Гардиман». Словом, дни проходили гладко, не считая мелких стычек с тетушкой, да и в тех виновата была сама Изабелла. Несмотря на покладистый характер, в двух частных случаях она проявила необыкновенную твердость и не пошла ни на какие уступки. Во-первых, она отказалась написать Моуди и леди Лидьярд о своей помолвке; во-вторых, она решительно осуждала скрытность мисс Пинк в вопросе о причинах ее переезда в деревню. Лишь призвав на помощь все свое красноречие и напирая на интересы фамильной чести, тетушка смогла добиться ее молчаливого сообщничества.

– Нет уж, милая моя! – заявила она. – Когда бы речь шла только о тебе, я бы не настаивала – поступай как знаешь! Но ведь в случае огласки и я, как твоя ближайшая родственница, буду обесчещена; более того, тень твоего позора падет на священную память твоих родителей!

Этот напыщенный слог, который всегда был и остается коварным оружием в арсенале ханжества и предрассудка, сделал свое дело: с неохотою и тоской, но Изабелла все же согласилась молчать.

Мисс Пинк решила сначала известить о помолвке Моуди, приберегая напоследок высшее наслаждение сообщить ее милости, что «совершенно невозможное», по словам заносчивой леди, событие свершилось: Гардиман сделал предложение. В тот момент, когда она собиралась запечатать письмо к Моуди, Изабелла подошла к столу и очень непоследовательно, с точки зрения тетушки, попросила разрешения добавить постскриптум к письму, которое она же сама так упорно отказывалась писать! Мисс Пинк не успела даже взглянуть на приписку племянницы: отложив перо, Изабелла тотчас же запечатала конверт, после чего на целый день удалилась в свою комнату с «головной болью», которая на самом деле была болью сердечной.

Еще не все вопросы со свадьбой были решены, когда произошло событие, серьезно повлиявшее на дальнейшие планы Гардимана.

Он получил письмо с континента, требующее немедленного ответа. Один из европейских монархов решил произвести коренные изменения в составе и снаряжении своего кавалерийского полка и просил Гардимана помочь ему в наиважнейшем деле покупки и отбора лошадей. Отказаться было совершенно невозможно – не столько из-за заманчивости предложения, сколько оттого, что сам Гардиман был многим обязан своему августейшему корреспонденту. Самое позднее через две недели ему придется уехать из Англии и пробыть в отлучке не менее месяца.

С присущей ему стремительностью Гардиман предложил приблизить день свадьбы. Две недели между помолвкой и венчанием – срок по закону достаточный; тогда Изабелла сможет вместе с ним поехать за границу и провести восхитительный медовый месяц при дворе. Но девушка наотрез отказалась не только принять, но даже обсуждать такое предложение. И если мисс Пинк сетовала на слишком уж большую поспешность, то ее племянница приводила гораздо более веские доводы. Гардиман еще не известил о предстоящей женитьбе ни родителей, ни друзей, а Изабелла твердо решила не выходить за него, пока не убедится, что его семья отнесется к ней терпимо – даже если вряд ли стоит рассчитывать на более теплый прием.

Однако Гардиман был не из тех, кто легко отступает от задуманного даже в мелочах – а тут затрагивались его глубоко личные интересы. Он все еще пытался поколебать решимость Изабеллы, когда с вечерней почтой принесли письмо, еще больше осложнившее обстановку. Письмо было от леди Лидьярд к мисс Пинк и содержало не что иное, как ответ на отправленное накануне извещение о помолвке Изабеллы.

Ответ ее милости оказался на диво краток и выглядел так:

«Леди Лидьярд подтверждает получение письма, в коем мисс Пинк просит не сообщать о случившейся в ее доме пропаже мистеру Гардиману по причине того, что мисс Изабелла Миллер помолвлена с мистером Гардиманом и может в случае огласки предстать перед ним в невыгодном свете. Мисс Пинк просят не беспокоиться. Леди Лидьярд и не собиралась посвящать мистера Гардимана в свои домашние дела. Посылая наилучшие пожелания в связи с предстоящим событием, леди Лидьярд не сомневается в искренности и благих намерениях мисс Пинк, но тем не менее решительно отказывается верить в то, что мистер Гардиман действительно полагает жениться на мисс Изабелле Миллер. Леди Л. переменит свою точку зрения не ранее, чем увидит собственными глазами заверенное надлежащим образом свидетельство о браке».

Переходя на вторую страницу этого высокомерного – вполне в духе леди Лидьярд! – послания, мисс Пинк выронила сложенный листок с надписью: «Для Изабеллы». К своей приемной дочери леди Лидьярд обращалась с такими словами:

«Я совсем уже собралась ехать опять к тебе, когда принесли письмо от твоей тети. Бедная моя обманутая девочка! Не могу передать, как я за тебя тревожусь! Ты и так уже отдана на откуп глупейшей из женщин, а теперь тебе грозит куда худшая беда – стать жертвой коварных замыслов развратника. Ради Бога, приезжай ко мне сейчас же – я позабочусь о тебе!»

Это письмо – в изложении негодующей мисс Пинк – еще пуще подхлестнуло Гардимана, и он с новой решимостью принялся добиваться согласия Изабеллы. Девушка даже не пыталась бороться с его доводами и лишь упорно повторяла: не убедившись сперва в благосклонности родителей Гардимана, она не станет его женой. Гардиман, и без того раздосадованный недоверием леди Лидьярд, окончательно потерял самообладание, так выгодно отличавшее его при обычных обстоятельствах, и выказал властный, деспотический нрав, который в действительности был присущ ему от природы. Изабелла, оскорбленная резкостью его тона и выражений, тотчас освободила его от всех обязательств, а проще говоря, расторгла помолвку – и, не дожидаясь объяснений, вышла из комнаты.

Оставшись вдвоем, Гардиман и мисс Пинк разработали план, который в достаточной мере учитывал щепетильность Изабеллы и в то же время ниспровергал возмутительные сомнения леди Лидьярд в честности намерений Гардимана: они уговорились торжественно и официально объявить о предстоящей свадьбе.

Итак, через неделю на ферме, на открытом воздухе, решено было дать для друзей и родственников обед, на котором Изабелла предстанет перед гостями в качестве невесты Гардимана. Если родители примут приглашение, единственный аргумент Изабеллы против спешного заключения брачного союза отпадет сам собою. Тогда Гардиман, испросив на то высочайшего соизволения, задержится еще на несколько дней в Англии и успеет сыграть свадьбу еще до своего отъезда. Под давлением мисс Пинк Изабелла приняла извинения жениха и наконец согласилась (хотя без особой охоты) в случае благополучного знакомства с родителями обвенчаться с ним в один из ближайших дней.

На следующее утро все приглашения были разосланы – все, кроме приглашений отцу и матери жениха. Гардиман, втайне от Изабеллы, решил все же лично переговорить с матерью, прежде чем звать на смотрины главу семьи.

Подготовительные беседы принесли весьма скромные плоды. Встречаться со своим младшим сыном лорд Ротерфилд не пожелал, а быть у него на ферме в назначенный день в любом случае не мог, так как имел на это время другие важные дела. Но по настоятельной просьбе леди Ротерфилд он пошел на некоторые уступки.

– Я всегда был невысокого мнения об Альфредовых умственных способностях, – заявил он, – особенно после того, как он отказался от серьезных планов на будущее, чтобы сделаться торговцем лошадьми. Начни мы сейчас противиться этой его новой затее – если не сумасбродной, то, во всяком случае, диковатой, – неизвестно, до каких крайностей он еще может докатиться! Помедлим пока с ответом, а я тем временем попытаюсь разузнать что-нибудь об этой юной особе из Саут-Мордена – ты, кажется, говорила, ее фамилия Миллер? Если выяснится, что девушка она порядочная, в меру образованная и с более или менее приличными манерами, тогда пусть его женится: все равно для общества он человек пропащий. К тому же мы должны признать за мисс Миллер одно безусловное достоинство: у нее нет родителей, а значит, сложностей с нею будет меньше. Словом, если в этом браке не окажется ничего чрезмерно скандального, то разумнее всего с ним смириться, тем более что предотвратить его мы с тобой все равно не можем. Не говори Альфреду о моих планах: боюсь, как бы он еще чего не выкинул. Просто передай, что я пока раздумываю, а ты, может, и почтишь своим присутствием его завтрак, обед или что там у них намечается – а если нет, то мы заранее предупредим, чтобы он на тебя не рассчитывал. Кстати, через пару дней мне нужно ехать в город по делам. Буду в клубе – постараюсь выпытать у кого-нибудь из друзей Альфреда, что им известно об этой его новой причуде.

Вернувшись в Саут-Морден в настроении отнюдь не безоблачном, Гардиман, к своему недоумению, нашел Изабеллу грустной и подавленной.

Весть о том, что мать Гардимана, возможно, будет на их званом обеде, нисколько ее не развеселила. Единственное объяснение, которого Гардиману удалось от нее добиться, – это что ее тяготит и угнетает ненастье, которое держится уже несколько дней. Не удовлетворенный таким ответом, Гардиман пожелал переговорить с мисс Пинк, но услышал, что мисс Пинк спуститься не может: у нее природная предрасположенность к астме, и, заметив первые признаки хвори, она по совету врача осталась сегодня в своей комнате. Гардиман вернулся на ферму в таком дурном расположении духа, что все, от объездчика лошадей до последнего помощника конюха, немедленно это почувствовали.

Надобно сказать, что если причина затворничества мисс Пинк была названа верно – она действительно занемогла, – то, усомнившись в искренности Изабеллы, объяснявшей собственную меланхолию дурной погодой, Гардиман не ошибся. Утром она получила ответ Моуди на свой постскриптум к тетушкиному письму и к приезду жениха еще не вполне оправилась от потрясения.

«Я покривил бы душою, сказав, что не огорчен новостью о Вашей помолвке, – писал Моуди. – Для меня это был тяжелый удар. Теперь, устремляя взор в будущее, я вижу впереди лишь безотрадную пустоту. Тут нет Вашей вины – Вас мне упрекнуть не в чем. Помню время, когда гнев мешал мне это признать, – тогда я говорил и делал много такого, в чем теперь горько раскаиваюсь. Но то время прошло. С тех пор как я проникся участием к Вашей беде, я стал гораздо мягче – хоть какая-то польза от всех моих несбыточных надежд и искреннего расположения к Вам. И сегодня я от всего сердца желаю Вам счастья, прочее же оставлю при себе.

Несколько слов о деле, которым я занимаюсь с того печального дня, как Вы уехали от леди Лидьярд.

Я имел основания надеяться, что кое-какую помощь в расследовании нам окажет сам мистер Гардиман. Но теперь это исключено – Ваша тетушка просила меня молчать, и я не вправе к нему обращаться. Я только хотел бы как-нибудь, в удобное для Вас время, рассказать Вам о ходе расследования; возможно, позднее, будучи уже супругой мистера Гардимана, Вы сами захотите задать ему те вопросы, которые при сложившихся обстоятельствах не могу задать я.

Конечно, мои расчеты на то, что мистер Гардиман располагает нужными сведениями, могут и не оправдаться. Тогда, если расследование еще будет Вас интересовать, я просил бы Вас оставить его за мною и тем оказать наивысшее доверие Вашему давнему и преданному другу.

Вам совершенно не нужно беспокоиться о затратах, в которые Вы меня якобы вводите. Я неожиданно унаследовал весьма приличное, по моим представлениям, состояние.

Одновременно с письмом Вашей тетушки пришло письмо от адвоката, который просил меня зайти к нему в связи с делами моего покойного отца. Дня два я не мог заставить себя встретиться с ним – как, впрочем, и ни с кем другим. Наконец я собрался с духом и отправился к нему в контору. Вы, вероятно, слышали, что банк моего отца прекратил выплаты во время одного из биржевых кризисов. Его разорение объяснялось главным образом вероломством друга, который, заняв у него значительную сумму денег и отчисляя с нее отцовскому банку небольшой процент, несколько лет не признавался в том, что ссуженный ему капитал давно уже сгорел из-за неудачных спекуляций. Сын этого человека преуспел в делах и благородно выделил часть своих средств на погашение отцовских долгов. В результате половина от той суммы, что его отец должен был моему, уже выплачена мне как прямому наследнику кредитора, а со временем будет выплачена и вторая. Сбылись бы мои мечты – как радостно я разделил бы с Вами мое нежданное богатство! Теперь же мне с лихвою хватает и на жизнь – благо одному немного нужно, – и на все необходимые расходы по нашему с Вами общему делу.

Да благословит Вас Господь, милая моя! В числе прочих подношений ко дню Вашей свадьбы я попрошу Вас принять и небольшой подарок от меня.

Р. М.».

Сам тон письма, трепетное внимание и забота о ней, сквозившие между строк, оказали на Изабеллу действие, прямо противоположное тому, какого мог ожидать Моуди. Она разрыдалась, и в тишине ее девичьей кельи прозвучали полные тоски и отчаяния слова:

– Лучше бы я никогда не встречала Альфреда Гардимана, лучше бы я умерла раньше!

День званого обеда приближался, а на пути его устроителей роковым образом вставали все новые и новые трудности.

Врачебное искусство оказалось бессильно против астмы мисс Пинк. От промозглой погоды хворь разыгралась не на шутку и грозила в самый ответственный день продержать бедную старушку в постели. Пришли ответы на приглашения Гардимана; некоторые гости ответили отказом, другие написали, что сами они будут, но жены их, к сожалению, приехать не смогут. Старший брат Гардимана извинился как за свою жену, так и за себя. Феликс Суитсэр написал: «С радостью, дорогой Альфред, если только здоровье позволит мне выбраться из дому». Леди Лидьярд, включенная в число гостей по настоянию мисс Пинк, не ответила вовсе. Единственным утешением было молчание Альфредовых родителей: ведь, пока от них не поступало никаких вестей, оставалась надежда, что лорд Ротерфилд позволит своей супруге присутствовать на обеде, тем самым как бы благословляя сына на женитьбу.

Своему августейшему корреспонденту Гардиман сообщил, что постарается выехать на континент в самое ближайшее время, но высказаться определеннее пока не может в связи с домашними делами, которые еще требуется завершить. Если не будет времени предупредить о прибытии письмом, он обещал перед отъездом непременно телеграфировать.

Много позже Гардиман вспоминал дурные предчувствия, тревожившие его во время составления этого письма. В черновике он писал, что не может пока назвать точную дату выезда, так как вот-вот должна состояться его свадьба. Переписывая набело, он вдруг ощутил смутное беспокойство, заставившее его вымарать фразу о намечающейся свадьбе и заменить ее туманными «домашними делами».

Глава XX

Настал день званого обеда. Дождя не было, но воздух был тяжел и все небо обложено низкими облаками. За несколько часов до ожидаемого прибытия гостей Изабелла приехала на ферму одна, с извинениями от мисс Пинк, которая со своей астмой все еще не выходила из спальни. Из-за охватившей дом предгостевой суматохи Гардиману пришлось отвести Изабеллу в курительную – единственную комнату, где никто не путался под ногами и не мешал беседовать. Изабелла была сдержанна и молчалива и, видимо, еще не оправилась от недавней хандры.

– Если кто-то из гостей явится раньше времени, скажите, что я занят на конюшне, – крикнул Гардиман лакею. – Мне нужно хотя бы час побыть в вашем обществе, – продолжал он, обернувшись к Изабелле, – иначе я просто не смогу изобразить вежливость при встрече гостей. Такая морока с этим званым обедом! Ей-богу, надо было представить вас матушке, а всех остальных послать к черту!

Следующие полчаса прошли без волнений; потом у ворот появился первый гость – неизвестный слугам Гардимана человек средних лет. Он не пожелал беспокоить мистера Гардимана.

– Нет-нет, ничего не нужно, я подожду в саду, – сказал он.

Человеком средних лет, который повел себя так скромно, был Роберт Моуди.

Спустя еще пять минут к воротам подъехала карета. Из нее вышла пожилая дама в сопровождении раскормленного белого шотландского терьера, свирепо рычавшего на каждого встречного. Читатель уже догадался, что это прибыли леди Лидьярд и Тобби.

Узнав от лакея, что мистер Гардиман на конюшне, леди Лидьярд подала свою карточку.

– Отнесите это хозяину и передайте, что дольше пяти минут я его не задержу.

С этими словами леди Лидьярд неторопливо направилась в сад. Она с интересом оглядывалась. Заметив на лужайке раскинутый к приему гостей шатер, она тотчас в него вошла, по-хозяйски осмотрела стол и хлопочущих вокруг него слуг. Выйдя, отметила, что лужайка мистера Гардимана сильно запущена. Выжженная солнцем трава и растрескавшаяся за лето земля свидетельствовали о том, что состояние лужайки, равно как и прочего хозяйства, никого на ферме не заботит: все подчинено интересам одних только лошадей. Дойдя до обсаженной кустарником дорожки посреди сада, леди Лидьярд увидела в другом ее конце человека, явно погруженного в себя. Когда человек приблизился, ее милость, наведя лорнет, узнала в нем – Моуди.

Столь поразительная встреча не смутила ни вдову, ни ее бывшего дворецкого. Дело в том, что как раз недавно леди Лидьярд через посыльного пригласила Моуди нанести ей визит. Она чистосердечно сожалела о том, что они так нехорошо расстались, и желала извиниться за резкости, коих в запальчивости немало наговорила ему на прощание. Во время дружеской беседы, последовавшей за примирением, леди Лидьярд не только услышала о нечаянном наследстве Моуди, но, заметив, как он осунулся, вытянула из него и рассказ о его несчастной любви. Тем более она удивилась, встретив Моуди после всех его признаний здесь, в садике Гардимана.

– Боже правый! – громогласно воскликнула она. – Вас-то как сюда занесло?

– Когда я имел честь быть у вас в гостях, вы между прочим упоминали сегодняшний званый обед у мистера Гардимана, – отвечал Моуди. – Позже, припомнив ваши слова, я решил, что это самый подходящий случай преподнести мисс Изабелле маленький свадебный подарок. Как вы считаете, миледи, удобно ли, с позволения мистера Гардимана, положить подарок на тарелку невесты, чтобы она увидела его, садясь за стол? Скажете «нет» – я сейчас же уйду и отправлю подарок по почте.

Леди Лидьярд внимательно взглянула на него.

– Вы что же, совсем не презираете Изабеллу за то, что она продалась за деньги и титул? – спросила она. – Лично я могу сказать вам прямо: я ее презираю!

На бледном лице Моуди выступил легкий румянец.

– Зачем вы так говорите, миледи! – возразил он. – Изабелла ни за что не дала бы согласия мистеру Гардиману, если бы не чувствовала к нему влечения, какое я сам когда-то надеялся ей внушить. Хоть это и нелегко, но будем справедливы к бедной девушке, храни ее Господь!

Душа леди Лидьярд живо откликнулась на благородство этих простых слов.

– Дайте мне вашу руку, – сказала она, и глаза ее тоже засветились благородством. – У вас большое сердце, Моуди. Изабелла просто дура, что не вышла за вас; она еще об этом пожалеет!

Не успел Моуди что-либо ответить, как со стороны дома послышался раздраженный голос Гардимана: хозяин приказывал лакею разыскать леди Лидьярд.

Моуди двинулся по дорожке в противоположный конец сада, а леди Лидьярд повернула на голос и вскоре, у входа в кустарниковую аллею перед домом, встретилась с Гардиманом. Сухо поклонившись, он осведомился, чем обязан чести видеть ее милость у себя.

– В последнее время я неважно себя чувствовала, мистер Гардиман, иначе вы увидели бы меня раньше, – не обращая внимания на нелюбезность его тона, отвечала она. – Я приехала, чтобы лично извиниться за высказанные в моем письме сомнения в вашей порядочности. Я была несправедлива к вам и прошу меня простить.

– Полно, леди Лидьярд, довольно об этом, – не уступая гостье в великодушии, отвечал Гардиман. – Надеюсь, коль скоро вы уже здесь, вы почтите общество своим присутствием?

Но леди Лидьярд твердо отклонила приглашение.

– Я так осуждаю неравные браки, – сказала она, продолжая медленно идти по аллее к дому, – что остаться сейчас было бы лицемерием с моей стороны. Но я искренне желаю счастья Изабелле Миллер и, поверьте, буду только рада, если ваш брак опровергнет мои старомодные предрассудки. Благодарю за приглашение; надеюсь, моя прямота не обидела вас?

На этих словах она поклонилась и, собираясь возвращаться к оставленной у ворот карете, поискала глазами Тобби. Неожиданная встреча с Моуди так удивила леди Лидьярд, что, войдя в аллею, она забыла посмотреть, где ее питомец. Теперь она звала, свистела в свисток, который всегда носила с собою на цепочке от часов, но Тобби не показывался. Гардиман тотчас велел людям осмотреть все, в том числе и дом. Слуги исполнили поручение с должной старательностью, но пса не нашли. Тобби как сквозь землю провалился.

Гардиман заверил леди Лидьярд, что прикажет обыскать всю ферму и, как только пес найдется, отошлет его домой с кем-нибудь из слуг. Ее милости пришлось довольствоваться этим любезным обещанием, и с тяжелым сердцем она уехала. «Сперва Изабелла, теперь Тобби, – думала она. – Так вот и теряются все, кто делал мою жизнь более или менее сносной».

Проводив гостью до ворот, Гардиман забрал у спешившего к дому лакея стопку только что доставленных писем. Он медленно ступал по траве, вскрывая и прочитывая их одно за другим. Все они были от друзей, которые ранее приняли приглашение, а теперь с сожалением извещали, что быть на обеде не смогут. Гардиман как раз заталкивал письма в карман, когда за спиною у него послышались чьи-то шаги. Обернувшись, он увидел Моуди.

– Что, приехали отобедать? – грубо спросил Гардиман.

– Я приехал с маленьким подношением для мисс Изабеллы в честь ее бракосочетания, сэр, – тихо ответил Моуди. – Если позволите, я хотел бы положить свой подарок на ее тарелку; она увидит его, когда гости начнут рассаживаться.

С этими словами он открыл небольшой футляр, в котором лежал простой и изящный золотой браслет с надписью по внутренней стороне: «Мисс Изабелле Миллер с самыми добрыми пожеланиями – от Роберта Моуди».

Браслет при всей простоте его формы был, несомненно, превосходной работы. Надобно сказать, что Гардиман заметил волнение Моуди в тот день, когда они с Изабеллой повстречались ему на дороге, и сделал для себя кое-какие выводы. При взгляде на браслет лицо его разом потемнело от ревности.

– Ну-ну, дружище! – с презрительной фамильярностью усмехнулся он. – Не стесняйтесь! Малость подождете – и передадите свой подарок собственноручно.

– Нет, сэр, – сказал Моуди. – Если вы не возражаете, я бы предпочел его оставить.

Гардиман понял, что слова эти продиктованы деликатностью, и, сам не зная почему, разозлился еще больше. Он собрался уже ответить что-то резкое и недостойное, когда от дома послышался голос Изабеллы: она звала Гардимана.

Моуди тоже узнал этот голос. Лицо его неожиданно исказилось, как от боли.

– Всего хорошего, сэр, – грустно сказал он.

Гардиман развернулся и ушел, не прощаясь. Моуди медленно двинулся в сторону шатра. Внутри никого не было: приготовления к обеду уже завершились. Против каждого места стояла карточка с именем гостя. Моуди нашел карточку невесты и вложил футляр с браслетом в свернутую салфетку на ее тарелке. Он постоял немного, опершись рукою о стол. Ему нестерпимо хотелось получить от Изабеллы несколько слов – пока она еще не потеряна для него навсегда. Искушение было так сильно, что он не устоял. «Если бы она согласилась ответить, нравится ли ей браслет, – думал он, – ее записка была бы мне утешением в одиночестве».

Вырвав из блокнота листок, он написал: «Всего две строчки: принимаете ли Вы мой подарок и мои пожелания? Оставьте ответ под сиденьем Вашего стула – я найду его, когда гости разойдутся». Он положил листок в футляр и снова вернулся под сень густого кустарника.

Глава XXI

Гардиман подошел к дому. На пороге стояла обеспокоенная Изабелла. Рядом с нею, опасливо следя за Гардиманом, словно в ожидании пинка, помахивал хвостом пропавший Тобби.

– Уехала леди Лидьярд? – тревожно спросила Изабелла.

– Да, – сказал Гардиман. – Где вы его нашли?

Однако так уж случилось, что Тобби нашел Изабеллу сам. Вот как это было.

Появление в курительной комнате лакея с карточкой леди Лидьярд сильно смутило приемную дочь почтенной вдовы. Она чувствовала себя виноватой оттого, что не ответила на записку леди Лидьярд, вложенную в письмо мисс Пинк, и оттого, что, не послушавшись ее совета, поддалась на уговоры Гардимана. Когда он пошел в сад встречать гостью, Изабелла попросила его не говорить, что она здесь, – разве только ее милость сама смягчится и спросит о ней. Едва он вышел, из коридора вдруг донеслось короткое «гав», показавшееся девушке знакомым. Она отворила дверь – и в курительную комнату с восторженным визгом ворвался Тобби! Забежав в дом из любопытства, он услышал за дверью голоса, узнал в одном из них голос Изабеллы и со свойственной ему хитростью и недоверием к чужакам ждал, пока Гардиман куда-нибудь исчезнет. Изабелла поцеловала, обласкала пса, а затем вывела его обратно на лужайку, зная, что леди Лидьярд станет его искать. Вернувшись в курительную, она стояла у окна и высматривала Гардимана. Заглянувшим в комнату слугам она могла лишь сообщить, что в последний раз видела Тобби на лужайке около дома. А когда тщетные поиски были прекращены и карета отъехала от ворот – кто выполз из-за шкафа, заставленного пустыми старыми корзинами? Конечно же, Тобби! Как он ухитрился пробраться обратно в курительную комнату, осталось загадкой – разве что Изабелла, вернувшись, неплотно затворила за собою дверь. Так или иначе, но на сей раз он твердо решил остаться с Изабеллой, а потому тихонько сидел в своем укрытии, покуда не услышал за воротами стук колес, возвестивший об отъезде его законной хозяйки. Изабелла сейчас же кликнула Гардимана – на случай, если карету леди Лидьярд еще можно догнать. Но карета уже скрылась из виду, и, по которой из двух дорог, ведущих в Лондон, она поехала, никто не проследил. Не зная, как быть, Изабелла в растерянности глядела на Гардимана.

– Теперь, пока не выпроводим гостей, все слуги будут заняты, – сказал он. – Придется привязать пса на конюшне.

Изабелла замотала головой. Тобби не привык сидеть на привязи. Он поднимет шум, растревожит всех лошадей, и конюхи его побьют.

– Пусть останется со мной, – попросила она. – Я за ним посмотрю.

– Нам и без собак найдется на что смотреть, – желчно возразил Гардиман. – Вот хотя бы письма от тех, кто называл себя моими друзьями! Видите, их тут не меньше семи. – Он вытащил письма из кармана. – Эти семеро приняли приглашение, а сегодня, в самый день званого обеда, шлют свои извинения. И знаете почему? Они боятся моего отца. Забыл вам сказать, что он не только лорд, но и министр, член кабинета. Трусы и шаркуны. Узнали, что его не будет на обеде, и решили на всякий случай выслужиться и тоже не приезжать. Пойдемте, Изабелла! Уберем со стола их карточки. Ни один из них не переступит больше порога моего дома!..

– Это я во всем виновата, – печально промолвила Изабелла. – Из-за меня друзья уже отворачиваются от вас. Альфред, еще есть время передумать и отказаться от женитьбы!

Он с грубоватой нежностью притянул ее к себе.

– Скорее я откажусь от всех друзей до единого, чем соглашусь потерять вас! Идемте!

Они направились на лужайку. Возле самого шатра Гардиман заметил трусившего за Изабеллой Тобби и, как это часто бывает среди мужской половины человечества, выместил досаду на первом попавшемся безобидном существе.

– Пшел вон, дворняга беспородная! – крикнул он.

Хвост Тобби, всегда упругим колечком торчавший вверх, разом обмяк и жалобно подогнулся между лап, а лапы во весь опор понесли беднягу прочь, в знакомое укрытие – за шкаф в курительной комнате. Женщины, как правило, серьезно относятся к такого рода незначительным эпизодам. Изабелла промолчала, но подумала про себя: «Как жаль, что он сразу не выказал свой нрав!»

Они вошли под навес.

– Я буду читать имена, – сказал Гардиман, – а вы отыскивайте и рвите карточки… Хотя нет! Карточки я сохраню. Я знаю своего отца: вы совершенно в его вкусе. После свадьбы, едва он вас увидит, мы с ним помиримся. И ежели кто из этих невеж когда-нибудь – пусть даже годы спустя – вздумает просить у него места, я уж позабочусь, чтобы им было отказано. Вот, держите карандаш; на каждой карточке, что я буду называть, ставьте крест и обводите его кружком. Таким значком я всегда отмечаю в своих записях лошадей, которые мне не нравятся.

Он достал из кармана записную книжку. Пока он листал ее на столе и подавал Изабелле карандаш, руки его тряслись от гнева. Только он успел зачитать имя первого вероломного друга, а Изабелла найти его карточку, как под навесом появился лакей с докладом:

– Приехала миссис Драмблейд, сэр, и желает вас видеть по делу чрезвычайной важности.

Гардиман неохотно поднялся.

– Ждите здесь, – велел он Изабелле. – Я скоро вернусь.

В этот момент девушка как раз стояла рядом с собственной карточкой. Моуди постарался положить свой подарок так, чтобы угол футляра выглядывал из-под салфетки. Тотчас же браслет и записка оказались в руках Изабеллы. Прочитав записку, она бессильно опустилась на стул, охваченная противоречивыми чувствами. Голова ее поникла, к глазам подступили слезы. «Неужели все женщины на свете так же слепы, как и я, и не умеют ценить благородства тех, кто по-настоящему им предан? – печально думала она. – Ну что ж, так даже лучше, – заключила она с горестным вздохом. – Я его недостойна».

Когда она взяла карандаш, чтобы на оборотной стороне собственной карточки написать ответ для Моуди, у входа снова появился лакей.

– Мисс, хозяин просит вас немедленно пройти в дом.

Изабелла встала и спрятала браслет и записку в висевший на поясе кожаный кошелек с серебряной окантовкой – подарок Гардимана. Торопясь выйти из-за стола, она незаметно для себя задела подолом край записной книжки Гардимана. Книжка упала на землю корешком вниз и застряла в одной из тех самых трещин, на обилие которых по приезде на ферму обратила внимание леди Лидьярд.

– Вам тоже следует послушать, какие вести привезла мне сестра, – заговорил Гардиман, едва Изабелла ступила в гостиную. – Мать не приедет на обед! Миссис Драмблейд узнала это из самых достоверных источников.

– Не может быть, чтобы она не приехала без причины, – добавила миссис Драмблейд. – Милая Изабелла, вы не знаете, что за причина? Сама я матушку не видела, а мои расспросы ни к чему не привели.

Она ожидающе взглянула на Изабеллу. Маска сочувствия на ее лице была безукоризненна. Лишь самые близкие могли бы догадаться, какое тайное наслаждение доставляет сейчас миссис Драмблейд замешательство брата. И все же Изабелла невольно усомнилась в искренности столь явного благорасположения, а потому сдержанно ответила, что она вовсе не знакома с леди Ротерфилд и не берется судить о причинах ее отсутствия. Как раз в это время один за другим стали подъезжать гости, и начатый разговор на том прервался.

Особого веселья среди собравшихся не наблюдалось. Предстоящая свадьба сделалась в Лондоне предметом злословия. Об Изабелле, как всегда в таких случаях, распускались самые лживые и вздорные небылицы, на какие только были способны отъявленные лондонские сплетники. Отсутствие леди Ротерфилд укрепило гостей во мнении, что своей скандальной женитьбой Гардиман непременно себя опозорит. Мужчины явно испытывали неловкость. Женщин особенно раздражало, что в Изабелле трудно было сразу найти, к чему придраться; посему ее красоту сочли «просто неприличной», а скромность и благовоспитанность тотчас объявили притворством – «и как это гадко, милочка, в такой молодой девушке!». Генерал Драмблейд, грузный дряхлеющий служака, умудренный опытом собственного супружества, никак не мог смириться с тем, что Гардиман вообще имеет глупость на ком-то жениться, и ходил со скорбным видом, сея кругом себя смертную тоску. Его милейшая супруга, напротив, с преувеличенным оживлением порхала среди гостей и своею веселостью только подчеркивала всеобщее уныние. Прождав полчаса и потеряв последнюю надежду на приезд матери, Гардиман повел гостей в шатер. «Чем скорее они набьют животы и уберутся, тем лучше», – со злостью думал он.

Гости набросились на обед с молчаливым ожесточением, которое даже видавшим виды слугам показалось примечательным. Мужчины много пили, тем не менее настроение их почти не улучшалось; дамы, за исключением искрящейся любезностью миссис Драмблейд, переговаривались между собой, не давая Изабелле возможности принять участие в беседе. Генерал Драмблейд, восседавший на почетном месте рядом с невестой, сообщил Изабелле, что «у шурина Альфреда, скажу вам по секрету, дьявольски крутой нрав». Юный маркиз, совсем еще мальчик, дрожа и бледнея, поднялся со своего места по другую руку от Изабеллы, чтобы сказать речь, – его, как самого родовитого гостя, попросили провозгласить тост за здоровье избранницы хозяина. От волнения несчастный забыл затверженные слова и смог вымолвить только:

– Дамы и господа! Я не знаю… – Тут он остановился, прижал руку ко лбу, немного постоял, бессмысленно уставившись перед собою, и, не проронив более ни слова, опустился на стул.

Таким образом, в своей отменно краткой речи он сказал все, что имел сказать, ни разу не покривив при этом душою.

Когда смущение одних и злорадство других были в полном разгаре, к Гардиману тихонько подошел лакей и прошептал:

– Сэр, вы не могли бы на минутку выйти из-за стола?

– Какого черта тебе нужно? – недовольно обернулся Гардиман. – Что это? Письмо? Давай сюда!

Хозяин упустил из виду, что лакей был француз, а стало быть, знал себе цену и желал, чтобы к нему относились с должным уважением. Он с достоинством протянул письмо и удалился. Гардиман вскрыл конверт. Едва начав читать, он побледнел, смял листок и швырнул его на стол.

– Это ложь! – прогремел он. – Проклятье!..

Гости в смятении начали подниматься со своих мест. Сидевшая неподалеку миссис Драмблейд невозмутимо потянулась к письму. Развернув его – и узнав почерк своей матери, – она прочла следующие строки:

«Только сейчас я смогла уговорить твоего отца, чтобы он позволил мне хотя бы написать тебе. Ради Бога, разорви свою помолвку любой ценой! Отцу доподлинно стало известно, что мисс Изабелла Миллер потеряла место в доме леди Лидьярд по подозрению в краже…»

Пока его сестрица читала, Гардиман пробрался к стулу Изабеллы.

– Нам нужно немедленно поговорить, – прошептал он. – Выйдемте! – Ухватив ее за руку, он обернулся и взглянул на стол. – Где мое письмо?

Миссис Драмблейд, проворно скомкав листок, передала его брагу.

– Надеюсь, ничего огорчительного, Альфред? – Она устремила на него нежнейший взгляд.

Не отвечая, Альфред забрал письмо и вывел Изабеллу на лужайку.

– Читайте! – приказал он, едва они отошли на несколько шагов от шатра. – И сразу же ответьте мне, правда это или ложь.

Изабелла прочитала письмо. От неожиданности она сначала не могла говорить, но вскоре овладела собою и вернула письмо.

– Это правда, – сказала она.

Гардиман отшатнулся, как от удара.

– Что правда? Что вы украли деньги? – воскликнул он.

– Нет, денег я не брала. Никто в доме леди Лидьярд не сомневается в моей невиновности. Но правда, что в этом деле все внешние признаки указывали и до сих пор указывают на меня. – Закончив, она спокойно ждала, что он скажет дальше.

Со вздохом облегчения он провел рукою по лбу.

– Да, хуже некуда, – заметил он, на сей раз, однако, тоже совершенно спокойно. – Но есть один простой выход. Идемте к гостям.

Изабелла не двинулась.

– Зачем? – спросила она.

– Вы что же, думаете, я сомневаюсь в вашей невиновности? – отвечал он. – Единственное, что сейчас может оправдать вас в глазах света, это если я, несмотря ни на что, возьму вас в жены. Изабелла, вы слишком дороги мне, чтобы я мог так легко от вас отказаться. Пойдемте, я объявлю друзьям о нашей скорой свадьбе!

Она взяла его руку и поцеловала ее.

– Это очень великодушно с вашей стороны, – промолвила она. – Но это невозможно.

– Что значит «невозможно»? – Гардиман шагнул к ней.

– Моя тетя скрыла от вас правду вопреки моему желанию, – продолжала Изабелла. – Я поступила дурно, позволив ей настоять на своем; не хочу повторять ту же ошибку еще раз. Ваша матушка права, Альфред. После случившегося я не могу быть вашей женой, покуда невиновность моя не будет доказана, – а никаких доказательств на этот счет пока еще нет.

Гневный румянец снова вспыхнул на его щеках.

– Послушайте, Изабелла, я не расположен шутить на эту тему.

– Я не шучу, – тихо и грустно ответила она.

– То есть – вы говорите это серьезно?

– Да.

– Не упрямьтесь, подумайте еще.

– Я благодарна вам за вашу доброту, Альфред, но не могу поступить иначе. Я выйду за вас – конечно, если вы сами того захотите, – лишь когда мое доброе имя будет восстановлено, не раньше.

Он взял ее одной рукою за локоть, другой указал на выходящих из шатра гостей – они уже направлялись к каретам.

– Ваше доброе имя будет восстановлено в тот день, когда я назову вас своею женой, – сказал он. – Связать мое имя с подозрением в краже не посмеет даже ваш злейший враг, не забывайте об этом. Подумайте, прежде чем дать окончательный ответ. Если вы не измените своего решения до того, как они дойдут до дверей дома, – значит, мы прощаемся, и прощаемся навек. Я не согласен ждать, я не согласен ни на какие условия. Думайте же. Они идут медленно. В вашем распоряжении еще несколько минут.

Он все еще держал ее за локоть и следил, как гости вереницей тянулись в сторону дома. Пока все они не собрались у крыльца, он не говорил сам и не позволил заговорить Изабелле.

– Итак, – начал он, – у вас было время образумиться. Что вы решили? Подадите ли мне руку, чтобы мы вместе подошли к друзьям? Или расстанетесь со мною навсегда?

– Простите меня, Альфред, – мягко произнесла она. – С моей стороны было бы нечестно прикрываться вашим именем. Его ведь носите не только вы, но и ваши родные, и они вправе рассчитывать, что оно останется незапятнанным…

– Мне нужен прямой ответ, – безжалостно перебил он. – Да или нет?

Она посмотрела на него с грустью и состраданием и ответила одним словом, как он того пожелал. Голос ее звучал твердо. Она сказала «нет».

Ничего не говоря, даже не взглянув на нее, он повернулся и зашагал к дому.

С опущенной головою и плотно сжатыми губами он прошел сквозь строй гостей, каждый из которых уже знал о случившемся от его сестрицы, вошел в гостиную и позвонил в колокольчик, сообщающийся с расположенной на конюшне комнатой управляющего.

– Вам известно, что я должен ехать за границу? – спросил он, едва тот появился на пороге.

– Да, сэр.

– Я уезжаю сегодня ночным поездом в Дувр. Велите сейчас же заложить двуколку. Есть что-нибудь срочное?

Управляющий тотчас предоставил ему кипу бумаг, требовавших немедленного внимания. Проклиная задержку (двуколка уже ждала на конном дворе), Гардиман вынужден был сидеть за столом и подписывать чеки и счета.

Посреди этой работы его отвлек стук в дверь.

– Войдите, – раздраженно крикнул он и поднял голову, ожидая увидеть кого-нибудь из гостей или из слуг, но в комнату вошел Моуди. Гардиман отложил перо и угрюмо взглянул на того, кто осмелился ему помешать. – А вам какого черта здесь нужно?

– Я видел мисс Изабеллу и говорил с нею, – отвечал Моуди. – Мистер Гардиман, я полагаю, что в вашей власти помочь ей, и вы должны ради нее сделать это до отъезда из Англии.

Гардиман обернулся к своему управляющему.

– Этот малый совсем свихнулся? – вопросил он. – Или выпил лишнего?

Однако Моуди невозмутимо, словно сказанное не имело к нему никакого касательства, продолжал:

– Простите за вторжение, сэр. Я не стану докучать вам объяснениями, задам лишь один вопрос: записан ли у вас номер пятисотфунтовой банкноты, которой вы расплатились за лошадь во Франции?

Тут Гардиман окончательно потерял власть над собою.

– Ах, негодяй! – взорвался он. – Он, значит, вынюхивал, чем я занимался во Франции! Порядочный человек не станет совать нос в чужие дела!

– Порядочный человек не станет мстить женщине и скрывать от нее сведения, от которых, может быть, зависит ее участь! – твердо возразил Моуди.

Такой ответ, несмотря на гнев Гардимана, возымел некоторое действие. Хозяин встал и приблизился к Моуди. Несколько мгновений они молча стояли друг против друга.

– Я смотрю, вы не робкого десятка, – усмехнулся Гардиман, от раздражения переходя вдруг к иронии. – Ну что ж, пожалуй, ради дамы я загляну в свои записи.

Он сунул руку в нагрудный карман, проверил остальные карманы, обыскал стол – книжки не было.

Моуди с нарастающей тревогой следил за ним.

– Ах, мистер Гардиман, только не говорите, что вы потеряли записную книжку!

Гардиман снова сел за стол, угрюмо покорившись этому новому несчастью.

– Ищите ее сами, если хотите. Это все, что я могу вам предложить, – отвечал он. – Вероятно, я где-то ее обронил. – Он нетерпеливо обернулся к управляющему: – Ну же, что там еще подписывать? Скорее, не то я сойду с ума в этом проклятом доме!..

Выйдя из гостиной, Моуди направился в людскую.

– Мистер Гардиман потерял свою записную книжку, найдите ее, – сказал он. – Она может быть в доме, на лужайке или под навесом. Нашедшему – десять фунтов.

Слуги, привлеченные обещанным вознаграждением, тотчас рассыпались в разные стороны. Те, кому выпало искать в саду, разделились: одни принялись за осмотр лужайки и клумб, другие проследовали прямиком в опустевший шатер. Последние были слишком увлечены поисками вожделенной книжки и не обратили внимания на пса, который в этот момент как раз закусывал оставшимися от гостей объедками. Завидев посторонних, пес через щель под холстом выполз наружу, обождал, пока все уйдут, и затем, вернувшись в шатер, продолжил пиршество.

Моуди же поспешил в ту часть сада, где рядом с кустарниковой аллеей его поджидала Изабелла.

Пока он докладывал ей о своей беседе с Гардиманом, девушка глядела на него с таким выражением, какого он не видел прежде в ее глазах, так что сердце его бешено заколотилось в груди, он смутился и умолк не договорив.

– Я поняла, – тихо промолвила она, когда он прервал свой рассказ. – Вы приносите мне еще одну жертву, Роберт! Вы благороднейший из смертных!

Вспыхнув, как мальчишка, он опустил перед нею глаза.

– Пока я еще ничего для вас не сделал, – сказал он. – Но даже если записную книжку не найдут, не отчаивайтесь. Я знаю, у кого банкнота, и теперь нужно только отыскать этого человека и установить, та это банкнота или нет.

Она грустно улыбнулась его воодушевлению.

– Неужели вы опять обратитесь за помощью к мистеру Шарону? – спросила она. – После той шутки, что он сыграл со мною, я ни капельки ему не верю. О воре он знает не больше моего!

– Вы ошибаетесь, Изабелла. Он знает, кто вор. И я тоже.

Тут он остановился и сделал ей знак молчать. К ним приближался один из слуг Гардимана.

– Нашли записную книжку? – спросил Моуди.

– Нет, сэр.

– Мистер Гардиман уже уехал?

– Только что, сэр. Не будет ли еще каких распоряжений?

– Нет. На случай если книжка найдется, вот мой лондонский адрес.

Человек взял карточку и удалился. Моуди предложил Изабелле руку.

– Я провожу вас к вашей тетушке, – сказал он.

Они уже дошли до шатра, когда на дорожке появился господин, спешивший со стороны дома. Изабелле он был незнаком, Моуди же сразу узнал мистера Феликса Суитсэра.

– А-а, это вы, дружище Моуди! – вскричал Феликс. – Счастливый человек! Все молодеете и молодеете! – Он приподнял цилиндр перед Изабеллой, и на ней его бегающий взгляд вдруг остановился. – Я, кажется, имею честь говорить с будущей миссис Гардиман? Примите мои самые искренние поздравления. Но куда подевался наш друг Альфред?

Вместо Изабеллы ответил Моуди:

– Пройдите лучше в дом, сэр. Там вам объяснят, что ваши поздравления, мягко говоря, не по адресу.

Феликс снова приподнял цилиндр, на сей раз с видом глубочайшего удивления и соболезнования.

– Видимо, что-то не сложилось? – спросил он, обращаясь к Изабелле. – Право, мне очень жаль, если я нечаянно вас огорчил. Примите в таком случае мои самые искренние извинения. Я только что из экипажа – здоровье не позволило мне приехать к началу обеда. Разрешите мне выразить надежду, что все скоро уладится, к обоюдному удовольствию сторон. Мое почтение!

Он вежливо поклонился и поспешил обратно к дому.

– Кто это? – спросила Изабелла.

– Мистер Феликс Суитсэр, племянник леди Лидьярд, – с неожиданной жесткостью в голосе отвечал Моуди.

Тон его удивил Изабеллу.

– Он что, вам неприятен? – спросила она.

В этот момент Феликс остановился выслушать конюха, которого, видимо, послали что-то передать запоздалому гостю. Он обернулся, так что Изабелла снова могла видеть его лицо. Моуди предостерегающе сжал руку девушки.

– Хорошенько взгляните на этого человека, – прошептал он. – Теперь наконец я могу предостеречь вас: мистер Феликс Суитсэр – ваш злейший враг!

Изабелла слушала в безмолвном изумлении. Моуди продолжал:

– Вы думаете, Шарон не знает, кто совершил кражу? – Голос его дрожал от еле сдерживаемого гнева. – Думаете, я этого не знаю? Ошибаетесь, Изабелла! Вот стоит мерзавец, который украл банкноту леди Лидьярд, говорю это с абсолютной уверенностью.

Она с испуганным возгласом отдернула руку и воззрилась на него, как на сумасшедшего.

Моуди снова забрал ее руку в свою, немного помолчал, чтобы успокоиться, и заговорил:

– Выслушайте меня. Когда мы с мистером Троем пришли за советом к Шарону, он сказал: «Подозревайте того, кого труднее всего заподозрить». Эти его слова, вкупе с вопросами, которые он задавал, пронзили меня как нож. Я тотчас заподозрил племянника леди Лидьярд. Не перебивайте меня! До сего момента я еще не говорил о моем подозрении ни одной живой душе, поскольку считал, что оно объясняется моей давней неприязнью к мистеру Суитсэру, а стало быть, не заслуживает доверия. Тем не менее я вернулся к Шарону и передал дело в его руки. Из проведенного им расследования мне стало известно, что мистер Суитсэр понаделал на скачках множество «долгов чести», как называют их господа, и среди них должок ни много ни мало в пятьсот фунтов стерлингов – мистеру Гардиману. Далее выяснилось, что мистер Гардиман пригрозил объявить мистера Суитсэра неплательщиком, чтобы того выдворили из всех клубов и игорных обществ. Крах был уже неотвратим, назначенный Гардиманом срок уплаты долга истекал на другой день после пропажи банкноты. Помню, в то самое утро в разговоре со мной леди Лидьярд высказалась насчет своего племянника так: «У него на лбу было написано: дай я ему вымолвить еще хоть слово, он занял бы у меня денег». Еще минуту, Изабелла. Я не только знаю наверное, что мистер Суитсэр вытащил из конверта пятисотфунтовую банкноту, но и твердо убежден, что именно он сообщил лорду Ротерфилду о причинах вашего отъезда из дома леди Лидьярд. Ведь в случае замужества у вас появилась бы возможность разоблачить вора. Вы и без моей помощи узнали бы от мужа, что мистер Суитсэр расплатился с ним краденой банкнотой. Можете не сомневаться: этот человек приехал сюда удостовериться, что ему удалось разрушить вашу помолвку. Право, у Феликса Суитсэра душа чернее, чем у любого висельника…

Взглянув на Изабеллу, он оборвал себя. Неожиданность разгадки и его собственная страстная, гневная речь так потрясли девушку, что она дрожала, как напуганный ребенок.

Он все еще успокаивал и утешал ее, когда у их ног кто-то тихонько заскулил. Опустив глаза, они увидели Тобби. Довольный, что его наконец заметили, пес тявкнул, при этом из пасти его что-то выпало. Моуди наклонился посмотреть, что там такое, Тобби же подскочил к Изабелле и ткнулся головой к ней в ноги, словно предлагая набросить ему на морду платок и поиграть в «Ну-ка отыщи». Изабелла уже потянулась погладить своего любимца, но неожиданный вскрик Моуди заставил ее обернуться. Теперь настал его черед трепетать от волнения.

– Тобби принес записную книжку, – запинаясь, произнес он.

Дрожащими руками Роберт раскрыл книжку Гардимана, долистал до раздела «Пари», куда все записи вносились в календарном порядке, отыскал страницу, помеченную следующим после кражи числом, и прочитал:

«Феликс Суитсэр: получено 500 ф. ст. Банкнота за № 8, 70564 от 15 мая 1875 года».

Достав из жилетного кармана листок с номером пропавшей банкноты, он протянул его Изабелле:

– Прочтите. Я не доверяю своей памяти.

Изабелла зачитала цифры вслух. Банкнота ее милости и банкнота, полученная Гардиманом в уплату долга, были датированы одним и тем же числом и имели один и тот же номер.

Моуди вручил записную книжку Изабелле.

– Вот доказательство вашей невиновности, – сказал он. – Его добыла для вас собака. Теперь вам, вероятно, следует написать о случившемся мистеру Гардиману, – прибавил он, опустив голову и глядя вниз.

Яркая краска внезапно залила лицо девушки.

– Вы напишете ему, – ответила она, – когда придет время.

– Какое время? – не понял он.

– Время, когда я стану вашей женой, – прошептала она.

Негромкое ворчание Тобби напомнило им, что он тоже вправе требовать к себе некоторого внимания.

Изабелла опустилась на колени и осыпала его самыми горячими поцелуями, какие ему довелось вкусить за все время их знакомства.

– Славный мой, – сказала она, разжав наконец объятия. – Как мне тебя отблагодарить?

Тобби перевалился на спину – несколько медленнее обычного, вследствие недавнего плотного обеда, – и, задрав все четыре лапы, лениво скосил на Изабеллу блестящий карий глаз. И если только собачий взгляд способен что-то выразить, то взгляд Тобби ясно говорил: «Я объелся; почеши мне живот».

Постскриптум

Продается нижеследующий документ! Всех заинтересовавшихся просят указать сумму, которую они готовы уплатить за такое приобретение:

«Расписка. Я, Феликс Суитсэр, должен леди Лидьярд 500 (пятьсот) ф. ст.».

К леди Лидьярд эта финансовая бумага попала при обстоятельствах, придающих ей ореол романтичности. Она оказалась последней весточкой, каковую почтенной вдове довелось получить от своего милейшего племянника. Сопроводительное письмо, безусловно, еще более повысит ценность расписки в глазах тех, кто верует в незыблемость законов денежного обращения.

На условиях полной конфиденциальности приводим содержание этого письма.

«Добрейший Моуди сообщил мне, дорогая тетушка, что Вы, вопреки его совету, решили „отказаться от преследования“. Право, не могу взять в толк, что он этим хотел сказать; тем не менее я благодарен ему, так как он напомнил мне об одном обстоятельстве, имеющем некоторое касательство лично к Вам.

Я собираюсь отбыть на континент для поправки здоровья, а перед отъездом ведь вечно запамятуешь что-нибудь важное. Вот и я до визита Моуди все забывал написать Вам, что некоторое время назад я имел удовольствие позаимствовать у Вас пятьсот фунтов стерлингов.

В день, когда это произошло, Ваш тон и обращение со мною недвусмысленно указывали на то, что, попроси я у Вас денег взаймы, Вы непременно бы мне отказали. Единственное, что мне в таком случае оставалось, – взять их не спрашивая. Я так и сделал, пока Моуди ходил распорядиться насчет кюрассо; когда лакей принес мне этот божественный напиток, я уже снова был в картинной галерее.

Вы, конечно, захотите узнать, почему мне пришлось прибегнуть к такому, говоря языком финансистов, „вынужденному займу“. Отвечу, что в своем поведении я руководствовался мотивами, которые, на мой взгляд, делают мне честь. В тот момент мое положение было крайне затруднительно. Кредиторы наседали, друзья отвернулись от меня. Я должен был либо взять деньги, либо опозорить семью. Поверьте, трудно отыскать человека, который более моего почитал бы свою семью! Пришлось взять деньги.

А теперь попробуйте представить, каково было бы Ваше собственное положение (не говоря уже о моем), выбери я другой путь; как меня выдворили бы из Жокей-клуба[11], и из Таттерсоллса[12], и из игорного общества, как публично объявили бы неплательщиком перед достойнейшим в этой стране заведением – Терфом[13], – и все из-за каких-то пятисот фунтов, которых недоставало, чтобы заткнуть глотку этой грубой скотине Гардиману! Нет уж, позвольте мне пощадить наши с Вами чувства и не возвращаться более к этим мрачным картинам. Милая и несравненная моя тетушка! Вы и только Вы спасли честь нашего семейства! Моя собственная заслуга не так велика – я лишь предоставил Вам такую возможность.

К сему, разумеется, приложена моя расписка. Могу ли я что-нибудь сделать для Вас за границей?

Ф. С.».

К сказанному необходимо добавить, во-первых, что Моуди оказался совершенно прав: именно Ф. С. указал лорду Ротерфилду на причины отъезда Изабеллы из дома леди Лидьярд, и, во-вторых, Феликс и в самом деле передал французской полиции составленное мистером Троем изложение дела, но изменил в нем одну мелочь – номер пропавшей банкноты.

Что же далее? Далее автору остается лишь (с превеликим сожалением!) распрощаться с героями своей повести.

С мисс Пинк, которая и на смертном одре будет горевать о том, что ее племянница ответила Гардиману «нет».

И с леди Лидьярд, которая, в противоположность мисс Пинк, горевала бы на смертном же одре, скажи девушка «да».

С Моуди и Изабеллой, чья романтическая история завершилась записью о венчании в церковной книге.

С Гардиманом, продавшим ферму и лошадей, чтобы начать новую жизнь легендарного покорителя Америки.

И со Старым Шароном, который, сдержав слово, умылся и причесал волосы в честь свадьбы Моуди, вследствие чего подхватил сильнейшую простуду и в промежутках между чихами уверял, что «в жизни не сделает больше подобной глупости».

Так что же, настала пора распрощаться и с Тобби? О нет! Не минуло и получаса, как сей славный персонаж получил свой ужин из рук автора, который, любя его всею душою, не собирается с ним прощаться.

Примечания

1

Светский сезон (май – июль) в Лондоне. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Герой одноименной новеллы В. Ирвинга, проспавший Войну за независимость и образование Американской республики.

3

Курортный город с игорными домами в прусской провинции Гессен-Нассау.

4

Вежливое обращение слуги к сыну хозяина.

5

Здесь: агент, обслуживающий путешественников.

6

Так произносит слово горничная-француженка.

7

Королева Каролина Амалия Елизавета Брауншвейг-Вольфенбюттельская (1768–1821) – жена наследника британского престола Георга, принца Уэльского, бросившего ее после года супружеской жизни в 1796 г. Став королем Великобритании, Ирландии и Ганновера, Георг IV, ненавидевший жену, в июле 1821 г. отстранил ее от коронации и намеревался развестись с ней. Три недели спустя она заболела и умерла.

8

Пьеса Дайена Бусико (1820–1890) по мотивам повести Александра Дюма.

9

Слова Талейрана по случаю Русской кампании 1812 года.

10

До свиданья, до свиданья! (фр.)

11

Крупнейший организатор скачек, центр чистокровного коннозаводства. – Здесь и далее примеч. перев.

12

Крупнейший в Великобритании аукционист скаковых лошадей.

13

Лондонский аристократический клуб завсегдатаев скачек.

Content

Уилки Коллинз
Отель с привидениями. Деньги миледи
Романы

Отель с привидениями

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Часть вторая

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава ХI

Глава XII

Часть третья

Глава ХIII

Глава XIV

Глава XV

Часть четвертая

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава ХХ

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XХVIII

Постскриптум

Деньги миледи

Действующие лица

Часть первая. Пропажа

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Часть вторая. Расследование

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Постскриптум

Примечания