Рождество у Шерлока Холмса

Сборник рассказов участников воркшопа Антона Чижа

Авторы: Соляная Ирина, Роз Рената, Боев Артём, Береснёва Янина, Балашов Сергей, Тищенко Анна, Росси Анна, Горлич Улита, Фили Елена, Асланова Юлия, Твист Тоня, Анатоль Мари, Соколовская Светлана, Русинова Алиса, Клюев Игорь, Гроле Алекс, Смирнов Максим, Тучин Василий, Афонин Сергей, Масловская Янина, Половнева Алёна, Бег Кира, Лаврова Саша, Кучер Людмила, Семёнов Александр, Нобелиана Анна, Гордеева Лариса

Корректор Татьяна Стефаненко (рассказ Елены Фили)

Корректор Маргарита Боева (рассказ Артёма Боева)

Редактор и корректор Ольга Нуждова (рассказ Сергея Афонина)

Корректор Лидия Ткачёва (рассказ Саши Лавровой)

Продюсерское агентство Антон Чиж Book Producing Agency

© Ирина Соляная, 2021

© Рената Роз, 2021

© Артём Боев, 2021

© Янина Береснёва, 2021

© Сергей Балашов, 2021

© Анна Тищенко, 2021

© Анна Росси, 2021

© Улита Горлич, 2021

© Елена Фили, 2021

© Юлия Асланова, 2021

© Тоня Твист, 2021

© Мари Анатоль, 2021

© Светлана Соколовская, 2021

© Алиса Русинова, 2021

© Игорь Клюев, 2021

© Алекс Гроле, 2021

© Максим Смирнов, 2021

© Василий Тучин, 2021

© Сергей Афонин, 2021

© Янина Масловская, 2021

© Алёна Половнева, 2021

© Кира Бег, 2021

© Саша Лаврова, 2021

© Людмила Кучер, 2021

© Александр Семёнов, 2021

© Анна Нобелиана, 2021

© Лариса Гордеева, 2021

© Антон Чиж Book Producing Agency, 2021

ISBN 978-5-0051-9630-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие Антона Чижа

В канун Нового года и Рождества хочется вспомнить одну почти волшебную историю…

…В 1887 году в Британии вышел очередной детектив, который назывался «Этюд в багровых тонах». Автор его был не слишком известен, хотя успел опубликовать несколько опусов, но большой славы не снискал. Любил литературу, но вынужден был зарабатывать на жизнь не слишком обширной медицинской практикой. Из-за того, что книжный рынок был перенасыщен детективами, издатель согласился публиковать повесть только при условии, что автор отдаст на нее все права. Автор, который больше года не мог пристроить повесть ни в одно издательство, согласился. Книга вышла и была замечена читателями. Прообразом главного героя — частного сыщика — автор выбрал своего учителя медицины доктора Джозефа Белла, который отличался острым умом и умел подмечать в людях детали, на основании которых делал поразительные умозаключения. Как фокусы для ума. Главного героя автор поначалу хотел назвать Шеррингфордом, но потом остановился на более простой ирландской фамилии Холмс.

Спустя три года, в 1890-м году в журнале Strend, который читали лондонские клерки, стали появляться рассказы про расследования частного сыщика Шерлока Холмса. Так родился один из главных мифических персонажей литературы, ставший в один ряд с Эдипом, Гамлетом, Суперменом и Гарри Поттером. Так родился Шерлок Холмс. Вся детективная литература, так или иначе, вышла из его трубки. Пришло время и нам отдать дань уважения Великому Сыщику.

Что можно сделать для человека, который никогда не существовал, но все стараются попасть на Бейкер-стрит 221В, где он жил? Сделать сборник новых детективных рассказов, конечно! И мы его сделали!

В сборнике «Рождество у Шерлока Холмса» вы найдете 27 рассказов. Авторы собрались неслучайно. Они прошли мой воркшоп на Rideró по детективному рассказу и теперь предъявляют на суд читателей, на ваш суд, результат своих талантов. Мы с коллегами из Rideró очень надеемся, что эти рассказы доставят вам удовольствие долгими новогодними вечерами! Для удобства разделил их на три трубки, которые, как известно, Холмс выкуривал, когда распутывал очередное дело. А я позволю напомнить, что курить вредно даже сыщикам. Читателям — тем более.

Встречайте новый 2021 год вместе с новыми авторами детективного жанра. Мне кажется, это может стать Хорошей Традицией, ничем не хуже, чем делать оливье или ходить в баню! Хочу верить, что среди рассказов этого сборника вы найдете авторов, за успехами которых захотите следить в дальнейшем. А наши авторы будут создавать новые и новые детективные истории! Приятного чтения! С наступающим Новым годом и Рождеством!

Искренне вашъ Антон ЧИЖ

Трубка первая

Ирина Соляная.

Змея в гареме

Кади[1] Джабраил не любил в жизни две вещи: евнухов и мертвых красавиц. И в этот прекрасный полдень его вынуждали думать о них! Кади отодвинул от себя блюдо с кусками сочного барашка, обильно посыпанного кинзой, и недовольно уставился на евнуха и начальника дворцовой стражи.

Вошедшие были также не похожи друг на друга: тщедушный и шустрый Анис и мускулистый спокойный Назим. Кади приступил к допросу евнуха, ведь именно он и обнаружил мертвое тело красавицы Саны.

— Говори, жалкий! Говори всё, что тебе известно и ничего не утаивай.

Евнух трясся и мычал что-то несвязное. Тычок в спину от начальника дворцовой стражи помог ему собраться с мыслями.

— Рано утром я нашел в рубиновых покоях тело Саны, а рядом с ней огромную гюрзу. Хвала Аллаху, султан Абу-Али уже покинул её ложе! Я дождался прихода Назима, он отрубил голову змее, а труп Саны отнес в подвал. Султан ничего не знает, — евнух мелко затрясся от предчувствия гнева господина.

— Откуда в гареме змея? Разве не ты, нечестивец, отвечаешь за порядок в покоях? — грозно свел брови кади.

— Многоуважаемый кади, — вмешался Назим почтительно склонивший голову, — вчера на площади было представление, заклинатель змей, некий Садык из Самарканда, веселил публику. Это могла быть его змея. Садыка ищут теперь.

— Иди, Назим, и проверь, нашли ли бродягу. Доложишь. А я продолжу с этим проходимцем, — кади кивнул на Аниса.

Когда закрылись двери просторной залы, в которой кади Джабраил уже тридцать лет разбирал все судебные споры и преступления Риштана, Анис, часто моргая, зашептал:

— Многоуважаемый кади, я тут совершенно ни при чем. Сана болтала с этим Садыком, это все видели. А покои я проверяю тщательно, с вечера. Когда султан уехал рано утром на охоту, я снова пошел посмотреть, все ли в порядке и…

Кади очень не понравились слова Аниса, ведь они означали, что змею кто-то подбросил.

— Расскажи, что знаешь о наложнице, — потребовал он.

Анис ободрился. Оказывается, Сану привез из Самарканда сам султан. Он выиграл ее в кости. Уж очень понравилась ему смуглая до черноты девушка, словно отполированная деревянная статуэтка. Сана была капризной, перессорила всех наложниц в гареме, но с султаном была нежна и покорна, за что госпожа Фируза, старшая жена, имела на нее зуб. И прожила Сана чуть больше месяца в гареме, когда случилась такая беда. Анис испугался, войдя в покои Саны. Бедняжка лежала у самой двери, уже мёртвая. Змея ужалила её в ногу, тело отекло. Укус гюрзы — это не мотылёк на нос сел. Анис удивился, конечно, что Сана не позвала на помощь. Но потом вспомнил, что дверь в ее покои пришлось открывать ключом — она была почему-то заперта. Снаружи!

Кади немедленно потребовал от Аниса, чтобы тот его сопроводил во дворец.

Анис всплеснул толстыми руками, запричитал: ведь это тяжкий грех для мусульманина, впустить в женскую половину чужака — за это головы можно лишиться! Но кади Джабраил был неумолим. Слуга Аллаха, стоящий на страже порядка и охраняющий покой султана, просто обязан осмотреть мертвое тело и комнату Саны, а до женщин, этих глупых сорок, ему и дела нет. А если Анис будет противиться установлению истины, то в зиндане всегда есть свободное место, и позволение султана для кади не потребуется.

Солнце стремилось к зениту, короткие тени от домов лежали прямо, скривившиеся смоквы приветствовали паланкин кади по пути к дворцу султана, покачивая ветками, полными листьев и плодов. Анис бежал впереди паланкина, показывая дорогу, хотя в том не было особой нужды. Выглядывая из-за шторки, кади Джабраил машинально отмечал пустующий до завтра базар, привычный полукруг нищих у мечети, старух с кувшинами и дразнящих собаку мальчишек — город продолжал жить своей жизнью… Никто и не знал о беде во дворце султана — оплоте безопасности.

Женская половина дворца произвела на кади тягостное впечатление, и он в который раз укрепился в мысли, что безбрачие — редкое благо. Непрерывный щебет женских голосов и крики младенцев могли свести с ума любого. Для чего Аллах, который так ценит порядок, создал женщин из кривого ребра? Выпрямить нельзя — только сломать, а жить рядом с такими несовершенными созданиями — сущее наказание.

Анис вел кади Джабраила длинными узкими коридорами, в которых запросто можно было заблудиться. Свет проникал сквозь стрельчатые окна и деревянные решетки. Духота и запах благовоний преследовали кади, и он едва не упал в обморок, пока достиг покоев Саны. Подушки и покрывала здесь были разбросаны как попало, напольную вазу в углу кто-то разбил.

— Посмотри-ка, что в комнате не так! — потребовал кади.

Анис обошел покои.

— Здесь нет шелкового платка Саны. Синего, расшитого бисером и с монистами по краям.

— Подарок султана?

Анис пожал плечами, продолжая поиски.

— Песок пустыни просыпь через сито, а платок найди! — приказал кади, и повелел позвать служанку, чтобы та отвела его в подвал к мертвому телу. Горбатая старуха Хуснийя поклонилась кади. Шаркая кривыми ногами в войлочных туфлях, позвякивая поясными ключами, Хуснийя, на удивление кади, шустро устремилась в подвал.

— Скажи, почтеннейшая, — обратился к старухе Джабраил, свято чтивший суннат, обязывающий оказывать почет пожилым людям без исключений, — правда ли, что госпожа Фируза ссорилась с наложницей Саной?

— Нет, многоуважаемый кади, — ответила служанка, — у госпожи Фирузы нрав кроткий, как у голубки. Только очень уж она страдала, когда Сана появилась в гареме. Часто под дверью ее спальни стояла и плакала.

— Обижалась на господина?

— Жене не положено на мужа держать обиду, это грех, — как отрезала старуха.

— А у Саны нрав был каков?

— Наш Абу-Али учил ее порядку, значит, было за что наказывать, — ответила служанка, подобрав тонкие губы.

— А ты, почтенная, не ссорилась ли с Саной? — спросил снова кади.

— Нет. Мое дело — присматривать за детьми. А детей в гареме много. Я и своего сына Назима, воспитывала в строгости. Потому он и стал начальником дворцовой стражи.

— И не жалко тебе ее?

— Мне господина нашего, Абу-Али жалко, душа у него нежная, как мякоть молодого ореха под скорлупой.

В подвале было холодно и темно. Одну клеть освободили от кадок с маринованным луком и редькой. Под сводчатым потолком торчали погасшие факелы. Служанка зажгла два, и комната без окон озарилась слабым светом. Тело девушки лежало под полотном. Подняв край, кади заметил характерные для укуса следы загнутых внутрь змеиных зубов и сеточку полопавшихся кровеносных сосудов на ноге. Тело распухло.

Кади вышел наружу и глубоко вздохнул. Знойный воздух показался ему свежим. Степенной поступью, опираясь на клюку, в сопровождении согбенной служанки он обошел дворец. Каштаны и высокие акации окружали толстые каменные стены. Кади любовался ими, но и отмечал, что по каждой из толстых веток могла заползти ловкая гюрза.

К вечеру в дом кади Джабраила пришел унылый Анис с докладом. Платка он не нашел, хотя заглянул во все укромные уголки дворца и двора. Завтра утром с охоты ожидали прибытия султана со свитой, и кому-то следовало держать перед господином ответ. Кади отпустил дрожащего как хвост ишака евнуха.

Задумчиво пощипав бороду, Джзабраил изрек в пустоту: «А где же Назим и его бродяга из Самарканда?»

Глубокой ночью, когда Риштан видел десятый сон, кади разбудила служанка, доложившая о прибытии начальника дворцовой стражи. Назим выглядел торжествующим. К ногам кади он положил синий платок.

— Это я нашел под рубахой заклинателя змей.

— А где сам бродяга? — спросил кади, не заинтересовавшись находкой.

— В зиндане. Плачет, как шакал, в убийстве признаваться не хочет.

— Может, это и не убийство было? — кади натянул чалму на лысую голову и, поправив кушак на халате, двинулся за Назимом к выходу из дома.

— Не убийство? — усомнился Назим.

— Для чего Садыку убивать?

— Он из Самарканда, как и Сана. Мог знать ее. Они весело болтали после представления.

— Убил Сану, а платок взял на память, — кивнул кади, садясь в паланкин при свете полной луны и подавляя зевок.

— Грязная свинья этот Садык! — выругался Назим, — как же я подпустил убийцу так близко к султану!

В зиндане никто не спал, все ждали прибытия кади. Садык не мог встать и выказать судье должное почтение. Ноги и руки нечестивца были перебиты. Он лежал на полу, как мешок с прелой соломой.

— Наш палач как всегда перестарался, — глубокомысленно изрек Джабраил, — мне опять будет некого судить, до утра этот несчастный не доживет.

Кади пнул заклинателя змей, но тот только замычал в ответ. Арестанту дали попить и усадили, прислонив к стене. Мутные глаза Садыка ничего не выражали. Назим, скрестив руки на груди, с презрением смотрел на убийцу. Кади принесли удобное кресло, и тот сел, опершись на суковатую палку, которая была его верной помощницей.

— Садык, — начал он, — от тебя зависит, умрешь ли ты быстрой смертью, или будешь подыхать мучительно.

Садык закашлялся, вытирая рот грязным рукавом.

— Знаешь ли ты, в чем твоя вина, нечестивец? — спросил кади.

— Моя вина в том, что я заклинатель змей, а Сану укусила змея, — медленно, с остановками произнес он.

— Ты подбросил змею в гарем к Сане? — спросил кади.

Садык качнул головой.

— Нет, для чего мне это?

— Может, ты ее вожделел и стал ревновать? — ухмыльнулся Назим.

— У меня был шанс стать соперником султана? — Садык выплюнул сгусток крови себе под ноги.

Кади бросил взгляд на начальника дворцовой стражи и махнул рукой, Назим вышел, оставив кади с арестованным и палачом. Кади Джабраил продолжил допрос.

— Ты и Сана, оба родом из Самарканда. Так ли это?

— Самарканд — огромен. Всех я там не знаю. А последние три года я кочую из города в город.

— При тебе нашли её шелковый платок. Откуда он взялся?

— Я не знаю, о чем ты говоришь, почтенный судья. Оставь меня, я хочу спокойно помолиться перед смертью.

— Ответь мне на последний вопрос: почему у твоей змеи не были вырваны ядовитые зубы? — спросил кади, теряя терпение.

— Это была не моя змея, почтенный судья. Себе я не враг. Страшнее гюрзы только кобра, а зубы я у всех вырываю. Но о том публике знать не обязательно.

— О чем ты говорил с наложницей султана после представления?

— Я говорил не с ней, а с наследником. Он спрашивал, какая змея самая опасная. Это разве запрет? Сана просто стояла рядом.

«Каков упрямец!», — подумал кади, покидая зиндан.

Ночь прошла беспокойно. Кади Джабраил не любил, когда обвиняемые отрицали вину, зная о непременной казни. Кади боялся предстать с ответом за невинно загубленного правоверного перед Аллахом на Киямат[2]. Но еще больше он боялся, что не сможет разгадать головоломку, которую ему подкинула змея в гареме.

По утру за кади прислали паланкин султана Абу-Али.

Султан был огорчен, но отметил расторопность Назима и преданность Аниса. В благодарность за службу он подарил кади свой перстень.

— О, правитель, — сказал смущенный кади, вертя на пальце новый подарок султана, — но я вовсе не считаю законченным мое расследование. Арестант не признался в преступлении. И я до сих пор не нашел ответа на несколько вопросов.

Султан поднял на кади глаза, полные горя.

— Не знаю, о чем ты говоришь, мой преданный друг, но закончи свои поиски и дай мне предаться положенной скорби.

— Как заклинатель змей проник в гарем да еще и пронес громадную ядовитую змею? Где прятался до совершения убийства? Это первый вопрос. Если же змея выползла из корзины заклинателя и случайно ужалила прекрасную Сану, то как она выждала время, не напав ни на кого в гареме? Это второй вопрос. И третий вопрос: для чего нечестивцу Садыку синий, расшитый бисером платок Саны, который вы подарили ей? — словно не слыша султана, продолжил кади.

— Какой синий платок? — удивился султан, шмыгнув носом как простолюдин, и вытирая слезы, — я не дарил платка Сане.

— Вопросов много, а ответов нет, да благословит Аллах вашу памятливость.

— Ты хочешь продолжить расследование? Но что тебе нужно от меня, о кади.

— Я хочу поговорить с госпожой Фирузой и другими…

Султан прервал просьбу кади гневным окриком.

— Этому не бывать!

Кади умолк, поклонился и направился к двери, но султан окликнул его, словно извиняясь за вспышку гнева: «Почтенный кади, я прошу вас найти время для старого друга и прийти на ужин сегодня». Кади церемонно принял приглашение.

По дороге из дворца Джабраил встретил евнуха Аниса. Облагодетельствованный султаном, евнух шел с довольным видом. Кади властным жестом остановил его и задал невинный вопрос:

— Султан хорошо принял меня, и пригласил на ужин. Какие сласти любит госпожа Фируза?

— Наследник гуляет у фонтана, досточтимый кади. Спросите его.

Кади кивнул и поторопился к фонтану.

— Салям алейкум, досточтимый молодой господин, — начал он торопливо, но как всегда многословно, — что за человек этот ваш начальник дворцовой стражи Назим? Я бы хотел отблагодарить Назима за расторопность в поимке преступника.

— Ваалейкум ас салам, досточтимый кади, — ответил ломким голосом мальчик, — чем он мог вам понравиться? Назим суров и груб.

— Суров? — переспросил кади.

— Да, и даже жесток. После представления заклинателя змей, я и Сана подошли к бродяге и стали спрашивать о гадюках и гюрзе. Назим оттащил Сану, а потом… Он ударил ее по лицу, когда никто не видел. Правда, потом опомнился и на коленях просил у нее прощения. Добрая Сана… Она пообещала, что не расскажет никому.

— Ты это видел сам?

— Видел. Мы играли в прятки, и я залез за полку с посудой. В кухне. Я там вовсе не ожидал встретить Сану и Назима. Никто не видел меня, но я видел их обоих. И то, как Назим подарил ей платок.

— Может, ты нарочно следил за ними, юноша? — строго спросил кади, надеясь выудить еще что-то.

— Меня уже наказала за это Хуснийя, — покраснел мальчик, — Сказала, что я предаю отца, заглядываясь на его наложницу.

— Раскаяние растворяет грех, как вода — каменную соль, досточтимый юный господин, — кади погладил мальчика по голове и прикинул, а не вернуться ли к султану с докладом.

Но подумав, что его сочтут навязчивым, Джабраил решил повременить до вечера.

В приподнятом настроении, держа в руках пакет со свежей пахлавой, кади качался в паланкине. Совсем недавно он узнал о заморском обычае делать подношения хозяйке дома и надеялся прослыть просвещенным в глазах султана и его окружения. Этот вечер был важен для кади, ведь он ожидал своего триумфа, мысленно смакуя подготовленную речь. Тридцать лет кади служил Риштану, и никто не мог усомниться в его проницательности, мудрости и неподкупности. Жаль, конечно, что заклинатель змей скончался и вину перед смертью не признал. Но… Кади волновала только истина. А истину он видел в справедливой и заслуженной каре для виновного.

За ужином, состоявшим из бесконечной череды блюд, султан улыбался, поглаживая усы, его отпускала печаль после смерти любимой наложницы. Кади непринужденно читал стихи и соревновался в остроумии с визирем и министрами: «В чем счастие твое, мой друг? Чтоб Царь меня в свой принял круг. И что ж найти ты хочешь там? Нет счета этим чудесам. Но отчего дворец пустой? Таится в нем разбойник злой. Скажи, кто страшный этот тать? Кто солнца свет посмел украсть!» Кади декламировал в лицах. Его голос то рокотал, то лился мёдом. Притихшие гости наблюдали и ждали продолжения.

— О, великий султан, да продлятся ваши счастливые дни до скончания правления, и пусть совпадет оно с закатом солнца и всей вселенной! Мне было сложно выполнить ваш наказ об окончании следствия по делу заклинателя змей, потому что он противоречил наказу Аллаха искать истину вопреки земным препятствиям на ее пути. Поразмыслив о бренности сущего, я пришел к выводу о том, что султан нуждается в истине не меньше, а даже больше любого из смертных, потому что стоит на страже порядка и справедливости. И если его очи затмила пелена горя, эта пелена не настолько темна, чтобы заслонить свет правды. Я знаю, кто убил Сану. Это была не змея, которая случайно заползла в покои, это был не вислоухий заклинатель змей. Я обвиняю начальника дворцовой стражи Назима. У меня есть твердые доказательства того, что Назим предал султана.

Кади Дажбарил обвел глазами присутствующих за дастарханом. Тишина была такая, что было слышно, как в саду кричат павлины. Султан молчал, нахмурив брови.

— Назим был влюблен в Сану. Возможно и она давала повод для ухаживаний. Назим делал Сане подарки. Один из них пригодился! Назим подбросил платок несчастному заклинателю змей, чтобы отвести подозрение от себя. Но как заклинатель змей мог совершить коварное убийство?

В зале зашумели придворные.

— В хитросплетении комнат и коридоров разобраться под силу только тому, кто хорошо их знает.

Одобрительный гул голосов придал кади бодрости.

— Ни змее, ни постороннему человеку сразу не понять, где искать жертву. Была бы гюрза так умна, то сидела бы в кресле кади!

Министры дружно закивали бритыми головами.

— Итак, мы видим не слепой случай, а убийство. Кто же этот человек, который знает дворец как свою длань?

Кади обвел глазами залу.

— Думаю, он не вызывает подозрений. Если его случайно увидят в женской половине дворца, то он подобно тени будет незамечен!

Визирь громко вздохнул.

— Дверь в покои Саны была заперта снаружи. Кто мог это сделать. Только тот, кто имеет доступ ко всем ключам!

Лицо султана потемнело.

— Убийца должен иметь причину, значительную для убийства. Страсть! Власть! Корысть! Вот шайтаны, толкающие на преступление! Я обвиняю начальника дворцовой стражи! Назим молод, и хорош собой. Сана была похожа на прекрасный знойный цветок. Вспыхнувшая безответная страсть помутила разум Назима. Подарки не помогли. В итоге, Назим совершает убийство, искусно свалив всё на случайно подвернувшегося заклинателя змей.

Султан свел брови в нарастающем гневе. Тишина взорвалась десятками голосов. Кроме восклицаний: «Ай да, кади! Вот мудрейший человек!» можно было различить: «Измена во дворце! Схватить этого Назима».

Султан поднял руку, и все смолкли.

— Кади ослушался моего приказа. Это меня огорчает. Отчего бы не спросить Назима? — изрек султан и велел позвать начальника дворцовой стражи.

Назим низко поклонился султану и всем присутствующим. Его лицо было спокойным, а поступь твердой.

— Где ты был со вчерашнего вчера и до утра, Назим? — спросил султан.

— Да благословит Аллах вашу памятливость, господин. Разве вы не сами послали меня за город с личным поручением к господину Хасиду, военачальнику? Я вернулся в Риштан к девяти часам утра, и первый, кого я встретил, был Анис. Около девяти утра. Стражники у северных ворот пропускали меня.

Султан махнул рукой, и Назим удалился.

— Преданность кади правосудию и истине известна далеко за пределами Риштана. Упорство и терпение в распутывании самых сложных дел не может не восхищать. Но в данном деле я вижу коварную ошибку. Назим не мог прийти рано поутру во дворец и совершить это гнусное убийство, украсть платок и запереть дверь опочивальни, — султан обвел всех присутствующих глазами и добавил, — похоже, кади искал разгадку несуществующей загадки

При этом Абу-Али постучал себя указательным пальцем по голове и вызвал взрыв хохота присутствовавших.

Кади почувствовал себя посрамленным, его лицо побагровело, нос налился как слива. Такого позора он не испытывал никогда. В глазах Джабраила померк свет. Вскочив с удобных подушек, он покачнулся от волнения. Его окатывали волны хохота жующей знати, которая только что была готова носить его на руках. Спотыкаясь на ходу, забыв о поклоне, кади покинул дворец.

До утра кади не спал, запретив входить в покои даже вертлявой служанке, которая волновалась за то, чтобы кади Джабраила не хватил удар. Она никогда не видела кади в таком возбуждении. Кади носился по комнате, как тигр по клетке, рыча и восклицая: «Старый я дурак! Позор, позор на мои седины!». Лишь к утру он улегся на шелковые подушки и прикрыл морщинистые веки ладонью. Служанка осторожно прокралась в комнату, поставила поднос с фруктами и свежей водой на низкий столик. Она звякнула поясными ключами, и кади открыл глаза. Этот звук вернул его к жизни, в голове вихрем пронеслась разгадка. Кади вскочил и резко ударил ладонью себя по лбу.

— Старый я дурак! — вновь воскликнул он, — и как же я пропустил самое очевидное!

Не попадая руками в халат, а ногами в туфли, он заметался по комнате. Служанка хлопала глазами, не понимая, чем она может помочь господину.

Поборов волнение, кади сел в любимое кресло и написал что-то на клочке бумаги.

— Беги во дворец к султану, вызови евнуха Аниса и дай ему записку. Скажи, чтобы действовал быстро. Потом жди меня у ворот.

Засверкали босые пятки служанки. Через полчаса, одетый по всем правилам правоверного мусульманина, бормоча на ходу молитву и каясь, что пропустил утренний намаз, кади спешил в паланкине ко дворцу. У ворот, ежась от рассветного холода, торчали служанка с евнухом.

Завидев кади Джабраила, Анис всплеснул руками, упал на колени и запричитал.

— Досточтимый кади, страшусь твоего гнева, но не вели наказывать. Выполнить приказание не мог! Пропала старая Хуснийя! И Назим как сквозь землю провалился.

Кади торжествующе смотрел на евнуха. Он самодовольно упер руки в боки и выпятил живот.

— Я так и знал! Так и знал. Пока ореха не расколешь — ядра не съешь. Хуснийя! Кто кроме нее? Хотела спасти сына любой ценой! Понимала, старая чертовка, что выдаст себя неразумный влюбленный. Убить Сану — проще простого! И в гареме будет тихо, никаких конфликтов. Султан рано или поздно найдет себе утешение. Хоть страсть — прекрасный мотив для преступления, но материнская любовь сильнее любой страсти. Убийство — тяжкий грех, укрывательство — не менее тяжкий. Но доносить на безвинного! Это харам зулми[3]!

Кади говорил громко, словно его слушателями была толпа зевак на площади во время казни, а не глупая служанка и презренный евнух.

— Вам надо рассказать все великому господину, досточтимый кади! — залепетал евнух, радуясь тому, что кади не гневается на него, — дело не терпит отлагательств!

— О нет! — изрек кади, подняв вверх указующий перст, — я напишу ему письмо, а во дворец я приду теперь только по почетному приглашению. И никак иначе!

Рената Роз.

Женщина в белом купальнике

Впервые я увидела эту пару в таверне. И сразу распознала в них моих соотечественников. Он — мужчина лет сорока, крепкого телосложения, с сединой в коротко стриженых волосах и гладким загорелым лицом. Она — лет на двадцать моложе, крашеная блондинка, простоватое круглое личико с милыми ямочками на щеках.

Мужчина уверенным жестом подозвал официанта и сделал заказ, даже не поинтересовался, чего хочет спутница. Вольготно откинулся на спинку плетеного кресла и принялся благодушно озирать окрестности. Его спутница сидела, чуть ссутулившись и сложив руки на коленях, точно прилежная школьница, и задумчиво смотрела вдаль.

С тенистой террасы открывался дивный вид на каменистый пляж, далекую гряду холмов и безмятежно синее море. Пара расположилась через пару столиков от моего. Я не могла слышать, о чем они говорят, но могла исподтишка наблюдать сквозь листья раскидистой пальмы.

Мужчина налил себе в рюмку домашнее узо из маленькой пузатой бутылки. Женщина тоже потянулась за бутылкой, но он удержал ее руку. Она неловко засмеялась и пододвинула к себе вазочку с фруктами.

Покончив с десертом, они одновременно поднялись и направились к выходу: он впереди, она за ним, опустив плечи и глядя себе под ноги. Что-то такое было в ее позе, в наклоне головы, от чего у меня кольнуло сердце.

Внезапно похолодало. Словно облако набежало на жаркое солнце или налетел свежий порыв ветра.

Должно быть, это и в самом деле был ветер.

Вечером того же дня, проходя по коридору гостиницы, я услышала русскую речь. Звуки раздавались из-за неплотно прикрытой двери. Не примите меня за любительницу подслушивать! Дело в том, что моя комната располагалась как раз по соседству, и пока я обшаривала свои карманы в поисках ключа, мне невольно пришлось стать свидетельницей (точнее, слушательницей) чужой ссоры. Мужчина говорил громко, чеканя слова:

— Я точно помню, куда кладу свои вещи, в отличие от тебя! Он лежал здесь, на кровати, я положил его сюда, когда распаковал чемодан. Куда ты его дела?

— Я ничего не трогала, честное слово! Зачем мне твой нож? — робко и жалобно отозвался женский голос.

— Откуда я знаю, зачем? Почему ты вечно все кладешь не на место? Зачем берешь мои вещи?!

— Я не беру! Я никогда…

Женский голос прервался и перешел в всхлип. Мой ключ сыскался, и я юркнула в номер и прикрыла дверь. Голоса разом смолкли. Больше в тот день я не видела и не слышала моих новых соседей.

Утром следующего дня я лежала в шезлонге в тени корявой низкорослой сосны. Небольшая бухта, где располагалась наша гостиница, была очень живописна: с двух сторон ее окружали скалистые утесы, а сама гостиница лепилась к подножию крутого холма.

Она спустилась на пляж, прошла мимо меня и замерла, глядя на море, словно завороженная открывшимся ей зрелищем. Бирюзовое у берега, оно меняло цвет на насыщенно синий там, где дно резко уходило вниз. Волны разбивались о камни, взрывались клочьями белой пены.

— Доброе утро!

Она обернулась. На милом круглом личике отразилось радостное удивление.

— Я ваша соседка, — пояснила я. — Видела вас в таверне, сразу узнала своих.

Мы разговорились, быстро перешли на «ты». Ее звали Наташа, она впервые была на Крите и вообще за границей. Конечно, здесь замечательно, просто нереально, такую красоту она видела только на открытках. Волны? Здесь всегда волны. Потому гостиница так и называется: «Wave On The Rock». Сегодня море почти спокойно. Но когда большие волны, купаться не стоит. Прошлым летом здесь утонула женщина.

Наташа ахнула. Новость ее поразила, но не сильно. Да, утонула незнакомая женщина, это ужасно, трагично, но… Что поделаешь, везде кто-нибудь да тонет, умирает, гибнет… Кто-то чужой, далекий.

— Ты слышала про отбойные волны? Это такое сильное течение, которое…

Но я не успела договорить. Наташин муж приближался к нам быстрыми шагами и начал говорить уже на ходу:

— Вот ты где! Я же просил не уходить без меня, неужели трудно подождать?

— Да я никуда и не ушла! Вот, Андрей, это наша соседка, она тоже русская, представляешь?

Андрей изобразил вежливую улыбку и окинул меня цепким взглядом. Он был привлекателен, спору нет. Излучал спокойную властную уверенность, которая так нравится женщинам. Кого он увидел перед собой? Клушу неопределенного возраста в огромных солнцезащитных очках и шляпе с широкими полями. Бесформенное пляжное платье полностью скрывало мою фигуру, полнило и старило на энное количество лет.

— Андрей, представляешь, прошлым летом тут утонула жен…, — начала Наташа.

— Ты не видела мой ежедневник? — резко оборвал ее муж.

— Нет, — ответила Наташа спокойно. Но я заметила, как напряглись ее плечи.

— Подумай, может вспомнишь? Помнишь, ты однажды засунула его в шкаф? Ладно, не важно. Ты готова? Нам пора.

Он кивнул мне, подхватил жену под локоть и мягко, но твердо повел к каменным ступеням, ведущим с пляжа. Наташа бросила мне через плечо извиняющийся взгляд.

Раздался звук мотора, и неповоротливый черный внедорожник выкатился со стоянки. Не слишком подходящая машина для здешних дорог, нужно заметить. Хороша, чтобы пускать пыль в глаза, но слишком тяжелая и громоздкая для крутых поворотов, которыми изобилует дорога к морю.

Я не слышала, как они вернулись. Ночью меня разбудили голоса. Балконную дверь я всегда оставляла открытой: шум волн меня убаюкивал. Звуки доносились через балкон. Балконы на втором этаже располагались в ряд, впритык друг к другу.

Смутно, сквозь дремоту, я различала сердитый мужской голос и женский плач. Я положила на голову подушку и уснула.

Они вышли к завтраку поздно, когда я уже собралась уходить. Наташа казалась рассеянной и не выспавшейся. Ее муж выглядел невозмутимым, довольно щурился и походил на сытого кота. Я покончила с завтраком и направилась к выходу. Увидев меня, Наташа быстро отвела взгляд. Андрей меня не заметил: он как раз делал заказ.

Через минуту она нагнала меня снаружи и заговорила торопливо:

— Ты не одолжишь мне на минутку телефон? Мой сломался… Мне только отправить сообщение маме, она волнуется, когда от меня долго ничего не приходит…

— А почему бы не попросить у мужа? Или у него тоже сломался?

Наташа потупилась, на бледных щеках проступили розовые пятна. Я вытащила свой мобильник, разблокировала и протянула ей.

— Вот. Отправляй свое сообщение. Можешь даже позвонить.

— Спасибо! Я быстро…

Она управилась минут за пять.

— Он отобрал у тебя мобильник? — спросила я. — Это, конечно, не мое дело, но тебе не кажется, что это чересчур?

— Я сама виновата. Звонила маме и заболталась, забыла про роуминг. Наговорила на кучу денег…

— Со мной он тоже запретил тебе разговаривать?

По ее смущенному виду я поняла, что попала в точку.

— Мне знаком этот тип мужчин. Беги от него, и как можно дальше. Пока не поздно.

— Но ты его совсем не знаешь, — вспыхнула она. — Он совсем не такой. Ты не представляешь, какой он замечательный. Просто… Что-то странное происходит с тех пор, как мы поселились в этой гостинице…

— И что же?

— Да… всякие мелочи. Вещи пропадают, а потом находятся в других местах. Его это раздражает, знаете, он бывший военный, привык чтобы все всегда было на своем месте. А я такая рассеянная… Беру что-нибудь, а потом не помню, куда положила… Вот вчера, например, этот дурацкий нож — я не помню, чтобы брала его, но я ведь могла случайно взять его и положить в другое место? И забыть об этом? Или ежедневник… И балконная дверь. Он говорит, что запер ее. А когда мы вчера вернулись, она была нараспашку, и на полу мокрые следы… И еще этот запах… Приятный такой фиалковый аромат, туалетная вода или духи, ничего особенного. А он прямо взбеленился. Я говорю, может горничная заходила, но он…

— А вот и твой муж. Тебя высматривает.

Массивная фигура с серебристым затылком замаячила в нескольких метрах от нас, скрытая за деревьями.

Наташа поблагодарила меня испуганной улыбкой и чуть не бегом бросилась к мужу.

Я смотрела ей вслед и думала, что добром это не кончится. Начинается с мелочей, а закончится может чем угодно. В лучшем случае искалеченной психикой и годами, потраченными на восстановление. В худшем… Об этом даже думать не хотелось.

Вскоре черный внедорожник вырулил на дорогу. Видимо, мои соседи предпочитали отдыхать на других пляжах, более цивилизованных. Таких, где вам приносят коктейль, а вместо гальки — мягкий песок.

Вечером я, как обычно, отправилась на прогулку и вернулась уже затемно. И застала непривычную суматоху в холле. Андрей выговаривал что-то владельцу гостиницу — плотному курчавому мужчине по имени Тодорис. Рядом стояли два официанта, один пожилой и усатый, другой — совсем молодой, почти мальчик.

С видом помещика, отчитывающего челядь, Андрей громко и резко цедил фразы на плохом английском. Тодорис беспомощно вздымал руки и в свою очередь пытался что-то возражать на беглом, но ломаном английском.

Заметив меня краем глаза, Андрей обернулся и спросил с брезгливой миной:

— А как у вас убираются в номере? Такой же бардак?

— Какой бардак? Не понимаю, о чем вы.

— Черт знает, что творится! Я напишу жалобу на сайте. С этими говорить бесполезно.

Махнув рукой в сторону «этих», он двинул к выходу. И если бы я спешно не отступила, он, пожалуй, сшиб бы меня с ног и даже не заметил.

— Что случилось? — поинтересовалась я у владельца гостиницы.

— Господин Майоров не доволен обслуживанием в номере. Не понимаю. Горничная работает у нас много лет, и никто никогда не жаловался. Я, конечно, позвонил ей, она уверяет, что все было как обычно, она прибралась, сменила постельное белье и полотенца. Когда уходила, в номере был полный порядок. Никаких луж на полу и водорослей не было…

Водоросли? Допускаю, что пол мог быть мокрым, хотя до вечера он должен был высохнуть. Но водоросли — это уже чересчур. Горничная приходила каждый день, убиралась деликатно и быстро, и комната после ее ухода блестела чистотой.

— Да, водоросли, и мокрые полотенца. А еще он жаловался на запах! Не спрашивайте меня, не знаю. Туалетной воды или, может быть, чистящего средства. Разные жалобы мне приходилось выслушивать, но чтобы кто-то жаловался на запах — такого еще не было…

Тодорис закатил глаза. Официанты переговаривались между собой по-гречески и посмеивались. И я догадывалась примерно, о чем шла речь: не иначе, как о причудах русских туристов.

Дверь в соседний номер стояла нараспашку. Я увидела Наташу: присев на корточки, она собирала раскиданные по полу флакончики и тюбики. Заслышав мои шаги, она подняла заплаканное лицо. Я лишь кивнула ей и прошла к своей двери.

Проходя мимо, я и в самом деле уловила шлейф нежного аромата — сладкого, томного аромата фиалок.

Ночью разразился шторм. Обычно шум волн мне не мешает, но в этот раз море ревело оглушительно. Казалось, оно бушует под самым балконом. На меня напал беспричинный страх: мне чудилось, что море подбирается к стенам и весь наш отель вот-вот погрузится в морскую пучину. Где сейчас суша — будет море, как это не раз случалось с хижинами и дворцами, да и целыми городами. И будет наш отель стоять на дне морском, подобно минойским дворцам, и служить развлечением для ныряльщиков.

Я не выдержала, вылезла из постели и вышла на балкон. В полнейшей тьме не видно было ни неба, ни моря — сплошное черное ничто, наполненное грохотом волн.

Остаток ночи мне снились кошмары: в них балконная дверь распахивалась, брызги от гигантских волн доносились до постели, и кто-то без конца метался по комнате и плакал, и стенал. Несколько раз я просыпалась и вставала, чтобы убедиться, что балконная дверь закрыта.

Проснулась я поздним утром. От непогоды не осталось и следа, за окном синел ослепительный день, лишь море шумело громче обычного. Я позавтракала в одиночестве и спустилась на пляж как раз вовремя, чтобы застать начало спасательной акции.

Двое аквалангистов, раскладывавших на гальке свое оборудование, вдруг вскочили и бросились в воду. Других отдыхающих на пляже не было, и не удивительно: волны высотой с мой рост с грохотом разбивались о прибрежные камни и вскипали пеной, и со злобным шипением заливали берег. Головы пловцов изредка показывались над водой и тут же снова скрывались в волнах. А слева, по склону крутого каменного утеса, карабкался человек с оранжевым спасательным кругом. Добравшись до конца утеса, человек что-то прокричал и бросил спасательный круг в море — туда, где волны с яростью набрасывались на камень и вздымали фонтаны брызг.

Волны подхватили круг и завертели, и я на какое-то время потеряла его из вида.

Спустя несколько напряженных минут ожидания круг снова показался. Теперь он медленно двигался в сторону берега. Лишь когда он приблизился метров на десять, я разглядела внутри круга длинноволосую голову и еще две темные головы по бокам. Медленно, очень медленно, пловцы подгребли почти к самому берегу. Изо всех сил борясь с волнами, они встали на ноги и вытащили из круга тонкую женскую фигурку. Поддерживая ее с двух сторон, помогли добраться до сухой части пляжа и бережно опустили на гальку.

Через минуту Наташа, бледная до синевы и трясущаяся, куталась в полотенце, которое я набросила ей на плечи.

— Ну как же так… Что это тебе в голову взбрело, купаться в шторм? — мягко корила я ее.

Наташа сидела, обняв себя руками за плечи, и смотрела сквозь меня затуманенным взглядом. Казалось, она меня даже не слышит.

Ребята — спортивные и мускулистые молодые парни — стояли рядом и молча переводили дух. Потихоньку подтягивались любопытствующие. Укоризненно покачивал головой усатый официант.

— Тебе нужно прилечь, отдохнуть. Можешь встать? Где твой муж? Я позову его.

При слове «муж» Наташа вздрогнула и замотала головой.

— Нет, не надо! Он рассердится. Это я виновата, только я сама! Не знаю, о чем я думала…

У нее дрожала нижняя губа. Я поправила сползающее полотенце и сказала нарочито легкомысленно:

— Да уж, очень хотелось бы знать, о чем ты думала!

Ее взгляд снова сделался отстраненным.

Внезапно тень выросла над нами, сильная рука отодвинула меня в сторону.

— Что это ты вытворяешь? — сердито спросил Майоров жену. — Ни на минуту нельзя оставить одну!

— Ваша жена чуть не утонула, — сказал официант по-английски, — Еще бы немного, и… Вам повезло, что эти ребята ее вытащили. Прошлым летом был похожий случай, — он сокрушенно покачал головой. — Тоже русская туристка. Ей не повезло. Она утонула.

— Что он сказал? — встрепенулась Наташа. — Русская?

— Пойдем отсюда, — буркнул Майоров. — Идти можешь?

Он приобнял жену и помог ей подняться. Я подхватила ее за локоть с другой стороны, но он мягко отстранил меня, поблагодарив скупым кивком головы. Они направились к гостинице, провожаемые любопытными и сочувствующими взглядами.

В таверне давешний официант приветствовал меня с улыбкой как старую знакомую. За то время, что я здесь провела, я выучила по именам всех официантов. Этого — немолодого и усатого — звали Петро. Сделав заказ, я поинтересовалась, работал ли он тут прошлым летом. Он быстро закинул голову с прикрытыми глазами, что на местном языке телодвижений означает «нет».

— Значит, вы не знали ту русскую? Которая утонула?

Нет, ответил он, ему рассказали об этом печальном случае коллеги. Красивая была женщина, и молодая, с длинными черными волосами. Всегда носила закрытый белый купальник.

— А знаете, что самое интересное? — Он понизил голос до шепота и склонил ко мне морщинистое лицо. — Говорят, ее до сих пор видят вон на том утесе, где часовня. Две англичанки — да вы их знаете, они тут давно живут — затемно возвращались в гостиницу и видели женщину в белом купальнике. Она стояла на краю утеса, а потом будто растворилась в темноте. Они сами мне об этом рассказали.

Он подмигнул и ушел, оставив меня в недоумении. Что означало это подмигивание? Насмешку над фантазиями глупых туристок?

Разумеется, в историю с призраком я не поверила.

Я уже лежала в постели, когда услышала шаги в коридоре. Шаги остановились у моей двери, раздался тихий стук.

В коридоре стояла полураздетая и растрепанная Наташа.

— Я видела ее! — прошептала она. — Призрака. Утопленницу…

В этот миг она сама очень походила на привидение: щеки запали, глаза сделались огромными и светились лихорадочным блеском.

— Я услышала шум в коридоре. Как будто кто-то скребся в дверь. Я подумала, может кошка… А потом дверь вдруг открылась сама собой! Честное слово, мы всегда запираем на ночь дверь на замок, а тут она вдруг открылась — тихо, медленно… А за ней пусто! Я ужасно испугалась, ты не представляешь как. Я выглянула в коридор и увидела ее!

— Кого?

— Женщину в белом купальнике. С черными волосами. Она была уже в конце коридора, перед лестницей. И она оставляла мокрые следы! Я пошла за ней, но на лестнице ее уже не было, я выбежала наружу и увидела ее вдалеке, за деревьями, на пляже. Я за ней — а она исчезла. На пляже никого! Ты веришь в призраков?

Она схватила меня за запястье и сильно сжала.

— Я верю, что ты кого-то видела, — сказала я. — Но что, если это просто была одна из местных постоялиц? Ходила поплавать ночью, что тут такого?

— Да. Наверно, так и есть. Я снова все выдумала. Вот и Андрей говорит, что…

Она замолчала, задумавшись о чем-то, и как-то разом сникла.

— Кстати мы завтра уезжаем, — добавила она уже совсем другим, деловым тоном.

— Так быстро? Но почему? Разве вам здесь не понравилось?

Она пожала плечами.

— Здесь чудесно. Самое красивое место на земле. Но Андрей не хочет здесь больше оставаться.

Но они не уехали. По крайней мере, утром, как намеревались. Около десяти утра из номера Майоровых раздавались крики и грохот. Две пожилые англичанки вышли на балкон и вытягивали шеи, пытались заглянуть в номер Майоровых. Под балконами столпилась кучка приезжих и с любопытством прислушивалась к громкому скандалу — наверняка жалели, что не понимают ни слова.

Неподалеку стоял Теодорис и недовольно хмурился, поглядывая наверх.

— Этот русский снова чем-то недоволен, — пожаловался он мне.

— Я беспокоюсь за его жену. Вам не кажется, что нужно вмешаться? Вдруг он ее убьет?

Теодорис испуганно вытаращил глаза. Почесал кудрявую голову и сказал с сомненьем:

— Я не могу. Не могу вмешаться, это их личное дело.

Пришлось действовать в одиночку. Дверь резко распахнулась, чуть не ударив меня по голове. На пороге стоял Майоров. Куда только подевалось его обычное спокойствие? Красный и вспотевший, сейчас он походил на разъяренного быка.

— Что надо? — рявкнул он.

— Просто хотела узнать, не могу ли чем-то помочь.

— Не суйтесь в нашу жизнь. Это вас не касается!

Он попытался захлопнуть дверь у меня перед носом, но я успела вставить ногу в щель и крикнула:

— Наташа, с тобой все в порядке?

Дверь снова распахнулась.

— Вот, полюбуйтесь! — сказал Майоров и обвел комнату широким жестом. — Если вы так беспокоитесь о самочувствии моей жены… Посмотрите, что она наделала!

В номере царил разгром. Одежда была вывалена из шкафов, залита водой и порезана на куски. На груде тряпья лежал выпотрошенный бумажник; документы, денежные купюры и пластиковые карты разлетелись по комнате. Во всем этом бессмысленном разрушении ощущалась чья-то нешуточная ярость.

Наташа сидела на мокром полу, подогнув под себя ноги и ошарашенно озирала картину разгрома.

— И ножик нашелся, — задумчиво продолжал Майоров, демонстрируя мне швейцарский складной нож с выпущенным лезвием. — Кто-то порезал им мои вещи. Дорогие, между прочим! Но полагаю, мне нужно радоваться, что пострадала только одежда. А не я сам. Ведь кто-то мог прирезать меня, пока я спал!

— Я этого не делала, — тихо сказала Наташа. — Я ходила к морю, попрощаться…

Это прозвучало так по-детски наивно, что тронуло бы любое сердце. Но только не мое — оно для этого слишком цинично. И не мужа, у него сердца вообще не было.

— Попроща-аться, — повторил он, издевательски растягивая гласные. И продолжил, обращаясь ко мне. — Я пошел завтракать. Она осталась здесь, потому что, видите ли, плохо себя чувствовала. Прихожу — и вот! Застаю такую картину: моя славная жена, божий одуванчик, с ножом в руке. Причем ее одежда не пострадала, только моя, вот что любопытно! Спросите ее, куда она дела ключи от машины. Может, хоть вам скажет. Я уже все обыскал!

Наташа его не слушала. Она разглядывала небольшую фотографию, которую выудила из кучи тряпья.

— Кто это? — спросила она дрожащим голосом.

Майоров вырвал фото из рук жены и взглянул на него. Лицо его из красного сделалось внезапно очень бледным, капельки пота потекли по лбу, он вытер их рукой.

— Где ты это взяла?

Его голос внезапно охрип, и он повторил уже громче:

— Где ты это взяла?! Кто тебе дал снимок?!

Наташа глядела на мужа расширенными от страха глазами. Он сунул фото в карман рубашки и проговорил тихо и зло:

— Ты свихнулась. Ты больная, тебе лечиться надо. Я тебе это устрою — лечение в лучшей психушке. Все, давай, собирайся, мы уезжаем. Только отдай мне чертовы ключи от машины! Куда ты их дела, говори!!

Последнюю фразу он проорал так, что у меня заложило уши. Наташа вжала голову в плечи и закрыла лицо руками. Мне показалось, что он ее сейчас ударит. Поэтому я подошла и положила ей руку на плечо.

— Пойдем. Тебе нужно успокоиться. И твоему мужу тоже.

Я взяла Наташу за руку и помогла ей подняться. Но Майоров преградил нам путь и процедил, медленно, по буквам выговаривая слова:

— Ты. Смеешь. Указывать мне. Что мне де…

Внезапно он запнулся, замер на полуслове и, прищурившись, принялся пристально вглядываться мое лицо. Не знаю, что он там увидел. В зеркальной поверхности моих очков он мог разглядеть лишь свое собственное отражение.

Он бы не дал нам уйти, но в дверях появилась массивная фигура Тодориса. Он что-то спросил по-английски, я не вслушивалась. Я схватила покрепче Наташину руку и потянула ее к выходу.

…

— Это была та самая женщина, — сказала Наташа. — На фото. Черноволосая, в белом купальнике. И место я узнала! Это же вон тот утес с часовней! Откуда у Андрея это фото?

Мы расположились на камнях в тени сосен. Море, спокойное и ослепительно синее, умиротворяюще шумело, шептало, что в мире нет зла, а есть только преломление солнца в воде, игра теней и света и смерть — как часть этой игры.

— Это сейчас не важно, — ответила я. — Тебе нельзя с ним ехать, это опасно. Твоя жизнь в опасности. Понимаешь ты это?

Нет, она не понимала. Я видела это по недоуменному, беспомощному выражению ее лица.

— Послушай. У меня была сестра.

И я ей рассказала про сестру. Мы были похожи, как близнецы, хотя она была чуть младше. Она пошла в школу на год позже, учителя в школе называли ее моим именем, а малознакомые люди путали нас. Но сходство было только внешним. Характеры же у нас оказались совершенно разными. У нее — мягкий и уступчивый. У меня — упрямый и непреклонный. Она была веселой и легкомысленной — до того, как вышла замуж. Я тогда жила за границей и не успела познакомиться с ее будущим мужем. На свадьбу тоже не попала. Мы перезванивались какое-то время. По ее словам, она вышла замуж за замечательного мужчину, чувствовала себя как за каменной стеной. Пока эта стена однажды не сомкнулась вокруг нее каменным колодцем. Она перестала отвечать на звонки и письма, удалилась из всех соцсетей. Перестала общаться с родными и близкими. Ее телефон оказался заблокирован. О том, что она умерла, я узнала лишь пару недель спустя. Перед смертью она отправила мне открытку. Там было одно лишь слово: «Прости».

— А что с ней случилось?

— Не знаю. Меня рядом не было. Но я догадываюсь. Вот ты, например, зачем пошла купаться в шторм?

— Не знаю. Я будто отключилась. Ни о чем не думала. Мне просто вдруг захотелось сбежать от всего…

Я попыталась представить, каково это, когда тебе день за днем внушают, что ты все теряешь, забываешь, путаешь. Когда в тебя по капле просачивается знание, что ты беспомощная, бестолковая, жалкая и не стоишь того, чтобы жить. Должно быть, это очень страшно, когда не можешь доверять своим чувствам, глазам, ушам, мозгу. По сути это убийство — медленное, изощренное убийство души.

А чудовище, отнявшее у меня сестру, не ведает ни грусти, ни раскаяния. Наслаждается жизнью, уверен в своей непогрешимости и безнаказанности.

Мы немного посидели, думая каждая о своем. Потом я оставила ее одну и ушла. Правильно ли я поступила? Не знаю. Я сделала все, что могла, так ведь?

Как все происходило потом, я не знаю. Меня там не было. Вечером я, как обычно, покинула гостиницу. Темнеет тут быстро, важно было не упустить момент и правильно рассчитать время. По козьей тропе я вскарабкалась на вершину холма. Солнце уже погружалось в розовеющее море. Последний луч, последний отблеск райского пожара и — быстро гаснущий мир.

Я выбралась на узкую, едва различимую в темноте дорогу. Она круто шла вниз, серпантином спускаясь в бухту. Тут полно опасных участков. В некоторых местах дорога делает такую петлю, что дух захватывает, особенно, если посмотришь вниз, на почти отвесный склон холма.

Когда все было кончено, я спустилась морю и забралась на утес. Тот самый, с часовенкой. Поверхность камня еще хранила немного солнечного тепла. Волны одобрительно и скорбно шелестели, разбиваясь о крутой бок утеса. Темнота вокруг шевелилась и дышала, наполненная чьим-то присутствием. Невидимая рука провела по моим волосам, нежный шепот коснулся уха. Прощальный вздох, всхлип, унесенный порывом ветра — и все смолкло.

Ненависть, темная и яростная, сжигавшая меня изнутри, погасла. Мне казалось, я сгорела вместе с ней.

Примерно через полчаса где-то рядом с воем промчалась машина скорой помощи. Еще через полчаса пронеслась другая машина с мигалками, должно быть, полицейская.

Когда я добралась до гостиницы, обе машины стояли на парковочной площадке. Проходя мимо, я заметила за стеклом полицейской машины знакомую светловолосую голову. Наташа сидела на заднем сиденье, прислушиваясь к чему-то, что говорила ей женщина в форме. Она меня не заметила.

Перепуганный Тодорис поведал мне, что случилось большое несчастье. Машина русских туристов сорвалась с дороги, слетела по склону холма и разбилась о камни.

— Мужчина мертв. А его жена, слава Богу, осталась здесь. Не поехала с ним.

— Значит, он все же нашел ключи от машины?

Тодорис скорбно покачал головой.

— Ключи нашел один из официантов. Под салфетницей на столе, за которым русские обедали. Лучше бы он их не находил!

Мой номер был пуст какой-то особенной, пугающей пустотой. Чтобы развеять это гнетущее ощущение, я разбрызгала по комнате духи с ароматом фиалок — любимые духи моей сестры, и выбросила флакончик. Больше он мне не понадобится. Я скинула платье, оставшись в белом купальнике, и подошла к зеркалу. Оттуда на меня глядел призрак.

Я сказала, что не верю в призраков? Я соврала. У каждого из нас есть свои призраки.

Иногда они смотрят из зеркал. Говорят во снах, подают знаки. Пугают своим присутствием в темной комнате. Выходят в свет фар на опасном участке дороги.

Иногда они убивают.

Артём Боев.

Дело о пропавших варежках

Долгожданный сон Петра Петровича прервал не столько громкий, сколько неожиданный колокольный звон. Проработавший до этого в госпитале до глубокого вечера Яковлев, вставать с кровати, чтобы понять причину происходящего, не хотел, только недовольно ворочался и пытался прикрыть голову подушкой. Казалось, звон не собирался умолкать, будто созывал всех на пожар или еще на какую беду, но Петру Петровичу было плевать, и, когда беспорядочный бой колокола стих, врач наконец-то с наслаждением уснул.

Утром в столовой, где Пистимея накрывала на стол, Петр Петрович сквозь зевоту попытался разузнать о случившемся:

— Вас тоже ночью разбудил этот треклятый звон? Кого черт дернул устроить такое безобразие среди ночи?

— Я, Петр Петрович, и не спала, — ответила ему хозяйка дома и по совместительству ассистентка. — Жутко испугалась!

— Ну и кому это, по-вашему, понадобилось? — врач сел за стол и тут же добавил: — Подождите! Я еще работал вечером, а вы уже отправились спать. Как так вышло, что вы не спали ночью?

— Просыпалась помолиться.

Пистимея кивнула в сторону буфета, где за дверцей прятались от посторонних глаз иконы.

— С Рождеством! — вспомнил Петр Петрович. Их пути с верой разошлись еще в пятнадцатом году, на войне, и сейчас пересекались лишь изредка, только потому что жил он в квартире верующей Пистимеи.

— С Рождеством Христовым!

— Получается, кто-то поднялся на колокольню и решил так отпраздновать?

— Ох, не знаю, Петр Петрович, — вздохнула Пистимея, — переживаю теперь, что будет с тем, кто учинил это. Найдут и накажут ведь! А человек явно зла не хотел.

Петр Петрович чуть не поперхнулся чаем, сдерживая смех.

— Найдут? Это Пушков-то найдет и накажет?

Врач усмехнулся про себя, представив что-то смешное, снова потянулся к чашке, но на этот раз завтрак прервал стук в дверь!

— Товарищ Яковлев! — послышалось с лестницы. — Товарищ Яковлев, вы дома?

«Где же еще мне быть?» — ответил про себя Петр Петрович с раздражением. А причин для раздражения существовало две.

Первая — это фамилия Яковлев, к которой врач никак не мог привыкнуть, имея при этом с рождения и до недавних событий другую, менее благозвучную для нынешнего времени. Вторая же — Пушков, голос которого узнал врач — представитель новой власти, начальник отделения народной милиции и самого Петра Петровича. Немногим старше Яковлева, в прошлом — работник местной стекольной фабрики, став после революции «большим» начальником, начал всячески навязывать свой авторитет. Непробиваемый врач долго противился этому, пока не осталось выбора, кроме как встать под началом Пушкова. В частности, Петру Петровичу не нравилось то, что Пушков по служебным обязательствам звал его на любые освидетельствования медицинского характера. Даже бесполезные — например, когда Яковлеву пришлось писать в отчете «отек на спине характерен удару оглоблей» для случая с десятком свидетелей, когда этой самой оглоблей кого-то огрели.

Вот и сейчас Петр Петрович решил, что Пушков снова пришел из-за какой-нибудь ерунды, и все же должность не только врача, но и медэксперта, будто специально созданная Пушковым, чтобы действовать Петру Петровичу на нервы, обязывала подчиняться.

— Петр Петрович! — с ходу начал Пушков, едва зашел в коридор через открытую Пистимеей дверь. Зашел прямо в сапогах с налипшим снегом в столовую. И быстро проговорил, только завидев врача, сидящего за столом: — Собирайтесь, поехали.

Яковлев тяжело выдохнул, скрыл недовольство такой прямолинейностью, но все-таки вставать из-за стола не торопился. Доесть неторопливо завтрак было делом принципа.

— Что на этот раз, товарищ Пушков? — поинтересовался врач, с особой иронией выговорив «товарищ». — Очередная пьяная драка с повреждением ограды?

— Там…

— А может, — продолжил Яковлев, уже не скрывая недовольства, — у вас наконец что-то серьезное? Труп там, например?

— Труп, товарищ Яковлев.

Петр Петрович снова хотел перебить милиционера, но остановился на полуслове, услышав неожиданное подтверждение догадки.

— Что вы говорите… — проговорил врач тихо, чуть ли не себе под нос

Раздражение исчезло мгновенно, появилась заинтересованность, а с ней и тревожность. Смертей, из-за которых Пушков мог обратиться к Яковлеву, в городе давно не происходило.

— И кто же? — спросил наконец Петр Петрович.

— Масленников. Священник.

Врач и ассистентка переглянулись. Пистимея, которая в присутствии Пушкова всегда закрывала собой буфет с иконами, в ужасе прикрыла рот ладонью. Петр Петрович тоже чуть не поддался нахлынувшему неприятному чувству, но вовремя собрался.

— У вас случайно лишней пары варежек или хотя бы перчаток не найдется? — неожиданно спросил Пушков.

— Нет, а с вашими что?

— Да как в землю провалились. С самого утра найти их не могу.

Яковлев смирился с тем, что некоторыми принципами вроде завтрака можно пожертвовать, и коротко сказал:

— Поехали.

У храма, куда вскоре прибыли врач и молодой начальник милиции, уже столпились люди, которых с переменным успехом сдерживали немногочисленные подчиненные Пушкова. Толпа из пары десятков жителей плакала, скрипела свежевыпавшим снегом и выпускала пар. Женщины рыдали навзрыд, отворачиваясь от места, где находилось тело. Мужики смиренно молчали, опустив шапки.

— Сюда, Петр Петрович, — Пушков показал рукой в сторону оврага, что располагался под стенами колокольни. Там, в самом низу, уже припорошенный, с выглядывающей из-под снега посиневшей кожей лежал мертвый отец Георгий. В миру и в особой картотеке Пушкова значащийся как Георгий Масленников. Одет он был в грязный изношенный полушубок, шапки на нем не было, отчего седые волосы лежали растрепанными на снегу и лице покойника.

Постоянно проваливаясь ногами в снег, Петр Петрович добрался до трупа, наполовину откопанного двумя милиционерами из сугроба. Лицо провалилось будто по инерции от удара. Из приоткрытого рта виднелась застывшая струйка темной крови, растворившаяся где-то в густой бороде. Руки с изрезанными ладонями смотрели в стороны.

Подняв взгляд на колокольню, выследив четкую вертикальную траекторию, Яковлев снова вернулся к телу. «Без вариантов,» — заключил он.

— Я так понимаю, вам уже ясно, что случилось, Евгений Максимович? — обратился врач к только подошедшему начальнику. Тот из-за невысокого роста пробирался через сугробы с трудом.

— Ясно как день. Напился, разбил окно, проник внутрь, поднялся на колокольню, разбудил половину города после чего сорвался вниз, — разложил по полочкам Пушков. — То грозился спалить мне там все, а вот нате — допрыгался.

Петр Петрович со стыдом вспомнил, как ночью с радостью дождался последнего удара колокола, пытаясь уснуть. Оправдываясь, врач напомнил себе, что Масленников давно перестал быть тем, кем являлся до закрытия храма. Бывший священник жил неподалеку и наблюдал, как большевики превращали храм в продовольственный склад, вытаскивая все ценное. Спившийся, больше походивший на бродягу, чем на священника, он только давал повод Пушкову с его псами унизить и без того всюду гонимую церковь в глазах горожан. Итог был предсказуем. Но не такой нелепый и трагичный.

Раздумья врача прервал неразборчивый шепот сбоку: «Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечнаго…» Петр Петрович повернулся и увидел даже не молодого, а юного милиционера. Тот с мокрыми от слез глазами смотрел на священника, проговаривал едва слышно молитву: «Упокой, Господи, душу невинно убиенного раба Твоего Георгия». Яковлев увидел, как милиционер хотел перекреститься, но того остановил напарник, что стоял рядом, ткнув локтем в бок.

Отметив про себя, что не все помощники Пушкова такие уж и псы, врач понимающе кивнул молодому милиционеру и обратился уже к его начальнику:

— Евгений Максимович! Здесь закончили, можете отвезти тело. Отчет будет готов к вечеру, тогда за ним и приходите.

— Висловы, грузите попа в сани, — приказал Пушков тем двоим, оказавшимся братьями. — Закругляемся, а то уже рук не чувствую.

Братья подошли к трупу с двух сторон и наклонились почти одновременно, чтобы взяться за руки и ноги. Петр Петрович не без уважения отметил, как молодой милиционер все-таки перекрестился, наклонился, чтобы поцеловать покойника в лоб, и только после этого взялся за голенища одеревенелых сапог. Пока тело поднимали, Петр Петрович обратил внимание на затылок, который был черным от запекшийся крови, как и снег под ним.

— Стойте! — приказал братьям Яковлев, чтобы рассмотреть затылок получше.

Немного надавив, врач через перчатку почувствовал, как кость черепа с легкостью провалилась внутрь. После чего разгреб ногой снег там, где только что лежал покойник, еще раз направил взгляд наверх, к колокольне, и наконец подозвал жестом Пушкова к себе.

— Что вы тут устроили, Яковлев? — начальник был явно недоволен. То ли тем, что врач решил покомандовать его помощниками, то ли отсутствием варежек, от чего приходилось отогревать ладони собственным дыханием.

— Смотрите! — Петр Петрович показал пальцем на затылок, — тут вмятина от удара.

— Ну правильно! — Пушков трясся от холода. — Упади вы с такой высоты, я бы посмотрел, что от вашей головы останется.

— Но не при падении в снег, Евгений Максимович, — стоял на своем Яковлев. — В месте, где упал Масленников, я также не обнаружил никаких твердых предметов, о которые можно было бы так разбить голову.

Пока Пушков переваривал услышанное, Петр Петрович продолжил распоряжаться его помощниками, которые так и стояли застывшими с трупом в руках, благо у обоих были надеты овчинные варежки.

— Грузите его и везите ко мне в больницу. Пистимее Ивановне скажите, чтобы готовила стол в леднике. Я скоро подъеду и будем вместе осматривать

— Ничего не понимаю, — прервал свое молчание начальник.

— Я тоже, Евгений Максимович, — загадка приободрила Петра Петровича, а озадаченный вид ненавистного Пушкова поднял настроение. — Предлагаю пройти в церковь и осмотреться.

— Да-да, — промямлил Пушков, все еще не осознавая, что дело оказалось не таким простым, каким было на первый взгляд. — Пройдемте.

Оба поднялись на вершину оврага и оказались у входа в храм. Толпа переместилась в сторону саней, куда грузили тело Масленникова, предоставив к дверям свободный доступ. Однако массивные ручки сдерживала цепь, сцепленная при этом внушающих размеров замком.

— Ключ у вас с собой, Евгений Максимович?

Пушков в недоумении начал хлопать себя по карманам в поисках ключа.

— Так он в отделении, у меня в столе! — остановил обреченную попытку начальник милиции. Осмотревшись вокруг, он понял, что помощников рядом не осталось, тяжело вздохнул и добавил: — Скоро вернусь.

Пушков засеменил в сторону отделения, которое находилось на противоположной стороне пустыря. Петр Петрович, тем временем, решив не оставаться без дела, направился к разбитому окну в алтаре, через которое и проник ночью покойный священник.

Под стеной алтаря, у самой дороги, удачно расположился накиданный дворником сугроб, из-за чего Яковлеву, как видимо и Масленникову накануне ночью, не составило труда забраться наверх. Петр Петрович перелез через раму. Спрыгнул вниз на дощатый пол, усыпанный осколками витража, и тут же наткнулся на шапку Масленникова. «Снял или потерял?» — подумал Яковлев, рассматривая подкладку. Следов крови на ней он не обнаружил.

В помещении больше похожем на склад трудно было узнать алтарь. Ни одной иконы или подсвечника. От престола остался только прямоугольный ящик. Вместо семисвечника на самом ящике одиноко возвышалась сгоревшая наполовину свеча. Ее, как предположил Яковлев, здесь оставил Масленников, совершая одиночное богослужение. В самом храме, таком же голом, как алтарь, несколькими кучками хранились мешки с зерном. О прошлом здесь напоминал лишь расписанный купол с Христом и апостолами, до которого не дотянулись руки советов, да колокол, который еще служил для сообщения о пожаре.

На другой стороне, у входа, за маленькой дверью скрывалась каменная лестница, ведущая наверх. На узких ступеньках, в самом ее начале, остались следы снега и сапог. Такие же следы были по всему храму — и у разбитого окна, и у входа.

Петр Петрович начал подниматься и с удивлением обнаружил, насколько это тяжело даже для него. Если нетрезвый Масленников задумал успеть к полуночи прозвенеть в колокол, то ему пришлось бы еще с вечера подниматься. Уже наверху Яковлев осмотрел площадку, убедился, что она вовсе не скользкая, и Масленников не мог случайно наехать на железные перила и перекинуться через них.

Внизу раздался голос Пушкова:

— Петр Петрович! Вы наверху? Я сейчас поднимусь!

Яковлев услышал, как Пушков открыл замок, размотал цепь, с усилием открыл тяжелую дверь и уже внутри потопал ногами, чтобы сбросить прилипший к ногам снег.

— Не нужно, Евгений Максимович! — остановил его врач. — Здесь ничего интересного. Поедемте ко мне, внимательно осмотрим рану на голове отца Григория.

— Ничего не нашли? Может мне стоит осмотреться? — не унимался милиционер, пока Петр Петрович медленно спускался. — А вдруг что-то упустили?

— Нет, поверьте. Здесь больше делать нечего! — успокоил его врач, и заметив, что тот чуть ли не сует пальцы в рот, чтобы их отогреть, с нескрываемой иронией произнес: — Должен извиниться, что я был о вас плохого мнения.

— Это почему же?

— Вы заботитесь о подчиненных. Жертвуете собой в условиях сокращенного довольствия.

— Говорите яснее, Яковлев, — Пушков разозлился. — Мне не до смеха, видите ли.

— Какой же тут смех, — продолжал иронизировать Петр Петрович, —Мне придется вам в скором времени ваши кукольные пальчики ампутировать. В то время как ваши подчиненные будут продолжать работать руками в тепле.

— Идите к черту, — Пушков обиделся, вышел на улицу и протянул ключи Яковлеву, безмолвно дав понять, что сам уже не в состоянии закрыть замок. — Я этих помощников под трибунал…

— За что же? — уточнил врач, наматывая цепь.

— Положил вечером сушиться — утром уже нет. Значит кто-то носит их сейчас, — рассудил Пушков и тут же заключил: — Вот и получается — сперва за хищение, а вдогонку — за потерю вверенного имущества. Явно же свои потерял где-то, потому и мои украл. И самое главное — они никому не налезут!

— Ну вы горазды судить. Лучше скажите, кто дежурил сегодня ночью?

— Так я и дежурил, — опустил голову начальник милиции и ускорил шаг, — Давайте скорее к вам. Покончим уже с этим.

Какое-то время ехали в санях молча. Пушков, пряча руки в сомкнутых рукавах, строил в голове козни. Петр Петрович рассуждал о случившемся в храме и держал вожжи. Но попутчик то и дело произносил вслух проклятия, из-за чего пришлось отвлечься.

— А если бы оказалось, — начал Яковлев, — что ваши варежки украл младший Вислов? Как его там..?

— Алексей? Во-первых, я с трудом поверил бы, — ответил Пушков, не задумываясь. — Скорее брат его, Никита. Тот — да. Не было бы формы, сказал бы — уголовник. А для брата сделает все. Еще с приюта всюду за ним архангелом ходит. Я их как облупленных знаю. А почему вы спросили?

— Просто так.

— Я понял! — догадался милиционер. — Думаете, я не вижу, что Алеша то и дело молится, да крестное знамение направо и налево раздает? Я сам нет-нет, да перекрещусь, перед тем как в храм зайти. Хоть там храмом давно и не пахнет. А что поделать — привычка.

— И вы при этом начальник милиции.

— Ой, кто бы говорил. Вас вон вытащили из деревни, где вы сифилисным бабам в рот смотрели. Знаем, слышали. Хоть бы спасибо сказали. Вам выдали квартиру прямо у больницы, живите, пожалуйста, себе в удовольствие да служите стране. А вы что сделали? Наняли хозяйку как домработницу, ассистенткой ее еще зачем-то назвали.

— Ей некуда было идти. Это ее дом! — сказал Петр Петрович.

— Ладно, будет, — успокоился Пушков. — Я же все вижу, но молчу. Сам не без греха. У всех внутри еще есть немного старого режима.

— Со временем и это исчезнет, — добавил Яковлев. — Но, наверно, уже без нас. Мы с вами. Евгений Максимович, немалую жизнь прожили до революции. Как вы говорите, привычку так просто не искоренить, как прыщ не выдавить. А таких, как Алексей, еще можно перевоспитать.

— А зачем? — не согласился милиционер. — Да и не получится. Он же семинарию закончил в восемнадцатом. Из него просто так это дело не выбьешь. Не зря же он просился постоянно этот склад с зерном охранять.

— И что? Стоял в карауле?

— Что вы! Он доверчивый. Вдруг Масленникову откроет по доброте душевной?

— Уже не откроет, — сказал Петр Петрович, когда они вдвоем подъезжали к дому.

Как только оба зашли в квартиру, Пушков тут же отправился греться у печи, где оставил лужу растаявшего снега под ногами. Яковлев, околевший не до такой степени, позволил себе войти не торопясь, спокойно снять перчатки, зимнее пальто, шапку, оставив все это в прихожей, и уже потом зайти в гостиную. Там уже постанывал от ломающей боли в кистях начальник, а за столом согревались гостеприимно предложенным Пистимеей чаем братья Висловы.

— Как удачно, что все здесь, — сказал Петр Петрович.

— Подождите хоть немного, Яковлев, — умолял Пушков. — Дайте хоть согреться! Масленников никуда не убежит.

— Да, конечно, Евгений Максимович. Вы не торопитесь, грейтесь на здоровье.

Пушков повернулся ко всем спиной и продолжил очень быстро тереть ладони и ухать от ломоты.

Петр Петрович осмотрел гостиную, в которой, казалось, знал уже все до мельчайшей детали. Однако одна вещь сильно выделялась среди остальных. Ее-то и искал Яковлев для подтверждения своей догадки. Осталось сделать еще кое-что.

— Алексей! — обратился он к младшему Вислову, — Сходите, будьте добры, за Пистимеей Ивановной. Сообщите ей, чтобы готовилась. Она, вероятно, в своей комнате.

Тот встал из-за стола и вышел из гостиной.

— Никита! — громко обратился Петр Петрович на этот раз к старшему Вислову, отчего тот вздрогнул. — Вы свободны! Мы с Алексеем вас догоним в отделении.

Старший Вислов, на секунду смутился, не ожидая, что его разделят с братом, но через мгновение тоже покинул комнату.

— Согрелись, Евгений Максимович? — спросил Яковлев Пушкова, когда они остались наедине. — Проследуем на осмотр?

— Бррр! — милиционер затрясся при одной мысли, что ему придется снова выходить на холод. — Я рук до сих пор не чувствую.

— Так вы возьмите варежки. Вон они, рядом с вами, уже чуть ли не коптятся.

Пушков начал с прищуром осматривать пространство перед собой Наконец, он поднял глаза и на веревке, над чугунной плитой увидел желанные варежки.

— Ха-ха! — обрадовался начальник. — Горячие какие!

Пушков был готов отправиться хоть сейчас на покорение полюса и даже не сразу понял, что они были ему в пору.

— Погодите-ка! — начал догадываться он. — Это же мои варежки! А ну-ка!

Он снял одну из них и вывернул наизнанку.

— Ну вот же! — и чтобы было ясно, о чем речь, показал поближе Яковлеву. — Метка моя! Я нитками на всех вещах вышиваю букву «П»

— И правда, ваши, — согласился Петр Петрович.

— Где этот Вислов? Я его сейчас на месте расстреляю.

Пушков выбежал из квартиры. На улице не обнаружив саней, на которых прибыли Висловы, вспомнил их мать, запряг оставшиеся сани и умчался вдогонку, продолжая выкрикивать проклятья.

Едва стихли крики, в комнате появился Алексей Вислов.

— Товарищ Яковлев, — обратился он к Петру Петровичу. — Пистимеи Ивановне сообщил. Сказала, что будет готова через пару минут. Мы с вами сейчас пойдем?

— Подождите, Алексей, — Петр Петрович был серьезен, так как шутки на этот раз закончились. — Мне нужно задать вам пару вопросов.

Алексей медленно сел за стол, искренне не понимая, что происходит.

— Я хочу услышать от вас только правду, товарищ Вислов. Куда вы дели испачканные в крови Масленникова варежки, принадлежащие вам?

Лицо молодого милиционера в мгновение побледнело.

— Нет!

— Вы проникли в храм, чтобы провести там богослужение?

— Я..защищался. Я не хотел! — Вислов не смог больше сдерживать слезы и заревел.

— Обещаю вам, Алексей, — попытался успокоить его Петр Петрович, — я не сдам вас под суд, и не только потому что мне ненавистен Пушков. На это есть другие причины. Но мне нужно понимать, что произошло. Вы проникли в храм, что провести службу?

Алексей, вытерев рукавом слезы, согласно кивнул.

— А дальше?

— Я услышал, как кто-то разбил стекло в алтаре, — проговорил Вислов, немного успокоившись. — Думал, это расхитители, про которых Евгений Максимович постоянно говорит.

— И вы спрятались, — Яковлев больше утверждал, чем спрашивал. — Но в алтаре горела зажженная вами свеча, и Масленников понял, что он не один.

— Да, он, видимо, взял камень, которым разбил окно, и начал меня искать, а мне что еще оставалось делать? Я так испугался, что начал молиться. Тут он меня и нашел.

— И он просто на вас напал?

Алексей снова молча кивнул.

— Что было дальше мне в общем-то ясно. Он хоть был с камнем в руке, но вы Алексей и моложе, и, кхм, трезвей. Я, так понимаю, в процессе камень оказался у вас и вы, обороняясь, ударили Масленникова в затылок?

— Тогда пришел Никита. Если бы не он, наверное, отец Георгий забил бы меня насмерть.

— Что ж, — удивился Петр Петрович. — Я думал, что Никита появился позже, когда вы вернулись после содеянного домой и попросили его помощи.

Алексей осматривал свои ладони, будто на них до сих пор была кровь убитого священника.

— В любом случае, — продолжил Яковлев, — вы подняли тело на колокольню, при этом испачкали свои варежки в крови Масленникова. Сбросили тело вниз, пробили несколько раз в колокол, будто это отец Георгий решил отпраздновать Рождество…

— Наоборот, — перебил Вислов.

— Что наоборот? — не понял Петр Петрович.

— Сперва ударили в колокол, потом сбросили.

Яковлев застыл в легком недоумении, но через мгновение продолжил описывать события:

— Вы выкинули окровавленные варежки. Никита, как заботливый брат, принес вам подходящие по размеру варежки Пушкова.

— Это он сейчас за Никитой погнался? — заволновался за брата Алексей.

— Как я говорил, сдавать я вас не собираюсь. Максимум — Пушков сдерет с вас три шкуры за то, что морозился весь день. Но он не злопамятный. И поэтому долго мучать вас не будет.

— Но мы же убили священника! — не унимался милиционер.

— В первую очередь, вы убили нарушителя, который незаконно проник на склад с продовольствием. Не соверши вы эти манипуляции с трупом, Пушков благодарность какую-нибудь, возможно, бы выписал.

Вислов все еще со страхом смотрел на Яковлева, ожидая своей участи.

— Скажи я Пушкову как есть, — добавил Петр Петрович, заметив это, — у него не будет выбора, как судить вас, несмотря на все обстоятельства. Поэтому я ему предоставлю другую версию. Более убедительную, чем то, что произошло на самом деле.

— Почему?

— Да потому что не молись ты тогда в овраге, я бы никогда не догадался что вы с братом как-то с этим связаны!

Лицо Алексея уже выражало не страх, а недоумение.

— Ты сказал «упокой душу невинно убиенного», хотя мы еще не знали, что Масленников был убит.

— Вам вместо Евгения Максимовича надо стать начальником, не меньше.

— Уж увольте, — отмахнулся Яковлев и, бросив короткий взгляд в окно, добавил. — Вот, кстати, он. Давайте, Алексей. Не выдавайте нас обоих и, если что, подыграйте.

— Где эта мразь?

В квартиру, открыв дверь ногой, размашистым шагом зашел Пушков. Увидев сидящего за столом Алексея, он подскочил к нему, взял за грудки и поднял.

— Где твой брат? — заорал он ему прямо в лицо. — Обоих сгною!

— Успокойтесь вы уже наконец! — вмешался Петр Петрович. — Варежки нашлись, ну посидят братья пару дней в камере для воспитания. Думаю, хватит с них.

Пушков продолжал держать Вислова, тяжело дыша. Потом резко отпустил, после чего свалился на софу без сил.

— Вы осмотрели тело? — спросил он врача, отдышавшись.

— Осмотрели. И готовы вынести заключение.

— Не томите, Яковлев. Я так устал, что, наверно, усну у вас прямо здесь.

— Ну что ж, — приступил к своей второй, «официальной» версии Петр Петрович. — Масленников проник в храм через алтарь, как это всем уже ясно. Провел некие ритуалы, после чего поднялся к колоколу с целью ударить в него некоторое количество раз.

— А где ему по затылку-то вдарили? — перебил Пушков.

— Там и вдарили, — продолжил Яковлев. — Раскачав колокол для последнего звона, Масленников отворачивается, может быть, чтобы посмотреть в скольких окнах загорится свет после его выходки, но не отходит на должное расстояние и получает удар вернувшимся колоколом по затылку. Потеряв равновесие, он падает.

— Браво, Шерлок! — Пушков все еще распластавшись на софе, лениво похлопал. — Теперь мы можем расходиться?

— Попрошу заметить, Евгений Максимович, — Петр Петрович, захотел оставить последнее слово за собой. — Есть более важное дело, которые мы сегодня закрыли.

— Это какое же?

— Дело о пропавшей паре варежек.

— Идите к черту, Яковлев!

Янина Береснёва.

Три папы, Снегурочка и Шерлок Холмс

У меня три папы и секретарша Славик. Если я где-то об этом рассказываю, все округляют глаза. Как по мне, ничего необычного. Мамуля трижды выходила замуж, и каждый раз — удачно. Для меня.

Папа №1 не был моряком дальнего плавания, но, по мнению бабули, слишком долго плавал. Уже в два года я знала, что папа-полицейский всегда на работе.

Папа №2 был бизнесмен, а не бандит. Но, по мнению бабули, все богатые люди — бандиты, а он был богатым.

Папа №3 не ловил ворон. Он был философом, но, по мнению бабули, он был бездельником.

С отцами мне несказанно повезло. Мамуля сказала им «adios», но все трое звали меня дочкой и щедро делились житейской мудростью.

Я окончила юридический: папа №2 и №3 одобрили выбор. Первый хотел иметь своего юриста на случай непредвиденных обстоятельств, второй надеялся, что там я быстро осознаю тщетность бытия. Папа №1 не голосовал: он был на работе.

Получив диплом, я занялась организацией свадеб. Назло всем. Кстати, первую свадьбу я организовала еще в утробе матери. Это ее слова, не мои. Благодаря мне родители и поженились. Я была незапланированным, но любимым ребенком: назвали меня Дариной, что означало «Божий дар».

Мне казалось, что в моей работе есть нечто возвышенное и прекрасное: белые платья, голуби и торты. Папа №2 по случаю купил мне пустующий офис в центре. Там я и открыла агентство праздников «Шанс от Дарины». Мой пакостный секретарь Славик всегда добавлял к названию приставку «последний».

Как и всякий организатор свадеб, через год я уже не пылала любовью к тортам и голубям. Первые вызывали тошноту, вторые — жалость. Еще через год я стала цинично смотреть на институт брака, а через два решила вообще не выходить замуж и сосредоточиться на карьере.

Папа №2 посмеялся, а папа №3 изрек очередную мудрость (где он их там брал, лишь Богу известно):

— Каждый идет своим путем. Но все дороги все равно идут в никуда. Значит, весь смысл в самой дороге, как по ней идти.

Я покивала, но не нашлась с ответом. Видимо, к тому времени папа достиг такого уровня просветления, что понять его мне было не по силам.

Папа №1 в обсуждениях не участвовал: был на работе.

Декабрь «порадовал» полным отсутствием новогоднего настроения. Наблюдая за людьми, которые искали подарки, ездили за елками, появляющимися во всех уголках города, казалось, что это какая-то параллельная жизнь, которую мне не понять.

— Славик, кто следующий? — прервала я поток мыслей.

— Коробочкин с юбилеем. Достал этот жирдяй! — проворчал Славик, противно чавкая жвачкой.

— Славик, в нашем мире праздника и радости не говорят «жир». Говорят: «лишние сантиметры в области талии».

— Ага, — хмыкнул он, — а усы — даже если они пышные, как у нашей уборщицы, — назовут «волосками над верхней губой», а целлюлит — «апельсиновой коркой». Ну-ну.

— Куда приятнее знать, что твои ягодицы напоминают апельсин, а не вялую каракулевую шапку. Тебе не понять, на костях нет целлюлита.

— А у тебя, можно подумать, он есть. Ты вообще почти что идеал. Даже это дурацкое каре тебя не портит. Хотя я говорил, что не стоит обрезать шикарную косу. В одной книжке…

— Ты бы больше работал, а не книжки читал, — отрезала я, а обиженный засопел и демонстративно уткнулся в подаренную мною книгу — «Записки о Шерлоке Холмсе».

Мой секретарь Славик — выдающаяся личность: существо почти без достоинств, крайне зловредное и ехидное. Он ушаст, психически неустойчив, весь покрыт локтями, коленями и кожными высыпаниями. Кажется, Славик состоит только из обид и амбиций. Зато от него всегда можно узнать что-то новенькое: уверена, в школе он был зубрилой.

Славик достался мне в наследство от папы №2: когда-то он работал у него медбратом (Славик перебрал почти все женские специальности). Папа решил, что мне он нужнее, но я подозреваю, что Славик был у меня папиными «ушами».

Несмотря на абсурдность следующего заявления, Славик чрезвычайно нравился дамам всех мастей и возрастов: видимо, вызывал у них острый материнский инстинкт, желание накормить его и взять домой, как бездомного котенка в Новый год.

— Новый год, Новый год, что-то нам он принесет? — словно услышав мои мысли, запел Славик дурным голосом, а я показала ему язык.

На носу был ежегодный конкурс на звание лучшего агентства праздников области, где мы лидировали. Последний этап — необычное конкурсное мероприятие, которое нам предстояло организовать перед Новым годом. Об этом мне сообщил Славик, который сосал кофе через трубочку и лениво просматривал корпоративную почту..

— Где я им откопаю необычное мероприятие, кругом одни «елки», — проворчала я, почесав ручкой за ухом. Славик промычал что-то неопределенное, а у меня запикал мобильный: папа №2 был на проводах.

— Доча, я тут к тебе одного типа отправил: Сергей Свирский, помнишь его? Ювелирка, антиквариат, 40 лет, не женат.

— Если ты опять про то, что мне пора замуж…

— Да нет, тут другое. Хотя тебе уже 26, пора… Ладно, не перебивай. У него свадьба, какие-то непонятки с организацией. На банкете сказал ему, что у тебя агентство. Клиент солидный, ты уж уважь. Выбирай любой из моих ресторанов, сделаю хорошую скидку. Папа молодец? И не благодари.

Он отключился, а я закатила глаза. До Нового года всего ничего, а он тут со своими знакомыми. Славик, как всегда, подслушивал чужие разговоры, поэтому сразу отреагировал:

— Каждый день расписан: корпораты, утренники…

Он хотел еще что-то присовокупить к своему перечислению, но в кабинет забежала Людочка из приемной:

— Там к вам мужчина представительный, умереть не встать. Приглашу?

Славик навострил уши, а я машинально поправила волосы и выпрямилась.

Через минуту Людочка ввела клиента. Я привстала, а холеный брюнет с легкой проседью галантно приложился к моей руке. Славик хмыкнул, но я пнула его ногой под столом. Сергей Петрович сослался на папу, я покивала.

— Дарина, рад знакомству! Копия отца! — он склонил голову, любуясь моим анфасом, а я притворилась смущенной. Не буду же я ему пересказывать историю своего многоотцовства.

— Вас привела к нам приятная новость — вы женитесь? — решила я не тянуть кота за хвост, а Свирский принялся за поданный кофе.

Славик с видом скромника ухватил ежедневник, готовясь стенографировать. Если Свирского и смутила моя «секретарша», виду он не подал.

— Моя просьба несколько необычна. Поэтому я здесь сам, без посредников. Не знаю, как начать…

— Как зовут невесту?

— Таня, Танечка.

— Итак, она звалась Татьяной, — попыталась я приободрить Свирского цитатой, но в ответ он лишь пошевелил густыми бровями и вздохнул. Я удивилась: вздыхают обычно в книгах, в жизни редко кто это делает.

— Она моложе меня, ей 24. Мы вместе уже год, все серьезно. Ее отец бизнесмен, долгое время они жили в США, недавно вернулись на Родину. Мы хотели пожениться после Нового года, с размахом. Точнее, я хотел. Танечка скромная, чистая девочка. Ей чуждо все напускное. Но отец… Он болен: проблемы с сердцем.

— И?

— Последние недели стало хуже, врачи настаивают на операции. Надо срочно лететь в Штаты, а Таня очень переживает. Я решил: нам надо пожениться как можно быстрее, чтобы отец присутствовал.

— Опасаетесь, что отец отправится к праотцам? — осведомился Славик, а я повторно лягнула его каблуком.

— Что? А, в этом смысле? Да, как это не прискорбно, пути Господни неисповедимы. Уверен, Танечка была бы спокойнее, оставаясь здесь под присмотром мужа.

— Допустим. Когда вы планируете торжество? Посмотрю, что мы можем предложить в ближайшие…

— Через неделю.

— Шутите?

— Подождите, — взмолился Свирский. — Я все продумал. Сейчас пора корпоративов. Организуем небольшое мероприятие: узкий круг гостей, все свои. Танечка работает со мной, отец передает ей управление. Мы хотим объединить бизнес, поэтому она перенимает опыт. Будут сотрудники, кое-кто из родни. Я приглашу всех на корпоратив, а свадьба станет сюрпризом. Может, что-то необычное: официанты в костюмах Деда-Мороза? Стилизуем все под новогоднюю тематику: елка, гирлянды…

— Сугроб, медведи, — подсказал Славик.

— Тоже можно, — не заметил подвоха Свирский, а я нервно сглотнула. — Танюша очень любит все русское, понимаете? Тоска про Родине.

— Прощай, немытая Россия, — загнусил Славик, а я покраснела. От злости. Но тут у Свирского завибрировал карман. Извинившись, он вышел в холл, а я тут же напустилась на подстрекателя:

— Не пойму: ты веселый или тупой? Это важный человек, а ты паясничаешь.

— Ты же не собираешься соглашаться на этот пир духа? И все даты расписаны, — гнул свое Славик, а я подперла щеку рукой.

— И что делать? Слушай, — осенило меня, — вот тебе и необычное мероприятие для конкурса: у всех корпоративы, а у нас — тайная свадьба! Представь…

Меня понесло, и я в красках описала свои фантазии: папин загородный гостиничный комплекс «Водопад слез», новогодние украшения, голубые ели, лошади, икра, ледяная водка, сани, цыгане с медведем.

— И Дед Мороз с бубенцами…

— Если не перестанешь ныть, лишишься своих бубенцов. И премии, — шикнула я на Славика, потому что Свирский вернулся в кабинет.

Я изложила ему концепцию, предупредила, что придется привлечь дополнительных работников и «пахать» в три смены, а еще заручилась согласием на съемку для конкурса.

— Конечно, я все понимаю, сжатые сроки. Уверен: все получится. Секретарь перешлет вам все данные, денежные вопросы тоже решайте с ней.

Мы распрощались, довольные друг другом, а я сразу позвонила папе №2

— Свирский свадьбу хочет через неделю, невеста в положении?

— Доча, не нагнетай, у папы и так изжога, — вздохнул родитель, — Свирский скоро объединит капиталы с богатым американским ювелиром. У жениха дела не очень: операции с антиквариатом рискованны. Но брак по любви: невеста свежа и аппетитна. Брачуй смело, зачтется.

Следующие дни мы работали в поте лица: все сотрудники были заняты на других мероприятиях, пришлось привлекать наемников. Славик ныл, что у него обострился гастрит, а я нервно дергала глазом.

— Устал — это когда уснул на американских горках. Надо все контролировать, а то напортачат, — ворча, пересчитывала я карточки с именами гостей. — Это шанс засветиться перед важными клиентами.

В день Х мы заявились в ресторан пораньше, проверить боевую готовность. Кроме прочих бед, нам со Славиком предстояло сыграть роли Мороза и Снегурочки: лучиться счастьем и потеть в душных костюмах.

Сначала все шло подозрительно гладко: гости оценили сюрприз. Отец невесты — полный дядька с красноватым лицом — довольно кивал. Свирский благосклонно улыбался и был похож на лорда в сером щегольском костюме.

Невеста действительно была хороша: стройная, в скромном платье цвета шампань, волосы собраны пучком у изящной шеи. Представляю, какое впечатление произвела на нее наша цыганщина, стилизованная под современность. А вот публика была в восторге: за окном падал снег, музыка лилась, косуля жарилась, а тамада выворачивался наизнанку.

Если Татьяна и удивилась, то виду не подала и изобразила счастье. Обмен кольцами и нестареющий Мендельсон заставили прослезиться даже самых заядлых скептиков. И Славика.

Я расслабилась и отправилась переодеться в подсобку, где обычно оставляла свои вещи. И тут дверь в конце коридора резко распахнулась: раскрасневшаяся и взволнованная невеста выскочила из темной комнаты и метнулась в сторону туалета.

Нырнув за поворот, я осталась незамеченной. К моему изумлению, почти сразу из этой же комнаты выскользнул высокий плечистый парень в кожанке. Среди персонала он замечен не был, и это удивило. У Татьяны интрижка под носом у мужа? А что, за свою практику я и не такое видала.

Вскоре я поделилась опасениями с секретарем. В этот день он был на побегушках, да еще и диджеил. При этом успевал читать книжку, которую повсюду таскал за собой. Славик охнул, покраснел ушами и решил закурить. Это шло ему, как корове седло. Я отправилась с ним, проветриться. Мы завернули за угол, и я дернула Славика за рукав: чуть поодаль смачно скандалили. Голоса были женские.

— Он со мной три года… если бы не твой богатый папаша!

— Не верю! У Сергея нет от меня секретов, он бы не стал…

— Много ты знаешь!

Славик прижался к стене, увлекая меня:

— У нас полна коробочка. Сначала обжималки в подсобке, а теперь невеста с кем-то обсуждает бурное прошлое жениха, — зашептал он мне в ухо.

— Думаешь, это любовница Свирского?

— Фиг знает. Хотя… Точно, эта дамочка пыталась прорваться на свадьбу. Я в окно видел, как охрана ее не пустила.

— Да? Я все интересное профукала. Не будем тут отираться. Это их дела. Похоже, парочка друг друга стоит. Главное, чтобы свадьба прошла, оператор все снял, а жюри — оценило.

Славик нехотя кивнул, а мне позвонил тамада: пора было выносить торт. Дальше все пошло своим чередом: десерт, танцы, выпивка и снова танцы.

Татьяна вернулась в зал и вела себя спокойно: я выдохнула с облегчением. Через 20 минут она подошла ко мне и, извинившись, спросила таблетку от головы.

— От духоты началась мигрень, я вообще шумные мероприятия не люблю. Сергей сам все затеял, — виновато улыбнулась она, а я побежала за аптечкой.

К полуночи съемку свернули, а у меня тоже зверски разболелась голова. Оставив за главного Славика, я умчала в объятия Морфея.

Утром я едва успела выпить кофе, любуясь огоньками на елке в холле, как раздался характерный звук мобильного. На экране был номер Свирского: молодожену не спалось.

— Все пропало! Дарина, приезжайте. Я в президентском люксе.

— Что случилось?

— Танечка пропала. Или сбежала, — Свирский чуть не плакал, а у меня затряслись руки.

Славик традиционно опоздал, поэтому сейчас разматывал свой длинный шарф и хукал на руки. Я велела ему заматываться назад, а по дороге ввела в курс дела. Славик привычно завис, переваривая информацию.

— Все же было чики-пуки. Она подходила ко мне. Даже спросила, что я читаю. Мы поболтали, я еще подумал, что Таня огонек. Жаль, что замужем.

Свирского мы застали в халате и почти что в слезах. В ответ на его вопросительный взгляд в сторону Славика я быстро пробормотала:

— Он сообразительный.

— Да? А так сразу и не скажешь.

Обиженный Славик фыркнул конем:

— Может, ближе к делу?

Оказалось, Таня около полуночи отлучилась в номер, сославшись на головную боль. Гости не заметили ее отсутствия, а муж через час поднялся наверх. В номере было пусто, телефон отключен. Гостей, к счастью для Свирского, сильно развезло, и их развезли. По домам.

— А если с ней что-то случилось? — всхлипывал Свирский. — Я ходил возле озера, звал, но в темноте…

— Успокойтесь, такое бывает. Перенервничала. Свадьба была неожиданностью. Вы звонили ее отцу?

— Он уже улетел. Вы хоть понимаете, какой выйдет скандал? Если тесть узнает, у него же сердце… Ума не приложу, как быть.

— Она могла уехать к себе?

— В квартире ее нет — телефон молчит, а консьержка никого не видела.

— Вдруг ее что-то обидело? Вам же виднее. От нас вы чего хотите? — полез на рожон Славик.

— Вы можете помочь мне найти ее?

— При всем уважении, это работа полиции.

— Я вам не все рассказал, — поник челом Сергей Петрович, — вчера здесь была моя бывшая секретарша, Ирина. Охрана еле успела перехватить ее. У нас когда-то была интрижка, ничего серьезного, но… Вы же знаете женщин.

Славик закивал, а я закатила глаза: кого там знал этот козий подхвостник, вопрос большой. Свирский судорожно сглотнул:

— Вообразила, что между нами… Когда у нас с Таней начался роман, я поступил благородно: устроил Ирину к другу, тот ей оклад повысил. А она стала угрожать, что все расскажет Тане. Выдумала какую-то беременность. Когда узнала про мои планы жениться… Я приставил к Тане охранника, на время. Отчасти из-за этого я и спешил со свадьбой.

— Думаете, Ирина могла навредить Татьяне? Если честно, вчера мы краем уха слышали, как они спорили, — деликатно кашлянула я и поведала про эпизод за углом.

— Значит, эта Горгона вернулась? Бедная Танечка, что эта стерва ей наговорила?

— Грозилась ей красоту испортить, — некстати влез Славик. Видимо, вчера он таки остался подслушивать. Свирский побледнел еще больше, а я выложила все карты:

— Давайте начистоту. Вчера я видела, как Таня разговаривала с каким-то парнем в подсобке. И потом его здесь не было. Она выбежала оттуда очень взволнованная. Не знаете, кто мог так ее расстроить?

— Парень? — Свирский явно был удивлен. — Понятия не имею. Вряд ли в России у нее были такие знакомства. Мы же все время были вместе.

— Давайте обратимся в полицию, у меня папа…

— Как вы себе это представляете? Если я заявлю в полицию, все сразу вскроется. Тесть узнает, в прессе начнут писать невесть что… Прошло всего ничего, кто станет ее искать? По плану мы едем в аэропорт, летим в романтическое путешествие. Если меня увидят в городе…

— Но…

— Поймите, я могу поручить это считанным людям. На работе вас встретит моя секретарша: проверенный работник. У нее можете взять ключи и информацию. Проверьте Танину квартиру, гостиницы, не знаю… Вы же молодая, поставьте себя на ее место. У нее даже друзей здесь нет.

Свирский прослезился и стал сулить мне золотые горы. На негнущихся ногах мы покинули номер. Славик глубокомысленно молчал, всем видом давая понять, что это я виновата в сложившейся ситуации.

— Надо было слать его со свадьбой. Один геморрой!

Я заказала кофе в баре и решила посоветоваться с папой №3. Он всегда решал трудноразрешимые вопросы цитатой:

— Ищите и обрящете! — донеслось из трубки, потом послышался грохот. Возможно, папа медитировал, сидя на шпагате между двух табуреток.

— Папа дело говорит. Не найдем — обрящем проблемы, — закивал нахохлившийся Славик, который приклеился ухом к трубке с другой стороны. — Прикинь, что начнется, если об этом пердимонокле узнают! Не видать нам конкурса, репутация агентства к чертям собачьим. Что это за свадьба, с которой пропала невеста? А если всплывет криминал…

Мы вышли на улицу, немного прошлись вдоль лесополосы и спустились к озеру по деревянной лестнице. Вид воды обычно успокаивал. Славик закурил, а я запаниковала:

— И что делать?

— Ладно, я помогу. Не зря я всего Конан Дойля прочитал.

Я покосилась на Славика, игнорировавшего простую истину: жизнь и книги — две разные вещи. Тут взгляд мой зацепился за что-то белое, висевшее на заснеженном кусте за его спиной. Через минуту я уже держала в руках белую шубку.

— Она вчера была на Татьяне, я сам выбирал, — побледнел Свирский, увидев нашу находку. — Теперь понимаете… Ее нужно найти сегодня! Если придираться к фактам, невеста пропала во время свадьбы!

Стеная и охая, мы порулили в город. Славик продолжил заниматься дедукцией: читал книгу о Шерлоке, старательно подчеркивая что-то слюнявым карандашом.

В приемной Свирского сидела дама с халой. Наверное, с ней мы и решали свадебные вопросы по телефону.

— Спроси у бабушки, может, она знает, где секретарша? — толкнул меня в бок этот крысеныш.

— Мне вообще-то 50, просто последние месяцы на работу по морозу против ветра хожу. Врач прописал двигаться — подняла на нас глаза дама в очках.

— Извините, он дурачок непуганый, мы от шефа.

Я подмигнула, пытаясь при этом не выглядеть дурой, а она посмотрела на нас с сомнением.

— А, вы и есть сыщики, — зашептала секретарша и сунула нам ключи, пачку долларов и какие-то распечатки. Я для приличия спросила про характер пропавшей.

— Между нами, Татьяна — темная лошадка. Конечно, Сергей напел, что она ангел в сиропе. С виду оно так, но порой она могла и ножкой топнуть. Не при нем, конечно. А вот отцу… Видно, что характер имеется.

Тут в приемную ворвалась дама с бородавкой и заявлением, а нам пришлось срочно ретироваться. Я выжидающе уставилась на карманного Шерлока в полосатом шарфике.

— Давай осмотрим квартиру. Все сыщики обычно так делают.

— Что за бред, Славик? Мы будем рыться в вещах Татьяны? Ты собрался искать там письмо к Онегину?

— Тут адрес, список телефонов. Видимо, те, с кем она общалась последние дни. Поищем что-то путное, — он проигнорировал мой скепсис, полез в планшет и притворился хакером. Я же направила своего красного «Жука» в самый центр города.

В шикарных апартаментах, которые Татьяна снимала перед свадьбой, все кричало о достатке. Просторный холл переходил в залитую солнцем гостиную с белым кожаным диваном. Огромная гардеробная, в углу — стол с ноутбуком. К нему-то Славик и ринулся, пока я осматривала шкафы.

— Не похоже, чтобы тут кто-то был. Обычно в порыве гнева вещи швыряешь в чемодан, не разбирая. Тут же идеальный порядок. А вот шубка у воды настораживает…

— Слушай, а если Свирский сам ее и утопил? Женился, стал наследником. Потому так и спешил с браком: боялся, что без папы невеста сбежит. Папа сердечник, жены нет…

— На психа он не похож.

— Не скажи, все эти медведи в кокошниках… Ладно, смотри, я покопался в почте и мессенджерах. Везде чисто. Письма удалены, а вот в корзине нашлось одно. Ник какой-то дурацкий: Игорькoff. Письмо пустое, только цифры.

— Номер телефона? Поищи в списках.

Пока я закрывала шкафы, а Славик сверялся с листком, зазвонил мой телефон.

— Катастрофа! Как же мы сразу не проверили? Я нашел в кармане шубки записку. «Жду у озера в 12 часов». И подпись — «И».

— Ужас! И что теперь?

— Я думал, Татьяна просто на что-то обиделась. А теперь уверен: это сделала Ирина! Понимаете? Она выманила ее! Я даже боюсь представить. А вдруг она ее утопила?

— Отправьте охранника к Ирине, пусть выяснит, где она была вчера после 10 вечера.

— Уже!

— Пусть перевернет записку, — зашептал мне в ухо Славик. — Может, там есть какие-то пометки?

Свирский просьбе удивился, но листок перевернул:

— Видимо, из блокнота. Не разберу без очков. «Ночной дрифт в Логойске», точно. И что?

— Пока не знаю.

Свирский отключился, а Славик стал имитировать раздумья. Для этого ему потребовался кофе: пришлось хозяйничать на чужой кухне. За этим делом меня застала домработница, принявшая нас за воров. Узнав, что мы от Свирского, она принялась кормить Славика кексами и отвечать на наши вопросы:

— Вежливая, но себе на уме. Да мы и не общались почти. Странная она последнее время была: ей кто-то звонил, письма присылал. А она после задумчивая ходила, даже разок плакала.

— Мама дорогая, как я сразу… — пророкотал Славик с набитым ртом. — Эта записка… Типичный случай, помнишь рассказ про Шерлока Холмса? Завидный жених!

— Весьма примерно.

— Там та же каша: невеста сбежала с бывшим молодчиком, а богатый жених остался с носом.

— Так там с носом, а тут с трупом. Если водолазы найдут тело…

— Да не, там тоже фату у воды сложили: мол, все, утопла я, не ищите. А сама тю-тю на Варкутю. Я же, дурак, пересказал ей сюжет рассказа, когда мы общались в конце вечера. Еще удивился: на кой ляд ей эта инфа?

Я пожала плечами и поинтересовалась подругами Тани, а домработница задумалась:

— Одна какая-то. Я краем уха слышала: Света зовут. Значит, русская, но вроде тоже в Америке живет.

— Пойми, незнакомец — это явно дружок из прежней жизни, — гнул свое Славик, сверяясь с книгой. — Вернувшись, она всегда была при муже, а это отголоски бурной юности. Бывший и совратил молодку.

Я отыскала в скайпе нужный контакт и уже через минуту беседовала с разбуженной Светланой.

— Парень? Наверное, Игорька имеете в виду? Их отцы вместе начинали, потом Танькиного папашу дружок кинул. Он с горя в США и свалил. С нуля все начал. Но Бог не Тотошка, видит немножко: компаньон почти сразу прогорел, да и спился. А с Игорьком у Таньки любовь-морковь была, они даже сбежать хотели, да он оказался нерешительный.

— Есть у него какие-то приметы? — влез в разговор Славик.

— Туповат, работать не хотел, гонками занимался, трюки всякие выделывал. А при чем здесь…

Оставив Светлану досыпать, я вероломно отключилась, а Славик победоносно уставился на меня.

— Что и требовалось доказать. Элементарно, Ватсон. Невеста сбежала с дрифтанутым Игорьком, а лорд Свирский курит бамбук.

На всякий случай я попросила домработницу глянуть на вещи хозяйки.

— Так шубки норковой нет: длинная, дорогущая. И пальто с ламой. Ага, вот и две пары сапожек… Вон, видите, просвет между коробками. У меня тут как в аптеке было.

— Зачем ей шуба в отпуске? — обратилась я к Славику. — Они же на Мальдивы должны были… Да и не знала она про свадьбу, чего бы заранее вещи собирала?

Ожил телефон: казалось, Свирский звонит из преисподней:

— Таню похитили! Пришло смс с указаниями, куда следует привезти деньги. Этот подонок издевается: «…надеюсь, мы придем к консенсусу, это конфиденциально…».

— Звоните в полицию!

— О полиции речи быть не может, иначе он доставит мне ее по частям. Сумма огромная, надеюсь, отец… Спасибо за помощь, но на этом все. Дальше я задействую нужных знакомых, гхм… структуры. Надеюсь, все останется между нами.

— Вдруг это Ирина? Почему вы решили, что похититель мужчина?

— Ирина точно ни при чем. Ее проверили — она уехала на такси. Живет с родителями. В общем, у нее алиби.

— Получается, единственная зацепка — парень из подсобки? Возможно, он попал в объективы камер. Можно попытаться его найти. Мы тут кое-что…

— Потом, сейчас не до того, — послышались гудки.

— Наша версия — фуфло, — похлопала я по плечу юного сыщика. — Объявился шантажист, а нам Свирский велел молчать. Поехали в офис, больше мы ничем не поможем. Но Славик уже вкусил запретный плод сыщика:

— Игорек узнал, что она вернулась, названивал: невеста-то небедная. А когда понял, что опоздал, похитил Таню и потребовал выкуп у безутешного мужа. Хитро!

— Окстись, Евлампий.

— Вспомнил! Когда курил, слышал мотор спортивной тачки. Такое «бжжж», закачаешься! Откуда в глуши гонщики? Где собираются дрифтанутые нашего города? Поехали, поинтересуемся у них нашим шантажистом.

— Чего ехать, у меня бывший занимался подобной хренью, из-за этого и расстались.

— Вовка?

— Много ты знаешь, — проворчала я и набрала номер Вовы Шумахера. Сарафанное радио работало исправно, и через 15 минут я получила два адреса некоего Игорька Макаркова с оригинальным прозвищем Дрифтанутый. Славик отмел городскую квартиру и заверил меня, что такие грязные делишки обделывают на дачах.

— Шерше ля фам?

— Шерше ля сам! — вспылила я. — Предлагаешь навестить Игорька? Я пас, меня папы прибьют. И тебя заодно. Вовка сказал, Игорек мухи не обидит. Глуповат, но душа добрая.

— Эти добрые душой способны удивить. А если он ее пытал? Короче, отправившись за выкупом, на хату он не вернется. Вдруг найдем Таню раньше, чем Свирский простится с деньгами? Он обрадуется и нас не обидит.

Дух авантюризма приятно щекотал ноздри, но на всякий случай я позвонила папе №1:

— Я знаю, ты на работе… Скажи, сколько человек остаются в живых после того, как их похитили и требовали выкуп? Есть статистика?

— Ты же юрист, прости господи, — обреченно вздохнул отец. — Погоди, во что ввязалась? Опять отчим втравил тебя в историю? Забыла, как он в школе подарил тебе краденный мобильник? Допросы, протоколы…

— Ты же знаешь, он ни при чем, это в салоне жулики.

— Я что сказал!

— Пап, ты цифруешься и булькаешь…

Я испуганно сбросила вызов и для верности уселась на телефон. Славик искрил от нетерпения и предложил замаскироваться: облачиться в костюмы Мороза и Снегурки, которые после свадьбы остались в багажнике.

На мой скромный взгляд, внимание нам было обеспечено. Дача находилась сразу за городской свалкой. Вчерашний снежок уже таял, мой железный коняшка прыгал по ухабам, а Славик гнусил:

— Скрип колеса: лужи и грязь дорог…

— Мы тянем пустышку: похититель выражается, как лорд Байрон. А Игорек, исходя из наших сведений, туповат и не способен на решительные действия. Что-то тут не так…

Ароматы леса и свалки обострили мою аллергию, и я расчихалась.

— Так и быть, сиди, я сам пойду на разведку, — благородно предложил Славик.

— Тебе не страшно? — с сомнением спросила я, разглядывая его с нескрываемым любопытством. Славик, который боялся пауков, деловито возился с раскладным ножиком, извлеченным из бардачка.

— Все умрут, а я грейпфрут.

— Слабоумие и отвага, — мрачно процитировала я папу №1 и перекрестила его для верности.

Скоро из пошарпанной двери показался Славик и махнул рукой. Вид у него был лихой и придурочный. Пригнувшись, мы прошли через темный коридор в маленькую спальню. На стуле, примотанный скотчем и с носком во рту сидел парень из подсобки и таращился на Славика с ножом:

— Он тупой, — заявил Игорек, когда из него извлекли носок.

— Не так уж он и безнадежен, — отмахнулась я.

— Да не, я про нож, — пояснил похититель, а Славик показал мне средний палец.

— Ты Дрифтанутый? А где Таня?

— Кинула нас ваша Таня, — чуть не плача, пожаловался привязанный.

— Я же говорила! Вот ушлая девица: разыграла спектакль, а сама за деньгами поехала.

— Главное, так натурально притворялась. Втянула меня в историю.

Славик опешил:

— Ничего не понимаю. Ты разве не похититель?

— Хрен вам. Вы вообще кто? — до него дошло, что тощий Дед Мороз и чихающая Снегурка слабо похожи на группу захвата.

— Да пофиг. Я сначала хотел по-хорошему, жениться. Первая любовь, мать ее за ногу. Хоть и разошлись по малолетству. Батя мой виноват. А этот богатый упырь охрану к ней приставил, не подойти.

— Зачем в шантажисты подался?

— Говорю же, она сама. Нашла меня. Я и рад был, дурак… Оглушила табуреткой, связала, а потом смс-отправила. Я вот плевать хотел на эти миллионы!

— Только плевать не на что, если у тебя и тысячи нет, — глубокомысленно изрек Славик. — Жизнь твоя будет сложной, но недолгой. Теперь докажи, что деньги у Танюхи. Она скажет, что обиделась на мужа из-за любовницы и сбежала в расстроенных чувствах. Передумает — сможет вернуться. А тебе придется отвечать за шантаж и похищение.

— Да при чем тут я? Танька, коза, решила пожить для себя. Она еще папаше позвонила и поняла, что упырь ее даже не искал.

— Она решила, что Петровичу репутация дороже всего, — с умным видом покивал знаток женской психологии Славик.

— Может, в чем-то она и права, — вздохнула я.

Присутствовать при выяснении отношений людей Свирского с Игорьком желания не было. Я позвонила папе №2, и он подсказал, что надо валить. Сергею Петровичу не очень понравится, если кто-то узнает о его позоре. Есть вероятность, что с женой они помирятся, а мы останемся крайними.

Конкурс мы профукали: свадьбу Свирского не заявили по этическим соображениям. Не захотелось привлекать внимание к чужому «грязному белью».

Новогоднего настроения не было, поэтому в разгар вечеринки я оставила друзей в клубе и зачем-то поехала в офис. В холле огнями сверкала елка, под ней сидел Славик, пил шампанское и ел конфеты из шкафчика.

— Шерлок, вы один, без скрипки?

— У мамаши дома вечеринка старперов, — не обиделся он.

— И мне плесни, — уселась я рядом, подвигая к себе конфеты.

— Вот и верь после этого людям. Получается, она и нерешительному бывшему отомстила за отца и поруганные девичьи мечты, и корыстного нынешнего проучила.

— Она у тебя чуть ли не героиня, — возразила я, подумав. — Надо учиться прощать людей.

— Сейчас все твердят о прощении. А как по мне, так лучше учиться не обижать.

— Ага, Шерлоку и не снилось. Кто любит, тот и наказует.

Почти одновременно нам на телефон пришли смс.

— Свирский шлет поздравления и предлагает пообедать. А у тебя?

— Номер скрыт. Незнакомка жаждет встречи у квартиры Шерлока. Число и время — количество зернышек апельсина из рассказа «Человек с желтым лицом».

— А Татьяна затейница. И чем ты их берешь?

— Слушай, ты сейчас подумала о том же…

— Ага, перешлем их сообщения друг другу? Вот это будет встреча! — хихикнула я, а Славик снова разлил.

— Может, переквалифицироваться в детективное агентство? Ты привлекательна, я чертовски привлекателен. И умен не по годам. Название менять не надо: «Шанс» звучит жизнеутверждающе. Папы на подхвате. С такой командой делов наворотим!

— Я не настолько выпившая.

— Это мы поправим! Главное, чтобы папы одобрили.

Будто ожидая этих слов, в дверь, толкаясь локтями, ворвались отцы: первый при погонах, второй — в костюме от Brioni, а третий — в каком-то индийском рубище и с красной точкой на лбу. Славик икнул и пошел за стаканами. А я пробурчала:

— Всего-то стоило два раза не поднять трубку. С Новым счастьем, команда!

Сергей Балашов.

Убийство на каравелле

— …Будь у меня столько золота, я бы закатил пирушку на всю Англию! — Алан хлопнул себя по бедрам и засмеялся.

— Ага, и женился на Елизавете, ее королевском величестве! — Боб загоготал в ответ.

Смех матросов раскатился по всей каравелле. «Меригольд» стояла на якоре у безымянного острова. До рассвета оставалось полчаса. На палубе сидели трое.

— Ну а ты, боцман? Куда бы дел целый трюм сокровищ?

Никита вздрогнул. Он не привык к своему временному офицерскому чину. На большом корабле он три года ходил матросом. Но на крошечной каравелле с секретным заданием, где команда всего семь человек, будет рост в рангах.

Никита по привычке сгреб в кулак давно сбритую бороду.

— Я бы каждому бродяге в Лондоне подарил по рубахе.

Алан и Боб вновь покатились со смеху.

— Это у вас в Московии так принято? Ну ты Ник и учудил!

Никита молча смотрел на небо. Здесь уже не экватор. Солнце всходит почти как положено — не спеша. Пускает вперед зарю по небосклону. Птицы на острове поют, новый день встречают. Далеко дом, а все же ближе.

— Ну а бабы у вас какие? Ты, Ник, расскажи. Опять на разные корабли разойдемся, не поговорить. У вас там зима круглый год? Девки небось в штанах на меху ходят?

— Эй, Боб. — По лестнице с нижней палубы со смехом поднимался Джон Грин, рулевой «Меригольда», — Не пристало настоящему англичанину говорить только о женщинах.

Алан вскочил на ноги, подбежал к рулевому.

— Джон, ну вот скажи, куда бы ты дел столько денег, сколько везет «Золотая лань»?

Джон усмехнулся, пригладил длинные волосы.

— Я бы отдал всю награду из дальнего плавания в королевскую казну. Кстати, именно так и поступит адмирал Дрейк, когда дойдем до Англии.

Никита тоже поднялся на ноги, отряхнул колени.

— У тебя рукав весь в смоле, Джон.

Рулевой пожал плечами.

— Вчера, когда ящики грузили, о канат обтерся.

— Когда выходим, Джон?

— Хоть сейчас. Капитан расчеты еще вчера дал. Нужны паруса да завтрак.

Боб всплеснул руками.

— «Хоть сейчас»! Хорошо тебе говорить! «Паруса поставить»! Кому, нам с Аланом вдвоем? Я вчера греб весь день, ладони в кровь!

Перебивая друг друга, Боб и Алан принялись жаловаться. Вчера команда разгружала груз каравеллы. Тяжелые ящики из трюма. Никита с Джоном на тросах спускали их в шлюпку Бобу. Тот греб к берегу, Алан разгружал. Дальше грузом занимались оба старших офицера и корабельный юнга.

— Сколько там ящиков было? — негодовал Боб, — Тысяча? Две?

— Пять сотен. Я считал. — Никита прошелся вдоль борта и вернулся к мачте.

Боб глянул по сторонам, поманил матросов ближе. Джон смотрел на него снизу вверх, русая голова Никиты возвышалась над всеми. Боб перешел на громкий шепот.

— Знаете, что я думаю, парни? Во вчерашних ящиках тоже золото было. Я такие же в трюме «Лани» видел. Деньги там индийские. Знать, адмирал решил часть себе оставить. Вот и отправил нашего капитана спрятать на этом островке!

Никита вздохнул.

— Боб, зря ты кричишь на весь корабль. Мы все поняли, что грузили. Меньше знаешь, лучше спишь.

— Это у вас на севере так говорят? А у нас говорят: «Ранняя пташка ловит червяка!» Мы эти ящики на своем горбу таскали, имеем право на честную долю!

— Нам обещали заплатить за эту поездку. Лучше пять фунтов, чем случайно упасть за борт.

Боб открыл рот, чтобы ответить Никите. Сейчас обвинит боцмана в трусости и будет высмеивать дикую натуру. В этот момент на палубе появился Карл Грей, старший помощник капитана. Как всегда, рыжий и толстый, но неожиданно мрачный.

— Команда! Готовимся к отплытию! Алан, Боб, Томми, паруса! Джон, к румпелю!

Алан что-то пробормотал под нос и принялся разматывать канат. Джон вытянулся, как солдат в строю.

Не дожидаясь ответа, Карл сел у руля и принялся пить воду из фляги. Алан многозначительно посмотрел на Никиту.

— Чувствуешь, вином пахнет? Видно, не только капитан вчера запасы распечатал.

Карл тяжелым взглядом обвел палубу.

— А где негритенок? Томми, где тебя черти носят?

— Юнга, подлец, небось у капитана в каюте спит. На мягком. — Проворчал Алан.

Боб хмыкнул.

— Не, брат Алан, вот с Томми я стал местами меняться. Капитан парнишку как только не гоняет.

— Эй, Ник! Сходи, позови капитана Смита.

Ступени привычно скрипели под сапогами. Никита пригнулся под низкой балкой и постучал в единственную на корабле дверь.

— Капитан! Капитан Смит! Мы ждем приказа поднять якорь!

Под палубой пахло солью и рыбой, вяленым мясом и сырой одеждой. Надо всем этим витал застарелый запах пота — привычный аромат дальнего плавания. Но примешивалось еще что-то.

Не запах — вонь. Из глубин памяти, из прошлой жизни. Зимний день, когда к Новгороду подошли банды опричников. Бегство из города. Иногда так пахло в разбойничьем приказе, где начинал службу молодой писарь Никита Неревский.

Это запах крови.

Никита дернул ручку. Не заперто.

В капитанской каюте полумрак. Догоревшая свеча кляксой расплылась по столу. После освещенной палубы Никита двигался на ощупь. Сразу наткнулся на кровать. Растерянно пошарил. Нащупал что-то мягкое и холодное. Вновь позвал. И отдернул руку, когда понял.

Тело капитана Грея, окоченевшее и мертвое. Липкое от крови.

Никита перекрестился справа налево. Нужно выходить наружу и звать остальных.

Через пару минут в каюте стало тесно. Первым тут оказался любопытный Боб. Следом за ним Джон. Лицо рулевого окаменело. Алан стоял у стены, опустив взгляд, нервно тер подол рубахи, что-то бормоча под нос. Последним пришел старший помощник Карл, который громче всех сыпал бранью.

Никита наконец стряхнул оцепенение.

— Нам всем не нужно тут стоять. Нужно посмотреть вокруг. Могут быть вещи, которые… — Никита забыл, как по-английски сказать «уличать», и косноязычно закончил, — Которые покажут, кто убил. Посмотрите, у капитана проломлена голова. Много крови. Вот здесь на стене тоже пятно. Он сидел на кровати, а потом упал.

Карл носком сапога пнул бутылку с вином на полу. Вокруг голышка растекалась липкая лужа.

— Вчера последним у капитана был Томми. Маленький подлец ударил его бутылкой по голове и убежал, чего тут гадать.

— Уверен? Это было после восьми часов?

— Да я сам привел сюда Томми, по приказу Смита! Дубина! Немедленно тащи сюда юнгу!

Старший помощник перешел на ругань. Смысл ее сводился к тому, что капитану уже не поможешь, корабль нужно готовить к отплытию, а задачу думать и анализировать возьмут на себя старшие, а не младшие офицеры команды.

Решив не спорить, Никита развернулся и вышел. Когда проходил мимо Алана, расслышал бормотание. Молитва, что ли? «Куда бы моряк ни уплыл, от смерти ему не уплыть. Куда бы моряк ни уплыл…»

Внезапно Никиту охватил азарт. Как в молодости — нужно найти вора да привезти дядьке в приказ. Где спрятаться на каравелле в пятнадцать саженей? На самом деле, много где. Часть укромных мест Никита отмел сразу — на палубе он был все утро, видел бы юнгу за канатами или в бочке. В каюте Томми не появлялся. Остается трюм.

По лестнице Никита спускался осторожно. В темноту второпях не заходят. Позвал. Ответа нет. Ну хорошо. Сделал вид, что идет в дальний угол. Из другого угла метнулась темная фигура. Попался!

Никита недооценил проворство юнги. Томми почти успел добежать до лестницы. Но руки у боцмана длинные, он рванул паренька за край рубахи, сжал. Не сильно, чтобы не поломать. Томми дернулся, но быстро затих.

Никита сгреб его в охапку и понес наверх.

— Куда ты с корабля-то собирался бежать, дурачок?

Тут он увидел лицо юнги. Томми родом из Северной Африки, чернее углей в печи. Но сейчас его лицо посерело, как зола. Парня трясло в ознобе, он вращал глазами, бессвязно мычал. По щекам текли слезы. Никита вздохнул и пошел дальше.

Остальные все так же толпились в каюте покойного. Карл напустил на себя важный вид, будто епископ на кафедре.

— Команда! В связи с трагической гибелью капитана Смита, его обязанности беру на себя. Слушай мой приказ! Ник, Джон, готовить корабль к отплытию! Алан, тело перенести на палубу. Боб, взять под стражу юнгу Томми за убийство капитана! Запрешь его в каюте. Что стоите? Выполнять!

Никита и Джон вышли на палубу и принялись за работу. Первым молчание нарушил Джон.

— Вот так утро, да, Ник? А ты, я смотрю, мастак разгадывать преступления?

Никита с хрустом расправил плечи, вытер пот со лба. Машинально провел ладонью по лицу. Колючая щетина никак не хотела собираться в горсть.

— Когда-то умел. Я не могу понять время. Вчера ты был у капитана после заката?

— Ну да, мы как все вернулись, я ему докладывал. Нет, он сперва Томми позвал в каюту. Потом Томми кликнул меня.

Никита кивал, прикрыв глаза.

— Я с Аланом в это время крепил шлюпку. Боб сразу завалился спать, там, у бочек. Юнгу я весь вечер не видел.

— Томми вчера пришел за мной, я пошел в каюту. Отчитался о состоянии корабля. Потом позвал Карла к капитану, и вернулся сюда.

— Я вот чего не понимаю, Джон. Много вина разлито. Значит, бутылка была почти полная. Мы все знаем, что капитан взял вино, когда вернулся с острова. В каюту заходил ты, потом Карл, потом, выходит, Карл опять позвал юнгу. Томми ударил капитана? Так вино бы уже кончилось!

Джон со смехом хлопнул Никиту по плечу, ему пришлось высоко тянуть руку.

— Эй, Ник, у тебя все мысли о вине! Не переживай, через три дня вернемся к «Золотой лани». Пересядем обратно к адмиралу Дрейку, на эту скорлупку переселят других. Две недели по течению — и мы в родной Англии! Вот где вина будет вдоволь! В бутылках и в кружках! Не этой чилийской кислятины, а такого, как в запасах капитана! Рубаху новую куплю, моя совсем драная. Скорее бы в родной Фалмут! Из Портленда в Бристоль, оттуда рукой подать до дома!

Рулевой все болтал об Англии.

— У тебя есть семья, Ник? Нет? Ничего, получим деньги за такой переход, заведешь! Вот у меня жена и трое детишек. Выросли, наверное, за эти годы!

Из трюма появились Карл и Алан. Матрос нес завернутое в холщовую простыню тело капитана. Все собрались вокруг.

Карл начал говорить речь, что-то торжественное. Как покойный был предан морю, как море теперь примет его, обнимает и закопает в песок на дне. Однако быстро сбился и махнул рукой. Никита и Алан подхватили тело и перевалили его через борт. С глухим плеском бренные останки капитана Смита отправились в последний путь.

С таким же плеском вылез из воды якорь. Большой треугольный парус распахнулся на главной мачте. «Меригольд» отплыла от острова и легла на курс.

Никита, тяжело дыша, дул на содранные ладони. Проходивший мимо Карл поманил его рукой. Вместе они отошли на корму, к рулевому рычагу. Старпом перешел на драматический шепот. Изо рта у него пахло чем-то кислым.

— Боцман, рулевой, хочу с вами обсудить ситуацию. Из каюты пропал журнал капитана и его личный дневник. Понимаете, что это значит? Нет? Думаю, имею право открыть вам государственную тайну. Мы привезли на остров часть золота, добытого адмиралом Дрейком в Вест-Индии. Опасаясь нападения испанцев, адмирал решил спрятать несколько ящиков в надежном месте. Где именно знал только капитан.

— Вы же вместе вчера ящики таскали? — Удивился Никита. Краем глаза он видел, что Джон еле сдерживает улыбку. Рулевого забавлял рассказ про «спрятать».

— Я только стерег их на берегу. Прятали их лично капитан и юнга Томми. Видимо, душегубец решил завладеть кладом, убил капитана, и выкрал его бумаги.

— Карл, Томми по-английски едва говорит! Он не умеет читать! — Никита опять потянулся к подбородку, отдернул руку, — Я же хотел рассказать, похоже, Томми не причем. Бутылка вина в каюте…

— Ник! Замолчи! Ты и сам говоришь как дикарь! — Карл топнул ногой, нахмурил брови и сверлил боцмана взглядом. Правда, для этого пришлось задрать голову.

— В каюте вчера были Джон, потом ты, а ты опять позвал Томми. Верно?

— Ты не понимаешь? Мы не можем вернуться к адмиралу Дрейку без карты. Нас всех вздернут, как воров! Нужно найти эти записи во что бы то ни стало!

Карл развернулся, быстро ушел, и кричал на Алана за плохо натянутый канат.

До обеда все руки требовались на палубе. Без юнги и капитана, каждому приходилось быть везде и сразу. Наскоро перекусив, все члены команды собрались на палубе. Боб привел Томми. Чернокожий юнга не пытался бежать, сидел в уголке, не поднимая глаз. Карл велел связать ему руки.

В голову Карлу пришло два новых плана, и оба Никите не нравились. Первым планом было обыскать все вещи. Старпом разумно предположил, что записи капитана спрятаны где-то на корабле. Он с Джоном перетряхнули все постели, бочки и сундуки. Ничего не нашли. Вещи самого Карла, конечно, не обыскивали.

Вторая идея Карла заключалась в том, чтобы допросить Томми. Парнишка снова затрясся, как мышь. Его короткие кудри прилипли к черепу.

Карл распорядился принести веревку. Помахал ею перед лицом юнги. Тот залепетал на своем ломаном английском:

— Босс Карл, босс. Моя не брать ничего у босс-капитана. Моя не знать ничего!

Карл хлестнул юнгу веревкой по лицу.

— Говори! Эй, Боб, Алан! Привяжите его за ноги и за борт! Макать, пока не признается!

Старший помощник снова замахнулся веревкой. Но удар пришелся не по сжавшемуся Томми, а по груди Никиты. Он сделал еще один шаг, надвигаясь на Карла.

— Томми не мог ограбить капитана! Даже если убил, его нужно судить, а не пытать!

Карл отскочил на несколько шагов назад, трясущейся рукой выдернул из-за пояса пистолет. Капитанский, кавалерийская модель. Когда только успел прихватить?

— Это бунт? Алан! Взять его под стражу! Пусть сидит в каюте вместе с мальчишкой!

Матрос боком приблизился к Никите. Тот без сопротивления заложил руки за спину, развернулся и молча пошел к люку. Следом за ним, цепляясь за его штаны, шел Томми. На один шаг Никиты приходилось два шага юнги.

Когда дверь каюты за ними захлопнулась, Томми сполз по стенке и зарыдал. Никита хотел присесть на койку, но она была вся залита кровью и вином. Пришлось опуститься на пол, рядом с плачущим парнишкой.

— Что с лицом? Дай посмотрю.

На щеке Томми краснела полоса от удара веревкой, но кожа не рассечена. Пройдет.

— Моя не убивать капитан! — И, переведя дыхание, — Спасибо, мастер Ник.

— Пожалуйста, парень. Ненавижу, когда живых людей в воде топят. Дай руки развяжу. Как бы тебя оправдать? Ты когда уходил от капитана?

— Моя вчера был у капитан, когда он приплыл. Потом не был.

— Погоди, как так? Карл же сказал, что позвал тебя к Смиту, когда сам от него вышел?

— Капитан босс вчера быть очень грубый к Томми. Моя убежать и прятаться. Мастер Карл приходить, говорить идти. Томми не ходить. Никто не верит Томми, потому что моя раб.

— Плохо тебе, брат, — Никита рассеянно чесал в затылке. — Ты вроде юнга английского флота, а гоняют как раба. Вот и у нас почти так же. Там, где я родился. Так, да не совсем так.

— А мастер Карл говорит, что земля мастера Ника дикая, как земля Томми.

Парнишка вытирал слезы, изредка всхлипывая. Но в глазах зажглись искры любопытства. Никита широко улыбнулся.

— Да уж не такая дикая. Государь Иван Васильевич вроде перебесился. Под конец жизни Бога вспомнил. Говорят, можно возвращаться. Между прочим, наш царь на вашей королеве хотел жениться! А ты «дикие»! Об этом сватовстве во всех кабаках говорили, от Портсмута до Фалмута! Да, в кабаках…

Никита зажмурился, вспоминая. Он хорошо знал побережье Англии. Довелось поколесить. Так что…

— Эй, Ник! — Из-за двери раздался громкий шепот Алана.

Матрос устал стоять на страже и решил поучаствовать в разговоре.

— Я тут подумал, Ник — наверное, сам Карл кэпа и убил!

Никита неопределенно хмыкнул.

— Ты посуди. Он сам после этого капитаном стал? А кто в каюте дольше всех пробыл? Он журнал и стащил. И все, концы в море. Теперь вас с Томми хочет на рею отправить! Точно, он. У него дюжина бутылок чилийского в матрасе припрятана. Вот и рехнулся спьяну.

Никита начал отвечать, но махнул рукой. Что в Москве, что в Лондоне — кому нужна правда? Матроса вернее отправят на каторгу, чем капитана.

Под вечер Карл приказал выпустить Никиту. Когда юнга и боцман под стражей, и один из матросов их охраняет, трое оставшихся никак не могут управлять кораблем. Кто-то должен стоять ночную вахту. Никита был готов, что его привяжут к румпелю. Но Карл делал вид, что ничего не произошло.

Дежурить остались Никита и Боб. Карл, Алан и Джон улеглись на матрасы в трюме. Томми оставался в каюте.

Никита проверил руль, прошелся по палубе, кивнул Бобу. Вернулся на корму. Луне оставалась неделя до полнолуния. Тихо плескались волны. Над головой вилась дорога Млечного пути с мерцающими огоньками звезд. Хотелось вдохнуть полной грудью и ничего не делать, просто смотреть в ночное небо. Забыть про земные заботы, злых правителей и глупых капитанов.

Он еще раз посмотрел вверх, пристальнее. Что-то неправильно. Для тех, кто в море, искорки над головой — это путеводные огни, нужно уметь их читать. Сейчас звезды были не на своем месте. Совсем чуть-чуть. Но похоже, корабль идет неверным курсом.

Никита хотел спуститься за астролябией. Его знаний хватило бы проверить подозрения.

Снизу раздался скрип доски.

— Кто здесь?

Ответа не было. Никита отошел от люка, сжимая кулаки. Он хотел позвать Боба, и в этот миг что-то тяжелое обрушилось ему на затылок. Никита упал на колени, хотел обернуться. Второй удар! В глаза словно бросили раскаленные угли. Он рухнул лицом вниз, услышал крик, чьи-то убегающие шаги. Хотел перевернуться, помочь, но тело не слушалось. Руки и ноги словно отдельно от головы. «Ишь ты», подумал Никита, теряя сознание.

Он очнулся, когда уже рассвело. Щеку грело осеннее солнце. Это что, всю ночь провалялся? Затылок щипало, но куда больше болели затекшие руки и ноги. Зажмурив глаза, Никита приподнялся. Тошнота подступила, но не сильно.

Сев на палубу, он огляделся. Первое, что увидел — паруса спущены, висят тряпками на мачте. Судя по плеску волн, каравелла в дрейфе. Где все?

Вся команда оказалась на палубе. Боб, Алан, Джон и даже Томми сидели у бортика. Перед ними на бочке расположился Карл. Никита позвал.

Карл ответил, не оборачиваясь:

— А, очнулся. Так, иди сюда.

Неуверенными шагами Никита перешел чрез палубу. Оказалось, что старпом сидит с пистолетом на коленях. Лица у всех матросов осунувшиеся, заспанные и злые.

— Что происходит-то, Карл?

— Садись рядом с остальными. Итак, повторяю. Вчера ночью кто-то пытался спустить шлюпку и удрать. Ника треснули по голове, но шлюпка на месте. Значит, сообщник убийцы среди нас. Кто из вас, висельников, хотел сбежать? Пока не найдем, никто с места не сойдет!

— Так почему сообщник-то? Кто убил, тот и хотел уйти, — Буркнул Боб.

— Молчать! Капитана Смита убил юнга! А ты первый под подозрением. Что значит «не смог догнать»?

Никита сел рядом с Бобом.

— Ты же знаешь, я тебя не бил, — Зашептал тот, — Точно говорю, это сам Карл. От власти умом тронулся. Давай все дружно, навалимся, скрутим!

Старший помощник грозно поднял пистолет. Тут в разговор вступил Джон. Он сидел с краю, поджав ноги, и выглядел самым смирным из всех.

— Ребята, давайте успокоимся. Это недоразумение. Корабль в дрейфе, но мы на торговом пути. Скоро нас найдут, возьмут на борт. Английское правосудие разберется. Вы как хотите, а я смирно посижу. Мне домой вернуться надо, у меня жена и детишек двое.

Никита откашлялся. В горле сухо, как будто песок ел. Ну да ладно, не перед царем речь держать.

— Карл. Ты проверял курс? Нет? Да и не надо. Гляди, чайки. Земля рядом.

Старпом задрал голову. Никита без разрешения встал и тяжело облокотился о борт.

— Мы сбились с курса. Идем к берегу. Кто это сделал, хочет, чтобы нас взяли испанцы.

Боб фыркнул.

— Ну точно, Карл. Решил продаться.

— Нет, не Карл. Это Джон.

Все головы дружно повернулись сперва на него, потом на рулевого. Тот вскинул брови.

— Я вот что скажу, — Никита потер лоб, — Капитана убили бутылкой вина. Это было в начале вечера, бутылка полная. Утром у Джона была испачкана рубашка. Он сказал, что смолой. Мы все услышали запах вина. Думали, что от Карла, но запах сладкий, не кислый. Это Джон облился, когда бил Смита. Сказал, будто после него у капитана были Карл и Томми. Но Карл, оказывается, к капитану не заходил.

Карл тяжело вздохнул.

— Не заходил. Я тогда уже выпил… День был тяжелый, имею право! Джон передал мне приказ позвать Томми. Я нашел мерзавца, велел идти в каюту.

— Моя подойти к двери, испугаться и убежать. Правду говорю!

— Курс обратно рассчитал Смит. Но руль ставил Джон. Он заранее решил отправить нас в испанские воды.

Рулевой молча улыбался, прищурив глаза.

— Джон! Как ты мог!

Карл широко взмахнул руками. В этот миг Джон прыгнул. Прямо с места он в два прыжка преодолел расстояние от борта до бочки. Перехватил руку с пистолетом. Локтем двинул Карла в челюсть. Разворот, удар ногой. Карл на палубе, а рулевой стоит над ним с пистолетом в руке.

— Все на месте! Эй, Боб, Алан! Шлюпку на воду! В нее запас еды и питья!

Матросы прокрались вдоль борта. Джон встал боком, держа всех в поле зрения. Никита помог Карлу подняться.

— Всем стоять, пока я спускаюсь! Не хочу больше убивать. Хватит капитана. Старый дурак меня подозревал. Я предлагал решить по-хорошему, а он полез в драку.

— Джон! Ты же англичанин! Что тебя ждет в Испании!

Никита вздохнул.

— Никакой он не англичанин, Карл. Сам не видишь, что ли? Про Англию знает понаслышке. Города путает. И детей у него то двое, то трое.

Джон со смешком изобразил поклон.

— Педро Хосе Гарсиа Гонсалес, к вашим услугам. Три года я с вами плавал, пора и возвращаться. Представляю, как будет рад герцог! Не только отчет о путешествии англичан, но еще и сундуки с золотом!

Он вынул из-за пазухи сложенные листы, потряс ими в воздухе. Уже перекидывая ногу через борт, лже-Джон направил пистолет на Никиту.

— А ты здесь самый умный, московит. Стоит тебя убить.

В этот момент Томми прыгнул. Не напролом, а в сторону. Потом большим скачком, на рулевого. Тот выставил вперед свободную руку. Юнга вцепился в нее, как мастиф. Джон зло ударил его о борт, но Томми не отпускал. Джон поднял руку с пистолетом, замахнулся рукоятью.

Бросившись вперед, Никита перехватил руку убийцы. Вывернул, сжал пальцы. Джон взревел как кит, сбросил Томми. Добавил ему ногой под ребра. Ткнул в глаза Никите. Пришлось ослабить хватку на руке с пистолетом.

К дерущимся уже бежали Боб и Алан. Убийца повернулся и выстрелил. Никита повис на его руке. Пуля звонко стукнула о медное кольцо на мачте. Джон ударил Никиту в ухо, тот упал.

Никита подтянул ноги к груди и резко выпрямил, ударив противника в грудь. Силы хватило бы переломить толстое бревно. Джон подлетел в воздух, перевалился через борт и с плеском упал в воду.

Карл подбежал, перегнулся через борт.

— Карта! Карта-то у него!

Он опять проклинал и бранился. Никита просто лежал на палубе, тяжело дыша. Собравшись с силами, сел. Жить можно. Голова болит, но руки-ноги целы. Подбежал Томми, стал вытирать ему лицо мокрой тряпкой. На темном лбу юнги краснела ссадина.

— Ну что, Карл. Снимаешь с парня подозрения?

Карл выругался особенно изощренно.

— Мы в дрейфе в испанских водах! Рук в команде не хватит! Карты клада у нас нет! Что ты смеешься, дикарь северный?

Никита улыбался, сидя на палубе. Все будет хорошо. Еды и воды хватит, ртов-то меньше. С парусами как-нибудь справимся. В худшем случае пересядем в шлюпку, на веслах доберемся до адмирала Дрейка.

Он облокотился о бочку, прикрыл глаза. Сжал руку Томми, почувствовал ответное пожатие.

— Вот так вот, брат Томми. Хорошо, что я бороду сбрил. В драке не ухватишь. Эх, доберемся до земли, получим жалованье. Выкуплю тебя с корабля. Ты же не раб, а матрос. Поедем с тобой ко мне на родину.

Наверное, он говорил по-русски. Какая разница?

— Правит там царь. Раньше злым был, а теперь просто Грозный. Поклонюсь ему, расскажу про сокровища из далеких земель. Глядишь, даст отчаянных молодцов на дальнюю экспедицию. А не даст — такие храбрецы, как мы с тобой, на Руси всегда нужны. Поедем с тобой в Сибирь, Томка. Поедем, брат?

Анна Тищенко.

Проклятая кукла

Инсбрук готовился к Рождеству. До нового, 1929 года считанные дни! Старинные улочки перетянули гирляндами, горевшими теплым золотом, отчего казалось, что идешь под небом, украшенным топазами звезд. Двери домов украсили рождественскими венками, омелой и остролистом. Рестораны источали сладкие ароматы глинтвейна и кофе с корицей. Дверь одного из таких кафе мелодично звякнула колокольчиками, пропуская внутрь высокого, статного мужчину. Явно приезжий — элегантное, но слишком легкое для ледяного австрийского декабря пальто, в руках портплед, а лицо… Лицо Бенджамина Солта заслуживало особого внимания. Видимо, Создателя, когда он начал лепить это лицо, отвлекли в самом начале, и он, грубо обозначив черты, в будущем обещавшие стать совершенными, так и не кончил.

— Доброе утро, вы будете один? — простонала официантка, чей вчерашний вечер не задался. Любимое вечернее платье оказалось мало и к тому же ее бросил жених, так что ранний посетитель нисколько не добавлял красок морозному декабрьскому утру.

‒ Нет, меня ожидают, — ответил Бен и улыбнулся. И от этого лицо, которое скульптор не решился бы подарить горгулье Нотр-Дам, совершенно преобразилось. — Отто!

Полноватый, светловолосый мужчина за столиком поднял взгляд и его добродушное лицо озарилось улыбкой.

— Бен! Как я рад тебя видеть!

— Как давно мы не виделись? — Отто с любопытством рассматривал старого друга. Совершенно не изменился. Пролетевшие двенадцать лет словно не коснулись Бена Солта. Все такой же подтянутый, стройный, жесткие черные волосы еще не тронул иней седины.

— Да, пожалуй, с Оксфорда. Так что твое приглашение меня весьма удивило и обрадовало. Судя по твоим часам и костюму, дела идут неплохо?

Отто смущенно рассмеялся. Феноменальная наблюдательность Бена еще в студенческие года вызывала у однокурсников смесь страха и восхищения. Чего же ждать теперь, когда он стал детективом, о котором чуть не каждый день пишет Times?

— У меня своя небольшая юридическая контора и на отсутствие клиентов не жалуюсь. Черт, Бен, я так рад что ты согласился встретить со мной Рождество!

Друзья пообедали, прогулялись по обледенелому мосту через реку Инн, послушали великолепный орган в соборе святого Иакова. Несмелое зимнее солнце красило острые отроги Альпийских гор золотистым, розовым, а затем синим. Наступил вечер, воздух стал морозным, сухим и острым и прогулка утратила свою прелесть. Отто предложил зайти на аукцион — умер Пауль Варбург, известный коллекционер. Наследников он не оставил и теперь ценные произведения искусства уйдут с молотка.

Когда они вошли в маленький, жарко натопленный зал, аукцион был в самом разгаре. Пара десятков стульев были такими же старыми, как и паркет, на котором стояли, и скрипели и стонали при каждом движении людей. Участников было немного, десятка два, но случайных зевак вроде них с Отто Бен не заметил. На шатком мольберте Бен с удивлением увидел прелестный этюд Фрагонара, «Девочка в соломенной шляпке». Эту работу он не видел ни в одном каталоге, но ни секунды не засомневался, что перед ним работа великого французского живописца. Он любил и понимал живопись ХVIII века, и мгновенно узнал эти воздушные, прозрачные тени, характерные для мастера теплые солнечные блики. Почти сразу же в воздух взлетело несколько рук. Недолгий, но оживленный торг, и картина была продана.

— А теперь, дамы и господа, самый таинственный и ценный лот нашего аукциона — знаменитая «Проклятая кукла»!

По залу пробежал шепоток, кое-кто даже привстал с места. Бен удивленно вскинул брови. Пожалуй, дома, в Великобритании, страдающей нездоровой страстью ко всяким призракам и спиритам подобный эпитет мог послужить рекламой, но здесь, на Альпийском курорте?! Он бросил быстрый взгляд на Отто, ожидая его обычной насмешливой улыбки или удивления, но тот был необычно серьезен, даже программкой перестал обмахиваться.

Бережно внесли куклу в стеклянном ящике. Бен никогда прежде таких не видел. Ростом около шестидесяти сантиметров, она больше напоминала миниатюрную копию живой молодой женщины, чем игрушку. Она была одета в строгую черную амазонку и изящный цилиндр с вуалью, рука, затянутая в перчатку лайковой кожи, сжимала хлыст. Распорядитель аукциона беззастенчиво приподнял юбку, и все увидели фарфоровую ножку в высоком ботинке. Мастер так точно передал детали, вплоть шелковых чулок со стрелкой и миниатюрных шнурков, что Бен едва не смутился. Но самое удивительное случилось, когда подняли вуаль. Очевидно, куклу качнули и от этого движения ее глаза на бледном фарфоровом личике распахнулись. Они оказались бледно-голубыми, прозрачными, как вода, и даже будто влажными. А еще они смотрели. Строго, внимательно. В зале кто-то ахнул. Аукционист что-то говорил, но его не слушали. Женщина в первом ряду даже на ноги вскочила. Увидев ее, Отто встрепенулся: «О, да это же мисс Рипли! Моя хорошая знакомая, я вас представлю после…»

Его последние слова прервал удар молоточка. Кукла была продана мисс Рипли за баснословную сумму. Бен мысленно перевел — получалось больше трех тысяч фунтов. Невероятно. Это был последний лот, заскрипели, задвигались стулья, люди стали расходится, зал пустел на глазах.

— Кэролайн! — Отто махнул рукой счастливой обладательнице проклятой куклы.

Она обернулась и вспыхнула от удовольствия. И Бен увидел, что она красива, но не так уж молода, пожалуй, их ровесница. Обманчивое впечатление юности создавали по-девически свободно распущенные волосы и вычурное, едва не до пола платье, расшитое сложным узором. Этакая принцесса из зачарованной сказки, которой уже не дождаться принца. На Отто она смотрела с детской надеждой, смущалась, щеки покрылись красными пятнами.

Отто представил их друг другу и поздравил с покупкой. Кэролайн смутилась и обрадовалась еще больше.

«О, я так счастлива, что стала хозяйкой этого сокровища! — затараторила Кэролайн, сияющими глазами глядя на Отто и Бена. — Конечно же, кукла обладает огромной энергетикой, нужно непременно устроить спиритический сеанс, да вот хотя бы завтра, на ее вилле „Сосны“. Приедет майор Рэнделл, и Вернер Беринг, Отто, помнишь, ты восхищался его трудами по искусству Византии? И Эсмеральда Апалу, она настоящий медиум, потомственная цыганка, правда-правда, ну чего ты смеешься? И Отто, милый, ты ведь тоже приедешь? Ах, ну и вы, мистер Солт, тоже приглашены.»

Бен смотрел на это очаровательное, несуразное, весело щебечущее существо и не мог отделаться от странного чувства. Обычно люди называют это интуицией, но отец Бена, доктор психиатрии, говорил: «Никакой интуиции не существует, как не существует ведьм и привидений. Зато есть совокупность твоего опыта и наблюдений. И когда твой разум подсказывает тебе что-то, что ты не готов еще осознать, ты называешь это предчувствием или интуицией». Бен взглянул в счастливые, широко распахнутые глаза Кэролайн, и его накрыло ощущение неотвратимой беды, смертельной опасности, хищной птицей раскинувшей крылья над ними. Так, будто стоишь посреди летнего луга, но вдруг туча закрывает солнце и холодом, стылым холодом обольет лицо и плечи.

На следующий день погода испортилась. С утра небо затянули свинцовые тучи, начался снегопад. Старый Фольксваген Отто натужно ревел на крутых подъемах, дворники едва справлялись с крупными хлопьями снега. Дорожный серпантин скользил по горам будто змея, то обнимая горный отрог, то пронзая туннелем. Вершины Альпийского хребта заволокло пепельным снежным туманом и казалось, что сверху плещется сумрачный океан, тяжело колыхается исполинскими волнами. Но вот впереди, во мгле, замерцали янтарными огнями окна виллы «Сосны». Фольксваген ткнулся носом в сугроб у каменного заборчика парковки и облегченно затих. Современная вилла «Сосны», вполне успешно подражала викторианскому особняку. Два этажа, ассиметричный, но элегантный фасад, слева увенчанный башней под остроконечной крышей. Башня эта подножием упиралась в скальный обрыв, где на дне медленно плыли облака. Имелись даже две действующие каминные трубы, которые курились уютным дымком.

Не успели друзья выйти из машины, как входная дверь распахнулась и к ним засеменил слуга в старомодном пальто. На вид ему было лет сто. Худой, сутулый, совершенно лысый, он удивительно напоминал миролюбивого, добродушного стервятника. Зато побледневшая, обветренная временем россыпь веснушек и глаза цвета весенней травы, яркие, веселые, с головой выдавали в нем ирландца, которому ни время, ни погода не помеха. Была бы вечером приятная беседа да добрый стаканчик виски. Бен попытался самостоятельно донести свой портплед, но миниатюрный старик с неожиданной силой вырвал у него из рук вещи и резво пошел в дом, бормоча под нос что-то про «современную молодежь, которая и не слышала об этикете».

«Это Уолтер, — тихо рассмеялся Отто, — он еще дедушке Кэролайн служил. Там, в Лондоне. — А когда его „маленькая мисс“ ездит на свою австрийскую виллу кататься на лыжах, самоотверженно тащится с ней. Да, он немножечко смахивает на нежить, но готовит превосходно.»

В холле их встретила Кэролайн. На ней было бледно-голубое платье, перехваченное под грудью серебристым поясом, на шее странный массивный кулон в виде ключа с бирюзовой головкой. Из столовой вышел высокий дородный мужчина с военной выправкой и пышными усами. Двигался он степенно и значительно, точно, как королевский линкор «Виктория». Кэролайн представила его гостям как полковника Рэнделла, который недавно вернулся из Индии и «ну очень, очень соскучился по нашему волшебному Рождеству и сказочному снегу». Полковник Рэнделл прогудел что-то, по всей видимости означавшее приветствие, и отплыл в сторону барного шкафчика. Прошли в гостиную. Там в камине жарко пылали дрова, стены были украшены гирляндами остролиста и пуансетии, блестела золотыми звездами и алыми шарами рождественская елка в углу, источая острый хвойный аромат. Из кресла поднялся бледный молодой человек в очках и мятом костюме, и застенчиво улыбнулся.

— Вернер Беринг, наш молодой гений, — затараторила Кэролайн. — Он специалист по искусству Византии и еще у него есть замечательные книги об античных мифах, и… О! А это Эсмеральда Апалу, наш медиум! Она адепт культа Астарты, хранительница тайного знания и владеет цыганской магией!

И гениальный историк, и Бен, и полковник Рэнделл были забыты (последний, впрочем, не слишком тосковал в одиночестве, компанию ему составила бутылка превосходного виски), и даже Отто. Кэролайн смотрела на «хранительницу тайного знания с немым обожанием. А вот Бен смотрел с некоторым удивлением. Женщина лет за сорок, бойкие, умные зеленые глаза, походка и движения профессиональной танцовщицы. Смоляные волосы, конечно, покрашены под цыганку — на проборе крохотный, но видимый корешок цвета осенней листвы. По виду ирландка с примесью восточной крови. Но вот одежда! Яркая шаль, браслеты, амулеты всех возможных религий и течений. «Рука Фатимы» мирно соседствует с христианской Альфой и Омегой, рядом ирландский трикверт, а подол пышной юбки расшит кельтскими рунами.

Уолтер собрался с силами и подал ужин, действительно превосходный, как и обещал Отто. Консоме с крутонами, пирог с говядиной и почками и спаржа под соусом «Мари Роз». Бен всегда считал, что отличается завидной выдержкой, но сегодня он с трудом заставлял себя продолжать светскую беседу, пока бедняга семенил с подносом мимо адресата. Вернер, который, как и Бен единственный был тут впервые, дернулся помочь и заслужил такой обиженный и недовольный взгляд, что тут же поспешно сел на место. А вот полковник Рэнделл чувствовал себя как рыба в воде. Он с аппетитом принялся за пирог и рассказ о том, как в джунглях он победил ягуара. С каждым стаканом виски ягуар становился крупнее, а лица присутствующих печальнее. На помощь пришел Отто.

— Не пора ли нам устроить спиритический сеанс?

— Спасибо! — прошептала Кэролайн. — Я этот рассказ слышу тридцать второй раз.

— А я двадцать восьмой, — прошамкал Уолтер. — Когда прислуживаешь за столом не отойдешь же. Мы, слуги, тоже же люди.

После ужина Эсмеральда заявила, что ей нужно приготовиться ко встрече с потусторонним и ушла в чайную комнату, которую выбрали для проведения сеанса.

— Отто! А ты ведь знаешь историю этой куклы? Вальбург же был твоим клиентом? — Кэролайн возвысила голос, явно хотела, чтобы он рассказал всем.

Бен вскинул пытливый взгляд на Отто. Он не говорил, что был юристом покойного коллекционера!

— Да, — охотно ответил Отто. — Вальбург мне ее рассказывал. Куклу эту создал знаменитый британский реставратор Дэниэл Арчер для своей дочери. Он жил тогда с семьей в Греции, где два года реставрировал знаменитую «Мадонну Афинскую»…

При этих словах худенький историк подскочил, как ужаленный, и глаза его буквально впились в фарфоровую девушку.

— Арчер? Тот самый знаменитый меценат, чьим именем названа Академия искусств?

— Да, он. Ну потом Арчеры вернулись в Англию, и Дэниэл был убит, а кукла пропала. Убийцу так и не нашли, а вот куклу обнаружили у известного лондонского ювелира. И с тех пор за ней потянулся кровавый след — ее несколько раз похищали, и многие ее владельцы погибали при странных обстоятельствах…

В гостиную вошла Эсмеральда, замогильным голосом сообщила, что все готово к сеансу. А за окном выла вьюга. Темно было, как ночью, снег лепился к стеклам, покрытым морозными узорами.

Сели за круглый шаткий столик, куклу посадили по центру. Она сидела, смотрела на гостей и в ее глазах плясали злые огоньки свечей. Медиум велела замкнуть круг, касаясь руки сидящего рядом. Пальцы Вернера были холодны, как у мраморной статуи. Волнуется? Или нездоров? А рука Отто была влажной и слегка дрожала. Бен сделал вид, что закрыл глаза. Природа одарила его редким феноменом, который романтические поэты назвали «бархатный взгляд». Звучит и выглядит потрясающе, на деле же это означает, что ресницы растут не вверх или прямо, как у всех, а вниз. И если слегка смежить веки, то присутствующим ни за что не догадаться, что он видит абсолютно все. Кэролайн честно закрыла глаза, и похоже, пребывает в интересной стадии между оргазмом и кататоническим ступором, полковник, похоже, задремал. И вдруг словно холодный ветерок пролетел по комнате. Свет в лампе начал медленно гаснуть и раздался голос. Тихий, словно бы детский, но было в нем что-то такое, что страх ледяной рукой сжал сердце.

— Тьма… Тьма придет… Все ближе… Грядет он, великий и древний…

Медленно, со скрипом отворилась дверь. На пороге замаячил Уолтер.

— Ой! Свет погас! — в восторге воскликнула Кэролайн, сияющими глазами глядя на погасшую лампу.

— Это призраки, — Эсмеральда окинула победным взглядом участников сеанса.

— В таком случае, они немного перестарались, мадам, — проскрипел Уолтер. — Электричество исчезло во всем доме. Я разожгу камины и принесу побольше свечей. А вам, леди Кэролайн я принес теплую шаль. И не спорьте, мисс, не то следующую неделю проведете в постели.

— Он очень вас любит, — улыбнулся Бен, когда Кэролайн, картинно закатила глаза, но шаль послушно набросила на плечи.

— Я знаю. После смерти родителей он так заботится обо мне. — Кэролайн грустно улыбнулась. — Знаете, у меня решительно никого нет, и я завещание составила на него, представляете?

— Что? Завещание? Да ведь он втрое старше вас!

— Да, но у него есть взрослая дочь, так что может быть ей пригодятся мои деньги. Мне почему-то кажется, что я лишь гостья в этом мире. Может быть поэтому мне и не удалось создать семьи.

Бен подумал, что если бы Кэролайн подобное не казалось, то и семья была бы и не пришлось бы составлять завещание на старенького слугу, но от комментариев воздержался. Кэролайн решила отнести куклу и запереть в шкафчик для хранения редкостей, полковник взялся ее проводить.

— А ключ от своего музея я всегда ношу с собой! — она гордо указала на странный кулон на своей шее. Ключик, инкрустированный бирюзой.

Уолтер принес толстые восковые свечи и расставил их по всей гостиной, по одной на каждый лестничный пролет и еще несколько на журнальном столике для всех, кому нужно куда-то идти. Кэролайн взяла одну, прижала к груди жутковатую куклу и пошла по лестнице в свою комнату. Полковник неверной походкой двинулся следом. На мгновение она обернулась, жаркий отблеск пламени свечей выхватил ее лицо на фоне комнаты, погрузившейся в темноту. Говорят, незадолго до смерти черты лица приобретают удивительную гармоничность, делая человека очень красивым, исчезает асимметрия, всем нам свойственная. Так называемые «Гиппократовы черты». И Кэролайн была сейчас красива именно этой страшной красотой. Такой ее Бен и запомнил.

Бен вернулся в гостиную. Теперь, когда люстры не горели, в комнате среди глубокой темноты мерцали оранжевым только теплые островки света от свечей. Гости разошлись, и тишину нарушал только треск поленьев в камине, да завывание ветра за окном.

Электричество восстановить не удалось, буря оборвала провода. Дом медленно остывал, как умерший человек. Бедняга Уолтер зажег все немногочисленные камины и расставил свечи, где мог, но вилла «Сосны» явно была не готова к ледяной декабрьской ночи. В гостиную вернулся Вернер, за ним Эсмеральда. Потом собрались остальные, кроме Кэролайн. Пили горячий, пахнущий корицей и гвоздикой глинтвейн, болтали, но как-то вяло. Голоса звучали приглушенно, несмело, будто у постели больного или в храме, боясь рассердить жестокое божество.

— А где Кэролайн? — неожиданно спросил Бен.

— Проводил ее до спальни, — пожал плечами полковник. — Может, легла спать?

— В пять вечера?

— Хотите, схожу, приглашу на глинтвейн? — вызвался Вернер.

Вернулся он десять минут спустя, еще бледнее, чем обычно.

— Я звал и стучал, но леди Кэролайн не ответила!

Бен пристально взглянул на юношу.

— А дверь заперта?

— Н-не знаю, я не пробовал…

Бен ошарашенно уставился на юношу. Хотя ученый, что с него взять. Окажись он в комнате с обнаженной красавицей, сядет в самый дальний угол и начнет интересоваться ее мнением о политеистических религиях. Бен вздохнул, взял свечу с журнального столика и поднялся по узкой, скрипучей лестнице на второй этаж. В коридоре было совершенно темно, холод пробирал до костей. Огонек свечи дрожал и бился на фитиле, как испуганный зверек. Бен прикрыл его рукой чтобы не погас, и оттого темнота стала еще плотнее, придвинулась ближе, стала почти осязаемой. Он постучал в дверь, подождал — ничего. Нажал на ручку и дверь подалась, приглашая в темноту женской спальни.

Из окна сочился слабый лунный свет. Огонек свечи заметался, бросая багровые всполохи на неразобранную кровать, туалетный столик, платяной шкаф и…

«Мисс Рипли!»

Бен опустился на колени, взял тонкое, прохладное запястье, но тут же бережно опустил руку девушки обратно на пол.

Не было смысла искать пульс. Вокруг головы девушки по паркету расплылось черное пятно. Заветный шкафчик для редкостей был открыт, там стояла грубоватая статуэтка египетской кошки, богини Бастет, лежал кулон с изображением лилии Астарты, ветхий гримуар якобы мистических заклинаний и прочие сувениры. Куклы не было. Бен нашел ее на полу, возле кровати. Амазонка и грудь куклы были грубо распороты чем-то острым, рядом валялись клочья ваты.

Бен поднял свечу, осматривая комнату. Усилием воли подавил эмоции. Обычно он попадал на место преступления как сыщик, просто выполняя свою работу. Сейчас было другое — эту женщину он знал лично. Всего час назад она улыбалась ему застенчивой, робкой улыбкой. Негодяй, который это сделал, дорого заплатит. На виллу в такую бурю чужой не мог попасть, так что убийца один из тех, кто сейчас внизу, греется у камина и пьет глинтвейн.

Орудие убийства нашлось почти сразу — тяжелый бронзовый канделябр на три свечи. Его брат-близнец остался стоять на каминной полке, свечи новенькие, даже фитили не обожжены. А этот, испачканный в крови, валялся на постели. Ключ от шкафчика так и остался на шее Кэролайн, она не успела им воспользоваться. Бен спустился вниз.

— Произошло убийство, — сухо и буднично объявил он. — Убийца один из нас.

На это заявление отреагировали по-разному. Полковник непонимающе уставился на него, Вернер вздрогнул, Отто вскочил, опрокинув бокал, а Эсмеральда мрачно кивнула, точно только этого и ждала весь вечер.

— Проклятая кукла, — кивнула она. — Этого следовало ожидать. Каждый ее хозяин…

— Это вам цыганская магия подсказала? — Бен с трудом сдержал злость. Убит человек, а она продолжает нести чушь!

— Не верите… Потому что сами не способны почувствовать ауру зла! Но если вы слепы и не видите тьму, это не значит, что она не существует!

И «жрица великой богини Астарты» с достоинством запахнулась в пеструю шаль, напоследок бросив на Бена презрительный взгляд, но он не дрогнул. Усмехнулся: «Вы такая же цыганка, как я епископ Кентерберийский. Полагаю, вы ирландка и владеете профессиональными навыками…»

При этих словах Уолтер, который вошел в комнату с чайником и чашками, замер. Бен пристально взглянул на него. Нет, невероятно представить, чтобы он причинил вред своей хозяйке, своей «маленькой мисс». Но все деньги достанутся ему, а у него есть взрослая дочь. И эта дочь вполне может находится сейчас в этой самой комнате.

— Эсмеральда. Кстати, как ваше настоящее имя? Кукла ведь ожила вашими стараниями?

Эсмеральда Апалу несколько секунд испытующе смотрела на него. Затем дернула плечом и словно разом сбросила с себя весь мистический ореол. Она устало опустилась в кресло, зябко кутаясь в шаль.

«Меня зовут Нина Гедек. Да, вы правы. В прошлом я цирковая актриса, очень неплохая, кстати сказать. Видели бы вы, какие овации я срывала, выступая в образе демонической Лилит или колдуньи Дельфины! Ах! Один русский князь подарил мне алмазную диадему, а султан Сулейман-Хамид предложил мне руку и сердце!»

«Почему бы и нет, — подмигнул полковник Отто, — у него обширный гарем.»

Полковник старался говорить шепотом, но для него это было так же легко, как для слона пройтись на цыпочках. Эсмеральда бросила на него взгляд, которому явно не доставало теплоты и продолжила:

«Но годы берут свое и я нашла себе новую роль. Развлекать скучающих дам, даря им возможность верить, что они общаются с потусторонним, что тут плохого? Я обладаю даром чревовещания, и эта кукла моими стараниями сегодня заговорила, признаюсь. По сути, я вдохнула в нее частичку своей души, это тоже магия. Что? — она с вызовом взглянула на полковника, который смотрел на нее с неприкрытым осуждением. — Да, я мошенница, но не убийца! Тут все себя странно ведут, взять хотя бы этого мальчика, он, кажется, историк. Кстати, где он?»

Только тут Бен заметил, что Вернер и в самом деле исчез из гостиной. Велев никому не покидать комнату, он почти бегом поднялся по лестнице в комнату Кэролайн. Никого. Только сейчас он осознал, что ходит по темному особняку в поисках человека, который вполне может оказаться убийцей. И если так, то он здорово рискует. Он пошел медленнее, подолгу прислушиваясь у каждой двери. Гостиная, откуда доносились голоса, кухня, ванная комната, и… Еще одна, откуда из-под двери пробивалась полоска света. Бен вошел и оказался в небольшой библиотеке. Все стены были забраны шкафами с книгами, маленький восточный диванчик, у окна письменный стол, возле бесполезной теперь лампы горит свеча. А за столом сидел Вернер и увлеченно читал толстый том. Он поднял голову, близоруко сощурился.

— А, мистер Солт! Идите-ка сюда, вам будет интересно.

— Неужели? Беринг, там наверху мертвая женщина…

— Да-да, — Вернер нетерпеливо махнул рукой, так, словно речь шла о чем-то совершенно естественном. — Это все из-за куклы, понимаете? Я как услышал, что ее сделал Арчер, все думал, думал и наконец понял. Он был очень богатым, этот реставратор, а ведь начинал с нуля, как говорят у вас в Англии: «Он сам купил свою мебель». Ему доверяли работать с уникальными музейными экспонатами. И никто не проверял потом эти экспонаты.

Бен начал кое-что понимать.

— Эта Мадонна Афинская… Как она выглядит?

— Так вот же.

Историк с готовностью развернул энциклопедию, Бен взглянул. На иллюстрации была классическая византийская икона, в золотом окладе, украшенном жемчугом и драгоценными камнями. Мадонна была изображена в композиции «умиление», держала на руках маленького Спасителя, склоняя к ребенку лицо, исполненное нежности и любви. Но Бен смотрел не на образ матери, ласкающей свое дитя. Как ни плоха была репродукция, она не могла скрыть красоты крупных драгоценных камней, украшавших оклад.

— Это забавно, — заметил Вернер, проследив за его взглядом, — вот эти два камня настоящее сокровище. Уникальные, бесценные голубые бриллианты. Прежде они были глазами статуи Диониса из Афинского храма.

— Как, у статуи были глаза из драгоценных камней?

— А вы не знали? Впрочем, распространённое заблуждение. До нас античные статуи дошли в несколько поврежденном виде.

— Хотите сказать, ободранном?

— Скорее, обесцвеченном. Прежде все они были расписаны. Одежда, цвет кожи, волосы. У некоторых, особенно почитаемых, были глаза из драгоценных камней. Так вот, бриллианты, о которых я говорю, похищали несколько раз. То была эпоха Юлиана Отступника, последнего императора, пытавшегося вернуть исконную языческую религию. И глаза Диониса были украдены, чтобы украсить Мадонну, но потом вернулись на свое место. И вновь были украдены.

— Спасибо, — медленно произнес Бен, — это очень интересная история, полагаю, остальным стоит ее услышать.

Попросить историка поделиться своим открытием то же самое, что попросить модницу рассказать о достоинствах нового платья подругам. Пока Вернер в красках описывал путешествия знаменитых голубых бриллиантов, Бен смотрел на реакцию слушателей. Нина вся обратилась в слух, от волнения даже кофе отставила не пригубив, Отто рассеян, Уолтер съежился в кресле у камина и ничего не замечает. Он один казался действительно убитым горем.

— Думаю, реставратор украл эти камушки и спрятал в кукле, — заметил Отто, когда рассказ подошел к концу.

— А убийца их нашел, — кивнул Вернер. — Куклу-то распотрошили.

Затянувшуюся паузу прервал треск полена в камине. Уолтер вздрогнул, неловко поднялся и почему-то вопросительно взглянул на Бена, словно ожидая распоряжений.

— Принесите еще дров, — мягко попросил Бен, — эти почти прогорели.

Уолтер даже как-то приободрился, получив задание и побрел из комнаты.

— Мы не можем просто сидеть и дожидаться окончания бури, — Бен бросил взгляд на Отто, словно ища поддержки и тот с готовностью вскочил на ноги. — Нина, сходите проверьте телефон, и, если он работает, нужно сообщить в полицию. Полковник, вас я попрошу найти ключ от черного хода и запереть его, ключ пусть будет у вас.

— Но по дому ходит убийца! — Нина испуганно взглянула на Бена.

— Ему не зачем больше убивать, — успокоил ее Отто. — Он ведь получил что хотел.

— Не думаю, — покачал головой Бен, — у куклы была вскрыта грудь, а бриллианты были, если я не ошибаюсь…. Вернер, в библиотеке наверняка есть справочник по геммологии, не могли бы вы принести?

Когда в гостиной они остались одни, Бен прикрыл дверь.

— Что думаешь?

— Это полковник, — уверенно кивнул Отто, — ты видел его перстень? А сигары, которые он курит? Каждая стоит его месячную пенсию. Что-то он здорово разбогател после Индии. Я слышал немало интересных историй о разграбленных храмах и торговле историческими редкостями.

— Я тоже так думаю, — кивнул Бен. — На самом деле я уже вызвал полицию. Я выйду их встретить, предупрежу, чтобы не шумели и не спугнули нашу птичку, а ты можешь пока заглянуть на второй этаж в комнату полковника? Я задержу его внизу.

Отто с готовностью кивнул и тотчас ушел, а Бен повел себя странно. Вместо того, чтобы идти на улицу, он снял с портьеры веревку, которая держала ее на крючке, потом разулся, и стараясь двигаться бесшумно, осторожно поднялся на второй этаж. Вот и спальня Кэролайн, дверь приоткрыта. Он постоял, прислушиваясь к звукам, доносящимся из комнаты. Тихий шорох, частое дыхание. Бен распахнул дверь. На полу на коленях стоял человек и ножом пытался вынуть из глаз куклы бриллианты цвета весеннего неба. Человек поднял голову и, вскрикнув от ярости, бросился на Бена.

Полчаса спустя все собрались в гостиной. Все молчали. В углу тихо плакал Уолтер, а Эсмеральда, печальная, словно разом постаревшая, обнимала его за плечи. За окнами сыпал снег, жарко горел огонь в камине, бросая оранжевые пятна на лица людей. И только связанный веревкой человек сидел в тени, словно даже теплый свет пламени его избегал.

— У нас интересная компания собралась, вы не находите? — Бен обвел взглядом присутствовавших. — Историк, охотник за сокровищами, медиум, детектив.

— Прямо идеальный коллектив для поиска клада. — Нина грустно улыбнулась. — Надо же, какая удивительная случайность.

— Но это вовсе не случайность. Нас всех тут собрал один человек. Весьма умный и дальновидный. Который все предусмотрел. Ну, почти все.

Бен в упор взглянул на Отто.

— Ведь так? Когда бедняга Вальберг умирал, он поделился с тобой тайной, но ему самому достаточно было обладать сокровищем, не превращая его в деньги. Он даже не знал, что бриллианты были в глазах куклы! Для него она сама была ценностью. И ты придумал целый план. Купить ты ее не мог, таких денег у тебя не было, и ты подговорил несчастную Кэролайн, зная ее страсть ко всему таинственному и мистическому. Но как найти драгоценности? Очевидно, это не просто, раз даже специалисты на аукционе ничего не заметили.

— А правда, почему? — спросил полковник.

— Ее сделал прекрасный мастер, — отозвался историк, не отрывавший восторженного взгляда от фарфорового лица. — Камни залиты слоем лака, даже иллюзия создается, что они влажные, сверху нарисован зрачок. И лично я впервые вижу бриллианты, ограненные кабошоном, а я много видел камней, уж поверьте.

Бен взглянул на Отто. Куда только делось его подкупающее обаяние! Черты лица заострились, взгляд стал тяжелым и мрачным.

— И ты собрал в одном доме целую команду. Все продумал до мелочей. Но неужели, Отто, тебе не жаль было бедняжки Кэролайн? А ведь она любила тебя!

— Да я не планировал ее убивать! — Отто яростно дернулся. — Потому и тебя позвал. Ты всегда умел распутывать головоломки и видеть то, что не видят другие. Я надеялся получить то, что хотел, незаметно. Но она собиралась запереть куклу в сейф и тогда все пошло бы прахом. «Ах, Отто, я буду беречь это сокровище, как зеницу ока, и этот ключик и днем и ночью будет со мной!» — он зло передразнил щебечущий голосок Кэролайн. — Месяцы, а то и годы изображать преданного друга, наносить вежливые визиты, гадая, удастся ли незаметно завладеть куклой. А если и вышло бы, угадайте, кого первым заподозрили бы в краже? Это был мой единственный шанс…

Кукла лежала на столе и смотрела туда, где под потолком клубилась темнота. Теплый свет камина сюда не добирался и по углам собрались тени. Темные, как мысли и желания тех, в чьих душах не осталось света. Смотрела безмятежными глазами цвета вечного неба. Эти глаза видели тысячи дней и ночей, войны, молитвы, смерти и рождения. И уже ничему не удивлялись.

Анна Росси.

Рождество в «Дворянском Собрании»

В Туле я оказалась случайно. Накануне позвонила Оля, моя лучшая подруга и однокурсница по филфаку, и предложила встретить Рождество в своём родном городе. Обычно я отказываюсь от таких затей, ведь у меня трое детей и муж. Но в этот раз она меня уговорила: мне хотелось развеяться, а Оле нужно было дописать статью. В Туле я не была ни разу — а ведь это не только пряники и самовары, но и Ясная Поляна, Толстой, Тургенев, Есенин…

Мы загрузились в Олин внедорожник и помчали.

— Миша остался с детьми?

— Нет, Бабуля. Ты же знаешь, Миша принимает «хвосты» по зачётной сессии на этой неделе.

— Хм, это в каникулы?

Я проигнорировала скептический взгляд подруги, и уставилась в окно. Метель набирала силу. Рождество обещало стать волшебным.

День первый

Остановились мы в уютном бутик-отеле под названием «Дворянское Собрание».

Трёхэтажный особняк в классическом стиле мне сразу понравился. За двойными дверями открывалась просторная прихожая, отведённая под рецепцию, а направо — общий зал, в центре которого возвышалась нарядная ёлка, сверкая красными и золотыми шарами. Перед камином стояли солидные кожаные кресла, у окна расположились массивный стол и секретер из дуба. Стены были отделаны текстильными обоями бледно-зелёного цвета. Высокие лепные потолки и тяжёлые портьеры, обрамлявшие французские окна, старинные светильники на стенах, наборный паркет, — интерьер был пропитан духом девятнадцатого века.

За стойкой нас радушно приветствовала Евдокия, женщина лет сорока, со смешливым остроносым лицом в кудряшках. Серые глаза лукаво поблескивали за круглыми очками.

— Настя принесёт вам чаю наверх. Небось устали с дороги, да и за окном такая метель, — проворковала хозяйка. — Андрей поможет с чемоданами. Лифта у нас, как видите, нет.

Долговязый молодой человек смазливой наружности в форме официанта появился словно по волшебству.

— Сейчас здесь тихо, Новый год отгремел, вам никто не будет докучать. Кроме вас тут только две пары, вы встретитесь за завтраком. — добавила Евдокия и отдала нам магнитные ключи.

Андрей легко подхватил наши вещи и стал подниматься по ступенькам. Широкая чёрная лестница с коваными перилами вела на второй этаж, где располагались номера. По обеим сторонам балюстрады стояли кожаные диваны. На стенах просторной площадки висели портреты Льва Толстого и Сергея Есенина.

Наша комната оказалась уютной спальней с двумя кроватями, мраморной ванной и массивным письменным столом, к сожалению, в единственном экземпляре. На нём гордо возвышалась декоративная ёлка в кадке, припорошённая блёстками. Андрей помедлил в дверях, а когда Оля вручила ему чаевые, нахально улыбнулся:

— Всегда к вашим услугам!

Мы остались наедине.

— Как ты нашла это чудо? Мне определённо здесь нравится!

— Журнал оплатил, а насчёт стола не беспокойся. Я буду работать внизу.

— Ты уверена? Я, собственно, не против предоставить комнату тебе…

— Не говори глупостей, — Оля отмахнулась и пошла в душ.

Мне не терпелось осмотреть гостиницу, однако в номер постучали, и горничная Настя принесла поднос для чаепития. Я погрузилась в необъятное кресло у окна и, пригубив чашечку душистого байхового чая с долькой лимона, представила себя тургеневской барышней.

Познакомиться с другими постояльцами нам посчастливилось этим же вечером. Бар-ресторан находился на цокольном этаже под низкими сводчатыми потолками как в хоромах московских бояр.

— Ну что, подруга, за твой маленький отпуск!

— За тебя, Оля. Что бы я без тебя делала?

Мы чокнулись бокалами с искристым Просекко. За соседним столиком шла оживлённая беседа.

Александру или Сашеньку, как все её называли, и Виктора я отметила сразу. Редко бывает, что муж и жена смотрятся так гармонично. Высокий, статный мужчина с густой копной седых волос, обладал харизматичной улыбкой и приятным баритоном. Смех его был заразителен, а моложавые карие глаза то и дело зажигались чертовщинкой. Вот и сейчас они вспыхнули, когда он скользнул по мне взглядом и остановил его на Оле. Я смущённо оправила свитер, пожалев, что не принарядилась как моя элегантная подруга. Виктор коротко кивнул нам обеим.

Он задавал тон за столом. Миниатюрная юная Сашенька, просто копия Одри Хепбёрн, была не менее привлекательна и изящна, а в её глазах читалось неподдельное восхищение мужем. Она слушала его крайне внимательно, часто улыбалась, а её рука всегда покоилась на локте, плече или ладони любимого.

Вторая пара была менее экспрессивна. Обоим лет под сорок пять, очевидно, женаты давно. Эффектная блондинка Тамара автоматически поправила галстук на шее мужа, а Дмитрий заказал кофе для двоих, не справляясь о вкусах супруги. Поджарый шатен в деловом костюме и дорогих очках в тонкой оправе выглядел серьёзным. Жена же была словно натянутая пружина. Вновь прозвучали тосты и раздался звон чокающихся бокалов.

Дмитрий достал из пакета, стоявшего под столом, увесистую бутылку в красивой упаковке и вручил её Виктору:

— С наступающим Рождеством, друг и начальник!

— Прежде всего, друг, старина, — весело отозвался Виктор, похлопав его по плечу. — О, Macallan тридцатилетней давности. Я польщен!

— И для милых дам, — Дмитрий продолжал галантно раздавать подарки.

Женщинам достались плотные конверты, красиво перевязанные бантами.

— И о нас не забыл, — высоким голосом произнесла Тамара. — Какая прелесть, сертификат в спа?

— Да, в нашей гостинице есть превосходная сауна, и завтра вы сможете провести полдня, наслаждаясь массажем из масла райских яблок и скрабом на основе лавы с Камчатки.

— Благодарю, — смущённо улыбнулась Сашенька и отдала свой конверт мужу.

— Старина, ты превзошёл себя. Увы, но я без подарков. Дамы, не обессудьте! — Виктор комично развёл руками и склонил голову словно перед плахой.

— Оставь, — кокетливо рассмеялась Тамара, коснувшись его ладони.

— Я просто хочу тебя… отблагодарить. За всё, что ты для меня сделал, — Дмитрий умолк. — И делаешь для моей матери.

— За её здоровье, старина. От рака никто не застрахован. Чем могу, ну ты знаешь! — Виктор тоже посерьёзнел, а Сашенька побледнела.

Вскоре все разошлись, и мы с Олей поднялись к себе.

День второй

Я проснулась по привычке в шесть. Оля ещё спала. Профессия богемной репортёрши из глянцевого журнала обязывала быть совой. Я спустилась на завтрак одна. Вскоре появились и вчерашние пары. Сашенька и Виктор излучали спокойное благополучие, Тамара и Дмитрий отражали их свет. Было любопытно за ними наблюдать, но, когда между мужчинами зашёл разговор о тендерах, холдингах и акциях, мне стало скучно. Я доковыряла творожную запеканку с изюмом и поднялась с двумя чашками кофе в номер. Оля уже встала, наскоро выпила свой кофе, оделась и убежала с ноутбуком вниз.

Оказавшись одна, без списка дел и в полной тишине, я запаниковала. Проверила мобильник, сообщений не было, и позвонила домой. Бабуля подошла к телефону.

— Мам, привет! Как дела?

— Всё хорошо. Хо-ро-шо!

— Позови детей?

— Они ещё спят.

— А Миша?

— Уже уехал.

На том конце провода воцарилась густая тишина. Мы наскоро попрощались, и я отключилась.

Когда-то я любила вышивать. Возможно, это не модное занятие и даже глупое, но точно успокаивает нервы. Я всегда беру с собой проект с лилиями, который начала ещё до рождения дочки. Раньше руки не доходили, а сейчас я села в полюбившееся мне кресло у окна и принялась за работу.

Очнулась я от пронзительного вопля, не сразу сообразив, что происходит и где я нахожусь. Видимо, задремала. Женский вопль перешёл в плач, а плач — в судорожные рыдания. Я прислушалась, кажется, звуки раздавались из соседнего номера.

Выйдя в коридор и немного помявшись, я робко постучала.

Дверь открылась и оттуда вывалилась заплаканная Сашенька в чёрном пеньюаре. Я оторопела от её наготы, но она вцепилась в меня зябкими руками и затащила внутрь. На кровати лежало распростёртое тело Виктора. Кожа на груди была напряжённо красной, застывшее лицо исказилось гримасой боли.

— Он жив? — спросила я, ещё больше робея. Виктор был совершенно гол.

— Не знаю, — охнула Сашенька и осела на пол. Я помогла ей устроиться в кресле и вернулась к Виктору. Накинув простыню на обнажённое тело мужчины, принялась судорожно нащупывать пульс. Меня охватила паника, я не медработник и не сумею определить сердцебиение даже у себя. Скинув смску Оле, вызвала скорую и принялась делать искусственное дыхание.

За окном бушевал снегопад, скорая задерживалась.

Оля влетела в номер и заняла моё место у изголовья. За ней появился Дмитрий и замер в дверях, скрестив руки на груди. Он был бел как метель за окном. Наконец послышалась сирена скорой помощи. Комнату заполонили люди: хозяйка, Настя, Андрей, незнакомая мне полноватая женщина в поварском халате, похожая на сдобную булочку.

— Господи, этого нам ещё не хватало, — пробормотала Евдокия, прижав ладонь к горлу. Настя уставилась на Виктора круглыми глазами, не смея оторваться. Андрей презрительно хмыкнул и ушёл. Повариха наспех перекрестилась и, похоже, начала молиться.

Фельдшеры скорой помощи вывели нас из оцепенения. Два здоровяка и молодая врач прошли в комнату уверенным шагом, не стесняясь разводов слякоти, которые оставляли их ботинки на светлом ковре. Врач отстранила Олю и проверила пульс на шее Виктора.

— Похоже на сердечный приступ, — сказала она, осмотрев пациента, и сделала укол.

— Допрыгался, мужик, — цыкнул второй фельдшер, пристраивая тело на носилки, и многозначительно подмигнул в сторону полуголой Сашеньки.

«Какой цинизм», подумала я и села рядом с бедной женщиной. Благо кресло было вместительным. Кто-то всучил Саше стакан воды, я стала растирать её холодные ладони. Бедная девочка!

— Сашенька, вам надо успокоиться.

— Скажите, что с моим мужем? — пролепетала она, снова бледнея.

— Сердце, похоже, — промямлила я. Что в таких случаях говорят близким? Надо как-то её приободрить.

— Возраст, однако, — ядовито заметила Оля, подталкивая всех к выходу. — Шоу окончено!

— Но он обязательно поправится. Врачи ему помогут, — заверила я Сашеньку.

— У Вити порок сердца — она упала в обморок.

Да что же это такое.

Я беспомощно огляделась и прокляла слишком шустро уехавшую скорую. Мы остались в комнате одни. Аккуратно пристроив Сашенькину голову на спинке кресла, я прошлась по номеру. Где-то у людей должны же быть лекарства. На круглом столике у окна я обнаружила початую бутылку раритетного виски и полупустой квадратный бокал. На прикроватной тумбочке стоял такой же бокал с остатками янтарной жидкости на самом донышке, рядом лежали таблетки от храпа и массажное масло пачули. В ванной я нашла аспирин, витамины и Виагру. М-да, весело живут люди, ничего не скажешь.

Когда я вернулась в комнату, Сашенька уже выпрямилась в кресле. На щеках появился робкий румянец, а тонкие пальцы впились в подлокотники.

— Мне уже лучше. Я должна одеться и ехать к мужу в больницу.

— Я не могу Вас оставить одну в таком состоянии…

— Вы мне и так помогли.

— Ну что Вы, давайте мы с Олей Вас отвезём? В такую пургу не всякое такси доедет.

— Хорошо, — подумав, согласилась Сашенька.

— Мы зайдём через пятнадцать минут, — я ободряюще улыбнулась и закрыла за собой дверь.

— Оля, где ты пропадаешь? — рыкнула я в трубку айфона.

— В буфете, разговариваю с работниками.

Спустившись, я обнаружила Олю и всю компанию — Евдокию, Настю, Андрея и повариху — в подсобке. Они распрощались, а я по дороге объяснилась с подругой.

Сашенька долго не открывала. Мы уже стали беспокоиться, когда наконец она появилась в дверях. На ней были тёмные джинсы в обтяжку и чёрный свитер с высоким горлом, который контрастировал с бледно-зеленоватым оттенком лица. По глазам было видно, что она плакала.

— Виктор скончался по дороге в больницу. Они не смогли его спасти!

Я осталась в номере с безутешной вдовой пока она, измождённая, не уснула. Затем постаралась навести порядок: прибрала, вымыла посуду, поставила виски в мини-бар.

День третий

На следующее утро мы проснулись от воя полицейских сирен под окнами. Вскрытие показало, что Виктор был отравлен аконитом. Следователь Бурков взял со всех присутствующих подписку о невыезде и устроил поочерёдный допрос в зале. Отпуск был окончательно испорчен, каникулы не задались, стало неизвестно, когда я смогу вернуться домой!

Сам по себе Иван Николаевич мне понравился. Невысокий, худой, серьёзный, в очках. Он говорил тихо, был вежлив, записывал все факты в блокнот. Я рассказала ему всё, что видела.

Когда я поднималась по лестнице, до меня донеслись крики и звуки борьбы. Тамара выволокла Сашеньку за волосы в коридор, Саша остервенело сопротивлялась:

— Гадина, мразь! Это ты его убила! Ты! Он хотел тебя оставить! Он любил только меня!

Я оторопела. На шум сбежались полицейские, женщин разняли и увели.

Вот это новости, я поспешила в номер.

— Очень странно, — протянула Оля, когда вернулась. — Понимаешь, я веду журналистское расследование. Компания Виктора скупает всю приличную недвижимость вокруг Москвы!

— И? — меня больно кольнула мысль о том, что подруга скрыла от меня истинную причину нашей поездки.

— Евдокия — моя одноклассница, она по дружбе попросила меня приглядеться к холдингу «Золотой Телец». С некоторых пор с ней стали приключаться мелкие неприятности: то шины проколют, то грызунов в подвале гостиницы найдут, то поставку отменят в последний момент. В общем, она подозревает Виктора ведь Дуня отказалась уступить ему отель по-хорошему.

— Думаешь, она убила Виктора? — мои брови поползли вверх.

— Полиция так может подумать! Хотя сотрудники хором утверждают, что они все вместе пили чай в подсобке. Заказов из номера не поступало. Не было лишь косметолога Иры, она в это время делала обёртывание Тамаре.

— Это Дмитрий! — воскликнула я, ладонь невольно подлетела ко рту.

Оля медленно покачала головой:

— Я в это время брала у Дмитрия интервью. Поэтому мы вместе появились в номере, когда ты мне написала. Хотя… он немного опоздал.

— Может быть, ты подозреваешь Сашеньку? — мне не хотелось в это верить.

— Отравление — чисто женский способ убийства. Она могла подмешать яд в виски. — Оля задумчиво постучала кончиками наманикюренных пальцев по столу.

— А со слов Тамары выходит, что у неё был мотив… — прошептала я.

— Надо поговорить с Тамарой, выяснить все детали. А я поговорю с Дмитрием, заодно разузнаю побольше о делах Виктора. Ты справишься?

— А что нужно делать?

— Просто расспроси Тамару обо всём. Ей наверняка надо сейчас выговориться, а ты умеешь находить подход к людям.

Оля обменялась смсками с Дмитрием. Оказалось, что Тамара успокаивает нервы в спа, а он готов помочь чем может. Мы вышли из номера, Оля поднялась на третий этаж, а я отправилась в баню.

Зайдя в парилку, я близоруко огляделась. Густой молочно-белый пар заполнил тесное пространство. Я нашарила на ощупь лавку и села, прижав полотенце к груди. Ненавижу жару! Долго мне здесь не продержаться.

— Как хорошо пробирает, — сказала я громко. Горячий воздух обжёг рот и лицо, на глазах выступили слёзы, я закашлялась.

— Пошла, — сильная рука грубо ухватила меня под локоть и потянула к выходу.

От ушата ледяной воды я закашлялась ещё больше и замахала руками.

— Хватит! Хватит!

— Думаешь, я не знаю, что ты за мной шпионишь? Вы все с ней заодно. Оставь меня в покое! — выкрикнула Тамара и, больно толкнув меня, скрылась в парилке.

Потерпев фиаско, я поднялась в номер Дмитрия. Оля всё ещё была у него.

Мужчина сидел на краю помятой кровати. Вид у него был по-прежнему деловой, но галстук ослаблен, а волосы взъерошены. Он постоянно поправлял очки на переносице.

— Продолжайте, Дмитрий Анатольевич, моя коллега в курсе, — подруга кивнула мне. Я молча опустилась на стул напротив.

— Я знал, что Тамара любит Витю и на развод согласился добровольно. Мы уже давно живём раздельно, наши отношения чистая формальность, — он невесело улыбнулся.

Я огляделась. Кровать была помята лишь с одной стороны, на кресле валялся пиджак. Графин с водкой и рюмка сиротливо стояли на круглом столике у окна. Ни следа присутствия женщины.

— Это номер люкс, две комнаты объединены дверью, но у нас разные спальни и ванные. — пояснил Дмитрий.

Оля продолжила расспрашивать его о рабочих делах, а мне захотелось в дамскую комнату. Я бесшумно поднялась и скрылась в туалете.

Похоже, Дмитрий был крайне щепетилен. Ни намёка на хаос, который я обнаружила в номере у Сашеньки. В ряд у зеркала стояли монохромные приборы чёрного цвета: бритва, электрическая зубная щётка, флосс, почти полный тюбик с пастой, мужская расчёска. Из любопытства я открыла аптечку над туалетом. Там одиноко стоял пузырёк с этикеткой, подписанной от руки. Я разобрала буквы «Б» и «о». Борная кислота? Моя папа пользовался ей от порезов при бритье.

Когда я вернулась, Оля уже прощалась с Дмитрием. Она убрала блокнот в сумочку, мы пожали руки и спустились в свой номер.

— Ну что? — полюбопытствовала я.

— Похоже, Тамара говорит правду, да и Дмитрий подтверждает её слова. В то утро женщины собирались в спа, однако Саша там так и не появилась…

— И всё-таки я не понимаю, это какая-то шведская семья получается. Муж не ревнует, что жена уходит к партнёру и другу детства, а брошенная жена устраивает посиделки с любовницей мужа? Мне казалось, Саша от него без ума…

— Преступление страсти, — Оля прищурилась. — Классика жанра. Но лучше всего будет расспросить её саму. Придётся это сделать тебе.

— Мне? — я представила разговор наедине с убийцей и мурашки побежали по спине.

— Она тебе доверяет.

— Может, стоит подождать полицию?

— Полиция здесь торчала целый день и что?

Прихватив бутылку красного из бара, я постучала в номер Саши. Она откликнулась сначала из-за двери, но убедившись, что это я, впустила меня. В комнате царил идеальный порядок. Упакованные чемоданы стояли у двери. Саша, строгая и подобранная, села в кресло, а мне указала на стул. Графин, сверкающий чистыми боками, и два квадратных бокала дружно стояли на подносе.

Я открыла бутылку и разлила вино. Саша уставилась на бокал, но не притронулась к нему. Меня обдало жаром, ладони вспотели, а вдруг она его отравила именно из этого стакана? И это я сама смыла все следы.

— Вы не пьёте, Сашенька?

Словно очнувшись, вдова медленно произнесла:

— Нет, в моём положении нельзя.

— Вы беременны?!

— Да. Именно поэтому мне пришлось отказаться от спа-процедур. Я от всего падаю в обмороки — так глупо.

Я залпом выпила свой бокал. Дешёвый бленд разлился кисло-горьким послевкусием во рту. Вот уж повезло, что Саша не пьёт. Иначе она бы меня выгнала вон за такое угощение.

— Поздравляю! То есть сожалею… — подходящие слова не нашлись.

Саша молчала.

— Вы не знали о… Тамаре и Викторе?

— Это не то, что Вы думаете, — запальчиво произнесла она. — Просто Виктор такой, Вы понимаете, ему необходимо женское внимание. Но он вовсе не собирался разводиться. Я закрываю на его похождения глаза, а он всегда рядом. Мы по-настоящему любили друг друга! И с нетерпением ждали малыша.

Она разрыдалась. Глядя, как дёргаются её нежные плечики, как искренна она в своём горе, я почувствовала, что моя симпатия к Саше возвращается. «Нет, я в ней не ошиблась», решила я и подсела к ней в кресло.

— Сашенька, это очень важно. Пожалуйста, вспомните досконально все события того утра.

День четвёртый

Я в нетерпении мерила шагами номер, даже вышивание не помогло успокоиться. Наконец в двери вжикнул замок, и вошла Оля.

— Ты была права. Когда я нажала на Тамару, она призналась, что Виктор никогда ничего ей не обещал. Она потеряла голову, а Дмитрий, увидев её страдания, дал ей свободу. Он умнее, чем мы думали. Ведь он знал Виктора как облупленного и понимал, что тот немедленно прервёт с ней отношения, когда узнает, что у неё на него «серьёзные планы»;

— Виктор даже не подозревал, что они развелись. Тамара хотела рассказать ему об этом тем злополучным утром. Заманив Сашеньку в спа, она собиралась подняться к Виктору и отпраздновать их будущее воссоединение. Но Сашенька так и не пришла в салон, а Виктор не ответил на смску.

— Да, ведь Саша спустилась на рецепцию и отменила свой сертификат, — пояснила я.

— И всё же Тамара не могла его отравить… У неё железное алиби!

— А ванная? Тебе удалось туда попасть?

Оля разочарованно покачала головой:

— Там всё чисто…

— У меня есть идея. Нужно узнать, когда вывозят мусор!

Мы спустились к Евдокии.

— Сегодня, в десять и вывозят.

— Скорее, нам нужно обыскать все пакеты.

Надев резиновые перчатки, мы втроём перетряхнули один за другим пластиковые пакеты для мусора, которые горничная собрала вчера.

— Ага, попался! — я торжествующе протянула маленькую коричневую склянку. На белой бумажной этикетке виднелась надпись от руки. Расплывшимися фиолетовыми чернилами на флаконе было выведено Бо.

— Я заметила этот пузырёк у Дмитрия в ванной, когда пошла в туалет. Мне показалось странным, что такой стильный чистоплотный мужчина возит с собой какой-то дешёвый пузырёк с борной кислотой.

Ольга и Евдокия неуверенно переглянулись.

— Я уверена, что там не борная кислота, а борец — так называют аконит в простонародье. Помните про маму Дмитрия? Эту настойку часто используют при лечении рака…

Оля аккуратно опустила бутылочку в пластиковый пакет и набрала следователя Буркова.

— Но как Вы догадались, что это Дмитрий? — спросила Евдокия.

Я не успела ей ответить, как дверь в подсобку открылась и в проёме появился сам Дмитрий, в его руке блеснул увесистый электрошокер — я видела такой у подруги в Москве. Он повернул ключ в замке, его руки подрагивали от напряжения.

— Что Вы себе позволяете? — воскликнула Евдокия, но он неожиданно грубо оттолкнул её и вырвал у Оли пакет с пузырьком, который спрятал в карман пиджака.

— Не нужно вмешиваться, барышни! — тихо проговорил он. — Да, я допустил ошибку — Тамарочка всё время вилась рядом, ей нужна была помощь, и я не сумел вовремя избавиться от флакона. Но я готов заплатить за ваше молчание.

«Нужно всего лишь продержаться до приезда полиции», подумала я:

— Дмитрий, Вы же подставили Сашеньку!

— Ничего подобного, я совершил идеальное убийство, обе женщины должны были быть в спа. Когда я зашёл к Виктору, чтобы отметить сделку — я солгал, что хозяйка готова уступить нам гостиницу! — Витя был один. Я знал, что он сочтёт этот момент достойным раритетного виски, — Дмитрий усмехнулся. — Открыл бутылку и добавил в стакан содержимое флакона, который принёс в кармане пиджака. Как видите, деловой костюм имеет много функций. Но тут вернулась Сашенька и мне пришлось убраться.

— Вы не только оставили её вдовой, но и их будущего ребёнка — без отца, — воскликнула я. — А главное, зачем?

Во взгляде Дмитрия появилась жёсткость:

— Сколько лет я был тенью Виктора?! Я работал как вол, никогда не жаловался и делал всё так, как он хотел. И что взамен? Витя решил, что ему мало баб всего мира, и посягнул на мою жену.

Дмитрий поправил очки, вокруг его рта углубились складки:

— Она попалась на его дешёвые трюки, но и тут я смолчал, и тут уступил. Вы думаете, я убил его, чтобы вернуть Тамару? Нет. Когда я понял, что этот лицемерный мерзавец не собирается на ней жениться… когда увидел, сколько страданий он ей причиняет… Я должен был поступить как настоящий мужчина.

— И заодно прибрать к рукам компанию Виктора, — язвительно добавила Оля. Я пихнула подругу локтем. Ох, только не надо его злить!

Дмитрий сохранил самообладание и обратился к Евдокии:

— Как новый глава холдинга, даю слово не трогать Ваш отель.

Она часто заморгала.

Раздался стук в дверь, и Дмитрий жестом приказал всем молчать.

— Дима, я знаю, что ты там, — послышался высокий надломленный голос Тамары. — Дима, прошу тебя, не делай больше глупостей…

Она скреблась в дверь как собака.

— Пожалуйста, отпусти их и иди с повинной. Тебе смягчат приговор, а я тебя прощаю!

И почти шёпотом добавила:

— Я дождусь тебя…

Мы все выдохнули с облегчением, когда Дмитрий отпер дверь и сдался в руки следователю Буркову. Мужчина шёл в наручниках, ссутулившись и заметно постарев. А рядом шла Тамара, её рука мягко покоилась на его плече.

Олин внедорожник нёсся в Москву по зимней трассе. Накануне вьюга прекратилась и выглянуло солнце. Я с нетерпением ждала встречи с детьми и Бабулей. Похоже, тульские приключения надолго отбили у меня желание путешествовать. Но я знала, что меня ждут перемены. Трагедия в «Дворянском Собрании» кое-чему научила и меня. Я наконец набралась смелости увидеть то, во что отказывалась верить последние семь лет. Мой муж не был ни трудоголиком, ни гением, и я больше не собиралась, как Сашенька, закрывать на всё глаза. Или не дай бог мстить как Дмитрий.

— Оль, поможешь с переездом?

Брови подруги поползли вверх.

— Я подаю на развод.

— О, подруга, сочувствую. Честно, но давно пора! Конечно, помогу. И куда ты?

— К Бабуле, куда же ещё?

— А она об этом уже знает?

Я отрицательно помотала головой, и мы дружно рассмеялись.

Улита Горлич.

Fusarium

Часть 1. Кружокъ — «из мiра таiнственнаго»

На дняхъ въ Москвѣ предполагается открытіе кружка, поставившаго себѣ цѣлью изслѣдованіе явленій изъ «міра таинственнаго». Члены кружка будутъ командироваться всюду, гдѣ только произойдетъ какого либо рода загадочное явленіе. Предположено завести правильную регистрацію случаевъ появленіе приведеній и телепатіи. Въ кружокъ вступаютъ въ качествѣ членовъ нѣсколько видныхъ московскихъ спиритовъ.

Голосъ Москвы, май 1909 годъ

— Я видела призрака, самого настоящего! В белых одеждах и с бледным лицом, — Лиза ворвалась в аптеку, хлопнув дверью и чуть не отдавив кошке хвост. Колокольчик на двери горестно звякнул, а фрау Гретхен прошипела вслед что-то кошачье и явно ругательное.

— Хорошо, что сейчас нет посетителей, — Анна закрыла рецептурный журнал и подхватила с прилавка муфту. — Нет-нет, Лизавета! Для верхней одежды у нас есть шифоньер на входе. Вот, прямо призрак, да?!

— Самый настоящий! Чаю! Мне срочно нужно испить чаю и съесть горячих булок.

— Так, пойдём на кухню. Горячих булок не обещаю, но капустный пирог с вечера оставался.

Через полчаса выяснилось, что призрак явился не только Лизавете, но и шести членам кружка «Из мира таинственного».

— Как же вам такое в голову пришло, проводить спиритический сеанс в театре?

— А где же ещё?! Вот ты сидишь тут, в своей аптеке — и не знаешь, что вокруг происходит. Вся Москва в страхе, в театре актрис убивают. Уже двух нашли после спектакля мёртвыми.

— И как только тебя Пётр Сергеевич отпустил, он же разумный человек, — да, такое Анне и в голову прийти не могло, что хохотушка Лизавета ввяжется в историю с убийствами.

— А брат и не знал ничего. Пошла в театр, и всё. Он же, как ты — дальше своих книжек и монгольских черепков ничего не видит. К тому же я не одна была, он со мной своего секретаря отпустил, Истомина. Помнишь его, вечно пасмурный такой, в очках? Нет, Анхен, ты только представь — пустая сцена, по центру стол стоит. Горят свечи, занавес вдали, почти чёрный. И нас — семь человек по кругу. За руки взялись, а тут свеча затрещала и медиум такая: «Дух близко! Не шевелитесь, иначе быть беде!», — Лиза махнула рукой и перевернула чашку, остатки чая выплеснулись на юбку: — Ох, ты, дрянь какая, на новое платье!

— Постой, какой ещё медиум?

— Не какой, а какая — это женщина. Знаешь такого, доктора Берла, у него ещё санатория для нервических больных? Это он её привёл, мадам Бетину. Сильна она, а уж страшна-то как! У меня от неё мурашки по коже.

— Господи, Лиза! Доктор с медиумом, секретарь Истомин… Кто ещё у вас там в кружке?

— Ну, кроме меня, ещё актриса Туманова, её ухажёр — чаеторговец Кашин и Владислав Зайончковский.

— Постой, это тот Зайончковский, спектакли которого запретили в столице? Писатель?

— Драматург. И не запретили, а только пригрозили, что запретят. Это надо видеть, как он читает свою пьесу! Знаешь, тебе бы одного раза хватило, я вот уверена — одного-единственного раза, чтобы бросить все свои мензурки, кошку, пироги капустные, пациентов золотушных. Я могу его часами слушать. Да что там часами! Всю жизнь бы рядом просидела. Замуж за него хочу!

— А что, он уже позвал?

— Нет, пока. Но надеюсь, что скоро позовёт. И я, собственно, именно поэтому к тебе и пришла. Пока вся эта история длится, Владиславу просто не до меня. Нет, он нежен, конечно, но отвлечён. Я хочу, чтобы ты с этими убийствами разобралась.

— Я?! Лиза, для этого есть полиция и сыщики.

— Ну, пожалуйста, пожалуйста! Ну, хотя бы сходи со мной сегодня на спектакль. Мне твой совет просто необходим. Вдруг я попала в тёмную историю и меня нужно срочно выручать? Ты же в гимназии лучше всех с загадками справлялась. А эта твоя особенность — людей с деревьями и цветами сравнивать, она бы сейчас очень кстати была. Я помню, что похожа на жасмин.

— Не на жасмин, а на жимолость. Lonicera — растение красивое, Лизавета, но в обиходе почти бесполезное… Ладно, пойду сегодня с тобой в театр. Всё равно теперь не успокоюсь, пока не пойму, во что ты умудрилась ввязаться.

Часть 2. Смерть въ театрѣ

Нападенія на зрителей продолжаются! Послѣ каждаго спектакля въ театрѣ «Летучая мышь» находятъ изуродованный трупъ и увядшій цвѣтокъ лиліи. Досужіе языки связываютъ преступленія съ участіемъ въ постановкахъ актрисы Тумановой. Тѣмъ не менѣе, интересъ публики не ослабѣваетъ, постановки проходятъ съ неизмѣнными аншлагами. Преступникъ неуловимъ, полиція въ растерянности.

Русское Слово, декабръ 1909 годъ

— Дорогая моя, Анна Карловна, — пешка на доске робко шагнула на соседнюю клетку, — возможно, именно вы сможете мне связно донести, что же всё-таки случилось вчера в театре?

Вот уже час они мучили шахматную доску, кружа и приглядываясь друг к другу, как два осторожных хищника. Никто не спешил атаковать первым.

— В театре было очень душно, как в оранжерее, — Анна чуть подалась вперёд, — Пётр Сергеевич, вам действительно нужно знать подробности, или — это всего лишь праздное любопытство?

— Помилуйте, фройляйн Анхен, позорно попусту любопытствовать! — Пётр Соболевский, несмотря на невысокий рост и изящную комплекцию, голос имел неожиданно низкий и глубокий: — Алексей, после возвращения из театра слёг с лихорадкой. Что же касается Лизаветы, то если бы меня вдруг заинтересовали наряды барышень или скажем, причёска актрисы Тумановой, то я, несомненно, именно к Лизавете и обратился. Значит, остаётесь одна вы.

— С моей прусской дотошностью и пунктуальностью — в тон ему протянула Анна.

— Я бы сказал по-другому, с тем изящным вниманием к деталям, что отличает хорошего фармацевта.

Анна рассеянно дотронулась до коня и слегка качнула фигурку:

— Я и сама всё время пытаюсь вспомнить и проанализировать… Духота эта оранжерейная. Пожалуй, с неё всё и началось.

Анна откинулась в кресле и прикрыла глаза.

Афиша, вчера так неприятно её поразившая, возникла чётко, в мельчайших подробностях. Рот нарисованной маски глумливо кривился, пустые глаза казались чёрными дырами. Даже слово «Ёлка» художник умудрился написать так, что буквы изворачивались и шипели, как змеи. На буро-зелёном фоне, прошитый ветвями и кореньями, темнел распластанный силуэт летучей мыши.

Ощущение пёстрой толпы жарко затопило память: смех, покашливания, шорох муара, громкий шёпот. И голос Лизы, чуть приглушённый, её восторженно — удивлённые глаза:

— Представляешь, после каждого выступления Тумановой находят труп. И говорят, говорят, что жертвы позволяли себе… нехорошо отзываться. Ну, ты понимаешь…

Было трудно дышать, табачный дым проплывал пластами, цепляясь за низкий сводчатый потолок.

В какой-то момент из густой темноты раздалось шуршание, оно нарастало, набирало силу.

Звуки вибрировали, шипели. И вот уже не шелест, а вполне отчётливый шёпот начал прорастать словами. Всё громче и громче:

— Мышка… Мышка…

Миг, и темнота взрывается красным. Свет вырывается из-под стульев, заливает пол рубиновыми сполохами.

Кто-то вскрикивает.

По залу прокатывается вздох. Красная пульсация вплетается в ритм слов, выхватывает из темноты скользящие по залу фигуры актёров в тёмных балахонах.

Публика, заворожённая миганием и ритмом, подхватывает пение:

Мышка — летучий мой зверёк,

Мышка легка, как ветерок…

Актёры, один за другим, запрыгивают на сцену, плащи их трепещут за спинами, как крылья летучих мышей. Затихают последние отголоски песни, напряжение в зале падает.

Раздаются хлопки открываемого шампанского и женский смех…

— Анна, ваш ход!.. Дорогая, вы со мной? — голос Соболевского вытолкнул Анну из раздумий.

— Понимаете, Пётр Сергеевич, — она решительно пошла конём, — спектакль оформлен так, что человек с тонкой нервной организацией с трудом это выдержит. Неудивительно, что Истомин не справился с паникой. Я сама предложила ему выйти на свежий воздух. И буквально минут через двадцать, забились эти истеричные крики о том, что кого-то убили. И главное, мы вначале и понять не могли — не часть ли это самого спектакля? Хорошо, что вовремя появился Зайончковский и вывел нас из театра. Знаете, он очень нежен с Лизой, меня вчера это приятно удивило.

— Пётр Сергеевич, — в дверях появилась головка молоденькой горничной, — Елизавета Сергеевна проснулись и зовут Анну Карловну.

— Идите, идите, потом доиграем, — Соболевский рассеянно смахнул шахматы в коробку, — ну, хоть ухажёр приятно удивил, и то слава богу. Да, дорогая Анхен, как только наговоритесь с Лизаветой, Аким вас отвезёт. И не спорьте, по вечерам одной ходить не к лицу, тем более такие дела вокруг творятся.

Следующий день начался спокойно. Анна открыла аптеку, приняла нескольких пациентов и после обеда занялась приготовлением микстур.

Она как раз отмеряла Черемицу белую для Митеньки Капустина, когда дверь с грохотом распахнулась.

— Лизавета, это уже входит у тебя в привычку, вваливаться ко мне под вечер. Пугать соседей и кошку.

— Беда, Анхен. Утром арестовали Истомина. Его задержали около очередной убитой девушки. С этими, как их название, господи? С белыми лилиями.

— Подожди, да мало ли как он мог там оказаться и при чём тут лилии?

— Нет-нет, это он, — Лизавета разрыдалась в голос, — брат тоже не верит, но я то знаю. Полиция забрала его дневник, а в нём всё прописано. Анхен, неужели я жила в одном доме с убийцей?!

— Чепуха какая! Истомин — типичный Taráxacum officinále, он никого убить не может. Одуванчик — преступник, это нонсенс! Послушай, Лиза, а кто ведёт это дело? Не Капустин, часом?

— Он самый, Фёдор Матвеевич, так и представился, — Лиза даже рыдать перестала, только судорожно всхлипывала, — ты правда веришь, что Истомин невиновен?

— Господи, конечно! — Анна сунула Лизе стакан с водой, — хоть одна хорошая новость! Я как раз сыну Фёдора Матвеевича лекарство готовила. Значит так, сидишь тут тихо и пьёшь воду. А я сбегаю к Капустиным, лекарство отнесу, заодно и про Истомина узнаю.

Фёдора Матвеевича Анна застала за семейным ужином. От кулебяки с мясом она отказалась. А когда узнала, что дневник Истомина так до участка и не доставлен, а находится прямо тут, в соседней комнате, то усилила натиск.

— Ну, хорошо-хорошо! Пользуетесь вы, Анна Карловна, добрым моим отношением. С Истоминым разрешу увидеться, но только приходите завтра в участок пораньше, до того как начальство приедет. А дневник с собой не дам, хотите — прямо тут садитесь и читайте.

Анна спорить не стала, присела за стол тихонечко и открыла тетрадку.

Часть 3. Дневникъ Алексѣя Истомина

19 ноября 1909 года.

Казимир Арнольдович посоветовал мне начать вести дневник. Причём, непросто записывать сухо события, а обращаться к дневнику, как к живому и близкому другу. Самому близкому, ближе которого уже и быть не может. И доверять ему всё, даже самое постыдное, то — что не только сказать вслух, но и подумать про себя боязно.

Когда в детстве запретные мысли толпились в голове, становилось мутно до одури, стесняло грудь, я начинал про себя петь: «Ла-Ла-Ла!». Это звонкое «Ла» прогоняло тошноту и саднящее чувство затихало.

Но с некоторых пор, детская моя выручалка перестала помогать, я лежу часами без сна, следя за разбегом трещин на стене. Серая мякоть пыли так же уныла, как моя монотонная жизнь. Постыдные мысли, похожи на блох, они притаились за шелестом обоев, следят из трещин. Укусы их мелки, после них остаётся только лёгкий зуд и долгое раздражение.

И никакая песня прогнать этих насекомых не в силах.

Но отныне всё станет иначе, я в это верю! Ведь теперь нас двое.

Как же мне назвать тебя, раз я буду делиться с тобой сокровенным? Какое дать имя? Может Матвей Иванович? Как моего, так и не пожившего, брата. Иногда я думаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы брат выжил тогда? Если бы я не был таким крупным и не рвался вперёд, а пропустил его, позволил сделать тот нужный глоток воздуха?

Да, решено! Отныне ты — Матвей Иванович Истомин, самый близкий мне человек, практически часть меня.

ЗДРАВСТВУЙ, БРАТ!

20 ноября 1909 года.

Сегодня я с удовольствием потратил деньги, купил карманное перо и английские парламентские чернила. Разглядывал долго, и чуть не раскошелился на чернила с добавкой серебра, но подумал, что ты, Матвей, не одобрил бы такое моё расточительство. И удержался.

Теперь, прежде, чем сесть за стол и начать писать, я достаю серебряный подстаканник. Да, когда профессор подарил мне его на день рождения, я даже расстроился, такие траты и попусту. Но сейчас умиляюсь прозорливости Петра Сергеевича, так угадать с подарком! Я наливаю крепкий чай в стакан, неспешно поглаживаю серебряную дужку, и светлое спокойствие опускается на плечи. Я делаю неторопливый глоток, теперь мысли-блохи совсем не пугают меня, они притаились там, в изломах обойных трещин, но даже эха от их шороха я не слышу.

22 ноября 1909 года.

Сегодня особый день! Воистину этот ноябрь стал для меня счастливым и судьбоносным! Два дня назад я нашёл Брата и вот сегодня встретил Возлюбленную. А ведь ещё в октябре жизнь моя казалась беспросветной. Унылые дома, скучные люди — постылые, мелкие, суетливые.

Любезнейший Казимир Арнольдович, маг и кудесник! Три недели, проведённые у него в лечебнице, полностью перевернули мою жизнь.

Да, но к делу! С утра мне пришлось сопровождать Лизавету Сергеевну по магазинам. Сестра моего профессора, женщина бесконечно милая, но сумбурная и ходить с ней по лавкам удовольствие сомнительное.

Я практически вывалился из дверей, со всеми этими свёртками и коробками, оступился и чуть не сбил с ног ЕЁ.

Видение, сон… И это не она, а я был напрочь сбит с ног.

— Какой вы неловкий, однако, — смех рассыпался серебряной пылью. ОНА быстро расцеловалась с Лизаветой и поспешила прочь, бросив через плечо:

— Так я жду тебя на премьере, не забудь!

А я так и остался стоять, глядя, как школяр, ЕЙ вслед:

— Это кто?

— А разве вы не знаете? Туманова. Актриса.

Решено, теперь обязательно куплю те чернила.

С СЕРЕБРОМ.

22 ноября 1909 года.

Сегодня удалось узнать, какие именно цветы предпочитает моя Возлюбленная. Я смог пробраться за кулисы, и путём долгих уговоров и подкупа, выведать название.

Служанка в замызганном платье ещё брезгливо косилась на меня. Толстая корова, ухватила двугривенный и не поморщилась! Даже представить страшно, что эти пухлые пальцы каждый день прикасаются к СОВЕРШЕНСТВУ.

Лилия, конечно же — лилия!

Молочно-белая, изысканная, на изящном длинном стебле.

Купил букет и отправил посыльным.

ИНКОГНИТО.

27 ноября 1909 года.

Несколько дней не мог заставить себя взять перо и записать то, что случилось.

Даже ритуал не помогал. Я садился за стол, доставал перо, наливал чай и сидел так, зачарованный, всё вспоминал и вспоминал…

Брат, 25-го ноября случилось событие, навсегда изменившее мою жизнь.

Мне удалось достать приглашение в театр «Летучая мышь».

Если бы не ОНА, то и ноги моей не было в этом вертепе! Душно, накурено, мне казалось — я попал в ад. Эти жующие, пьющие, хохочущие лица, только мысль о том, что скоро я увижу ЕЁ, удерживала меня на месте.

Это было, как толчок в спину, как гальванический удар. Как глоток свежего воздуха. Голос наполнил всё, затопил никчёмный подвал, потушил смех:

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна…

Она шла меж столиков, и дым превращался в туман.

Дыша духами и туманами…

Она села за мой столик и посмотрела мне в душу волшебными глазами…

И странной близостью закованный,

Смотрю за тёмную вуаль,

И вижу берег очарованный…

Я утонул в ней, растворился.

Плохо помню, как добрался домой из театра.

Теперь я раб.

ЕЁ РАБ.

Часть 4. Подмосковная санаторія доктора Берла

Недалеко отъ Москвы открылась санаторія для нервнобольныхъ «Бережки». Просторный барскій домъ съ террасой. Большой паркъ, декабрьская мягкая снѣжная тишина. Больныя сидятъ въ лонгшезахъ на террасѣ или медленно бродятъ по аллеямъ. Тутъ очень тихо, какъ во всякомъ приличномъ домѣ, гдѣ живутъ хорошо воспитанныя и сдержанныя люди.

Голосъ Москвы, декабръ 1909 годъ

Утром в участке выяснились совсем уже странные подробности задержания Истомина.

— Понимаете, Анна Карловна, трупа-то и не было. Вернее, он был, но не совсем свежий.

Капустин прихлёбывал чай и заедал его сухариком. Анна же от чая отказалась.

— Фёдор Матвеевич, я что-то запуталась совсем.

— Так и немудрено! Представляете, приходит наш доктор, осматривает убитую и понимает, что пару дней назад он её уже видел. Да, что там — видел! Бирка на ноге так и осталась. И написано на ней: «Марфа Найдёнова, убиенная мужем своим на почве ревности». Спрашиваю вашего Истомина — как и откуда? Руки, опять же — где в крови вымазал? А он лыка не вяжет. И не пьяный вроде, запаха-то от него нет.

— Так, если не убивал, может стоит отпустить его?

— Э, нет. Тут разобраться надо. Дневник этот, да и девицы из вертепа убиты — это факт. Попробуйте, Анна Карловна, уговорить вашего знакомого правду нам рассказать.

Но от встречи с Истоминым толку было мало. Вид он имел самый плачевный. Бубнил растерянно, что не помнит, как около театра оказался. А новости о дневнике привели его в полный ужас. Если верить Истомину, то писать дневник он перестал ещё год назад и с тех пор не знает, куда тетрадка могла завалиться.

С этими новостями Анна и вернулась к Капустину:

— Знаете что, Фёдор Матвеевич, я хочу в санаторию к доктору Берлу съездить. Туда сейчас Лизавета Соболевская и драматург Зайончковский отправились нервы полечить, хочу с ними пообщаться. Да и с самим доктором надо увидеться, всё-таки он Истомина почти месяц наблюдал, вдруг что-то да знает.

Капустин после чая взопрел, вид имел благостный. Он выделил для Анны казённую повозку и дознавателя:

— Доктор этот, Берл — не понравился мне, не люблю белобрысых, мутные они.

С этим напутствием и отбыли в Подмосковную санаторию.

Ехали долго, Анну даже укачало слегка, да и меховая полость особо не согревала.

В санаторию прибыли глубоко после обеда, и как будто в другой мир попали.

Тишина вокруг снежная, сосны высокие стоят, макушками в небо уткнулись.

Анна вначале заглянула в приёмный покой. Там круглолицая и добродушная медицинская сестра встретила её, как родную. Напоила чаем с мёдом, да не простым, а с малиновым листом. Анна от такого приёма пришла в полный восторг, и беседа о докторе Берле и санатории прошла легко и непринуждённо.

— Деточка, доктор наш — царь и Бог для больных, сама видела. Он ложечкой серебряной перед носом у дамы водит и говорит ей — спите, баронесса Муффель. А она и засыпает, родимая. А он ей тихо так, на ухо: «Завтра вы, баронесса — шоколад откушивать не изволите, только чай пьёте». А баронесса эта, дюже до шоколаду охоча, а чай — наоборот, на дух не переносит. И что бы вы думали?! Отказывается от шоколада, весь следующий день отказывается. Вот те крест, не вру! И главное, потом и не помнит ничего, как чай жадно пила, не помнит, — сестра заухала смехом по совиному, — а вы к кому-то приехали или полечиться?

Услышав фамилию Зайончковского так и совсем сомлела, и Анна ещё раз подивилась на умение Владислава вербовать себе сторонниц.

Лизавету и Зайончковского они нашли в гостиной у доктора Берла. Тут всё устроено было уютно и по-домашнему. Доктор покачивался в кресле-качалке и кажется, тихонько дремал. Владислав что-то читал, сидя на невысокой кушетке у окна. А Лизавета, ну — она была полна Зайончковским. Казалось, судьба Истомина её больше не волнует:

— Анхен, знаешь, насколько интересную пьесу готовится поставить Владислав?! Там всё будет, как в жизни и одновременно с этим — волшебно. «Над безднами» — представляешь, какое название?! И герои действительно пройдут над безднами. Они попадут в Ад, и в Рай. Он уже начал репетировать, правда — пока со вторым составом. Кстати, убитая актриса как раз и дублировала Туманову. Вот, покажи! — Лиза подбежала к Зайончковскому и выхватила у него книгу, — смотри, это книга Моргенштерна! Владислав не только изучает её, но и от каждого персонажа пишет особым стилем. И почерком, да?

— Лиза, что за ребячество! Анна, наверное, вы устали, слушать всю эту чепуху. Я хотел съездить в Подлипки к нашему чаеторговцу. Может, составите мне компанию?

— Нам, нам компанию, я тоже поеду. Не пойму, на что ты обиделся? Всё равно о твоей пьесе скоро все заговорят. Доктор, вы поедете с нами на «Лесснере»? Анхен, ты удивлена? — Лиза сделала большие глаза, — неужели есть что-то, о чём ты не знаешь?!

— Анна Карловна, «Лесснер» — это автомобиль и на хорошем ходу, до темноты будем в Подлипках, — Зайончковского улыбнулся открыто, по-мальчишески, — я телефонирую Кашину, что мы выезжаем.

«Ещё пара таких улыбок, и я начну, как Лиза ловить каждое его слово», — Анна приостановилась в дверях и оглянулась. Совсем недавно было сказано что-то важное, и она никак не могла понять — что именно. Ничего, всему своё время!

Берл от поездки отказался, сославшись на необычайный приток посетителей:

— Знаете, перед праздниками такое бывает, сразу у многих сдают нервы, а свежий воздух и покой так прекрасно лечат.

И прихватив в дорогу пару бутылок шампанского и свёрток с пирожками, они выехали из Бережков.

Часть 5. Театръ въ Подлипкахъ

На пустошахъ Виллы и Подлипки чаеторговцы Кашины обустроили усадебный домъ съ хозяйственными постройками: каретнымъ сараемъ, баней, манежемъ, конюшней, коровникомъ, фазанникомъ и птичникомъ, а также небольшимъ паркомъ съ прудомъ и липовой аллеей. Такъ же планируется построить лѣтній театръ, провести телефонъ и телеграфъ.

Русское Слово, ноябръ 1909 годъ

Такой комфортной поездки у Анны ещё не было, сидение мягко покачивалось, одеяла, которые Владислав накинул на них, грели безбожно.

— Это какая-то альпака, диковинное животное, из её шерсти. Хочешь шампанского, а? Ну, не будь букой, когда ещё мы так будем ехать? Смотри какой лес волшебный! Владислав, я требую остановки на пикник!

Перекусили по-походному быстро, пирожки оказались на удивление вкусными, а шампанское легко шумело в голове. Шлем и очки Владислава покрылись мелким инеем, он закружил хохочущую Лизу и пропел густым басом, сам Шаляпин бы обзавидовался:

Снегурочка! Беги от Леля!

Бойся речи его и песен!

— А если серьёзно, милые дамы, то пора ехать, — и помогая Анне сесть в машину, придержал её за руку, — вот, никаких отговорок! Надевайте немедленно мои перчатки, совсем пальчики замёрзли.

«Пальчики»… Словечко это потом нежно звенело у Анны в голове и мешало думать.

До Подлипок добрались уже к вечеру, но даже в сумерках размер усадьбы поражал своим размахом.

Кашин выехал им навстречу и увидев, что Анна заинтересовалась его скакуном, пояснил:

— Орловский рысак, восстанавливаем породу.

Анна привыкла, что купцы держались обособленно и одевались, всё больше, по старинке. Владелец же Подлипок был достаточно молод, одет по последней моде и хорош собой. А когда Зайончковский мимоходом процитировал Бодлера, то Кашин подхватил стих и легко перешёл на французский.

Ужинали вкусно и долго, свечи зажгли уже в самом конце, когда Туманова потребовала живого огня и света «не от машин бездушных». Просьбу её Кашин считал дамским капризом, электричеством в усадьбе он очень гордился и палил его нещадно.

— Вот, уступил Владиславу своего знатного механика, Иоганна Штока, он теперь ему декорации для спектакля готовит.

— Да, жаль только девочек, такая нелепая смерть, — красивое лицо Тумановой выглядело искренним и печальным.

— Девочек?

— Ну, да. Погибшие актрисы были сёстрами, а вы не знали? Близняшки.

— К чему это притворство? — Лизавета раскраснелась от выпитого вина, — не очень-то ты любила старшенькую, да и она тебя. Всё хотела твоё место занять, какая уж тут симпатия?! Может это ты её, а?! Я вот слышала, что там отравление было, да — Анхен? Слушайте, перестаньте вы хмуриться, никого не хотела обидеть! Впрочем, извините меня, близняшки эти — ещё те оторвы были. Младшенькая потом всё к Владиславу бегала, роль выпрашивала или деньги, смеялась так мерзко. Я слышала!

— По-моему, тебе достаточно! — Анна перехватила бутылку у Лизы, — кому-то пора баиньки.

Потом ещё пили кофе в зимнем саду, совсем без свечей. Нежно мерцал снег за окнами, где-то вверху проплывали звёзды. И хотя Владислав увёл Лизу спать, вечер был безнадёжно испорчен. Туманова сослалась на головную боль и тоже ушла к себе.

— Любовь Аркадьевна помогает мне с театром, да. Я в этом совсем ничего не понимаю. Угощайтесь пирожными, Любаша их очень любит — имя «Любаша» вырвалось случайно, Кашин досадливо прицокнул языком. И Анна поспешила ему на помощь:

— Очень вкусные эклеры, передайте благодарность вашему повару.

— О, тут всё дело в секретном ингредиенте. Спасибо нашему Владиславу, это он экспериментирует со сладким, все рецепты у моего кулинара — от него. Крем «Франжипань» от самого кардинала Ришелье. Гордимся! С лёгкой ноткой Datura.

— Как вы сказали?! Ангельская труба?!

— Да, вы тоже знаете? — Кашин поднял голову к стеклянному куполу. — Красота какая, и вы совсем не чопорная и не сухарь, зря Зайончковский запугивал. Запретил мне с вами о травах и цветах говорить. Чтоб не прослыть неучем. Это правда, что все мы похожи на растения?

— А? Да, конечно. Вот вы, например, похожи на Heliánthus ánnuus. О нет — не пугайтесь, это Подсолнух. Растение мощное и красивое, оно поклоняется солнцу. Извините меня, я что-то устала за сегодня, пойду тоже лягу.

Ночью всё окончательно и бесповоротно сложилось в голове. Утром Анна встала, как только рассвело и не позавтракав, выехала из усадьбы на станцию. Благо, управляющий быстро снарядил для неё лёгкие сани.

В Москве она, не заходя домой, отправилась в полицейский участок. И после недолгих переговоров Истомин наконец-то был отпущен.

— Я приглашаю вас сегодня на Ёлку, в театр «Летучая мышь»

— Анна Карловна, но я вряд ли смогу, — пытался отнекиваться Капустин, но был жёстко прерван:

— Если хотите поймать преступника, то придёте.

Из полицейского участка Анна поехала домой. Там она написала несколько писем и отправила их с нарочными по адресатам. И только после этого, наконец-то смогла выпить чашку чая и перекусить.

Часть 6. Праздникъ до утра

Елка, устроенная въ кабаре «Летучая мышь» 23 декабря 1909 года, надолго запомнится гостямъ. Въ программѣ вечера былъ «Ревизоръ», исполненный труппой маріонетокъ. Подарки раздавались три часа, и праздникъ завершился къ семи утра.

Хроника, газета «Русское слово»

— Почти все в сборе?

— Нет Лизаветы и Владислава, — в платье цвета воронова крыла и с зачесанными вверх волосами, Туманова была особенно хороша этим вечером.

— Ну, ничего, я пока начну. Потихоньку, — Анна встала из-за стола и прошла по комнате. Им выделили небольшой кабинет, отдельно от общего зала. — Вначале я подозревала вас, доктор Берл. Да-да, не спорьте, вы вполне могли внушить что угодно Алексею Истомину, пока он проходил лечение. Я только не понимала причину, зачем вам это? Но потом меня озарило — Любовь Туманова. Она же вам всегда нравилась, ведь так?

— Ещё бы! Он смотрит на неё, как кот на сливки, — Кашин явно забавлялся растерянностью Берла.

— А что, Николай, — Анна резко развернулась, — вы ровно по той же причине могли использовать Истомина. Тем более, что я теперь знаю о вашем знакомстве с Ангельской Трубой.

— Ангельской Трубой, что за вздор! При чём здесь эклеры?

— Совсем не вздор, к сожалению. Именно от этого яда и погибли две актрисы. А Алексей Истомин так и не смог вспомнить почему, и зачем он оказался около театра. Так что, госпожа Туманова — яд, как женское оружие, вполне мог быть дан и вашей рукой.

— Так! Осади, я сказал, — Капустин преградил дорогу Кашину.

— Господа, пожалуйста! Я делюсь своими подозрениями, но не обвиняю вас сейчас. Я даже подумала в какой-то момент на профессора Соболевского, уж больно дотошно он выспрашивал меня о спектакле. И подмешать яд в чай Истомину ему было легко. Но актрисы, зачем профессору смерть этих несчастных? На самом деле убийцей был…

Дверь кабинета распахнулась, и шум из зала наполнил комнату. В проёме стояла Лизавета.

— Лиза, ты продолжаешь стучать дверью по стенам. Это превращается в традицию. Кстати, готова представить вам убийцу.

— Я не знаю, что ты там наговорила Владиславу, но он не приехал. Вот, просил передать тебе письмо. Знаешь ли, Зайончковский обидчив, теперь придётся за ним побегать с извинениями.

— Да, Фёдор Матвеевич, теперь за драматургом нашим придётся побегать. Вы же отправили утром за ним своих людей?

— Ловим, Анна Карловна, ловим.

— Что? Владислав преступник?! — Лиза бросилась к брату, — Петенька, это глупость несусветная. Господи, Анхен, читай уже это распроклятое письмо!

«Дорогая моя Анхен!

Уж извините меня за эдакую фамильярность, а также за то, что уезжаю не попрощавшись.

Но я надеюсь, что мы ещё увидимся, лет через семь или восемь, когда публика в России дозреет до того, чтобы принять и понять мою пьесу.

Думаю, что у Вас остались вопросы ко мне и знаю, как неприятно гадать и жить в неведении. Поэтому спешу ответить, пусть на бумаге и заочно, но тороплюсь развеять все туманы и мороки.

Итак, печально об этом вспоминать, но первая смерть была случайностью. Просто не рассчитал дозу и не учёл изношенность сердца.

Ха! Вижу Ваш, немного птичий наклон головы, и это порицание в глазах.

Ну, хорошо — раз обещал писать правду, так тому и быть. Да, всё учёл и рассчитал, хотел настоящей смерти на сцене. А что Вы хотите, душа моя?! Это же была генеральная репетиция. Иначе — зачем всё это?! И чем моя пьеса правдивей многих, уже где-то поставленных?

Со вторым трупом, тут и время тратить не буду — знаю, сами обо всём догадались. Шантаж. Попросил девицу изобразить призрак сестры, а потом не знал, как от неё отделаться. Пришлось расцветить шампанское соком Дурмана.

Третий же труп, специально для Истомина, выкупил в прозекторской, смешно даже вспомнить — за какие деньги. Право, в наши дни человечина стоит копейки.

И, да — Моргенштерн! Специалист по графологии. Увидел по Вашим глазам в тот вечер, что Вы знакомы с его трудами. Что пока Вы только насторожились, но потом обязательно вспомните меня с этой книгой. И сложите дневник Истомина с болтовнёй Лизы. Вы же у меня умница, Анхен! Ругал себя, что не успел книжку подкинуть Берлу. С удовольствием бы понаблюдал за шипением этого балтийского ужа на сковородке.

С нашей первой встречи я понял, что именно от Вас мне стоит ждать неприятностей. Жаль, что мы по разные стороны баррикад! Вы считаете, что за любую, даже самую никчёмную жизнь стоит бороться. А я же предпочитаю глубокую и тотальную чистку всего человечества. Мало просто родиться, нужно ещё заслужить право на жизнь. Поверьте, ни один хороший и полезный для мира человек не пострадал от моей руки. А больные, убогие, шантажисты, кокотки всяческих мастей… Полноте, Анхен — зачем Вам этот сброд?

Интересно, какое дерево я Вам напоминаю? Надеюсь, что-то могучее и красивое — баобаб или секвойю.

За сим, спешу откланятся. Пора, душа моя! Пора!

Обнимаю, Ваш В.

PS. На всякий случай, вспомните мои таланты, конечно же — почерк в письме изменён»

— Баобаб? — Лизавета смешно наморщила носик, — Нет, он подлец, конечно. Но гораздо изящней баобаба.

— Fusarium, Лизонька, анаморфный гриб, который вызывает гниль у корней растений, а также у плодов и стеблей, — И увидев, как побледнела Лиза, Анна рассмеялась, — Господа, а ведь мы пришли Рождество отмечать. Нам обещали спектакль и вручение подарков. И даже зал проветрили, и очистили от всяких грибов и лишайников. Правда же, Фёдор Матвеевич?

Елена Фили.

Страшная «потеряшка»

Рассказ из серии «Профайлер»

***

— Я прошу тебя, Наташа…

— Нет.

— А если будет ребенок?

— Это будет прекрасно, если у меня будет ребенок. А ты мне зачем?

— Я тебя люблю, а ты просто используешь меня…

— Останови вот здесь, у ограды. Не нужно, чтобы соседи видели твою машину.

Она уходила в метель, в снег, сыпавший словно прямо из фонарей, расставленных равномерно вдоль тротуара, такая желанная, чужая жена. И уносила его ребенка. Они встретятся случайно через много лет. Он — смертельно больной и одинокий. Она — поблекшая усталая разведенка, мать двоих детей. Он сразу ее узнает, несмотря на выцветшее лицо и затравленный взгляд. Она, не заметив радостно шагнувшего к ней мужчину, равнодушно пройдет мимо.

***

— Ррр-а-в???

Чара, как обычно, выскочила из подъезда первой и предупредила мощным рыком о своем появлении возможных случайных соискателей на звание «самый страшный питбуль во дворе». Прислушалась, не тявкнет ли кто-то, считающий себя бессмертным, в ответ, и с достоинством потрусила по тротуару, не дожидаясь хозяйку. Ульяна аккуратно прикрыла тяжелую подъездную дверь, чтобы не бабахнула набатом и никого не разбудила в такую рань, поправила наушники под тонкой шапочкой, натянула теплые перчатки и припустила следом, по щиколотку утопая кроссовками в нападавшем за ночь снегу.

Каждое утро, не смотря на погоду и настроение, она бегала. Не для модного похудения, а потому что любила такие вот минуты одиночества, парк без прохожих в ранние утренние часы, проносившиеся мимо молчаливые ели в снегу, если была зима, и в каплях дождя, если лето, и это Чарино вопросительное «Ррр-а-в». Ритмичный бег и чистый воздух приводили в порядок мысли, в голове выстраивался четкий план работы на день, придумывались удачные тезисы для ежедневной статьи в ее собственный блог «Профайлер». Сегодня Ульяна решила посвятить статью «потеряшкам». На эту мысль ее натолкнули расклеенные по столбам парка шуршащие на ветру листки с объявлением «Внимание, розыск!» известного поискового отряда «ЛизаАлерт». Возле одного из них Ульяна задержалась, сбив дыхание. Сообщалось, что «потеряшка» исчезла из психоневрологической клиники два дня назад. Женщина на фото смотрела в сторону, не в объектив, у нее были опущены уголки губ, поза выражала тревогу. «Суицид возможен», — профессионально отметила про себя Ульяна и продолжила бег. Суицид возможен, суицид возможен… отбивали ноги ритм до самого дома. И потом, в душе и во время завтрака, в голове стучал этот ритм.

Она постаралась выбросить из головы навязчивую мысль. Нужно отправить отчет о вчерашнем собеседовании, работодатели из кадрового агентства торопили, но Ульяна уперлась. Спешить не хотелось, да и репутация обязывала. Агентство было известным, клиенты агентства, обычно строительные или торгующие стройматериалами компании часто обращались повторно, довольные результатами. Осечек не происходило. До последнего времени. После двух неудач, кадровики решили усилить программу опросов и пригласили профайлера — ее, Ульяну. После трех этапов собеседования с соискателем: работа с проектировщиками, работа с возражениями, работа с лицом, принимающим решения, наступала очередь Ульяны. Она была чем-то вроде детектора лжи.

Вчера соискательница на должность «Менеджер по работе со строительными объектами», молодая энергичная женщина, с неплохим опытом, с прекрасными характеристиками, перед ответом на простые вопросы «Почему вы решили сменить место работы?» и «Как складывались на прежнем месте ваши отношения с начальством?» — заметно ТОЗилась. То есть делала паузу, раздумывая, что именно сказать. ТОЗ — это такая Точка Ориентировочного Замирания перед ответом. И затем начинала ответ с фразы «Сколько можно уже говорить…» А вот это уже была эмфаза — эмоционально-экспрессивное выделение какого-либо значимого элемента в ответе. Обычно, эмфаза свидетельствует о том, что человек пытается навязать свою точку зрения как единственно правильную, продавить интонационно. То есть, возможно, что-то скрывает. В остальном, соискательница не сбивалась. Нужно написать в отчете, чтобы проверили информацию с прежнего места работы женщины более тщательно.

Загрузив интернет, Ульяна опять увидела в рассылках объявление о пропаже пациентки психоневрологической клиники и решила позвонить Вере, — та была постоянным добровольным сотрудником отряда «ЛизаАлерт», а еще они жили в соседних подъездах, дружили со школы и ходили вместе по всяким культурным тусовкам. Обеим было по тридцать лет, обе не имели бойфрендов, жили без родителей и частенько для того, чтобы «поболтать за жизнь», посещали бар недалеко от дома, где подавали отличное пиво. Только Ульяна была вегетарианкой, поэтому заказывала себе сухарики к светлому нефильтрованному, а Вера брала темное ароматное и кусочки вяленого мяса.

— Верунь, привет! Читаю объявление о розыске женщины, помощь нужна?

Прошлой весной волонтеры отряда искали молодую девушку, ушедшую из дома в никуда. Ульяна по просьбе подруги прочитала тогда все сообщения из соцсетей исчезнувшей и подсказала, что та, скорее всего, поехала в город к бывшему парню, и что возможно, захочет покончить собой. При чем, эффектно, на глазах его нынешней возлюбленной. Члены отряда тогда успели в последнюю минуту: девица с канистрой бензина в руках стояла перед подъездом дома, ожидая выхода соперницы. С тех пор Ульяну часто приглашали в отряд для консультаций, чтобы при поиске «потеряшек» проработать версию суицида.

— Привет, привет. Не знаю даже. Наверное, нет. Все ясно. Наталья эта в клинике находилась как раз из-за того, что наглоталась сонных порошков. Хорошо, что сын пораньше с работы приехал, а то бы не спасли, — Вера помолчала, — и сбежала из клиники, видимо потому, что не хочет лечиться, а хочет умереть. У полиции это основная версия. А вот лечащий врач удивлен. Говорит, не было поводов для побега. Ну, а мы как всегда — ищем. Расклейки, опросы, лес вокруг клиники прочесали.

— А видеокамеры? — Ульяна двинулась на кухню — кормить Чару. Та уверенно подвела ее к холодильнику и привычно поскребла лапой по дверце. Ульяна прижала мобильник плечом к уху, достала банку и принялась выкладывать собачьи консервы в миску.

— Да как обычно. На ж\д станции, откуда уходит электричка в Москву, камер нет. На территории клиники камеры есть, но мало. В основном, на въезде и по периметру забора, и то редко. «Слепых» зон» много. И главное, никто ничего не видел. Меня вот это всегда поражает. Человек. Среди других людей. Исчез. А никто, блин, не видел, куда, как, почему. Как Гарри Поттер в мантии-невидимке. Что за…

Тут Вера заругалась совсем не литературно, — она очень эмоционально переживала каждый случай, когда люди пропадали и не находились, хотя и по разным причинам. Ульяна отложила включенный мобильник на стол, знала, что это надолго. Ей нужно было еще кое-что спросить, но придется ждать, когда буря эмоций стихнет.

Дзык-дзык… Чара застучала лапой по вылизанной миске — требовала добавки.

— Да ладно, ты и так толстая, прекрати, — начала было Ульяна и вздрогнула от возмущенного крика из трубки мобильника, господи, она и не подумала, что Вера может услышать!

— Кто толстый? — разорялась трубка, — я толстая? А ты на себя в зеркало давно смотрела без одежды? Наверняка смотрела! Сквозь слезы!

— Верка, замолчи! Это я Чаре сказала.

— А-а-а, она да — толстая. А хватит ее кормить по три раза в день, — опять начала набирать обороты подружка.

— Да уймись уже! Лучше скажи, почему лечащий врач так уверен, что пациентка не могла сбежать? Что-то тут не совпадает.

— Ой, я тебя умоляю! — снова запыхтела Вера, — за репутацию клиники он волнуется, вот почему. Мол, лечение получала правильное, положительный эффект был… Слушай, — вдруг прервала она обличительную речь, — вот чем помоги, съезди в клинику и сделай проверку на вшивость этого врача, врет он или нет. Или что-то скрывает, или…

— Подожди, подожди. Что значит, съезди? Кто меня пустит? И разговаривать со мной этот врач не станет. Кто я такая?

— А вот это правильный вопрос. Перезвоню! — в трубке запиликал сигнал «отбоя».

Через час, когда Ульяна уже позабыла о враче и об отряде «ЛизаАлерт», раздался звонок в дверь и одновременно затрясся мобильный, переведенный в режим «не беспокоить». Чара сорвалась с дивана и с оглушительным лаем помчалась в коридор. Ульяна, предчувствуя, что такое совпадение неспроста, осторожно поднесла трубку к уху:

— Одевайся и выходи! Там на место происшествия следственная бригада едет, из отдела по поиску пропавших, тебя представят врачу как сотрудника. Полицейские не хотели, но я позвонила нашему командиру, а он договорился с полицейским начальством. За это мы все сведения, которые отрядом нароем, передадим отделу. Ну? — Вера ожидала похвалы.

— Ты больная? А если бы я сейчас в ванной грелась? Они приехали уже. Под дверью стоят!

— Распаренный мозг становится рыхлым и лучше впитывает информацию, — выдала Вера и отбилась.

Через секунду перезвонила и предупредила:

— Там у них главный — Петечка, капитан, так вот, он — мой, поняла? Я на него давно зуб точу. Еще с прошлого поиска.

***

— А я тебе говорю, этого не может быть! — горячилась Ульяна. — Да, тетка, была чем-то подавлена. Да, измученная какая-то на всех видео, но точно не суицидница. Врач с ней беседовал каждый день в течение последней недели и видео записывал. Я все беседы просмотрела. И полностью с ним согласна — не хотела она себя жизни лишать! Ну, бывает. Обстоятельства сложились кошмарно, и все, терпеть нет сил! А потом человек одумается и забудет. Ей и гулять разрешили по парку больницы, потому что она не была опасна, ни для себя, ни для других!

— Ага! Он ей разрешение подписал, а она раз и смылась! Типа, чихала я на ваше лечение! Лежит где-нибудь под кустом, отмучилась, а мы ищи!

Бригада возвращалась с места происшествия, капитан Петечка и Ульяна сидели рядом и орали друг на друга, пока остальные занимались своими делами.

— Ты говорил, у нее сын-наркоман со стажем? Это он ее нашел? — постепенно остывая, поинтересовалась Ульяна.

— Два. Два у нее сына. Наркоман — это младший. Не то чтобы со стажем, а все. Конченный. Нашел ее старший. Он и заявление сегодня с утра подавал на поиск. Злой был, ужас. И все критиковал, и все ругался. Такой чистенький офисный планктон. Адвокат, кажется. Галстук, костюм, ботинки. В общем, фу, противный. Не люблю таких.

— Конечно, трудно быть приятным, он же мать спас и думал, что все теперь будет хорошо. Если бы твоя мать с таким диагнозом сбежала из клиники, ты бы тоже был злым.

— Это да, — вздохнул Петечка и неожиданно гаркнул, — ребята, вон Макдональдс! Заедем? Жрать охота!

Машина лихо повернула и подъехала к столбику с динамиком и меню. Петечка высунулся в окно и, слушая пожелания команды, сделал заказ, потом спохватился и уставился на Ульяну.

— А ты что молчишь? Денег если нет, я займу.

— Мне капучино большой. Без сахара.

— Нам еще капучино, — важно сообщил капитан в динамик.

— Капучино. Все? — послышался оттуда искаженный женский голос.

— И… что еще?

— Ничего, только кофе.

— А, точно. Верка же предупреждала, что ты эта… вегетарианка… — Петечка произнес слово как-то протяжно и насмешливо, а в салоне после этих слов наступила оскорбительная тишина. Звонок мобильного раздался очень кстати.

— М-м-м? — откусив чизбургер, промычал капитан. Лицо его изменилось с довольного на деловое, а потом на скорбно-унылое. — Да, понял, выезжаем.

— Вот и конец спору. Нашли «потеряшку». Повесилась она. У себя на даче, в сарае. Так что… В общем, мясо надо есть, от него соображаешь лучше, — неожиданно закончил он, и в салоне радостно заржали.

Ульяна побледнела. Понятно же, что смеялись над ней, потому что она, какой-то непонятный для полицейских служак «профайлер», оказалась неправа, а свой в доску капитан прав.

— Можно, я поеду с вами? — стиснув до ломоты зубы, спокойно спросила она капитана.

— Ты поедешь с нами, потому что дача Ольховских по пути в Москву. Не высаживать же тебя, — отмахнулся Петечка.

Ульяна вздохнула. Гипертимный психотип. Шумный, бесцеремонный, жизнерадостный. Такой подойдет Вере. Надо только предупредить ее, чтобы была внимательней, потому что часто гипертимы неразборчивы в контактах, непостоянны в привязанностях, и, увы, влюбчивы. Она вгляделась в темноту за окном. В просветах между ровными стволами обсыпанных снегом сосен то тут, то там стали появляться плохо освещенные силуэты небольших домиков. Вот и дачный поселок.

— Приехали! — подтвердил водитель, притормаживая у невысокого чуть покосившегося забора.

В сарай Ульяну не пустили. Да и что она могла там увидеть? Застывшее почерневшее лицо? Скрюченные руки и ноги?

Двое полицейских вынесли на носилках прикрытое тело, и Ульяна сильно, всем телом, вздрогнула. Вспомнила, как четырнадцать лет назад из квартиры также уносили мать. Только та вскрыла себе вены. Сын этой Натальи вернулся с работы и успел ее спасти. Хоть и ненадолго. А она, Ульяна, тогда задержалась после школы с подружками. И спасти не успела. Зато точно помнила мамины мимику, жесты, слова в последние перед смертью дни. Вспоминала и запоминала. Именно тогда она твердо решила, что будет психологом. Будет лечить душу тем, кто отчаялся. Не могла Ульяна ошибиться! Не похожа была Наталья на самоубийцу.

— Петя! — бросилась Ульяна к вышедшему покурить капитану, — выслушай меня… Ну, не может быть, чтобы…

— Не может, не может, — с досадой ругнулся капитан. — Подозрительно там все. Чисто, словно кто-то прибирал за собой. А дачу с осени никто не посещал. Странные царапины на ноге у погибшей. Должны быть сверху вниз, когда тело падает в петле, а они снизу вверх, будто ее поднимали вверх и зацепили за гвоздь, что из стула торчит. Я сказал эксперту, пусть странгуляционную борозду тщательно осмотрит, потом, в лаборатории. Что за день такой? — с досадой сплюнул он в снег. — Вторник же, не понедельник.

— Петь, а мы в пятницу собираемся с Верой пивка попить, в баре, рядом с моим домом. Приходи? Вера будет рада, — нечестно подставила подругу Ульяна, но ей очень хотелось узнать продолжение этой истории.

— Ты такой молодец, — польстила она, наверняка зная, что гипертимы нуждаются в постоянном одобрении, — я тебя со своей собакой познакомлю. Вера говорила, ты собак любишь?

— Что за порода? — капитан расслабился. Боялся, что эта странная девушка-как-ее-там-профайлер, которая почему-то твердо знала, что пропавшая не может быть самоубийцей, начнет над ним насмехаться.

— Питбуль, она прикольная. Договорились? На пятницу?

— Ну, раз вы с Верой приглашаете… Договорились.

***

— Правда прикольная! — смеялся Петечка и уже в который раз растягивал Чаре пасть, а она послушно, по команде «Голос», выдавала: «Бля-бля-бля»…

— Ей бы в полиции работать, — ржал капитан. — Команды выполняет усердно, на начальство ругается грамотно.

— Все, мы готовы! — Вера крутанулась перед зеркальной дверью шкафа-купе в прихожей и надела на кудри норковую шапочку — на улице было холодно. Декабрьский морозец сковал лужи, которые расползлись по тротуарам некрасивыми грязными кляксами. Всю неделю светило солнце, словно напоминало о себе перед зимним противостоянием, и выпавший в выходные снег благополучно растаял. А сегодня потепление закончилось. Утром на пробежке Ульяна пару раз поскользнулась, и сейчас, вспомнив об этом, поменяла стильные сапожки на зимние теплые ботинки с толстой рифленой подошвой.

В баре официант провел троицу к заказанному заранее столику. В пятницу вечером здесь было не протолкнуться. Сюда стекались из многочисленных офисов менеджеры, адвокаты, риэлторы, в общем, те, кого Петечка называл обидным словосочетанием «офисный планктон».

— Ну, что, начнем выходные? — Петя поднял кружку, прикрыл глаза и шумно отхлебнул пива.

— А у тебя будут выходные? Ты уже с убийством разобрался, что ли? — почти натурально удивилась Ульяна.

— Что? Не терпится? Так и знал, что весь вечер меня пытать будешь. Да все я расскажу. Но сначала — пиво.

Долгие пятнадцать минут Петя болтал о чем угодно: о погоде, которая вовсе не зимняя, о Чаре, с которой подружился и которой, по его мнению не хватает твердой мужской воли, вот и делает, что хочет, а еще вовсю кокетничал с Верой. Ульяна терпела, вставляла ничего не значащие реплики и наконец, дождалась.

— В общем, картина такая, — важно начал Петечка, отставив пустую кружку. — Мы допросили старшего сына, соседку по лестничной площадке и подругу погибшей. Соседка слышала, как за два дня до первого покушения Наталья ругалась с парнем из соседнего подъезда. Есть такой там, наркотой приторговывает. И соседка эта, тетя Паша, утверждает, Наталья угрожала парню, что если тот не прекратит снабжать ее Павлика — это младший — наркотой, то она напишет заявление в полицию. Старший сын, Валера, сообщил, что мать в последнее время была очень подавленной и однажды обмолвилась, что скорее всего ей придется уйти с работы. Работает она всю жизнь бухгалтером в банке. И нынешний начальник отдела заставляет ее проводить левые платежи. Но самое интересное рассказала подруга.

Тут Петечка усмехнулся как-то ядовито и посмотрел по очереди сначала на Ульяну потом на Веру.

— Подруги — это самый верный способ добыть информацию. Так вот, девушки. Там прямо Санта Барбара, а не рассказ. Когда-то давно Наталья вышла замуж за прекрасного человека, достаточно обеспеченного. Но у пары не было детей. Тогда они решили усыновить мальчика.

Петечка торжествующе поднял палец вверх.

— Кто это, как вы думаете?

— Валера, это понятно, раз он старший, — переглянулись Ульяна с Верой.

— Именно. То есть он Наталье не родной сын. А дальше еще интереснее. Через два года Наталья рожает. Вот это ее родной сын. Павлик. А еще через несколько лет выясняется, совершенно случайно, что Павлик этот вовсе не от мужа.

— Как?! — чуть не подавилась Вера, а Ульяна нетерпеливо пнула ее тяжелым ботинком под столом, мол, не перебивай!

— Чем-то заболел сынок, стали сдавать анализы, ну и… В общем, муж из семьи ушел. Алименты платил исправно. Со старшим сыном продолжал общаться, помог ему выучиться на юриста, даже пристроил в перспективное местечко, а младшего игнорировал. Наталья наоборот, младшего сына обожала, тряслась над ним, ну и избаловала. Наркотики тот потреблять начал, я так понимаю, еще в школе.

— А старший знает, что приемный?

— Думаю, когда скандал разразился, он все узнал. А может и нет. Сильно он убивался, когда мы рассказали ему про дачу. Кстати, тоже не верил в самоубийство. Еще когда заявление писал, все в меня ручкой тыкал, требовал, чтобы я доктора арестовал. За халатность.

— А что-то известно про родного отца Павлика?

— Людмила, это подруга Натальи, говорит, что Наталья очень хотела своего ребенка, а не приемного. И был у них давно в банке один финансовый гений, очень он ее добивался. Потом уехал. А она родила. Где сейчас этот финансист, Людмила не знает.

— А начальник Натальи? Вы его алиби проверили? Если он выводит деньги, да еще за спиной собственников, это — мотив.

— Мотив сильный, да. Только у него алиби. Та-да-дам! Он весь день провел со своей любовницей. А кто его любовница?

Петечка с хитрецой поглядел на подруг.

— Людмила, кто же еще! — злобно выплюнула Ульяна.

Петечка посмотрел на девушку с изумлением.

— Точно. Ну ты крутая! Теперь дальше. Первое покушение было дома. Подруги могли пить чай, а Людмила могла подсыпать Наталье снотворное. Второе покушение уже мог организовать шеф. Не сам, конечно, а кого-то нанял.

— А алиби Людмилы на тот день подтверждает шеф, а шефу на второе покушение алиби подтверждает Людмила. Хорошо устроились! — Ульяна яростно почесала короткий ежик темных жестких волос.

— Не, ну так неинтересно. Сама тогда дальше рассказывай, — надулся Петечка.

— Ой, да что тут рассказывать. Ты все проверил, Людмила была на работе, ее видели минимум трое.

— Четверо. А кого-то другого Наталья бы в дом не пустила. И чаи с ним не распивала бы. А мотив, да, очень серьезный. Был. Мы в ОБЭП сообщили. Пусть с этой парочкой разберутся.

— Так кто убийца-то? Ты же сказал, дело закрыто, у тебя выходной?

— Ну, не закрыто пока. Но подозреваемый есть.

— Только не говори, что это младший сын-наркоман!

— Это именно младший сын-наркоман. И не сверлите меня своими глазищами, подружки. Он мог с мамкой чаю попить? Мог! У него долг был очень большой за наркоту у этого парня, из соседнего подъезда. А сейчас долг погашен. И главное. На его имя был заказан каршеринговый автомобиль. И маршрут какой? Правильно, в клинику и обратно до Москвы. Именно на дату пропажи матери. То есть, он мог быть с погибшей и в первом случае, и во втором. Как-то так.

— А камеры в автомобиле? Там же камеры установлены?

— Только в дорогих авто, а сейчас еще и в новых «делимобилях» устанавливают. Как вы догадываетесь, наш автомобиль был не дорогой и не новый.

— Так его поймали? Допросили? — Вера схватила угрюмо молчавшую Ульяну за руку.

— Ищут. Он же не дурак. Самоубийство бы так не расследовали. Сбежал, гаденыш.

— Подожди, Петя. Очень похоже, что парня подставляют. Его же мать так любила. Ну, не может быть, чтобы из-за денег, из-за наркоты… А что старший брат сказал?

— Сказал, то же, что и ты. Брата подставили, а мы не хотим ничего расследовать, потому что козлы.

— Можно его понять. За десять дней лишиться и матери, и брата. Петя… Жалко братьев… Может, все-таки еще поискать? — теперь Ульяна схватила Веру за руку, и они вдвоем с надеждой уставились на капитана. Вера жгучими карими глазами, а Ульяна бледно-голубыми, тревожными.

— Да нету больше никого! Наркодилер что ли? Убить на даче мог, а в первом случае Наталья бы его даже на порог не пустила. И не забывайте про автомобиль, заказанный на Павла, который увез Наталью из клиники. Я вообще думаю, что старший младшего прячет. Приказал установить за ним наблюдение. Ничего, поймаем гаденыша.

***

Ульяна приоткрыла один глаз и не увидела ничего, кроме нескольких полосок света, пробивающихся сквозь темноту откуда-то сверху. Она осторожно приподняла голову, чтобы оглядеться и замычала от нестерпимой боли в виске. Ульяна переждала приступ и попыталась пошевелить руками… ногами… Не смогла. Хотела закричать, но снова только замычала. Потому что язык… Язык упирался во что-то плотное, с привкусом бензина. А еще она страшно замерзла. Из глаза вытекла слезинка. Что вообще происходит? Память возвращалась медленно, рывками.

Суббота. Утро. Утром забежала Вера, попить чайку. Они вспомнили вчерашний поход в бар, Петечкин рассказ о поиске преступника, и чуть не поссорились, потому что Вера защищала своего капитана, а Ульяна была уверена, что убийца вовсе не сын Натальи. Когда Вера ушла, Ульяна села за стол, достала чистые листы и принялась рисовать схему из геометрических фигур: кружков, квадратов и треугольников. Внутрь кружков она вписывала имена подозреваемых, в квадратики вносила алиби, в треугольниках располагались мотивы. Целый час Ульяна соединяла стрелками фигуры и наконец, отбросила ручку. Главный подозреваемый у нее выходил один и тот же — шеф погибшей. То, что подруга Людмила оказалась его любовницей, только усиливало подозрения. Не хватало информации. В первом случае никто не заподозрил покушения, решили, что Наталья сама наглоталась сонных порошков, значит, квартиру не обследовали. А вдруг там оставались какие-нибудь улики? Запах Людмилиных духов? Носовой платок, которым она вытирала руки после того, что сделала? А обвинят во всем несчастного наркомана. И в тюрьме он, конечно, умрет. А Валера останется окончательно один. Валера! Вот у кого можно спросить про подробности. Это же он мать нашел! А еще нужно предупредить, что за ним следят. Чтобы был осторожен и не привел полицию к брату.

…Ульяна уперлась ногой в носке (а где ботинки?) в стену, резко выдохнула и повернулась на бок. Так стало еще хуже. Глаз, который видел, оказался внизу, а другой, заплывший от удара, так и не открылся. Теперь вокруг была только темнота.

Суббота. Через час. Через час Ульяна припарковала машину на крошечной стоянке в одном из переулков центра Москвы. Прошла с десяток метров и решительно открыла дверь солидной нотариальной конторы. Представилась, наврала, что ей назначена встреча с помощником нотариуса Петруничевым Валерием (адрес и контакты Ульяне слила Вера, а ей, естественно, капитан) и уставилась честными голубыми глазами на секретаршу, пока та пыталась найти в расписании ее фамилию. Не нашла, попросила подождать и указала на кресло в коридоре. Когда Валера вышел, Ульяна смешалась. Она представляла его другим: высоким, широкоплечим, этаким Робин Гудом, который спас мать (ненадолго, ну и что же!) и теперь спасает брата. А стоял перед ней щуплый молодой человек чуть выше среднего роста. Никаких татуировок и проколотых ушей-ноздрей. Рыжеватые вьющиеся у висков волосы. Чистое лицо. Острый нос. Маленькие серые глазки из-под светлых бровей. Тонкий рот. Обаятельная улыбка. Холодный оценивающий взгляд. Одетый не очень дорого, но в известные бренды. Как там Петя говорил? Галстук-костюм-ботинки? Вот часы дорогие, фирменные. Возможный психотип — параноял, отметила Ульяна и сразу приступила к делу. У таких психотипов обычно время-деньги.

— Мне нужно с вами поговорить. Это касается вашего брата. Не здесь.

Валерий изумленно взглянул, кивнул и обратился к секретарше:

— Мне необходимо отъехать, возможно, меня сегодня уже не будет.

— Хорошо, я отмечу, — секретарша черканула что-то коротко в своем блокноте и добавила, — шеф просил подготовить ко вторнику отчет по делу Ольховской.

— У меня все готово, остались мелочи. Во вторник отчет будет.

Валера накинул пальто, придержал дверь перед Ульяной и предложил:

— Поговорим в моей машине? На улице холодно.

…Холодно. И сыро. И что-то пульсирует в голове. Нужно подняться. Ульяна изогнулась, преодолевая ломоту во всем теле, попыталась привстать, но вместо этого опять упала на спину. И завыла от бессилия. Как, как она не поняла тогда, что брат все-таки может быть убийцей? Так глупо попала в ловушку…

В машине торопясь, глотая слова, Ульяна сообщила о своих подозрениях Валерию, спросила, действительно ли тот прячет брата? И где? Это может быть опасно!

— На даче, а почему опасно? Полицейские после маминой смерти вряд ли будут там искать, — Валерий удивился.

— На даче?

Что-то толкнуло в грудь, какое-то воспоминание, как тогда Петя сказал? «Дача Ольховских по дороге в Москву», вот как. Так Наталья получается — Ольховская?

— Валера… — в голове Ульяны начала выстраиваться совершенно простая схема убийства, в которую укладывались все улики, — а почему ты — Петруничев, а твоя мама — Ольховская?

— Потому что я взял фамилию отца, когда получал паспорт.

— А что за дело, о котором тебе напомнила секретарша?

— Дело о наследстве. Папочка Павлика неожиданно нарисовался. От рака умер. А ты не знала, да? Никто не знал. Там такие деньги… — Валерий мечтательно прикрыл глаза, потом зло прищурился. — А завещал все ей, этой патаскухе. Всю жизнь ее любил. Так и не женился.

— Ты поэтому убил мать?

— Какая она мне мать? — Валерий с ненавистью усмехнулся, и ответил на невысказанный Ульяной вопрос. — Да, я знаю, из-за чего родители развелись. Слышал скандал. И про себя все узнал тогда же. Меня из дома малютки взяли. Потому что отец не мог иметь детей. Я после того, как это услышал, все старался показать, что достоин, помогал ей. Одной-то двоих тяжело поднимать. И что? Ей этот слизняк, этот наркоман, дороже всех был. Вот его она любила. А меня терпела.

— А зачем же убивать?

— А затем, что мать все бы спустила на своего ненаглядного родного сыночка-урода. Я хотел так все устроить, будто она из-за наркомана этого руки на себя наложила. Потом бы оформил опекунство над недееспособным братом, и все деньги — мои. Первый раз, правда, не получилось, не хватило дозы, она стала приходить в себя, и пришлось вызывать скорую. Потом я с Пашкиного телефона машину заказал, приехал в клинику, и ее вызвал, смс послал. Мать думала, Павлик за ней заехал, так обрадовалась, дура. Брызнул ей в лицо из баллончика. Там газ такой, усыпляющий. Ну, дальше ты все знаешь.

— И где твой недееспособный брат? Тоже убил?

— Я ему денег подкинул, он с долгом рассчитался, и осталось еще. Наверное, в притоне оттягивается.

— А что, там большие деньги? — Ульяна потихоньку нащупывала ручку двери и отодвигалась, понимала, что такие откровения неспроста, но выпрыгнуть из машины не успела.

— Огромные. Я буду баснословно богат. И ты этому не помешаешь.

Голова дернулась от удара. И стало темно.

— Вот она!

Дверь сарая со скрипом распахнулась, и полицейский из Петиного отдела радостно закричал:

— Живая! Мужики, сюда!

Петечка бережно нес девушку к служебному фургону и все ругался, ругался, не останавливаясь, но негромко, потому что несерьезно.

— Хорошо, что слежку установили за юристом этим. Двигались за вами от самой Москвы. Как в поселок въехали, отстали, чтобы не светиться. Чуть не опоздали. Думали, ты с ним заодно, что ли? Думали, ты ему все рассказала, про слежку-то. А потом ботинки твои увидели на земле. Поняли, что он тебя тащил…

Тут Петечка замолчал, скрипнув зубами. Усадил аккуратно Ульяну на просторное сиденье, аккуратно разрезал перочинным ножом скотч на запястьях и щиколотках и поднес к ее лицу круглое довольно большое зеркало.

— Ты посмотри на себя и запомни, к чему приводит такая самодеятельность. И это, считай, повезло. Запомни, поняла?

Из зеркала на Ульяну смотрело странно перекошенное, разукрашенное фиолетовым и черным, с одним заплывшим глазом, абсолютно счастливое лицо.

Трубка вторая

Юлия Асланова.

Лучшие помощники полицейского

— Уведите подозреваемую, — устало сказал я. Когда Кольцова скрылась за дверью, я без сил рухнул на стул. Как все нескладно прошло! Она сразу поняла, что я стажер, поэтому наглела, издевалась, меняла показания, даже прошлась по кабинету, и главное, так ничего толком и не рассказала. И при обыске ничего не нашли. На месте не обыскали — женщин не было. А пока довезли, она, точно, сбросила где-нибудь улики. Ищи теперь.

Я в отчаянии стукнул кулаком по столу — тот отозвался недовольным скрипом. Стол был старым, как и стул, и шкаф, и почти все в этом кабинете. Геннадий Михайлович, следователь, у которого я стажировался, провел здесь тридцать лет, ничего не меняя. Вот только картину разрешил мне повесить на стену — и то потому, что там трещина по стене пошла. Картину мне эта Кольцова тоже высмеяла, все тыкала пальцем в раму, да в поля лаванды. «Васильки любишь, Василий?»

Я аж заерзал на стуле от воспоминаний, потом встал. На сегодня все, завтра займусь поисками улики. Там ключ специальный от сейфа, не найдем — отпускать придется Кольцову. А ведь это мое первое серьезное дело.

Я взял куртку и вышел в коридор.

По дороге домой мне все казалось, что вот-вот придет озарение. Не зря же я лучший на потоке и стажируюсь с опытным следователем. Решил даже пройтись лишний километр до дома, но озарению, видимо, этого было мало. А на большее меня уже не хватило.

— Здравствуйте, дядя Вася, — восьмилетний Костя помахал мне рукой, увидев, как я поднимаюсь по лестнице. Костя жил этажом ниже и по-всякому привлекал мое «полицейское» внимание. В этот раз в руке он держал аппарат, похожий на клюшку, но пошире на конце, и все время выставлял его перед собой, чтобы я заметил.

— Здравствуй, Костя, — важно ответил я. Хотя из-за подъема по лестнице получилось что-то типа «Здрав-х-ствуй, Костя». — Это у тебя что?

— Металлоискатель, — охотно объяснил он. — Самый дорогой, папа купил. Мы же на море едем, буду искать там драгоценности, вдруг кто потерял. А пока тренируюсь здесь — уже три монеты нашел. И ключи у бабушки в сумке.

— Крут… здорово, — важно одобрил я, сам в это время думая о своем. — Ладно, продолжай поиски.

— Ага. До свиданья.

Костя меня немного боялся. Ничего, пусть боится, вежливее будет.

Едва я зашел в квартиру, как позвонила мама.

— Вася! Вася, ты чего молчишь? — мамин голос ворвался в мои мысли вместе с гудками автомобилей и чьими-то криками.

— Я не молчу, просто не успел еще ответить, — вздохнул я. Есть такая функция у книжных аудио приложений, позволяющая слушать на скорости в несколько раз выше обычной. Иногда мне кажется, что у мамы эта встроенная функция изначально стоит на *2. Я за ней не успеваю.

— А, ну извини. Что-то у тебя голос уставший, неприятности на работе? А? Плохо слышно. Потом расскажешь. Я хотела попросить — к деду заедь, он просил. Что-то там лоб топ какой-то, не поняла. Разберись, ладно? Все, целую.

Даже попрощаться не успел.

— Так, если я завтра встану в шесть, то успею к деду, а потом уже в участок, — забормотал я, подсчитывая, сколько времени уйдет, чтобы махнуть в Подмосковье и обратно. Дед жил около Домодедово, в домике с огородом, куда я в детстве с удовольствием приезжал на выходные. Костры, грядки, яблоня с тарзанкой, дед — всегда с интересными историями из своего прошлого.

Я улыбнулся, но сразу же нахмурился. Давно я у него не был. Вот как стал стажером, да как ненормированная работа навалилась, так и не был. Нехорошо.

Вечер прошел нервно. Все лезли мысли про улику и про то, что это первое дело. Кольцову вспоминал‒ неприятная все-таки девица, и точно связана с ограблением. Потерпевший, правда, все не мог решить, видел он ее или нет. Так напился в баре на новогодней вечеринке, что не помнит ничего. Хотя напился-то напился, а сообразил, что ключ от сейфа пропал, да еще охрану позвал и перекрыл все входы-выходы. Как его там, Огребин Евгений Петрович. И главное, не можем мы этот сейф опечатать и даже наблюдение в офисе установить — если партнеры европейские узнают про расследование, то все отношения с ним прекратят. Интересно, почему? Видно, не все там чисто у Огребина. Блин, ну и фамилия.

«Ладно, его дела — не мое дело. Мне нужно ключ найти и подозреваемого», — с этой неспокойной мыслью меня утянуло в сон.

Утром я проспал немного, даже позавтракать толком не успел. Кинул пакетик чая в чашку, достал из холодильника батон и твердый сыр. Да-а, залежался старина Пошехонский. Запивая чаем зубодробительный бутерброд, я глянул в окно — конец декабря, Новый год на носу, а вместо снега грязь. Опять ботинки промокнут, хоть сапоги резиновые покупай. Но это в центре, а за городом, наверняка, сугробы лежат.

До Павелецкой мне 10 минут пешком, а там минут 40 на электричке, и еще 10 на автобусе. Домодедовский район. Шагая по узким улочкам между заснеженных домов, я все удивлялся, как же давно здесь не был.

— Вась, ты? Здравствуй, — тетя Маша с внучкой гуляет. В такую-то рань. Постарела немножко, и взгляд усталый.

— О, Васек, давно не виделись, — друг мой и товарищ Миша топчется на остановке. Уже облысел и под глазами мешки. Пьет, похоже. Да, насмотрелся я на таких. А ведь каждое лето отправлялись с ним в путешествия по двору, мечтали о приключениях.

Я всех тут знал. А все знали меня — из-за деда. Которого не знать было просто невозможно, ведь он пробыл участковым в этом районе почти 40 лет.

Сквозь забор на меня глядел серый дом, укутанный снегом. Калитка чуть скрипнула, когда я заходил, но в окошке сразу дернулась занавеска.

— Ты чего калитку не смазываешь, — громко спросил я, направляясь к двери дома. — Дешевая сигнализация?

Дед открыл дверь. Он стоял на пороге в теплом свитере и вельветовых брюках и улыбался. Был он невысоким и худым, даже немножко высохшим как будто. Морщинистое лицо, коротко подстриженные седые волосы, светлые брови, из-под которых внимательно смотрели голубые прозрачные глаза.

— А то, — он крепко меня обнял. Руки жилистые и крепкие. Я в который раз удивился, откуда в нем столько силы. Всегда было.

А дед уже доставал тапочки, вешал сырую куртку на крючок и тянул меня в комнату.

В детстве я очень любил эту комнату. Огромные деревянные шкафы, заставленные книгами, статуэтками, сувенирами и бабушкиными куклами, которых она собирала всю жизнь. Была особая полка дедушкиных наград и улик, связанных с интересными делами. На полу лежал ковер с толстым ворсом — красно-черный, в котором утопали ноги. На нем было так классно лежать в детстве, глядя вверх, на переливающиеся подвески огромной люстры.

Сейчас на дедушкиной полке прибавилось несколько вещей — золотой кубок, детский магнитный конструктор — старый, но не мой, у меня такого не было; перочинный ножик с красивой резной ручкой. А на столе около окна стоял… новенький серебристый лэптоп.

— Ух ты! — я с удивлением уставился на него, потом на деда. — Это у тебя откуда такой?

— Сходил да купил, — коротко ответил он. — Мне его настроить теперь нужно.

— А зачем? — поинтересовался я. Дед посмотрел на меня, как на слабоумного.

— Ты по работе пользуешься компьютером? — спросил он.

— Конечно. У нас же базы все там и..

— А дома есть?

— Есть.

— Вот и мне надо, — пояснил он. И добавил: — У нас открыли курсы компьютерной грамотности для пожилых. Я немного-то разбираюсь, у нас базы тоже были. Но сейчас столько преступлений компьютерных и информации, что хочется быть в курсе. Актуальность!

— Да ты ж на пенсии, — не сдержался я. — Телевизор у тебя, огород.

Дед поморщился.

— Василий, для тебя пенсия — это кверху задом на грядках, сериалы и новости. А, ну еще родные изредка заедут.

На «изредка» он сделал акцент. Мне стало стыдно.

— Не, ну что ты, — начал оправдываться я. — Просто зачем тебе быть в курсе киберпреступлений? Я тоже много не знаю, да даже в наших программах. Пользуюсь теми базами, что нужны, а в другие и не лезу. Мне зачем это? Обновления там всякие, новинки в разных сферах. Жизни не хватит за всем следить.

Дед посмотрел на меня и пошел ставить чайник. Заварив черный чай с сушеной мятой и листьями смородины, он усадил меня за стол.

— Я тебе сейчас историю расскажу. Поймешь, что все в этом мире может быть связано, и чем больше знаешь, тем..

— Хуже спишь, — проворчал я.

— … крепче стоишь на ногах, — поправил он.

Дед закинул в рот кусочек сахара, запил его чаем и посасывая, начал рассказывать.

— Это было лет 20 назад. Ну да, я как раз на пенсию собирался, оставалось пару лет. Так вот перед самым новым годом поступила жалоба. Даже не жалоба, а так, просьба от одной старушки нашей. Она жила на окраине, ну ты знаешь, где автобус поворачивает к магазину. Тишь да гладь, за окнами лес. Дом хороший ей дети отстроили, приезжали, навещали. И вот числа 25-го декабря решили отметить Новый год. В сам-то праздник у всех дела, а так вроде можно собраться накануне. Приехали трое ее детей, да их дети, да тоже с детьми. В общем, человек 15.

— Сколько? — Я и забыл, что бывают такие большие семейные посиделки. А ведь в детстве мы тоже собирались — поменьше, конечно. Но человек 8—9 набиралось.

— Да, 15. И вот отпраздновали хорошо, дети в комнате играли, взрослые беседовали за столом, шампанское, чай. До вечера праздновали. А утром она полезла в свой шкаф стенной за деньгами — у нее интересный встроенный модуль в центре шкафа…

— А денег нет, — догадливо закончил я.

— А неизвестно, есть или нет. Потому что ключ, который все время торчал из замочной скважины, пропал.

Тут я не понял.

— Как это все время торчал?

— Она его не вытаскивала никогда, потому что боялась потерять. Обычный железный ключик. — сказал дед. — Это она нам так все это объяснила на следующий день. Когда мы пришли по вызову. Плачет, бедная, боится, что это кто-то из правнуков или внуков, не дай Бог. Говорит, что у нее в шкафу медали мужа да фотографии старые, а денег-то совсем немного. В общем, хочет, чтобы все тихо-мирно было, ну ты понимаешь.

Дед посмотрел на меня вопросительно. Я понимал. Я таких родителей, которые своих детей выгораживают, насмотрелся. Вы нам серьги с бриллиантами найдите, но, если это сынок наш, мы заявление писать не будем. И допрашивайте его аккуратно, он натура творческая.

— Ясно, — сурово кивнул я. — И кто ключ стянул?

— Ты погоди, не торопись, — дед уселся поудобнее и налил еще чаю. — Так вот. Я, конечно, родственников опросил, и картина получилась такая: все сидели за столом в гостиной, в комнате со шкафом играли правнуки — два мальчика 4-х и 5-ти лет и трехлетняя девочка. К детям выходили их мамы по очереди, дед и еще отец мальчиков. Причем, отец был последним, и говорит, что ключ был. Один из правнуков бегал с игрушкой на вытянутой вверх руке и случайно зацепился игрушкой за ключ — отец даже слышал стук. После этого все уже скоро стали собираться, и больше в комнату никто не заходил.

— Странно. Может, пацаны взяли?

— Детей спрашивали, карманы обыскали, всю квартиру перевернули — нет и все.

— Ну, а соседи? — нашелся я. — Или привычный кто-то, кого она и не запомнила?

— Был, — одобрительно кивнул дед. — Да не один. Приходил сосед, который дом рядом снимает, — они в шахматы да шашки играют по вечерам. И социальный работник, приносил консервы и сгущенку.

— Какие консервы? — не понял я.

— А, ты и не помнишь, наверное. Мать твоя тоже так подрабатывала. Забираешь пищевые наборы для стариков и немощных всяких в центре, а потом разносишь. Ходишь по квартирам, раздаешь, иногда помогаешь, если просят.

— Вообще не помню, — сознался я.

— Ну она и недолго работала, я не разрешил. Опасно это, по квартирам шататься.

Дед потер пальцем глаз и продолжил.

— Ну а к старушке нашей приходил такой вот Вячеслав, социальный работник. Как сейчас его помню: среднего роста, неприметный, по документам не придерешься, и главное — по времени нестыковка, он приходил, когда она пропажу уже обнаружила. Да и в дом она его не пустила — сказала, что плохо себя чувствует. Не хотела рассказывать про происшествие.

— А шахматист когда приходил?

— Он уже поздно вечером, но она ему не открыла даже. И не рассказала ничего. Совсем распереживалась.

— Ну, если они после пропажи пришли, то не привяжешь их к воровству, — развел я руками.

Дед усмехнулся.

— К воровству нет, но я все равно стал информацию на Вячеслава этого рыть. Больно уж он скользкий был — вроде все чисто, школа-институт, работает. Но друзей нет, спросить о нем не у кого, живет один. И главное, денег достаточно. В общем, не понравился он мне. Ну я к знакомым обратился, в военное ведомство, к журналистам даже.

— И что? — по дедову лицу я понял, что финал не разочарует.

— А то. Вызвали меня на следующий же день, как я поиски свои затеял, и сказали, чтобы Вячеслава не трогал ни под каким видом. И вообще, чтобы дело закрывал и не крутился рядом.

— Ничего себе. Это еще почему? — возмутился я.

— Вот и я спросил. А мы ж собрались шкаф ломать, старушке вещи доставать. Он хитро так встроен был, что только специальными инструментами вскрыть можно. Так вот и здесь мне сказали, чтобы ни в коем случае ничего не трогал.

Дед потер ладони и глянул искоса на меня. Я сидел, затаив дыхание. Весь мой напускной профессионализм куда-то пропал — снова я мальчишка, которому дед рассказывает секретные полицейские истории.

— Ты про агента 007 смотрел кино? — вдруг неожиданно спросил он. Я заморгал.

— Ну, смотрел. Один из последних.

— Хороший фильм, столько всяких у них приборов хитрых, стрельба-пальба, шпионы.

— Это да, — немного раздраженно согласился я.

— А вот Вячеслав без приборов обходился, и считался одним из лучших, — вдруг выдал дед задумчиво. Потом посмотрел на мой приоткрывшийся рот:

— Ну да, шпион он был, Вячеслав наш. Приносил банки со сгущенкой, а документы оставлял в шкафу. А потом приходил сосед — про соседа я сам выяснил, уже втихую, — и документы забирал.

— Ничего себе! — я обалдел. Шпионы у нас в сельской местности. Неужели такое бывает. И дед мой в самом эпицентре.

Дед наслаждался моим ошалелым видом. И когда я уже хотел задать очевидный вопрос, он сказал:

— Нет, не бросил расследование. Убедил дать мне несколько дней на раскрытие дела. Важно же было сохранить точку, а для этого нужен был ключ. И новых людей пускать нельзя было — сосед сразу заметит, что посторонние ходят. Так что, убедил я начальство, что нужен и справлюсь. Вячеслава с соседом можно было несколько дней к старушке не пускать под предлогом ее болезни — она и сама рада была, не хотела, чтобы соседи узнали про воровство. Все думала, что это кто-то из детей или внуков.

— А это не они? — я уже не сдерживал любопытства. Дед покачал головой.

— Нет. И я болван такой, даже не понял. Приходил к ним по нескольку раз, вопросы задавал, уточнял.

Дед сокрушенно покачал головой. Потом встал и взял с полки магнитный конструктор. Он достал его из коробки и принялся складывать.

Я смотрел, как из квадратиков получается куб, с двух сторон к нему крепятся крылья и хвост.

— Похож? — спросил дед, пронеся перед моим носом нечто, отдаленно напоминавшее летную машину.

— Ну, так, — ответил я, не понимая, почему дед отвлекся. Может, так и не смог найти вора, а теперь хочет перевести тему разговора. — Так, кто ключ-то взял?

— Так вот, он и взял, — дед достал из кармана скрепку и легко зажав ее между пальцами, поднес к самолету. Раздалось негромкое «Клац» и скрепка прилипла к крылу.

Я обалдело смотрел на самолет, представляя себе маленькую руку, которая проносит его мимо торчащего ключа, легко вытягивая его из замочной скважины. И самолет летит дальше.

— 20 лет назад никто еще ничего не знал про магнитные конструкторы. Этот был одним из первых, которые появились. Хорошо, мать мальчика игрушки разбирала и нашла примагниченный к детали ключ, а потом позвонила мне. Я бы так до сих пор и подозревал их всех. В общем, интересоваться надо новинками, Василий. Новинки и дети — первая помощь полицейского.

— А дети-то почему? — удивился я.

— Потому что внимательные и всегда очень хотят помочь. А это дорогого стоит.

Дед встал, разобрал самолет, сложил конструктор на место и подошел к столу.

— Ну что, настроишь лэптоп?

Я молча кивнул. Пока возился с лэптопом, рассказал деду про дело. предложил пару идей, но в целом, тоже не смог сходу придумать решение.

За час я настроил лэптоп и подтянул провода. Уложил вдоль стены, но они все равно топорщились и лезли под ноги.

— Сейчас, — я пошел в прихожую. У меня в куртке с собой всегда наборчик маленький: отвертка, проволока и три гвоздика. Друг школьный подарил, давно еще. Коробочка удобная — как спичечный коробок, небольшая, в кармане удобно помещается.

Но в этот раз, сколько я ни рылся, в кармане ничего не нашел.

— Выронил, что ли, — я попытался вспомнить, когда видел коробок в последний раз. Но вспомнить не смог. Можно порыться у деда в сарае, но на это уйдет время, а мне уже ехать пора было.

— Дед, я к тебе завтра зайду и провода прикручу, а пока осторожно ходи. Не споткнись.

— Спасибо, Василий, помог, — отозвался дед. Он уже сидел в кресле и дремал. Я подошел, обнял его и тихо направился к двери. Взял почти уже сухую куртку, еще раз вспомнил историю. «Новинками интересоваться», — улыбнулся я, вспомнив дедовы слова.

Улыбнулся и прищурился. А ведь и правда, одна новинка мне вполне может помочь. И один ребенок тоже.

— Здравствуйте, Марина Юрьевна, а Костя дома? — я уже переоделся и по пути на работу заскочил к соседке. Костина мама посмотрела на меня удивленно.

— Дома. Каникулы у него. Заходи.

— Не могу, тороплюсь. Мне Костя по важному делу нужен, позовете? — я сделал было служебное серьезное лицо. Потом велел себе не выпендриваться.

— Конечно, — она ушла вглубь квартиры, и я услышал: — Костя! К тебе полиция, ты чего натворил?

— Ничего, — пискнул откуда-то Костя, а потом появился в дверях. Увидев меня, он заулыбался.

— Здрасстье, — сказал он.

— Здравствуй, — я сразу приступил к делу. — Костя, мне нужен ты и твой металлоискатель. Я одну вещь потерял, не могу найти.

Костины глаза засияли, он метнулся по коридору, исчез в комнате, но почти сразу же выбежал назад, неся в руке металлоискатель. Натянул сапоги, взял куртку и шапку.

— Идемте! Мы к вам на работу? — он с надеждой посмотрел на меня.

— Э-э, пока ко мне домой и еще на лестнице посмотрим.

Мы обшарили пол в моей квартире, проверили лестничную площадку, но ничего, кроме кнопки от пальто и скрепки, не нашли.

— Наверное, Вы на работе оставили, — настаивал Костя. — Давайте поищем, тут же недалеко идти.

Я усмехнулся. Настырный этот Костя. Но найти коробочку было нужно. И я взял его с собой.

Зайдя в отделение, он притих. Смотрел на всех с восторгом, вежливо здоровался, а когда меня спросили, не брат ли он мне, очень обрадовался и даже загордился.

— А мы вообще похожи немножко, — шепнул он, когда мы шли по коридору к кабинету.

— Это чем же?

— Ну, серьезные, и волосы светлые.

— Это да, — кивнул я, ухмыляясь, и открыл кабинет. — Заходи.

Костя зашел, осмотрелся, долго разглядывал картину на стене и стол с бумагами. Потом включил свой аппарат и принялся водить им вдоль пола. На полу ничего не было. Он проверил под столом и вокруг, проверил на столе, на подоконниках, около вешалки и даже слазил под шкаф. Уже без металлоискателя. Ничего. Тогда в отчаянии он приступил к стенам.

— Ну к стене она бы точно не прилипла, — заметил я. — Ладно, сворачиваемся, Кость, видно, я ее на улице выронил.

Костя грустно поводил металлоискателем около зеркала и уже собрался опускать, когда задел картину. Аппарат стукнулся о деревянную раму и вдруг зашелся сигнальным писком. Костя вцепился в ручку металлоискателя и провел еще раз — снова писк. Он медленно подошел к картине, приподнял ее и заглянул за нее.

— Вася, там ключ, — сказал он и протянул к нему руку.

— Нельзя!!! — заорал вдруг я. — Только не трогай!

Костя в испуге отскочил.

— Там отпечатки, понимаешь, — уже спокойнее постарался я объяснить. — Отпечатки, Костя! У нас есть улика и доказательства!

Я подскочил на месте и издал победный вопль. Костя смотрел на меня в полном восторге.

Так вот чего Кольцова топталась около картины, и лаванду васильками обзывала. Я тогда отвернулся с досады, а она ключ прилепила. Но значит, значит, ключ кто-то должен теперь забрать. Причем, в ближайшее время. И если подсунуть другой ключ, и установить наблюдение, то можно поймать сообщника.

Я аж задохнулся от таких перспектив, и собрался было развить бурную деятельность, но вспомнил про Костю. Тот смущенно топтался у стола.

— Спасибо, Костя, ты серьезное дело раскрыл, — я пожал ему руку. — За такие медали дают. Но запомни, никому ни слова и даже ни звука о том, что мы здесь делали и что нашли. Понял?

Костя надулся от гордости и важно кивнул.

— Я тебя сейчас домой отведу, а потом попозже сообщу, чем все закончилось. Согласен?

Теперь Костя закивал часто-часто.

— Оооох, — выдохнул он и молчал до самого дома. Только все посматривал на меня заговорщицки.

Сообщник Кольцовой появился на следующий день. Им оказался неожиданно объявившийся свидетель, пожелавший дать показания. Пока он писал, я вышел из кабинета. Буквально на минуту, чтобы не вызвать подозрения. А когда он ушел, то оказалось, что наш фальшивый ключ уплыл вместе с ним. В общем, не составило труда отследить его маршрут и найти заказчиков. Банально, ими оказались конкуренты нашего Огребина — некое ООО «Сияние». Кольцова числилась там специалистом по маркетинговым исследованиям. С ее отпечатками на настоящем ключе и такой очевидной связью с делом, мы быстро добились от нее признания. Оказывается, основной задачей было рассорить Огребина с европейскими партнерами, а для этого хватило бы одного удачного налета на документы, хранящиеся в сейфе. Но после нашей с Костей поисковой операции ООО «Сияние» утратило весь свой блеск.

Прав был дед, новинки и дети — лучшие помощники полицейского.

А коробочку мне потом уборщица наша принесла. Я ее, оказывается, у подъезда выронил.

— Я помню, что в нашем доме только у тебя такая, — проворчала Нина Петровна, вручая ее мне. — Лучше во внутреннем кармане носи, так надежнее.

Пожалуй, уборщиц тоже надо добавить в список лучших помощников. За наблюдательность.

Тоня Твист.

Рождественский подарок

Загадочный отправитель

1900 год, 3 декабря

На улице возле редакции «Вестник Лудольска» собралась толпа зевак. Двое мужиков в шубах спорили размахивая газетами, иногда — ударяя по щекам друг друга. В середине толпы выделялась небольшая группа гимназистов, с юношеским задором обсуждавшая разные новости. Изредка гимназисты сдерживали товарища, который порывался ворваться в редакцию. Другие горожане стояли молча. От холода переминаясь с ноги на ногу, в ожидании новостей.

Не торопясь идя на службу, Ларион Платонов заметил в толпе соболью шубу. Стоящий рядом высокий мужчина выделялся хорошо сидящим пальто с поднятым до шапки воротником. Изредка виднелись несколько дамских шляпок и тёплых платков. Толпа шумела, создавая гул. Было в этом гуле нечто неприятное и угрожающее. Окна редакции были задёрнуты шторами. Ничего не разглядеть. Платонов подумал, что в другие дни, то редактор Легочаев в окне промелькнёт, то его секретарь покажется. Бывало и подумается, что все свои новости они собирают, наблюдая из окна за жителями города. Внимание Платонова привлекла тётка в низких валенках, обмотанная цветастым платком поверх пальто. Она передвигалась от одних стоящих к другим. Хотелось рассмотреть её поближе, но надобно быть на службе. Почта — государственное учреждение.

Ларион Платонов завернул за угол остановился возле лавки со звучным названием «Торговый дом Шуваловых». Рядом с входом толпился народ. Но его, главного почтмейстера города, пропустили внутрь.

— На сегодня конфект-с нет, — сказал приказчик Егоров.

— Мне сегодня незачем, — ответил Платонов.

— Вы за своим-с. Пришли для вас две-с, — просвистел приказчик.

— Пока у вас оставлю. Себе возьму по одной, — уточнил Ларион.

— Извольте-с точнее, — переспросил Егоров.

— Одну бутылку и одну коробку, — сказал Платонов.

— Остальное к Вам в поместье доставить, или пришлёте-с? — спросил приказчик.

— У вас оставлю. Домой нельзя, — ответил Ларион, — вот если конфекты, то можно доставить, моих стариков порадовать. Чай с сахарными пирамидками им к душе.

— Родители приедут-с на праздники? — неожиданно спросил Егоров, — весовые конфекты имеются.

— Каких же тогда нет? — беспричинно засмеялся Ларион, — не знаю, приедут ли. Писем не получал.

— Раскупили-с конфекты в коробках, все что были, — улыбнулся приказчик Егоров.

— С чего такой ажиотаж? — поинтересовался Платонов.

— Читали-с утренний вестник? Ожерелье заместо конфект в коробке. Конфекты все и раскупили-с, — высказал с недоумением приказчик Егоров, — праздник недалече. Конфект в городе нет. Чем дамочек порадовать?

Приказчик протянул газету Платонову. Пока Платонов углубился в чтение, Егоров упаковал бутылку шустовского «Спотыкача» с коробкой сигар в бумагу и завязал бечёвкой.

— У нас хороший-с выбор шерешевских папирос: «Самсон», «Феникс», «Аристократические»?

— Да, да. Иногда курю. Не сейчас, — поспешил Платонов, — что с конфектами? Будут такие же?

— Послали-с на почту-с к вам, мальчишку. Телеграмму. За новой партией, — сказал Егоров.

Приказчик положил пакет перед Платоновым, но тот как-будто его не увидел. Платонов постукивал пальцами по газете, лежащей на прилавке. Взгляд его блуждал по витринам. Приказчик забрал газету и спрятал под стол.

— Скоро доставят-с новые конфекты, — сказал он.

— На днях? — спросил Платонов.

— Точно так-с.

— Приказчик без конфект, почтальон без писем, — сказал Платонов.

Взял пакет и вышел.

На полпути к почте он остановился и пошёл к редакции «Вестника Лудольска». Возле входа в редакцию стоял городовой переминаясь с ноги на ногу.

— Скажи—ка, братец, что случилось? — спросил Платонов.

— Господина редактора увезли в участок, значит. Меня оставили для порядку. Хорошо, что снега нету. Зябко.

— Арестовали за сенсацию? — уточнил Платонов.

— Когда господин Легочаев выходил, то держал посылку. Значит, не соврал. Тут другое.

— Другое. Что же другое? — спросил Платонов, и не дожидаясь ответа ушёл.

В здании почты царило спокойствие. Посетители подписывали конверты и бросали в ящик. Почтальон Никодим принимал телеграммы, брал деньги и отсчитывал сдачи. Заполняя конторскую книгу, он стряхивал с ручки чернила и те попадали на его фартук. Какой он всё-таки не аккуратный, подумал Платонов. Он перевёл взгляд на Афанасия, который сортировал посылки. Записывал на карточки адреса получателя, приклеивал их к бумаге, ставил штемпель. За спиной Афанасия собралась гора посылок, наваленных одна на другую. Как он справляется без помощника? Скоро начнут отправлять подарки, без мальчишки не обойтись. Да и эти посылки надобно вынести из зала в пересылочную. Он поручил это курьеру. Афанасий продолжал работать, не глядя по сторонам.

Лариону нравилось работать в зале, но особая переписка не ждёт. Он прошел в свой кабинет. В секретном портфеле было два письма. Незамедлительно за ними пришли секретари градоначальника и полицмейстера. Ответных писем не было, значит можно заняться другими делами. Платонов развязал пакет из лавки, спрятал коробку с сигарами в стол и откупорил бутылку. Он сделал несколько глотков и задумался о газетной сенсации. А что если это правда? Вдруг кто-то действительно отправил ожерелье в конфектной коробке? Но кто и кому?

***

Редактор Легочаев вернулся расстроенным из полицейского участка в редакцию. Его отношения с главным полицмейстером пребывали в разных состояниях. «Мне нужна помощь, а меня обвинили в смуте», — рассуждал Легочаев. Зато эта неожиданная посылка привлекла внимание к газете. Вдруг ему захотелось найти таинственного отправителя, и всё что у него осталось — это письмо, которое прилагалось к посылке. С чего начать он не знал. Вошедший в кабинет секретарь положил перед Легочаевым записку:

— Порфирий Никодимович, к вам барышня заходила. Сказала, что вы догадаетесь.

— Что за барышня? — встрепенулся редактор.

— Я раньше её не видел. По всему видно не наша она, — продолжил секретарь.

— Помилуйте, вы же в редакции работаете. Нездешняя, — поправил его Легочаев.

— Сказала, что догадаетесь, — повторил секретарь.

— Знать бы ещё о чём? — произнёс редактор, — хотя знаю. Да, да.

— Что там с этой коробкой? — спросил секретарь.

— Ты же сам видел, отвезли её в участок, — сказал Легочаев, — материалы для номеров на всю неделю в папках. Недостающие полосы заполняй объявлениями, потом возьмём с них плату. Я домой. Отдохну и завтра буду орлом летать. Сегодня устал.

— Что барышне сказать, если объявится? — переспросил секретарь.

— Пусть дождётся меня обязательно. Завтра, — уточнил Легочаев и захватив зонтик вышел из редакции.

***

По дороге к дому Легочаев свернул в трактир. Водки захотелось. Местный трактир был аккуратный, на столах белые скатерти. На душе у Легочаева стало светло. Он заказал суп с расстегаями и бутылку водки под селёдочку. Порфирий Никодимович знал толк в еде, и после горячего мог съесть любую закуску. Нарушать правильность принятия пищи — было его личной шалостью. Особенно его веселило, когда Лукерья начинала ворчать и чертыхаться, что он её блюда не в том порядке употребляет. Поэтому и пузо, и фигуры никакой. Девицам такие женихи ни к чему, им красивых и стройных подавай. «Вы хоть и вдовец, но ещё можете осчастливить девицу или даму», — говаривала она. «С чего меня это на амурные размышления потянуло», — подумал Порфирий Никодимович. И тут ему пришла странная мыслишка, что конфекты мог какой-нибудь ухажер отправить. Надо его найти! Но сперва даму! Он похлопал себя по карману, проверяя на месте ли письмо. Что толку? Адреса ведь нет… Не отдал письмо полицмейстеру, взял грех на душу, сказал, что была только коробка да записка с его именем. А письмо с условиями оставил себе. Условия выполнил, коробку доставил в участок, но не нашёл владельца ожерелья. Надо подождать. Объявится голубчик. Узнаем. Он попросил полового принести бумагу для письма. Легочаев написал записку сыщику—любителю. И подозвал мальчишку:

— Отнесёшь почтмейстеру Платонову Лариону Терентьевичу, отдашь лично в руки. Тебе полкопейки за труды. Он даст тебе столько же.

Мальчишка кивнул и выбежал из трактира.

Легочаев направился к выходу. Надел пальто, шляпу и покачиваясь вышел на улицу. В лицо ему ударил холодный ветер. Пешком идти расхотелось. Он подозвал извозчика, чтобы доехать до Кучаевской улицы. Вот будет морока одолеть ещё и ужин. Кухарка будет ворчать, что он откушал в трактире, подумал Легочаев. Забравшись в повозку Порфирий Никодимович сжался от холода. От монотонной езды его клонило в сон. Глаза закрывались. Зонтик выпал из руки и закатился под сиденье. Незнакомец, заскочивший в повозку на ходу, прижал к лицу тряпку. Легочаев вдохнул и провалился в темноту. Лошадь понеслась во всю прыть.

***

В своих размышлениях Платонов натыкался на сплошные неизвестные. Как коробка попала к Легочаеву? Почему его выбрал неизвестный отправитель? Как ожерелье оказалось в этой самой коробке? Нужно встретиться с Легочаевым. Но ещё важней увидеть саму коробку. Он поспешно собрался, чтобы идти в участок. В зале почты его остановил мальчишка и отдал записку. Мальчишка не уходил, крутил головой.

— Чего не уходишь? Благодарен тебе, братец, — сказал Платонов.

— На словах не разживёшься. Говорят, ты сыщик?

— Раз говорят, значит, сыщик, — усмехнулся Ларион.

— Тогда с тебя копейка, — твёрдо произнёс мальчишка.

— Тогда с тебя полкопейки, — ответил Платонов.

— Как узнал? — удивился мальчишка.

Платонов подмигнул и достал из кармана монетку:

— По рукам?

— Годится, — ответил мальчишка, протянув на ладони полкопейки сдачи.

Платонов положил свою и забрал другую. Мальчишка убежал.

Ларион прочитал записку, в которой Легочаев просил о встрече утром. Но чтобы узнать побольше Платонов направился в участок.

***

Как он и предполагал, вечером в участке бывали только городовые да околоточные. Ни сыщиков, ни полицмейстера Ларусова. Платонов был рад. Тем более, что с Ларусовым у него сложились не очень дружественные отношения.

В участке Платонов расспросил околоточных про события, городовых про городские сплетни. Ларион не услышал ничего нового — лишь всё то, что было известно из газет. Но один околоточный рассказал, что редактора допрашивал сам полицмейстер Ларусов в своем кабинете. Ещё Платонов узнал, что приедет редкий специалист по отпечаткам. Он решил под любым предлогом задержаться здесь. Через некоторое время в здание зашёл криминалист Травин, тот самый редкий специалист во всей губернии. Увидев Платонова, товарища по гимназии, он заключил его в объятья. Эта сцена привела в замешательство вошедшего в участок полицмейстера Ларусова:

— Ну что ж, господин Платонов, теперь у вас и в нашем участке свои друзья будут.

— Так я могу посмотреть на коробку? — воспользовался ситуацией Ларион.

— Что вы себе позволяете, господин Платонов? — возмутился полицмейстер.

— Как вы понимаете, я — почтмейстер и разбираюсь в штемпелях, — начал Ларион.

— Это нам известно, — ответил Ларусов, — и чего вы хотите?

— Присутствовать, — настаивал Платонов, — это в интересах нашего ведомства.

— Ладно, пойдёмте с нами, только не мешайте, — согласился Ларусов, боясь испортить отношения с новым специалистом.

Втроём они зашли в кабинет. Шторы предусмотрительно были задёрнуты. Травин почувствовал, запах смородины.

— Всё попиваешь «Спотыкач»? — улыбнулся Травин.

— Привычки трудно изменить, — сказал Платонов.

Ларусов снял шинель, повесил её на крючок, прошёлся по кабинету.

— Дополнительный свет нужен? — спросил он у Травина.

— Пока не нужен. Где расположиться?

Ларусов указал на стол и прошёл к сейфу. Он достал посылку и положил её на стол. Травин открыл саквояж.

Снимать отпечатки с бумаги не имело смысла. Посылку открывало много людей.

— Редактор убеждал меня, что сделал снимок ожерелья и ничего более не трогал, — сказал Ларусов.

— Как так может быть? — удивился Платонов и замолк. Ларусов укоризненно посмотрел на него.

— Так что нам предстоит рассмотреть всё досконально, — продолжил полицмейстер.

Травин углубился в работу и говорил сухо, отрывисто и по существу. Платонов достал лупу и повторно рассматривал бумагу, половину штемпеля, отщипнул кусок клея на котором когда-то держалась карточка с именем получателя и попробовал его на вкус.

— Ну, что можете сказать господин Платонов? — спросил Ларусов.

— Эта посылка отправлена с нашей почты неделю назад, — ответил Ларион.

— Это вы на вкус определили? — подшутил полицмейстер. Он пристально наблюдал за всеми действиями Платонова, — я узнал, что такие материалы доставляют на все почты. По нашей губернии у всех одинаковая бумага и клей.

— Возможно и одинаковая. Но эта бумага пахнет елью. Это наша. Так как хранится в пересылочной рядом с дровами, — ответил Платонов.

— Кто ж это ёлкой печку топит? Это кто вам такие дрова доставил? — спросил полицмейстер.

— Всего небольшая связка поленьев, не пользуемся, лежат на всякий случай, — сказал Ларион.

— Значит елью пахнет? Про адрес что можно узнать? — выспрашивал Ларусов.

— Ведём учет. Составлю список получателей за эти дни, — предложил Платонов.

— Несите список. Телеграфом отправим по губернии. Дня три уйдет, может больше, — засомневался Ларусов.

Травин осмотрел упаковку. Закончив с записями, снял крышку с коробки. Втроём они склонились над жемчужным ожерельем, которое ярко сверкало при электрическом свете. Под ним в коробке лежали и другие украшения.

— Это же целое состояние! — воскликнул прагматичный Травин.

— Вот то-то и оно. Только чьё? — поддержал его Ларусов.

— Такая красота не может храниться в конфектной коробке, — предположил Платонов.

— Не должна храниться, — поправил его Ларусов, — для этого же такие футлярчики специальные есть, а тут всё свалено в коробищу, — возмутился полицмейстер.

— «Рождественский подарок», разные сладости, — прочитал Травин на крышке.

— Ларион Терентьевич, берите бумагу, будем опись составлять, — скомандовал полицмейстер.

— И мне бумагу, на светлом лучше рассматривать, — попросил Травин.

В дверь постучали, но полицмейстер не открыл. Попросил прийти через час.

Когда осмотр драгоценностей был окончен, полицмейстер взял с каждого слово, что никто не проболтается об увиденном. Пусть все знают только про ожерелье.

Но Платонов сказал, что сейф не очень надёжен. На что Ларусов возразил, что в участке ничего никогда не пропадало. Более надёжного места в городе не сыскать.

На этом все разошлись по домам.

Непредвиденное дело

1900 год, 4 декабря

Вера Пантелеевна Максакова посмотрела в окно из своей протопленной комнаты. Весь сад припорошило снегом, и ей показалось, что она зябнет. Накинув шубу она прошла в дворницкую, где Степан собирался пить чай с сахаром.

— Степан, сгреби снег. Вдруг Аристарх Семёнович пожалуют, — приказала помещица.

— Они наказывали-с, что раньше середины декабря не приедут-с, — возразил кучер.

— Ты мне перечишь? Если кто другой приедет, а у нас снег не выметен? — возмутилась она.

— Что вы, барыня? Как я могу супротив вас? Уберу, куда денусь, — засобирался Степан.

— Газету привёз, или снег помешал? — продолжала Максакова.

Степан подал барыне газету. Взял метлу и хотел выходить.

— Чай выпей. Позже заметёшь, — сказала помещица и направилась в кухню.

Степан глядел в окно, как она идёт. Откусывая сахар и запивая чаем, он пробубнил:

— Не с той ноги что ли встала?

Вернувшись в дом Максакова устроилась в кресле в ожидании утреннего кофе. Она развернула газету и на первой странице увидела своё ожерелье. Первая мысль была: «Откуда газетчики прознали о подарке?.. Ведь Аристарх совсем недавно подарил его к пятилетию брака». Прочитав заметку, она направилась в кабинет мужа, где на столе лежала лупа и стала рассматривать снимок.

В кабинет заглянула Матрёна:

— Куда кофей подать изволите?

— В столовую! — резко ответила барыня.

Матрёна покачала головой и с подносом направилась обратно. Оставив его на столе, она на цыпочках подошла к кабинету барина. Но хозяйку там не застала. Она прошла по коридору. Из хозяйской комнаты раздавались громкие возгласы, всхлипывания, хлопки. Потом всё стихло.

Матрёна прислушалась — барыня плакала. Зайти побоялась. Без разрешения хозяйки в её комнату входить воспрещалось.

Вскоре Вера Пантелеевна вышла из комнаты и позвала Матрёну. Сказала ей, чтобы принесла пустую шляпную коробку, а если таковой нет, то переложила бы шляпу на полку. Она приказала Степану запрячь повозку и сообщила, что они едут в Лудольск.

Забыв и про кофе, и про все дела Вера Пантелеевна села в повозку, держа шляпную коробку на коленях. За предложение Степана поставить коробку на козлы, барыня на него накричала. Степан догадался, что случилось что-то неладное.

Приехав в город, барыня приказала ехать к редакции газеты. Из окна выглянул секретарь. Неожиданно засветило солнце и снег засверкал под ногами. Максакова пошатнулась, но её поддержал Степан. Навстречу ей вышел секретарь. Она сказала, что у неё важное дело. Вместе пошли внутрь.

Через некоторое время барыня вышла из редакции, чуть не плача. Коробку она держала в руках. Села в повозку. Приказала ехать в полицейский участок. Степан замерз, но деваться было некуда.

В участке Максакова спросила, где кабинет полицмейстера. Её провёл околоточный. Она вошла в кабинет, держа перед собой шляпную коробку. Расплакалась.

Полицмейстер Ларусов удивился увидев незнакомую даму в слезах:

— Что у вас случилось? Не имею чести знать вашего имени?

— Максакова Вера Пантелеевна.

Она положила на стол перед ним газету и открыла шляпную коробку, в которую собрала все бархатные футляры от драгоценностей. Полицмейстер Ларусов предложил ей снять шубу. Затем усадил Максакову в кресло и налил чаю. Галантный мужчина, подумала Максакова. Ларусов считал себя знатоком женской натуры, так как имел четырёх дочерей на выданье, и знал, как обходиться в случае их ипохондрий.

— Мне сказали, что ожерелье у вас, там ещё другие драгоценности, и все они мои, — взволнованно сказала Максакова.

— Всё у нас, под строжайшим присмотром, никуда не денется, — подтвердил Ларусов.

— Но как всё это попало в коробку? — прерывалась Максакова, отпивая чай.

— Вы пейте. Ехали долго? Когда узнали? — выспрашивал Ларусов.

Она о чём-то задумалась. Вздохнула. Сняла шапку и поправила волосы. Как-будто приготовилась исповедаться.

— Последний раз я надевала гарнитур — колье, серьги и браслет — на бал у Тартищевых в мае. Бывали? Ожерелье мне подарил муж в сентябре, мы в браке уже пять лет. Сейчас он уехал. Вернётся, а там сразу Рождественский бал. Я хотела его надеть. Ключ от сейфа только у меня. Я не понимаю, как всё попало в коробку? — рассказывала и спрашивала она.

— Давайте мы с вами все запишем, я приглашу помощника. Только не перечисляйте при нём все драгоценности. Говорите про ожерелье. Хорошо? — предложил он.

— Да. Перед тем как положить украшения в футлярчики, я протираю их батистовым платком, он там внутри шляпной коробки. Пригодиться? Как считаете? — спросила она.

— Все пригодится. Кто проживает с вами в доме? — поинтересовался полицмейстер.

В кабинет вошли криминалист Травин и помощник. Травин заглянул в шляпную коробку и спросил:

— Я заберу? Мне понадобиться много времени.

— Не пропустите платок, — предупредил полицмейстер Ларусов.

Когда унесли шляпную коробку, Вера Пантелеевна Максакова почувствовала себя свободнее. Она ответила на все вопросы. Полицмейстер Ларусов показал Максаковой опись драгоценностей и вместе они сверили с тем, что написала она. Но отдать драгоценности полицмейстер не мог.

— Когда я могу получить их обратно? — робко спросила Максакова.

В кабинет ворвался Платонов, держа за руку Лукерью.

— Что вы себе позволяете, господин Платонов? — закричал Ларусов.

— На то есть причина? Редактор нашей газеты господин Легочаев пропал, — заявил Платонов.

— С чего вы взяли? Кто сказал? Может он остался у кого? Ну, вы знаете, — замешкался полицмейстер.

— Его кухарка Лукерья говорит, что за ним такого не водится, чтоб он домой не являлся спать. Ко мне на встречу он тоже не пришёл, — ответил Платонов и посмотрел на даму в кресле.

— Лукерья, поди посиди в прихожей, — попросил полицмейстер.

Заплаканная Лукерья вышла из кабинета.

— Вот госпожа Максакова утверждает, что все драгоценности принадлежат ей. И даже футляры от них привезла. Только никак не пойму, как они в конфектной коробке оказались. Она говорит, что ключ один и только у неё. Будем разбираться, — сказал Ларусов, — думаю, мы справимся без вас. Сейчас пройдёмся по трактирам и ресторациям и найдём нашего господина редактора.

— Без меня? Ну, что ж, — возмутился Платонов, — у меня на почте дел хватает. Список надо составить.

Он вышел хлопнув дверью.

Максакова вспомнила как нахваливала сыщика—почтальона госпожа Тартищева. Она быстро оделась и пошла следом за Платоновым. Следом за ними поехал Степан на повозке.

Платонов шел по хрустящему снегу, размахивая руками, как-будто разговаривал с кем-то невидимым. У ресторации он резко остановился. К нему подошла госпожа Максакова и напросилась на разговор. Лошадь фыркала. Степан посетовал, что целый день на морозе и отпросился на постоялый двор. Платонов с Максаковой зашли в ресторацию. Они просидели там до вечера. После разговора Ларион Платонов знал многое. Откуда появились броши, когда и кем были куплены браслеты и кольца. Как она познакомилась с мужем Аристархом Семёновичем. Однажды её удивил разговор за забором, в котором говорилось о драгоценностях. Но увидеть, кто разговаривал она не смогла. Было это спустя несколько месяцев после отъезда мужа. Тогда Максакова открыла сейф, пересмотрела все коробки и протерла драгоценности батистовым платком. С тех пор прошёл месяц.

Максакова попросила Платонова найти похитителя и уговорить полицмейстера вернуть ей драгоценности. Платонов не знал с чего начать, но отказать не смог. Размышляя после ресторации, Ларион направился в участок, оставить список возможных получателей.

Обвинение без вины

1900 год, 5 декабря

Из всех союзников в участке у Платонова остались только Травин и околоточный. Пройдя половину пути Платонов увидел, что в здании почты не горит свет, а двери не заперты. Он вошёл в зал. Споткнулся, упал во что—то липкое, и продолжил пробираться к рубильнику. Включив свет, он увидел, что руки его в крови. Платонов вернулся в зал и заметил лежащего на спине Афанасия, который прижимал к себе разорванную конторскую книгу. Тот не дышал. Глаза его были открыты, и неподвижно смотрели вверх. Афанасий был мёртв. Платонов склонился над телом Афанасия. В зал вбежал городовой, и ужаснулся от увиденного. Полицейский свисток вывел Платонова из оцепенения. Платонов выпрямился, хотел вымыть руки, снять пальто, но полицейский не разрешил. Вошедший в здание почты сыщик Балуев усмехнулся:

— Вот наконец-то ты мне попался.

— Что вы несете за околесицу? Я свидетель, — возразил Платонов.

— Узнаем, что ты за птица, господин почтмейстер. Пока посидишь в околотке, — сказал Балуев.

— Руки вымыть можно? — спросил Платонов.

— Нет. Это улики, — ответил сыщик Балуев.

Вошедшим полицейским он приказал отвести Платонова в околоток

— Пройдёмте, ваше благородие, в участок, — сказал городовой.

— Ну и болван — ваш главный сыщик, — крикнул Платонов.

— Смело. Посмотрим, как ты заговоришь завтра, — ответил ему Балуев.

Всю ночь и утро Платонов провёл в участке. Он настаивал, что душегуб бродит по городу, и его надо найти, но сыщик Балуев слушать его не хотел.

Как только Травин узнал, что Лариона обвиняют в убийстве, он примчался в участок.

— Вы очень кстати господин криминалист. Надо снять отпечатки у подозреваемого, — скомандовал Балуев.

— Я думаю, что они никак не совпадут с теми, которые я обнаружил на месте преступления, — ответил Травин.

— Что это значит? Почему? У него руки в крови, и сам он весь тоже, — удивился Балуев.

— Потому что убийца, скорее всего низкого роста, — сказал Травин.

В участок вошли секретарь редактора Легочаева и его новая помощница. Секретарь спросил, что слышно про господина редактора. Никаких новостей не было. Секретарь ушёл в редакцию, помощница осталась.

Она обратилась к околоточному:

— Мне нужен господин Ларусов. Я знаю, где был Платонов во время убийства.

— Его нет. Он уехал. Сейчас я проведу вас к господину Балуеву, — ответил он.

Балуев заулыбался, когда увидел очаровательную молодую особу, такого же невысокого роста, как он.

— Вчера я была в ресторации, обедала. И видела господина Платонова в обществе дамы. Они пробыли в ресторации до самого вечера, — сказала помощница, — он ничего не мог сделать такого, что ему ставят в вину.

Балуев покрутил ус и ухмыльнулся:

— То есть вы утверждаете, что это был Платонов. А что за дама? Её тоже не помешает спросить?

— Я с ней не знакома, но слышала, как Платонов называл её госпожа Максакова.

— Интересно. Где-то я уже слышал эту фамилию, — сказал Балуев, — А! Ну как же! В сегодняшней газете же! А вас как величать?

— Марина Антоновна. Вы отпустите Платонова? — спросила она.

— Отпустить? — задумался Балуев, — видимо, придётся.

***

Травин догнал Платонова на улице и рассказал, что нашлась свидетельница, которая видела Платонова в ресторации, во время убийства. Неожиданная свидетельница заинтриговала Платонова, но с ней он решил познакомиться позднее. Он подозвал извозчика и поехал домой.

Разоблачение

1900 года, 6 декабря

В редакцию вошла госпожа Максакова со свежим номером «Вестника Лудольска» в руках.

Секретарь опешил увидев её в черном.

— Откуда вы знаете, что мой муж умер? — вытирая слёзы спросила Максакова.

— Я взял материалы редактора, — удивился секретарь.

— А с редактором можно поговорить? — уточнила Максакова.

— Его самого пока не нашли, — ответил он.

— Как так? Он что исчез? — поинтересовалась она.

— Полиция ищет. Они разберутся, и мы всё узнаем, — успокаивал он её.

— Мне тоже надо в полицию, — сказала она.

У выхода она остановилась и спросила:

— Откуда у вас портрет?

— Снимок лежал в папке. Вам вернуть?

Она кивнула. Он подошёл к своему столу и стал искать нужную папку. За всем этим пристально наблюдала помощница. На её лице не было ни капли сочувствия к женщине, неожиданно потерявшей мужа. Она молчала и наблюдала за происходящим.

К редакции подъехал извозчик. Из повозки выпрыгнул Платонов и направился в редакцию. Он никогда не читал по утрам газет и всегда узнавал новости последним. Возле редакции стояла повозка, которую Платонов сразу узнал. Степан спрыгнул с козел и попросил выслушать его:

— Такое дело, господин Платонов, не хочу брать грех на душу. Ежели я виноват, то готов ответить.

— В чём дело, Степан? Говори, не тяни.

Степан рассказал Платонову свою тайну, и добавил:

— У барыни моей беда! В газете пропечатали, что муж её помер. Мы ничего не знали.

Платонов зашёл в редакцию, состоящую из трёх комнат и прихожей в которой застыла в ожидании госпожа Максакова.

— Ларион Терентьевич! Что происходит? — спросила Вера Пантелеевна.

— У меня для вас есть хорошие новости, — ответил он.

Помощница редактора оживилась и вышла в прихожую.

— Вы, наверное, моя спасительница. Как вас зовут? — поинтересовался Платонов.

— Марина Антоновна.

— Не откажите отобедать со мной в ресторации? В знак моей благодарности за спасение.

— Во сколько?

— Часа через два, — ответил он, — мы сейчас с госпожой Максаковой съездим в участок и я свободен. Для вас свободен.

Он посмотрел в её глаза, но они были непроницаемы. Её очаровательная улыбка вызывала в нём тревожность. На вид ей было лет двадцать, а глаза смотрели устало. Она не выглядела доверчивой барышней, каких Платонов встречал на балах.

Вместе с Максаковой они уехали, оставив редакцию секретарю и Марине Антоновне.

***

— Вас ожидает полицмейстер Ларусов, — сообщил околоточный, — редактора нашли в охотничьем домике. Задержали господина, которого в газете объявили мертвым.

— Любезный, сбегай к Травину и возьми нюхательной соли.

— Все в кабинете, и господин Травин.

— Тогда иди рядом, и если госпожа Максакова будет падать, подхватывай, — сказал Платонов.

В кабинете полицмейстера собрались все так или иначе причастные к делу о похищенном ожерелье: редактор Легочаев, криминалист Травин, сам полицмейстер Ларусов. В кресле сидел незнакомец, о смерти которого сообщил утренний «Вестник Лудольска». Платонов с Максаковой вошли в кабинет. Околоточный мгновенно подхватил под руки, потерявшую сознание Максакову.

— Помогай, братец. Усадим её в кресло, — сказал Платонов.

— Осторожно, это моя жена. Я — Аристарх Семёнович, — представился незнакомец, уступая своё кресло. Травин поднёс к лицу Максаковой пузырек с нюхательной солью, и она очнулась.

Платонов сказал, что надо привести помощницу редактора Марину Антоновну. За ней были отправлены полицейские.

— У меня нет никакой помощницы. Есть только секретарь. Все его знают, — возмутился Легочаев.

— Мы все видели её в редакции, — ответил Платонов.

— Нет у меня помощницы! Зачем мы говорим о газете? Расскажите лучше, кто на меня напал, и что с драгоценностями? — возмутился редактор Легочаев.

— Если хотите, я всё объясню, — предложил Платонов.

— Извольте, интересно послушать, — сказал полицмейстер Ларусов.

— Богатый женатый господин увлекается молодой особой. Она уговаривает его сбежать заграницу и начать новую жизнь под другими именами. Он крадет у своей жены драгоценности и прячет их в коробку из-под конфект. Его любовница приносит коробку на почту, чтобы отправить к месту назначения. В определенный день в газете должен появиться некролог, о том, что муж умер. Связать эти два события невозможно. Но вместо посылки с драгоценностями, влюбленные получают коробку с конфектами.

— Вы хотите сказать, что Аристарх меня обокрал? — спросила Максакова.

— Голубушка, не слушай его! Это пустые рассуждения сыщика-любителя. Я тебе все объясню, — успокаивал её Аристарх Семёнович.

— Подождите! Кто же отправил украшения в редакцию? — перебил редактор Легочаев.

— В тот день на почту принесли две одинаковые коробки с конфектами. Сортировщик Афанасий перепутал карточки. Одну коробку с конфектами получил господин Максаков, другую без конфект — Акулинка — зазноба кучера Степана. Что делать с драгоценностями Акулина не знала, и вместе они придумали отправить коробку господину редактору.

— С коробками понятно. А зачем похитили Легочаева? И кто убил Афанасия? — спросил полицмейстер.

— Я не знал ничего про эти злодейства, — забеспокоился Аристарх Семёнович.

— Вы может и не знали, но из-за вас, похитили Легочаева. Надо было некролог про вас перенести на другой день, для этого в редакции появилась Марина Антоновна. Чтобы не нашли адрес получателя, записанный в конторской книге она убивает Афанасия.

— Ну, что ж, ждем дознания так называемой помощницы! — сказал полицмейстер Ларусов.

— Я могу написать об этом в завтрашнем номере газеты? — поинтересовался Легочаев.

В кабинет забежал околоточный с известиями про то, что Марина Антоновна сбежала из редакции, и дома её тоже нет.

Все покинули кабинет. Полицмейстер Ларусов отправился на поиски преступницы.

Обиженная Максакова уехала со Степаном в поместье. Следом за ней на извозчике поехал Аристарх Семёнович.

Платонов вернулся на почту. Сидя в кресле, смакуя смородиновый «Спотыкач», он размышлял о том, как развивались бы события, не перепутай Афанасий карточки, и был доволен тем, что разгадал загадку «Рождественского подарка».

Мари Анатоль.

Палач или жертва

Детективный рассказ из серии «Издательский

детектив». История вторая

Холодный лунный свет освещал роскошную виллу и сад на берегу залива. В ночной тишине блестело зеркало большого бассейна. Рядом в ванне джакузи, по пояс в чернильной воде, лежало тело полного мужчины с перекошенным лицом. В его застывших глазах отражалось звёздное Калифорнийское небо.

***

— Хэлен, это Сэм Конен. Ты можешь срочно приехать ко мне домой? Это очень важно! Здесь полиция… Меня подозревают в убийстве! — звонок автора детективных романов и давнего друга моего покойного мужа застал меня в кабинете издательства «Миллер, Хоуп и партнёры». Перед Рождеством всегда много дел, а когда ты ещё и главный редактор, голова просто идёт кругом. Было поздно, я была страшно вымотана, но от такой новости вскочила со стула.

— Сэм, погоди, я ничего не понимаю! Кто убит? При чём здесь ты?!

— Грегори Вудроу… — голос Сэма вдруг оборвался, раздались короткие гудки. Не теряя ни минуты, я выбежала на парковку. Сэм Конен, Грегори Вудроу, убийство — просто чушь какая-то! Ничего, сейчас я приеду и во всём разберусь. Наверняка это недоразумение…

Я быстро добралась до центра города и там упёрлась в пробку. Ну конечно, скоро Рождество — все куда-то спешили, ехали, суетились. Даже поздним вечером поток машин на Ван-Несс-авеню не прекращался. Сан-Франциско, похожий на сверкающую Новогоднюю гирлянду, приветствовал меня завораживающими красно-зелёными переливами купола Сити-холла, ослепительным сиянием здания Оперы и… красными стоп-сигналами толкущихся впереди автомобилей. Их вереница, казалось, уходила за горизонт. Что ж, быстро доехать не получится. Надеюсь, меня дождутся.

Я задумалась: Грегори Вудроу убит… Почему-то эта новость не сильно меня удивила. Такой проходимец, как Вудроу наверняка имел множество врагов. Он владел одним из крупных издательств в Сан-Франциско вот уже много лет, и за ним всегда тянулась слава нечистого на руку бизнесмена. Я предпочитала не пересекаться с этим крайне неприятным человеком, хамоватым и самодовольным.

А вот Сэму сильно досталось от Вудроу лет двадцать тому назад. Я вспомнила эту историю ещё и потому, что Сэм как раз напечатал у меня детективный роман, в основу которого легли те давние события. Тогда молодой начинающий автор Сэм Конен принёс в издательство Вудроу свой первый детектив. Его напечатали на драконовских условиях, но автор был и этому рад. Продажи пошли неплохо, а потом вдруг случился настоящий бум — буквально за один день была раскуплена половина тиража! Однако, радоваться было рано.

Когда книга почти стала бестселлером, вдруг выяснилось, что это Вудроу скупил собственный тираж, чтобы поднять рейтинги и подхлестнуть продажи. Какой-то журналист провёл расследование и уже хотел публично разоблачить махинации издателя, но тот обвинил во всём молодого и наивного Конена. Скандал был ужасным! Конен не только не получил ни цента от издательства, он был опозорен, чудом избежал суда, и никто больше не хотел иметь с ним дела. Кроме моего мужа. Он взялся печатать романы Сэма, веря в его талант. Но напрасно. Что-то в Сэме тогда сломалось, его романы стали слишком мрачными и не поднимались высоко в рейтингах популярности. Я продолжала их печатать не ради выгоды, а скорее в память о дружбе Сэма и моего мужа Генри.

И вот теперь этот негодяй Вудроу убит и Сэма обвиняют в этом. Какая глупость! Зачем ему было ждать двадцать лет, чтобы свести счёты с обидчиком? Сэм слишком порядочный человек и определённо не из тех, кто на такое способен.

Погрузившись в размышления, я тем временем добралась до района южного Сан-Франциско. Я знала, где живёт Сэм, но бывать у него не любила — этот район, расположенный на задворках международного аэропорта, всегда наводил на меня тоску. Огней здесь было заметно меньше, с одной стороны шоссе тянулись тёмные силуэты индустриальных построек, с другой — шли глухие заборы закрытых резиденций, откуда доносился устойчивый запах карри, горелого жира и каких-то восточных специй. Над головой то и дело с жутким гулом взлетали и садились самолёты. Как можно было здесь жить? Неудивительно, что детективы Сэма были такими тоскливыми.

На пороге дома Конена маячила знакомая коренастая фигура инспектора полиции Майка Роджерса. Он был явно рад меня видеть, но тщательно старался это скрыть. Думаю, что благодаря нашему недавнему знакомству с Роджерсом меня вообще допустили к Сэму.

— Миссис Хоуп, приветствую! Спасибо, что согласились приехать так поздно, — проговорил инспектор, как всегда немного прищурив левый глаз под рассечённой шрамом бровью. — Господин Конен хочет вас видеть, и мы, конечно, вас пустим. Но сначала разрешите мне задать вам несколько вопросов. Прошу сюда.

Мы вошли в дом и разместились в небольшой гостиной. Обстановка здесь была типичной для представителей среднего класса в Калифорнии: камин с коллекцией старых фотографий на полке, огромный диван с множеством подушек, пара кресел, напротив — журнальный стол и плоский телевизор на стене. Насколько я помню, этот дом принадлежал семье Сэма уже много лет и писатель не желал никуда отсюда переезжать.

Устроившись в кресле напротив инспектора, я внимательно всматривалась в его серые, под густыми рыжеватыми бровями глаза, пытаясь понять, насколько всё серьёзно.

— Миссис Хоуп, где вы были вчера вечером между восемью и десятью часами?

Мне не пришлось долго вспоминать.

— В моём офисе, конечно, перед Рождеством всегда очень много работы.

— Вы там были одна? Кто-нибудь из сотрудников может это подтвердить?

— Я отпустила секретаршу около восьми часов, а примерно в четверть девятого приехал господин Конен. Мы обсуждали рекламную кампанию его новой книги. Проговорили часов до десяти. Затем он уехал, а я ещё немного задержалась. А что собственно произошло, я могу узнать?

Мне показалось или действительно на обычно бесстрастном лице инспектора отразилось облегчение? Он даже слегка улыбнулся, но тут же вновь насупил густые брови.

— Дело в том, что вчера вечером, как раз в это самое время, в своём доме в районе Саусалито был убит известный издатель Грегори Вудроу. А вы только что обеспечили алиби господину Конену.

— Правда? — я выдохнула с облегчением, — Но простите, инспектор, почему вообще вы подозревали Сэма?

— О, это очень занимательная история! Вудроу был обнаружен у себя на патио, в джакузи, полном чернил. Он умер от сильного разряда электрического тока. Наши эксперты выяснили, что это не было случайное замыкание, его подстроили. Но самое интересное, что рядом с трупом мы нашли последний роман вашего писателя. Книга была открыта на странице, где рассказывается о точно таком преступлении! Что бы вы подумали на моём месте?

— Хм… Я бы подумала, что надо быть полным идиотом, чтобы так указывать на свою причастность к убийству. Сэм далеко не глупый человек.

— А может быть, он слишком умный, и подготовил такое алиби? — хитро прищурился Роджерс. — Однако, вы развеяли мои подозрения. У меня нет оснований для ареста господина Конена. Но пока мы будем проверять другие версии, ему придётся оставаться дома.

После разговора с инспектором я смогла наконец увидеть Сэма, которого держали в соседней комнате под присмотром ещё пары полицейских. Выглядел он ужасно — небрит, волосы всклокочены, глаза лихорадочно блестят, домашний халат надет прямо на пижаму. От писателя пахло смесью табака и валерьянки.

— Хэлен, дорогая, спасибо! — хрипло заговорил Сэм, протягивая для приветствия сразу обе руки. — Если бы не ты, даже не знаю, что бы я делал! Кому-то пришло в голову обставить всё так, будто это я его убил! Представляешь?

— Успокойся, Сэм, тебя никто не обвиняет. Полиция просто отрабатывает версии. И я уверена, что инспектор Роджерс во всём разобрался бы сам. Я его немного знаю, приходилось пересекаться.

Я преувеличивала, конечно. Пока преступник не найден, опасность для Сэма оставалась. Кто же мог так подставить его и главное — зачем? На этот вопрос я очень хотела найти ответ.

***

На следующий день была суббота, но мне совсем не сиделось дома. Дело Сэма Конена не выходило из головы. Свежий воздух всегда помогал мне думать, и я решила прогуляться. Пройдя немного по тенистым аллеям парка Президио, я устроилась на лавочке и какое-то время просто любовалась прекрасным видом на мост Золотые Ворота. Его элегантные красные очертания парили над белёсой дымкой тумана, ещё застилавшего утренний залив. По ту сторону знаменитого моста и находился элитный район Саусалито, с богатыми виллами у самой воды, частными причалами и белыми лепестками яхт, рассыпанными по бухте. В одной из таких шикарных вилл и был убит тот, кто испортил жизнь писателю Сэму Конену много лет назад.

Я ни на секунду не усомнилась в невиновности Сэма. Наверняка у этого толстосума Вудроу было немало желающих свести счёты или заполучить его состояние. Похоже, что кому-то из них пришло в голову обставить убийство, как описано в книге Сэма, и тем самым отвести подозрение от себя. Я открыла прихваченный с собой свеженький томик в яркой обложке. Детектив назывался «Жертва или Палач?».

Роман был во многом автобиографичен. Его герой, писатель-неудачник попадает ровно в такую же скандальную историю, как когда-то Сэм, а вскоре узнаёт, что смертельно болен, и решает свести счёты с издателем-негодяем. Убийство он обставляет весьма экстравагантно, подгадав момент, когда издатель принимает ванну джакузи дома в одиночестве. Он бросает в воду включённый фен, и разряд электрического тока убивает издателя. А затем писатель наполняет ванную чёрными чернилами, тем самым указывая на мотив преступления — бесчестное отношение издателя к своим авторам.

Смертельно болен… Я задумалась. Если бы Сэм узнал, что умирает, захотел бы он свести счёты с Вудроу? Смог бы пойти на убийство? Я не знала, что ответить на этот вопрос. Мне необходимо было поговорить с Сэмом, и я взяла телефон.

— Сэм, это Хэлен. Как ты?

— О, Хэлен, рад слышать! Вот, сижу под домашним арестом. Ко мне приставили полицейского, дежурит в машине на улице.

— Послушай, Сэм, я должна задать тебе один очень важный вопрос. Пообещай, что честно на него ответишь. Это нужно для твоего алиби.

— Конечно, Хэлен, я обещаю! Я так тебе обязан! Спрашивай что угодно.

— Сэм, скажи мне, ты здоров?

— В каком смысле? Я не понимаю вопроса…

— Я хотела бы знать, не болен ли ты, как твой герой из последнего романа.

— Ах вот ты о чём! — воскликнул Конен и нервно рассмеялся. — Нет, Хэлен, я совершенно здоров. Ну, насколько можно быть здоровым в моём возрасте. Я сделал своего героя смертельно больным в память о моей жене, Сильвии — ты же помнишь, она умерла от рака… Если хочешь, запиши телефон моего семейного врача, его зовут доктор Нгуэн. Он всё подтвердит.

Я решила лично навестить доктора Нгуэна.

***

Вечером того же дня я сидела за столиком моего любимого кафе «Старбакс» и беседовала с инспектором Роджерсом. Да, я сама пригласила его поговорить в неформальной обстановке. Конечно, инспектор мог истолковать моё приглашение несколько превратно, но мне было всё равно, главное — убедиться, что Сэм Конен вне подозрений.

Инспектор и правда выглядел немного смущённым моим приглашением. Он заказал большую порцию капучино с ореховым вкусом и страшно удивился, когда увидел, что я пью крепкий чёрный чай.

— Вы любите чай, миссис Хоуп? — поинтересовался инспектор. — Прямо как англичанка…

— Скорее, как русская! — рассмеялась я в ответ. — Вы не в курсе, инспектор, что у меня русские корни? Да-да, моя прабабушка эмигрировала из России после революции, сто лет назад. Как-нибудь я расскажу вам эту историю.

— Так вот откуда в вас такая настойчивость и проницательность! Всему виной русские корни…

— И ещё любопытство! — заявила я, ничуть не смутившись его комплименту. — Я как раз хотела спросить, как продвигается расследование убийства Грегори Вудроу? Есть ли подозреваемые?

— Дорогая миссис Хоуп…

— Пожалуйста, зовите меня Хэлен.

— Хорошо, Хэлен, — Майк слегка запнулся на моём имени. — Так вот, к сожалению, я не могу обсуждать с вами ход расследования. Вы заинтересованная сторона. Понимаете?

— Но инспектор… Конечно, я давно знаю Сэма. Он печатается у нас без малого двадцать лет и его очень любил мой покойный муж. Можно сказать, что я лицо заинтересованное, но только в установлении истины. И я могу вам помочь! Разве вы забыли дело о писателе хоррора и его погибшей жене?

— Да, конечно, я очень вам обязан за помощь в том деле… Ну хорошо, слушайте, — Рождерс сделал глоток кофе и немного помолчал, как будто всё ещё сомневаясь, но потом вдруг заговорил очень быстро. — У Вудроу оказалось немало врагов. Многим он напакостил, кому по мелочи, а кому и по-крупному… Но основных подозреваемых трое: его четвёртая жена, сын от первого брака и его партнёр по бизнесу. Знаете, как говорят в классических детективах: «Ищи, кому это выгодно!»

Инспектор смолк и сделал ещё глоток кофе. Я сверлила его взглядом, требуя продолжения истории.

— Так вот, этим троим прямая выгода от смерти Вудроу. Жена получает дом и всё недвижимое имущество. На имя сына он оставил приличный счёт в банке, ну а партнёру достаётся прекрасно раскрученный бизнес. Всё по завещанию. И состояние Вудроу такое, что за него вполне можно и в джакузи утопить…

Он поднял на меня извиняющийся взгляд:

— Я вчера разговаривал с сыном Конена, Дэниелом. Он живёт в Саннивейл, работает в IT-стартапе в Кремниевой долине. Книгами отца совсем не интересуется, да и не общается с ним в последнее время. Парень неплохо устроился и считает профессию отца блажью. Он уверен, что Конен не способен убить, иначе сделал бы это ещё двадцать лет назад.

— Ну вот, и я вам говорила то же самое! Спросите любого, кто знаком с Сэмом, и вам подтвердят, что это исключительно порядочный человек. Его последний роман — это уже месть издателю, максимум, на что он способен! Зачем ещё убивать?

— Милая Хэлен, я повидал на своём веку всякое. Бывает, что и порядочные люди идут на преступление в определённых обстоятельствах. Например, от отчаяния или под давлением. Вам это не приходило в голову?

— Приходило. Именно поэтому я сегодня навестила семейного врача Сэма Конена и выяснила, что он совершенно здоров! В отличие от героя его романа. Потому как смертельная болезнь могла бы объяснить внезапную агрессивность и желание отомстить. Отчаяние, как вы говорите. Но нет. Это не наш случай!

Похоже, в этот раз я заслужила уважительный взгляд сурового полисмена.

— Миссис Хоуп… простите, Хэлен! Я в вас не ошибся! Почему вы не работаете в полиции? — инспектор даже попытался шутить. — Думаю, Конен ни при чём. Пора сосредоточиться на других подозреваемых. У каждого из них есть алиби на вечер убийства. Но мы ещё раз всё перепроверим. Спасибо вам!

***

В воскресенье я решила отложить все дела и наконец украсить дом к празднику. Нарядить ёлку! Я была в прекрасном настроении. Всё так быстро уладилось с Сэмом, инспектор оказался просто душкой. До Рождества всего пара дней, и я с нетерпением ждала дочь. Она училась в Университете в Санта Барбаре, но всегда прилетала на Рождество домой. Надо ещё успеть сделать покупки и приготовить что-нибудь вкусненькое!

Звонок оторвал меня от приятных забот.

— Миссис Хоуп, — в первый момент я даже не узнала голос инспектора, он звучал непривычно жёстко, — я вынужден сообщить вам, что мы арестовали господина Конена сегодня утром.

— Как? Почему?! — я не могла поверить своим ушам.

— Обнаружилось, что его машина в вечер убийства находилась неподалёку от дома жертвы. Камера наблюдения одного из магазинов зафиксировала её на парковке буквально на соседней улице. Как раз с семи тридцати вечера…

— Подождите! — я тёрла пальцами лоб, пытаясь поймать ускользающую мысль. — Этого не может быть потому, что Сэм был у меня в издательстве в восемь пятнадцать… Боже мой, как же я сразу не вспомнила! Он же приезжал на такси. И опоздал, потому что у него по дороге сломалась машина!

— Вот и он так говорит, но у нас есть сомнения. Почему вдруг Конен оказался в тот вечер в Саусалито? Он вам что-нибудь рассказывал, миссис Хоуп?

— Минутку! — я задумалась, восстанавливая в памяти тот злосчастный вечер. — Я не видела, как Сэм приехал… Извинялся, что опоздал из-за машины. Но когда он уезжал, я как раз подошла к окну и посмотрела на улицу. Помню, что он садился в такси. Я тогда не удивилась, потому как Сэм жаловался, что ему ещё забирать машину с парковки, вызывать эвакуатор, а уже поздно… Но где именно он бросил машину, не упоминал…

— А теперь подумайте хорошо, в котором часу от вас уехал господин Конен?

— Это было вскоре после десяти. Я уже говорила. Вы что, мне не верите, инспектор?

— Наши эксперты установили, что смерть Вудроу наступила примерно в девять тридцать. То есть, если бы Конен вышел от вас, скажем, в девять, то вполне мог успеть к этому времени в Саусалито. Я хотел бы вам верить, миссис Хоуп, но вы лицо заинтересованное. А я должен опираться на факты.

— Почему вы всё время твердите про мою заинтересованность, инспектор? Да, Сэм мой автор, но я не буду покрывать убийцу. Какой мне смысл это делать?

— Какой смысл, говорите? Посмотрите на рейтинги продаж новой книги Конена! Думаю, вам лучше больше не вмешиваться в ход расследования. Это в ваших же интересах, миссис Хоуп.

Инспектор повесил трубку, а я ещё несколько минут стояла в полном оцепенении с ёлочной гирляндой в руках и не могла прийти в себя. Затем очнувшись, бросилась к компьютеру. Всё ясно: после скандального убийства и шумихи в прессе продажи книги Конена били все рекорды. Похоже, мне пора было печатать дополнительный тираж, вдвое, нет, втрое больше предыдущего. Неужели, инспектор подозревает меня в сговоре с автором? Это было непостижимо…

Я вышла во двор, чтобы немного успокоиться. Свежий океанский бриз чуть охладил мои пылающие щёки. Какая ужасная несправедливость! Я всего лишь пыталась помочь хорошему человеку. И вот теперь сама под подозрением? Если уж Майк Роджерс так переменился ко мне, значит, дело действительно плохо… Но я не отступлю. Теперь я должна действовать ещё активнее! Я обязана найти настоящего убийцу Вудроу.

Вернувшись в дом, я подняла брошенную ёлочную гирлянду. Похоже, моему дому не суждено быть украшенным к празднику. Надеюсь, дочка простит. Эмили всегда понимала меня как никто другой. Как жаль, что сейчас её не было рядом — вместе мы бы точно справились с этой загадкой.

Думая об Эмили, я вдруг вспомнила про сына Конена — Дэниела. Может быть, он сумеет мне помочь? Странно, что инспектор сказал, будто Дэниел не одобряет профессию Сэма и почти не общается с ним. Я хорошо помнила этого худого застенчивого парня, ещё подростком приходившего к нам в издательство вместе с отцом. Мне всегда казалось, что они близки. Ведь Сэм воспитывал сына один, его мать умерла очень рано, от рака. Я решила навестить Дэниела Конена.

Мне не составило труда найти его адрес и телефон, но я решила нагрянуть без предупреждения. Речь идёт о жизни и свободе его отца — не выгонит же он меня, в конце концов!

В отличие от отца, Дэниел жил в довольно престижной резиденции в самом сердце Кремниевой долины. Дверь просторной квартиры-студии открыл высокий, худой и очень бледный молодой мужчина, в котором я с большим трудом узнала того милого подростка, каким его помнила. Конечно, ведь прошло столько лет! Голова Дэниела был гладко обрита, из-за стёкол круглых очков смотрели усталые глаза с тёмными кругами.

Я представилась и объяснила, что хочу поговорить о деле его отца. Похоже, Дэниел узнал меня, потому как сразу пригласил пройти в квартиру. Одет он был типично для людей своей профессии — клетчатая хлопковая рубашка с завёрнутыми рукавами, потёртые джинсы, на ногах резиновые шлёпки.

Студия была обставлена довольно минималистично, но при этом стильно: главное место в ней занимал огромный письменный стол с множеством мониторов и прочей компьютерной техникой, мне неведомой. Рядом расположились стеллажи с книгами, чуть дальше в эркере — неубранная кровать, встроенный платяной шкаф и по другую сторону — крохотная кухня, отделённая барной стойкой с высокими стульями. Всё новенькое, блестящее, современное, но в полном беспорядке. Типичное холостяцкое жильё, никакого присутствия женщины.

Дэниел достал из холодильника пару бутылок пива и предложил одну мне. Я решила не отказываться и устроилась за стойкой, забравшись на высокий неудобный стул.

— Дэниел, ты должен мне помочь оправдать твоего отца, — начала я без прелюдий. — Ты же знаешь, что он арестован?

Мне показалось, что на лице молодого человека промелькнуло странное выражение — смесь удивления и страха. Но тут же исчезло.

— Папа арестован? Я не знал, — проговорил он севшим голосом. — То есть, я в курсе, конечно, что у него проблемы в связи с этим убийством… Но я не думал, что всё так серьёзно. Вы уверены, что его арестовали?

— Да, сегодня утром. Я знакома с инспектором, который ведёт это дело. И мне почти удалось убедить полицейских в невиновности Сэма, но тут они нашли видеозапись…

Я подробно рассказала Дэниелу обо всём, что происходило в последние дни. По мере моего рассказа его лицо становилось всё мрачнее.

— Чего вы от меня хотите? — неожиданно резко спросил Дэниел, когда я закончила. — Я совсем не общался с папой в последнее время и вряд ли смогу чем-то помочь. Эти его детективы — полная чушь, вот до чего довели! Лучше бы занялся нормальным делом… Извините, миссис Хоуп, не хотел быть грубым.

— Ну что ты! Каждый вправе иметь своё мнение. Но отцу-то ты хочешь помочь?

Мне показалось странным такое поведение Дэниела. Я рассчитывала на совсем другой приём. Я слезла со стула и стала медленно прохаживаться по комнате. Я уверяла Дэниела, что вместе мы быстрее и эффективнее поможем его отцу. Тем более, если привлечём все его технические возможности.

Подойдя к стеллажам с книгами, я вдруг заметила одну странную вещь, на которую сразу не обратила внимания. А когда поняла, что меня так смутило, даже развернулась и ещё раз удивлённо осмотрела полку. Романы Сэма Конена, все, кроме последнего, стояли на почётном месте в самом центре стеллажа, в аккуратном хронологическом порядке. Что бы это значило? Ведь Дэниел сказал, что считал занятие отца пустой тратой времени.

— Папа присылал мне свои книги, — заметив моё удивление, Дэниел поспешил объясниться.

— Все, кроме последней? — парировала я.

— Да, кроме последней, — и снова на лице молодого человека промелькнула смесь страха и досады. Парень явно мне чего-то недоговаривал.

— Странно… — я посмотрела Дэниелу прямо в глаза. — Ну так что, ты готов мне помочь?

— Даже не знаю чем…

— Ну, для начала хотя бы собрать информацию о возможных подозреваемых. Их трое: сын Вудроу от первого брака, его последняя жена и его партнёр по издательскому бизнесу. Можешь выяснить о них всё возможное до завтра? У нас мало времени.

— Я попробую… Конечно, миссис Хоуп.

— Зови меня Хэлен, — я протянула руку на прощание. — Спасибо за пиво!

Я вышла на парковку резиденции, села в машину и сделала небольшой виток вокруг коттеджей. Затем припарковалась сбоку от корпуса, в котором жил Дэниел, так, чтобы мою машину не было видно из его окон. С такой позиции, однако, просматривалась вся парковка, и я бы не пропустила момент, когда парень выйдет из дома.

Не знаю, почему я решила следить за сыном Сэма. Он же должен быть моим союзником! Но что-то в его поведении, в интонациях и взгляде показалось мне странным, не соответствующим моему представлению. Обычно такие нестыковки приводили меня к интересным выводам. «Вот и посмотрим, — решила я, — если он займётся поиском информации, чтобы оправдать своего отца — значит, всё в порядке. Что может быть важнее жизни единственного близкого человека? А если нет, то выходит, что-то здесь не так».

Интуиция меня не подвела. Примерно через полчаса Дэниел вышел из дома, сел в машину и куда-то поехал. Я последовала за ним, держась немного в стороне, но не выпуская из виду. Каково же было моё удивление, когда через некоторое время машина Дэниела остановилась у клиники, где работал доктор Нгуэн. Конечно, само по себе это ещё ничего не значило, ведь доктор Нгуэн — семейный врач Коненов. Но интуиция подсказывала мне, что нужно копнуть глубже. Я отправилась за Дэниелом внутрь клиники, осторожно держась позади, и через несколько минут ошарашенно застыла у дверей онкологического отделения.

***

— Дэниел, я всё знаю. Нам надо поговорить, — с этими словами я вновь заявилась домой к сыну Конена на следующий день. Посещение клиники всё расставило по местам. Пазл сложился. Но картинка, которую я увидела, совсем мне не понравилась. Я почти не спала ночь, мучительно размышляя, что делать в такой непростой ситуации. В конце концов я решила поговорить с Дэниелом начистоту.

Он смотрел испуганно и растерянно, в этот момент очень напоминая того мальчишку, которого я помнила.

— Ч-ч-то вы знаете? — спросил он, слегка заикаясь.

— Я знаю про твою болезнь, Дэниел, — заметив тень облегчения на его лице, я продолжила. — Знаю, почему ты прекратил общаться с отцом. Ты не хотел, чтобы он понял, верно?

Осторожный, едва заметный кивок головы.

— Ты ведь очень любишь своего отца, правда, Дэни?

Ещё один молчаливый кивок.

— И сделаешь всё, чтобы спасти его?

Напряжённый взгляд. Тишина.

— Ты признаешься, что убил Грегори Вудроу?

Дэниел молча сполз на пол и обессиленно опустил голову на руки. Повисла долгая пауза. Потом он вскинул на меня покрасневшие глаза и заговорил сиплым срывающимся голосом:

— Да, это я убил этого гада! И сделал бы это ещё и ещё… Знаете, Хэлен, когда я понял, что моя болезнь в терминальной стадии и мне уже не выкарабкаться, я решил, что сделаю это. Молил Бога, чтобы мне хватило времени. Говорят, рак — это наследственная болезнь. Моя мама умерла от рака, когда ей было примерно столько же, как мне сейчас. Совсем молодая! И возможно, у неё был шанс вылечиться, если бы не этот ублюдок Вудроу!

Мне тогда было шесть, но я всё отлично помню. Жили мы очень бедно. Отец рассчитывал на тот гонорар, чтобы оплатить мамино лечение, а взамен получил позор и крах всех надежд. Когда мама умирала, она прошептала: «Я бы убила этого издателя, если бы только могла!» Эта фраза и её блестящие чёрные глаза, смотрящие в бездну, снились мне потом много лет… Я даже не знаю, за что больше ненавидел Вудроу — за то, что он сделал отцу, или за то, что убил мою мать…

Дэниэл замолк и отвернулся к окну. На его щеках блестели слёзы. Мне стало безумно жаль этого ещё молодого, но уже познавшего столько горя человека. Я тихо присела на пол рядом с ним и попросила:

— Расскажи мне всё, Дэни.

— Папа как раз выпустил свой детектив и, как всегда, прислал мне экземпляр. Я знал, что он посвятил его маме. Этот роман и подсказал мне, как всё сделать. Я тщательно продумал и рассчитал все детали. Узнал, что джакузи у Вудроу находится в саду. Нанялся помощником садовника в дом. Незаметно поколдовал над проводкой. Выяснил, в какое время этот гад обычно принимает ванну. Подгадал момент, когда он будет один. И вот — у меня всё получилось!

Я специально перестал общаться с папой, чтобы тот ни о чём не догадался. Подозрение никак не могло пасть на него. Ведь это же абсурд — совершать убийство по собственной книге. К тому же, папа в тот вечер должен был встречаться с вами, то есть у него было железное алиби. Я и это предусмотрел. Но… но я никак не мог предвидеть, что папина машина сломается именно в тот день, и именно в Саусалито! Если бы не это дурацкое совпадение, всё было бы точно, как я спланировал. Но из-за этого нелепого стечения обстоятельств папа теперь в камере… Это просто ужасно! Я так не хотел…

Мы ещё посидели в полном молчании. Потом я погладила Дэни по гладкой голове, поднялась и направилась к двери.

— Я ничего не скажу полиции, — проговорила я, обернувшись с порога. — Ты сам должен решить, что делать, Дэни. Только ты можешь спасти отца…

***

Был сочельник. Я вела машину, направляясь в аэропорт встречать Эмили, когда позвонил инспектор Роджерс. Пришлось резко затормозить у обочины.

— Добрый день, миссис Хоуп, — тон его голоса был извиняющимся. — Я был излишне резок с вами в прошлый раз. Пожалуйста, простите меня, Хэлен… Мы отпустили господина Конена, его сын во всём признался. Представляете, он решил отомстить издателю за свою семью, когда узнал, что неизлечимо болен. Очень печальная история. Думаю, парня освободят, ему осталось совсем недолго… А вы — молодец, как всегда оказались правы!

— Я была уверена, инспектор, что и вы во всём разберётесь, — благодушно ответила я. — Но извинения принимаются только при личной встрече! Счастливого Рождества!

***

К Новому году роман Сэма Конена стал бестселлером. Дэниела отпустили и он смог провести последние дни жизни рядом с отцом. Так закончилась эта история…

Но мне не даёт покоя один вопрос, который я так и не решилась задать Сэму: что же он делал в вечер убийства в Саусалито?..

Светлана Соколовская.

Цыганка

Щуплая на вид стюардесса с серо-зелёными тенями под глазами протянула Сергею крохотный поднос. На подносе — коробочка с таблетками и пластиковая бутылка с водой. Широко распахнутые глаза стюардессы полны сочувствия. Перегрузки во время спуска будут предельно высокие. Поэтому сочувствие и поддержка — обязательная часть сервиса при перелёте на Землю. Девчушка видно недавно начала летать на орбиту. Опыта маловато, поэтому сочувствие у неё в глазах пока искреннее, идущее от самого сердца.

— Возьмите. Будет легче.

Сергей послушно сгрёб таблетки в ладонь и отвернулся к иллюминатору. Из иллюминатора хорошо видна сетка солнечных батарей станции «Мир». Но ему захотелось посмотреть не на станцию, а на кусочек Земли, виднеющийся между батареями.

— Нет-нет! Так нельзя, — мягко пожурила пассажира молоденькая стюардесса. — Надо принять таблетки до начала спуска.

«Тебе самой, пташка, стоит заправиться таблетками. Вон — губы уже посерели. В чём только душа держится? Какому умнику пришло в голову принять тебя на работу в космосе?» — подумалось между прочим.

Адскую боль в ушах не смогут заглушить даже самые современные обезболивающие, а не то, что хлам, который вежливо предлагают на орбите. У Сергея заранее выступила испарина на лбу. Кроме таблеток, он использовал при посадке обычные беруши. Их защиты от перепада давления хватало минут на десять. Когда челнок приближался к Земле, в салоне громко скрипел зубами не он один.

Ну, всё — приземлились! Сразу непосильная тяжесть придавила к креслу — это земное притяжение приняло в родные объятия. Через несколько минут ощущение должно стереться. Мозг переключится с невесомости на силу земного тяготения.

— Уважаемые пассажиры! — раздалось по громкой связи. — Поднимаясь из кресла, не делайте резких движений. Если почувствуете, что теряете сознание, наклоните голову вниз. Не пугайтесь, мы всегда готовы прийти вам на помощь. Гигиенические пакеты находятся с правой стороны вашего кресла. Желаем вам лёгкой и быстрой адаптации после посадки.

Космопорт «Восточный» каждый раз неприятно поражал Сергея своей необъятностью. Транспортный хаб каждую минуту поглощал тысячи пассажиров и превращал их в песчинки. Сергей тоже начинал чувствовать себя песчинкой, эдакой статистической единицей, прибывшей с орбиты. В космосе по-другому — там ты — «Единица» с большой буквы!

Багаж ему вручил робот из сервисной службы — подъехал в зале выдачи багажа, тихо шурша силиконовыми колёсиками, просканировал электронный билет и номер багажной квитанции, отгрузил винтажный портфель-дипломат, пожелал лёгкой и быстрой адаптации и зашуршал с загруженной тележкой дальше. Их тут сновало с десяток. Самые надоедливые — из туристических агентств — предлагали наперебой экскурсии на обратную сторону Луны.

Почему-то голографическая связь здесь всегда работала с перебоями: картинка размывалась, голограммы то и дело зависали или дробились помехами на мелкие фрагменты. После перегрузок это особенно сильно раздражало.

…Ладно, с Машкой свяжусь из беспилотника. Когда отъезжаешь от космопорта километров на двести, связь налаживается. А пока пошлю ей смску.

Женщина в дорогой норковой шубке, надетой поверх длинного, до самого пола, тёмно-синего шёлкового платья с широким воланом по необъятному подолу остановилась рядом.

Сергей оторвался от голофона и упёрся взглядом в крючковатый нос. Потом поднял голову выше: два чёрных лоснящихся зрачка тут же втянули его в себя.

— Ай, красивый! Позолоти ручку — всю правду тебе расскажу. Ничего не утаю, серебряный!

Цыганка ловко подхватила его руку и заглянула в ладонь.

— Всё вижу, красивый…, — начала гадалка. Но Сергей резко оборвал её:

— Вы что, в самом деле, гражданочка! Не нужно мне гадать!

Цыганка не смутилась и продолжила:

— Тошно тебе, красивый… Не знаешь ты, сердечный, как дальше жить. — И отпустила ладонь.

Неизвестно откуда к ней подлетел на летающей мини-платформе похожий на чумазого Амура мальчишка лет восьми. Цыганка вскочила на балансирующую в воздухе платформу лихо, как на вороного коня. Вскинула как-то по-особенному дерзко голову. Широкий тёмно-синий бант качнулся в иссиня-чёрных волосах. И цыганка умчалась, пропала из виду, будто и не было её вовсе.

Сергей очнулся от оцепенения, когда голограмма его коллеги Владимира прокричала на весь космопорт:

— Отомри, наконец, морская фигура!

— Что?

— Я говорю — отомри, уважаемый Сергей Александрович! Карета уже подана на парковку, а вы ждёте чего-то. Может вам красную дорожку забыли постелить?

Владимир Гунько слыл в компании «Евразия — Космос» балагуром и оптимистом. Он частенько сам напрашивался провожать и встречать коллег в космопорте. Как видно, это давало ему ощущение причастности к внеземным путешествиям. По состоянию здоровья Владимир Гунько не мог летать в космос.

— Постой! Ко мне тут цыганка приставала. Что-то она больно быстро слиняла.

Сергей продолжал держать в руках включённый голофон. Голосовой командой он открыл личный кабинет on-line банка и проверил текущий счёт.

— Вот зараза! Десять тысяч биткоинов со счёта хакнула.

— У тебя голофон активирован.

— Ну, да! Я жене смску писал.

— Вот тебе и разгадка. Срочно звони в службу безопасности банка. Попроси, заблокировать транзакцию.

Володька уселся, вернее его голограмма лениво развалилась на противоположном сидении беспилотника.

— Ну, ты огонь! — восторженно заявил он. — Убедил-таки профсоюзных зубров повременить с забастовкой.

— Не знаю, надолго ли? — озабочено ответил Сергей. — Если Совет директоров не согласится на новые требования профсоюза, остановки шахты не избежать. А это катастрофа!

— Нет, ну шахтеров можно понять. Работа тяжёлая, для здоровья — вредная. Кому охота выходить на пенсию инвалидом? Год работы на Луне за пять — это, я считаю, справедливо. А вот требование полной трансплантации внутренних органов, да ещё и бесплатно — это уже, извините, наглость!

Владимир фыркнул как бегемот в бассейне зоопарка, закинул одну ногу на другую и нервно качнул носком ботинка. И вдруг примирительно объявил:

— Ладно! Ещё успею заработать себе на новые почки. Ведь так хочется долгой счастливой жизни на пенсии…

Сергей молчал. Иногда ему хотелось от души врезать приятелю по физиономии. Да вот незадача — бить кулаками голограмму бесполезно. А когда они встретятся в живую, злость уже давно улетучится. Да и объяснять тем, кто не жил в космосе хотя бы год, что такое гарантия полной трансплантации — напрасный труд!

Чего-чего, а почесать языком Володька любил.

— А представь, человеку все органы, включая сердце, заменили на донорские, выращенные с помощью свиней-доноров. Что получится? Останется такой человек хомо сапиенсом или превратится в хомо свинтуса?

— Да ты, оказывается, философ, Володька!

Гунько позвонили по второй линии. Он извинился и к радости Сергея отключился от его голофона.

«Воздушный квартал» — первый жилой квартал, построенный по самым новейшим технологиям над землёй — внушала год назад реклама. Машка загорелась идеей свить гнездо в воздухе. Только представь — из дома будет рукой подать до облаков. Ни уличной пыли, ни городского шума! На что только не согласишься ради любимой женщины…

Дверь дома открылась автоматически.

— Добрый день, Сергей Анатольевич! С приездом! — поприветствовала хозяина дома компьютерная программа «smart-house».

За тёплые доверительные интонации искусственного женского сопрано они прозвали программу «Акулина».

— Как проходит адаптация? Вас беспокоят головокружение или тошнота? Рекомендую принять расслабляющую ванну с лавандовым маслом и выпить чашку травяного чая. Погода на сегодня…

— Заткнись.

Акулина работала без сбоев, только частенько доставала своей навязчивой заботливостью.

— Солнечная активность сегодня не вызывает опасений. Открыть жалюзи? Включить тонировку крыши?

— Отвяжись.

— Вам оставили три сообщения. Воспроизвести?

— Валяй!

Жена нарядилась в короткое летнее платье и стала стройной и юной, как выпускница средней школы… Потом отключит голофон и переоденется в любимые джинсы. Что ему остаётся? Только простить эту маленькую женскую хитрость.

— Привет, милый! Я сегодня на практике в детском саду. Буду осваивать методику Марии Монтессори. Помнишь, я тебе про неё рассказывала? Очень надеюсь, что твоя адаптация пройдёт легче, чем в прошлый раз. Пей больше минеральной воды! Соскучилась. Целую тебя миллион раз!

Маша, вернее её голограмма, сложила пальцы в виде сердца и послала ему воздушный поцелуй. Капля нежности от жены в виде голограммы — радость не большая…

Сергей бросил тоскливый взгляд на гостиную. Все вещи в ней стоят на положенных местах, как в доме на продажу. А ведь они с Машкой мечтали о кошках, попугае и шумной ватаге малышей, словом: о маленьком уютном бедламе, а не о безлюдном коттедже. Кошки каким-то загадочным образом сбегали, попугаи улетали из воздушного замка через окно. Заводить домашнюю живность в очередной раз не имело смыла. Сергей швырнул дипломат на диван, а лёгкий скафандр, похожий на комбинезон из бутика, стянул по-быстрому и бросил на спинку кресла, чтобы хоть как-то нарушить эту нечеловеческую стерильность.

— Спецодежду лучше оставлять в прихожей, — тут же подсказала вездесущая смартесса.

— Акулина, включи следующее сообщение или заткнись. Иначе я за себя не ручаюсь, — пригрозил хозяин дома. Умница смартесса не стала ему перечить.

Доктор Гальцев чуть горбился, сидя за рабочим столом. Как и полагалось врачу спецполиклиники — он сохранял сосредоточенный и суровый вид.

— Добрый день, Сергей Анатольевич! Надеюсь, у вас всё в порядке и мои предписания по режиму дня и питания вы неукоснительно соблюдаете. Наряду с приёмом лекарств, разумеется. За несколько месяцев мы добились с вами значительного прогресса. Воспаление левого яичка удалось снять. Теперь настала очередь восстановить нормальный уровень сперматозоидов. Задача не простая, требует времени, терпения и позитивного настроя. Я выписал вам направление к психотерапевту. Оно уже должно быть у вас на электронной почте.

…У меня половое бесплодие — оно развилось после нескольких длительных командировок на Луну. Я пытаюсь что-то поменять: режим работы, например. И даже специальность новую приобрёл — юрист-модератор. Эта командировка случилась через полгода после предыдущей. По словам доктора Гальцева, лучше бы мне в космос вообще не летать.

Первая жена ушла от меня, когда узнала, что я остаюсь на Луне ещё на один год. Всегда приходится делать выбор. Я выбрал работу. Я искал лунарий. Важнее этого металла для меня ничего не было в те годы. Даже мои сперматозоиды. Конечно, я самонадеянный кретин: не сдал вовремя сперму на заморозку. Второй жене плевать было на качество моей спермы — она и не собиралась заводить детей. Потом она сбежала от меня к известному режиссёру. Я не виню её — творческая личность и всё такое. Зачем ей одержимый космосом геолог?

Всё круто изменилось, когда в моей жизни появилась Машка. Теперь я готов до хрипоты спорить с непробиваемым доктором Гальцевым и в очередной раз лечь под нож без гарантии на успех.

— То есть, вы считаете, что показания для трансплантации донорских яичек в моём случае отсутствуют?

— Дело не в этом! Обновление внутренних органов — это ваше конституционное право, Сергей Анатольевич. И мы, врачи, обязаны его уважать. Просто всегда при малейшей вероятности риска…

— О каком риске вы говорите?

— О риске отторжения донорского органа… К тому же побочные явления при таких операциях ещё недостаточно изучены.

— Ерунда! У меня печень свиная. И ничего — никаких побочных явлений.

Доктор недовольно пожевал нижнюю губу и вдруг продолжил с неожиданным пафосом:

— Уважаемый Сергей Анатольевич! Если ваши репродуктивные органы будут вырабатывать хотя бы минимальное количество сперматозоидов, вашей жене смогут сделать искусственное осеменение. А в случае полного бесплодия используют осеменение человеческой донорской спермой. В конце концов, быть биологическим отцом ребенка вовсе не обязательно, чтобы иметь счастливую семью.

— Вы не ответили, доктор.

— А, вы сами не понимаете? Некоторые горе-учёные заявляют, что даже смогут искусственно производить жизнь. Они, что хотят уподобиться богам? Я в таких вопросах на стороне религии.

— А, я атеист, доктор. И я за смелые эксперименты в науке. Я знаю, что в Калифорнийском университете успешно провели трансплантацию яичек у крыс. Самцы вскоре стали папами.

— Вы ставите человека — венец творения! — на одну планку с крысами?! — И доктор Гальцев возмущённо отключил голофон.

…Машке тридцать два года. Больше всего на свете она любит заниматься с детьми. А я — перец предпенсионного разлива. И дурак к тому же. Потому что в семьдесят лет влюбился в молоденькую девушку и готов ради неё на всё — даже на трансплантацию донорских яичек. А вот получится ли из меня отец после этого — не знает даже доктор Гальцев! Может, поступить проще: открыть окно и сигануть головой вниз, прямо в облака. Как же тошно на душе! И не от того, что изменилась сила тяжести, а от проклятой неизвестности.

Нет, нельзя… Машка плакала, узнав о моих проблемах со здоровьем. Она не укоряла, не грозилась развестись. Плакала и гладила, как ребёнка, по седой башке. Разве после этого у меня есть выбор?

— Третье сообщение из службы безопасности Cити-банка, — громко объявила Акулина.

Типичный банковский клерк, упакованный в недорогой костюм с однотонным галстуком на шее… Сергей поймал себя на том, что придирчиво рассматривает расцветку его галстука.

— Сергей Анатольевич, последняя транзакция с вашего счёта не подтверждена одноразовым кодом. Вы готовы её подтвердить сейчас? — синтетический голос стелился мягко, почти ласково.

Сергей вспомнил про цыганку, которая украла у него деньги и ловко смылась. А чёрт с ней! Просила ручку позолотить и обещала правду сказать. И ведь угадала, чертовка! Не знает он, как дальше жить.

— Подтверждаю.

— Благодарю вас! Хорошего дня!

Робот-клерк вежливо растворился в воздухе.

— Акулина, приготовь горячую ванну и свари кофе. Только не маленькую чашечку, а полную кружку. И не вздумай опять подливать в неё обезжиренное молоко. Поняла?

— Поняла, Сергей Анатольевич.

Он стоял голый в двух шагах от вожделенной ванны, над которой поднимался лёгкий пар, и в десятый раз перетряхивал верхнюю одежду и бельё.

— Куда же я её подевал?

Сергей безуспешно искал маленькую пирамидку из лунария — сувенир для жены. Настоящее лунное сокровище, к открытию которого он был косвенно причастен.

Наконец до него дошло.

— Вот, зараза! И пирамидку спёрла.

Этого он не собирался спускать цыганке с рук. Это же не просто пирамидка… Это доказательство того, что жизнь и здоровье потрачены не зря! Ещё до свадьбы он пел Машке в уши о героях-первопроходцах! Она теперь просто посмеётся над ним — стареющим дураком. Придумал, мол, сказку про бесценный металл…

— Акулина, мне нужно знать место проживания женщины, которая подходила ко мне сегодня в зале прилёта космопорта «Восточный» примерно три часа назад. На ней была короткая норковая шубка и длинная до пола юбка. Просмотри запись видеокамер космопорта, используя мой личный код доступа, сними биометрические данные этой дамочки и проверь по базе Московской и Владимирской области.

— Будет исполнено, Сергей Анатольевич.

Цыганки, оказывается, пугаются, как самые обычные женщины.

Сергей схватил гражданку Аиду Покровскую за предплечье на широком крыльце бревенчатого дома и силком втолкнул внутрь. Цыганка успела только тихо вскрикнуть.

Дома у цыган, как правило, большие и внутри просторные — родичей всегда собирается много, до сотни человек разом. Поэтому дом не принято заставлять лишней мебелью. В самой большой — парадной комнате, обычно ставят посередине овальный стол и не менее дюжины стульев вокруг. Вдоль стен — пара комодов для посуды. Вот, пожалуй, и вся обстановка. Зато стены парадной залы щедро увешаны портретами хозяев в помпезных позолоченных рамах. Мужские портреты написаны в полный рост. А женские в основном — за столами с хрустальными вазами, наполненными экзотическими фруктами, с поднятым в руке бокалом вина. Каждая цыганка с портрета будто говорит родичам — моя жизнь, ромалы, удалась!

— Пусти, бешеный! Больно же…

Сергей только теперь ощутил под пальцами тёплую пульсирующую плоть. Яркие, словно перепачканные малиновым соком губы цыганки шевелились рядом с его лицом.

— Да пусти же! Не убегу я из собственного дома. — Испуг прошёл и жгучие чёрные глаза повлажнели. Длинные густые ресницы взлетели вверх и тут же опустились, словно от смущения.

…А, в космопорте смотрела на меня не глазами, а будто бездонными кратерами. Как тут не зазеваться и не сорваться с края вниз?

Предплечье цыганки он отпустил, а на ладони остался горячий след.

— Ты зачем воруешь? Чего тебе не хватает? Вон во дворе — орава ребятишек мяч гоняет и за каждого государство платит вам, цыганам, сполна.

— Ай, красивый! Сегодня власть платит, завтра — нет. А цыганских детей надо каждый день кормить и одевать. Зачем пришёл? Уму-разуму учить?

— Навык боишься потерять, потому и воруешь?

— На этом свете цыганка только Бога и мужа боится. — Голос Аиды Покровской понизился, стал ломким, местами басовитым, как у мальчишки-подростка.

— Верни пирамидку. Это подарок жене.

— Хм… тоже мне подарок! — цыганка вскинула руку, прочертив в воздухе презрительный вензель.

На смуглом запястье звякнули браслеты.

— Вот видишь — на руках два золотых браслета. За каждого сына подарок. А за дочь — кольцо с бриллиантом.

Теперь настала очередь Сергея презрительно кривить губы:

— Цыганское золото… Не золото это — фальшивка! Смесь латуни и меди.

— …И капля золота, — продолжила Аида, ничуть не смутившись.

— Оставь себе биткоины и верни пирамидку.

— Ишь, какой щедрый! Ну, раз прилетел, садись — чай пить будем с пигоди. Пироги по-вашему. Знала, что гости будут — тесто замесила.

Аида игриво качнула налитым боком и поплыла, а не пошла к дверям кухни.

Хороша! Будто спелая ягода в лукошке. Зачерпнуть бы горсть, положить смакуя в рот.

Вернулась хозяйка с большим расписным самоваром. Следом за матерью семенила чернявая девчонка лет четырёх, разодетая, как ёлочная игрушка, — в розовом воздушном платье с блёстками. Мелюзга несла тарелку с пирогами величаво и гордо, как дорогой подарок.

На Сергея пахнуло из чайника крепким душистым ароматом.

— Это чем так здорово пахнет?

— Богородичной травой. Чабрец по-вашему. Добавила в заварку, чтобы у тебя, красивый, тошнота и усталость прошли.

Пышные, дышащие жаром пироги обжигали руки.

— Постой! — Аида залилась незлым грудным смехом. — Куда спешишь, серебряный?

Девчонка засмеялась вслед за матерью и, смеясь, воскликнула:

— Дылэно!

Мать сердито глянула на дочь, и погрозила ей пальцем.

— Нашему барону не понравилась твоя пирамидка, — обронила хозяйка между второй и третьей чашкой чая. — Цыгане только настоящее золото ценят.

— Оно и видно, как ценят.

— Я каждый день золото не ношу. Цыгане золото прячут от завистливых глаз, чтоб оно силу не потеряло.

— До чего же вы, цыгане, дремучий народ!

— Зачем такое говоришь! — возмутилась Аида. — Наш барон — человек образованный. Учился в этом вашем… мэ-гэ-ууу… Правду тебе говорю. Учился в трубу смотреть. На Луну мечтал попасть. До конца не доучился — цыгане править позвали.

Сергей откинулся на спинку стула. Тошнота действительно прошла. Ему было хорошо в этом пахнущем пирогами деревянном сельском доме. Ему было хорошо рядом с гостеприимной хозяйкой, подливающей ему в чашку ароматный чай.

— А, вот скажи, баро мурш, для чего вам, гаджо, лунный металл?

Сергей немного растерялся. Как безграмотной цыганке объяснить самое важное за последние годы научное открытие?

— Ты голофоном пользуешься… Так вот они станут ещё круче и это ещё не всё! Люди, используя лунарий, будут делать суперроботов, которые заменят их на Луне и вообще в космосе. Тяжело землянам без земного притяжения, без атмосферы… Поняла?

— Поняла, баро.

…Не вернёт, зараза, по-хорошему пирамидку. Видно приберегла для своего распрекрасного барона… Чтобы ты не пела про золото, дорогуша, а лунарий в тысячу раз его дороже! Потому что мало его на Луне. Достать целую пирамидку ещё раз больше не получиться. Да и доктор Гальцев ни за что не даст разрешения на полёт. Надо как-то выманить пирамидку у воровки.

Сергей промокнул льняным полотенцем рот и объявил:

— Спасибо, хозяюшка за чай и пироги. Знатные они у тебя. Только придётся тебе меня чаем поить долго. Остаюсь я у тебя.

— А, вот и хорошо! — обрадовалась цыганка, то ли подыгрывая ему, то ли в серьёз. — Я как раз тебе гадание доскажу. Ты мне ручку-то позолотил. Должница я перед тобой.

Она вдруг забыла про игривое лукавство. Чёрные глаза потеряли блеск, стали сухими, пустыми какими-то…

— Дай руку, баро, — не попросила, а скорее потребовала цыганка.

Малиновые губы что-то шептали, когда пальцы, не касаясь, пробегали над ладонью. Чёрные глаза закатились, обнажив белки. Наконец она оставила ладонь и откинулась назад, будто оглушённая. Сергей сидел, не смея шевельнуться.

— Всё тебе скажу, серебряный… Подаришь ты своей молодой жене через год два золотых браслета…

Сергей сразу понял, о чём это она, и, как будто ужаленный, накинулся:

— Лгунья ты!! Зараза воровская! Не верю я твоим предсказаниям. Сказки это для дураков!

В гневе он смахнул со стола чашку с красными петухами, из которой недавно с таким удовольствием пил чай с чабрецом.

— Ты ни во что и ни в кого не веришь, баро! И в себя не веришь. Вот в чём твоя беда. Забирай свою пирамидку и уходи!

Цыганка достала из кармана широкой юбки пирамидку и небрежно бросила её на стол.

Сергей потянулся не за пирамидкой, а за осколками чашки на полу. Пока все осколки собирал и раскладывал на столе, успел рассмотреть пирамидку. Не та… Похожа, но не та. Эта целиком свинцовая. А его пирамидка с тонкой прослойкой свинца по поверхности. Его пирамидка не могла оставить вмятину на столешнице, потому что лунарий легче свинца, он как алюминий — почти невесомый…

Первым делом нужно успокоиться. Вспыльчивость не поможет переиграть ловкую и опытную мошенницу. Спрятала она пирамидку, да так, чтобы сразу достать, когда главный гость — барон — появится. Это для него хозяйка дома пироги напекла, с грустью подумал Сергей. Тут главное, понять цыганскую логику, уловить ход мысли людей, привыкших водить за нос чужаков. Книги про Шерлока Холмса они вряд ли читают и про то, что прятать нужно на самом видном месте наверняка не знают. Тогда где же ловкая воровка могла припрятать ворованное?

Сергей будто сканером «просветил» взглядом цыганку с ног до головы.

— Не вздумай ко мне прикасаться, чужак. Пожалеешь! — предупредила Аида Покровская. Словно в подтверждение её слов дверь из сеней с шумом распахнулась и на пороге замер тот самый цыганёнок, что лихо управлялся с аэродоской в космопорте. Ноздри раздутые… Взгляд бешеный… Того и гляди набросится. Но Аида осадила сына:

— Возвращайся на двор, Михай.

Мальчишка набычился, боднул воздух курчавой головой. Смоляные кольца качнулись на макушке, лавиной накрыли глаза, такие же непроглядно чёрные, как у матери… Из-под кудрей сверкнул всполох неукротимого упрямства, выдавая подрастающего бунтаря.

…Характером весь в отца?

Только теперь Сергей обратил внимание на мелкие неполадки в доме: дверная ручка, держащаяся на «соплях», монотонно капающая вода из закрытого крана.

— И давно тебя муж бросил, Аида? — без торжества и ехидства спросил он.

Михай опередил мать:

— Цыгане жён не бросают…

— Ступай! — повысила голос Аида. Цыганёнок выругался одними губами, чтоб мать не услышала, и неохотно прикрыл за собой дверь.

— А, у тебя, баро, зоркий глаз! — признала хозяйка дома. — Не уж-то сможешь отыскать у цыганки в доме свою пирамидку? — Она точно бросала чужаку вызов.

…Выходит, я попал в яблочко. Но муж-то, видать, не сам ушёл. Только барон в праве судьбу цыгана решать. Вот оно что! Задобрить барона решила… Золота ему не надо. Такие как он в золоте купаются…

Сергей вспомнил цыгана из своего родного городка, живущего с семьёй в трёхэтажных хоромах. Шея его прогибалась под золотыми цепями, а на пальцах сверкал чуть ли не десяток перстней. Как уговорить такого, чтоб он любимого мужа в табор вернул?

…Барон-то о Луне мечтает, каждую ночь в телескоп на неё смотрит. Диковинный металл, который ценнее золота, да ещё и прилетевший с Луны в кармане растяпы-чужака — вот тебе и решение проблемы! Да только у нас растяп на цыганскую хитрость своя найдётся…

— Плохой это металл, Аида. Злой! Здоровье у людей забирает. Если его неправильно хранить, он быстро из человека жизнь высасывает. — Сергей не спускал с цыганки глаз, надеясь, вдруг она невольно выдаст себя: ложбинку на груди рукой прикроет или за подол юбки схватится. У цыганок в юбках не два, а двадцать два кармана отыщется! Но Аида схватила за руку дочь и тесно прижала к себе. Задышала часто, смуглый лоб покрылся бусинками пота. Попалась!

— Не губи, баро! Если муж не вернётся в табор, я от тоски умру… Дети сиротами останутся.

Хитра! Даже слёзы из глаз брызнули как настоящие.

Сергей без всякого торжества вынул пирамидку из кармашка, спрятанного под пышным воланом нарядного детского платья. Малышка засопела, но не разревелась… Характером вся в отца?

Пора возвращаться в «Воздушный квартал». Вот только по дороге к беспилотнику не забыть нарвать ромашек — большущий букет! Машка с порога учует горьковатый, но такой душистый запах полевых цветов и зальётся от радости самым звонким на свете смехом. И ведь ромашкам она, наверняка, обрадуется больше, чем пирамидке из бесценного неземного металла!

Сергей твёрдо решил не оборачиваться, чтобы не передумать. За его спиной взволнованно зашептались, зашуршали юбками из накрахмаленного ситца и капрона… Цыганка призналась ему вдогонку:

— Правду тебе про два золотых браслеты сказала, баро… Те авес бахтало!.. Будь счастлив, чужак!

Алиса Русинова.

Комната на Пятой Советской

— Этот ключ от парадной, этот — от входной двери, этот — от комнаты.

Хозяйка отцепила от большой связки три ключа и протянула Ане. Они были такими же обшарпанными, как и сама квартира: тусклый свет, отходящие обои и вздувшийся пузырями краски пол. Но выбора не оставалось. Девушка взяла протянутые ключи и улыбнулась хозяйке.

— Спасибо.

— Деньги вперёд.

— Да, конечно!

Девушка расстегнула молнию на сумке. Хозяйка настаивала на наличных, поэтому Аня заранее припасла их. Получив банкноты, женщина удовлетворённо хмыкнула и, развернувшись, пошла вглубь коридора.

— Вода по утрам ржавая идёт. — донеслось до Ани.

Хлопнула дверь хозяйской комнаты.

Девушка вздохнула и открыла дверь.

Зрелище было не слишком впечатляющим: всю обстановку составляли стол, стул да старый матрац, лежащий прямо на полу. Не об этом она мечтала, когда переезжала в Питер. Девушка надела наушники, включила музыку и принялась разбирать вещи.

В эту комнату Аню привёл ряд крайне неприятных обстоятельств.

Если задуматься, то всё началось ещё летом, когда она очертя голову поехала поступать в университет за тысячи километров от дома. Тогда Аня не сомневалась, журналистика — это её судьба, она просто не может не поступить. Именно в этом она убедила родителей, друзей и парня, с которым пришлось расстаться ради исполнения мечты. Реальность же оказалась совсем иной. Огромный конкурс, заранее распределённые места и сотни куда более талантливых абитуриентов не оставили Ане шанса. Ей удалось поступить на менеджера социально-культурной деятельности в другой институт (ведь не ехать же домой, на самом деле!), но проучилась она лишь до первой сессии. А после отчисления и из общежития пришлось выселиться. И, как сказала Анина подруга и бывшая соседка по общежитию Майя, «началась взрослая жизнь». Хорошо ещё, что сейчас двадцать первый век и все сидят в соцсетях. Ведь не откликнись хозяйка этой комнаты на Анин пост, искать бы ей жильё ещё очень долго.

Аня начала выкладывать на стол книги, которые составляли внушительную часть её багажа. Конечно, большинство из них хранилось в телефоне, но каждый раз, бывая в книжном, Аня не могла удержаться от покупки бумажного экземпляра. Все знакомые были в курсе Аниного увлечения, поэтому её библиотека быстро росла.

«Кадиллак Долана» от матери. История про изощрённую месть — очень странный подарок на окончание школы. Аня подозревала, что мать просто взяла с полки первую попавшуюся книгу.

«Митина Любовь» от бывшего парня. Аню никогда не привлекала школьная классика. А Митя вообще был странным персонажем: застрелиться из-за девушки, это довольно глупо.

И, самое недавнее приобретение: «Над пропастью во ржи», который подруга Майя подарила Ане в честь переезда. Видимо, с намёком на то, что Аня, как и Холден — главный герой, никак не может найти своё место в этом мире.

Аня бережно положила книгу на стол, рядом с остальной своей коллекцией.

Следом она извлекла ноутбук и тут же открыла его. Нужно было срочно найти заказы.

В последние месяцы Аня писала статьи сразу на нескольких фрилансерских платформах. Найдя новый заказ, девушка с головой ушла в написание статьи про настольные игры. Отвлечься её заставили странные звуки, которые доносились из-за стены. Аня сделала музыку потише и прислушалась. Мужской голос в исступлении кричал:

— Я её ненавижу! Ненавижу её!

Следом послышался страшный грохот. Похоже, сосед крушил мебель. Невнятный женский голос бормотал что-то успокаивающее.

Аня осторожно подошла к стене и прислушалась:

— Она сказала мне это по телефону! Даже не приехала!

Послышался плач. Ане стало жаль неизвестного мужчину. Кажется, в его жизни произошло что-то действительно плохое. Женский голос бормотал какие-то утешения. Не желая быть свидетелем чужой семейной ссоры, Аня тихонько надела сапоги и куртку, и отправилась в магазин. Уже на улице она набрала номер Майи. На том конце трубки раздался бодрый голос:

— С новосельем! Как тебе квартирка?

— Ой, я поэтому и звоню… — Аня поёжилась и натянула капюшон — Там какая-то жесть происходит у соседей. Мужик орёт и мебель бросает.

— А ты что? — осведомилась подруга.

— А что я? Я пошла в магазин. Не хочу это слушать.

— Не хочешь, ясное дело. Но если всё оставишь как есть, они тебя выживут.

— Это почему же?

— Ты как будто первый день на свете живёшь!

Аня подумала, что будь Майя сейчас рядом, она бы прищурилась и покачала головой. Она всегда сопровождала этим свои назидательные речи. Как будто не на три года старше, а на все двадцать. Майя на другом конце трубки продолжала:

— Наверняка поэтому комната дёшево и сдаётся. У многих в бывших коммуналках тактика такая: доконать соседей, чтобы они выехали, и жить спокойно. Или вообще выкупить комнату потом. Так что иди прямо сейчас и пригрози им полицией, если не перестанут шуметь.

— Вот откуда ты это знаешь? В твоём родном городе полно коммуналок? — изумилась Аня.

— В моём родном городе есть интернет. Советую тебе тоже заглядывать туда иногда.

— Что бы я без тебя делала?

— Вот и я не понимаю. — Хмыкнула Майя и отключилась.

Пробираясь по тёмному коридору, Аня прислушалась: от соседей никаких звуков.

«Вот и хорошо» — подумала девушка, отпирая дверь — «Может быть, это они только сегодня такие».

Она зашла в комнату и, не зажигая света, улеглась на матрац, сняв только сапоги. Когда сон почти принял её в свои объятия, из-за стенки ей почудился еле слышный голос:

— Я её ненавижу! Ненавижу её!

Лязг замка на входной двери отвлёк Аню от приготовления утреннего кофе. Она выглянула в коридор. По нему, устало волоча рюкзак, шла блондинка. Увидев Аню, она еле заметно растянула губы в улыбке.

— Новая соседка?

Аня утвердительно кивнула и махнула рукой.

— Аня.

— Даша.

Соседка порылась в кармане куртки и вытащила ключи. Чуть помедлив, Аня решилась спросить:

— Даш…

Девушка вопросительно подняла бровь, не донеся ключ до скважины.

— А вы часто так… ссоритесь?

Теперь уже обе Дашины брови поползли вверх.

— Кто это «мы»?

Аня смутилась. Похоже, она спросила что-то не то. Но отступать было поздно.

— Ну, ты и твой парень или муж. Он вчера вечером так громко кричал…

Всё с тем же удивлённым выражением лица Даша повернулась к новой соседке.

У нас в квартире вообще мужиков нет. Валентина — хозяйка, одна живёт. А я на работу ухожу в ночь. Потом сплю.

Теперь настал Анин черёд удивляться:

— Но… я же слышала, из-за твоей стены!

Вместо ответа Даша отперла, наконец, замок и приглашающе махнула рукой. Аня последовала за соседкой.

Обстановка соседской комнаты была чуть менее аскетичной, чем у самой Ани: кровать, стол с компьютером и массивный старинный шкаф в углу. Ничто не выдавало присутствия мужчины. Даша открыла створку шкафа и к ногам Ани выпал ворох скомканных вещей.

— Никого не прячу, как видишь. — усмехнулась девушка — А теперь я бы хотела поспать. Двенадцать часов отпахала.

Коротко кивнув, Аня отправилась к своему остывшему кофе. За её спиной хлопнула дверь.

— Да-а, обстановочка у тебя, конечно… — протянула Майя, заходя в Анину комнату.

— Чем богаты, тем и рады — пожала плечами девушка, закрывая за подругой дверь.

Майя плюхнулась на матрац.

— Жуть, как ты тут спишь? Пружины же торчат! — она поёрзала и осведомилась — Это мы празднуем новоселье?

Она деловито расстегнула рюкзак и достала бутылку вина.

— Кружки есть?

— Да, сейчас принесу.

Аня отправилась на кухню и, возвратившись с двумя щербатыми кружками, села возле Майи и тихо сказала:

— Но позвала я тебя не для этого.

— Хочешь, чтобы я соседей твоих приструнила? — хитро сощурилась Майя, разливая по кружкам напиток.

— Не совсем. — Аня сделала глоток — Хочу, чтобы ты подтвердила, что я не схожу с ума.

Майя тоже взяла свою кружку и с интересом посмотрела на подругу. Та продолжила:

— Каждый вечер какой-то мужик кричит и ломает мебель, а его пытаются утешить. Может это с улицы откуда-то?

— А может это призраки старой квартиры? Представляешь, сколько народу умерло в этих стенах?

— Да ну тебя! — испуганно отмахнулась Аня — Я итак на взводе, только твоих страшилок не хватает!

— Да ладно, я же тебя развеселить пытаюсь. — Улыбнулась Майя. Она сделала большой глоток вина, но тут же выплюнула его, потому что из-за стены послышался громкий мужской голос:

— Я её ненавижу! Ненавижу её!

Аня испуганно вздрогнула и уставилась на подругу.

— Слышишь?

Майя молча кивнула. Голос продолжал:

— Она сказала мне это по телефону! Даже не приехала!

Подруга Ани сидела несколько мгновений неподвижно, а затем, под грохот падающей мебели, встала с матраца:

— Пошли!

— Куда? — Аня тоже поднялась вслед за подругой — Я стучалась сто раз, никто не открывает.

— А хозяйка тебе на что? У неё ключи от всех комнат есть.

Аня поспешила за подругой, которая уверенно шла в начало коридора.

Вслед за Майиным стуком в хозяйскую дверь, послышались шаркающие шаги. Не дожидаясь, пока та откроет, Майя закричала:

— Это Аня из средней комнаты и её подруга. Тут соседи шумят очень!

Дверь отворилась, и из темноты показалось лицо хозяйки.

— Чего надо?

— У Ани за стенкой кричат! Откройте комнату, может там убивают кого-то.

— Да кого там убивают… — недовольно ворча хозяйка хотела было захлопнуть дверь, но Аня поставила ногу в образовавшуюся щель.

— Там уже несколько дней кричат, я не уйду, пока не откроете. — тихо, но решительно проговорила она.

Хозяйка одарила Аню тяжёлым взглядом. Затем, вздохнув, вышла в коридор и направилась в сторону Дашиной комнаты.

Подойдя к ней, хозяйка вопросительно посмотрела на девушек:

— Не слышу ничего.

Она постучала. Затем ещё раз. Тишина. Аня и Майя переглянулись.

— Откройте.

— Я к жильцам в комнаты не захожу. — парировала женщина.

— А вдруг там что-то случилось? — настаивала Аня — Мы только посмотрим.

Хозяйка ещё раз постучала и, не дождавшись ответа, зазвенела ключами.

За дверью была всё та же аскетичная Дашина комната. Застеленная кровать, приоткрытая форточка, мигающий огонёк на корпусе компьютера.

— Так, стоп… — Аня пару секунд глядела на этот огонёк, а затем, прежде чем хозяйка успела возразить, прошла к столу и включила монитор.

В окне проигрывателя высветился единственный трек под названием «15 июля». Аня нажала на кнопку «Воспроизвести». Тишину комнаты прорезал мужской крик:

— Я её ненавижу! Ненавижу её!

— Точно не хочешь, чтобы я осталась?

— Точно. Где ты спать будешь?

— Да уж, лучше на полу, чем на твоём ложе. Если вдруг что случится — звони.

Майя надела рюкзак и засунула одну ногу в кроссовок.

— Говорила я, что тебя выселить пытаются?

— Да, но… — Аня замялась — Как-то нелогично. Она дома почти не бывает, зачем ей это?

— Вот когда придёт завтра, ты у неё спроси зачем. — Майя надела второй кроссовок. — Мне точно не надо остаться?

— Да иди уже! — Засмеялась Аня — Необязательно за мной всё время присматривать.

— Тогда удачи! — Майя махнула рукой и скрылась за дверью. Аня осталась наедине со своими мыслями. В глубокой задумчивости она хлопнула по выключателю и улеглась спать.

Пружины сегодня особенно сильно впивались в бока. После безуспешных попыток устроиться удобнее Аня поняла, что уснуть ей не удастся. Она села и ощупала матрац. Пальцы её наткнулись на что-то широкое и твёрдое. Судя по всему, оно перевернулось углом вверх и угол этот и упирался Ане между рёбер. Интересно, из чего состоят матрацы? Аня попыталась сквозь ткань убрать помеху. Не удалось.

Вздохнув, Аня засунула палец в дырку на чехле и попробовала дотянуться до неизвестной составляющей матраца. Та оказалась слишком далеко. Аня надорвала расползающуюся ткань — всё равно хуже ему не будет.

Засунув руку во внутренности матраца, она с удивлением нащупала шершавую обложку и бумажные листы. Аня ухватила находку и вытащила наружу. В свете фонаря она прочитала название:

«Митина любовь».

Одного взгляда Ане было достаточно чтобы понять — это книга из её коллекции. В следующую секунду она, схватив куртку, вылетела из комнаты.

— Ты далеко ушла? Стой там, я сейчас к тебе подойду.

— Короче, я всё поняла… — Аня прервалась, чтобы сделать большой глоток кофе.

Они вместе с Майей сидели в круглосуточной кофейне на Невском. Припозднившиеся туристы, проходящие мимо окна, скользили по ним пустыми взглядами. Аня поставила чашку на стол и продолжила:

— Эта Даша — новая девушка Антона.

Майя закашлялась, подавившись напитком.

— К… какого Антона?

— Моего бывшего. Я с ним рассталась, когда поступать поехала.

— А почему ты решила, что она его девушка?

— Сопоставила факты. — пожала плечами Аня — Я по пути всё думала: почему именно эта книга? И сообразила — мне её подарил Антон! А та запись, которую она включает, это же его голос! Не понимаю, как я раньше не узнала. Вот и получается: он ей обо мне сказал, а она решила отомстить таким образом.

— И что будешь делать? — осведомилась Майя, комкая салфетку.

— Скажу ей, чтобы оставила меня в покое. Я их не трогаю, пусть и они отстанут.

— Я бы на твоём месте что-нибудь посерьёзнее придумала. Неизвестно, какой фокус она выкинет в следующий раз.

— И что ты предлагаешь? Убить её? — хмыкнула Аня. — Я, конечно, могу попросить хозяйку её выселить. Но вряд ли она захочет терять жильца.

— Как знаешь. — пожала плечами подруга. — Сегодня, я так понимаю, домой ты не идёшь?

Аня допила остатки кофе и вздохнула:

— Так и есть. А кто в общаге дежурит?

— Лиса.

Аня присвистнула. Лисой называли самую строгую дежурную по общежитию. Она обладала практически сверхъестественным чутьём на посторонних и нарушителей режима, и не ленилась тут же докладывать о них коменданту. Во время её дежурства шансы проникнуть в общежитие стремились к нулю.

Словно прочитав мысли подруги, Майя спросила:

— Гуляем до утра?

Аня вернулась в квартиру, когда уже рассвело. Майя уехала на пары около восьми, а Аня ещё долго бродила по улицам, не решаясь отправиться домой. Спать хотелось ужасно, но сначала нужно было поговорить с Дашей. Девушка подошла к двери соседки и постучала. Нет ответа. Наверное, ещё на работе.

Борясь со сном, девушка зашла в свою комнату. Если Даши нет, то пока можно и прилечь на часок. Аня подпёрла стулом дверь (ещё не хватало непрошеных гостей) и прилегла на матрац. В бок что-то упёрлось. Сон как рукой сняло. Аня села и ощупала своё ложе. Сквозь пружины чувствовался твёрдый угол обложки и шуршащие бумажные листы.

— Да вы, наверное, издеваетесь!

Аня запустила руку внутрь матраца и извлекла оттуда «Митину любовь». В тот же момент из-за стены послышался знакомый крик:

— Я её ненавижу! Ненавижу её!

Это было выше её сил.

Вскочив с кровати, Аня бросилась в коридор и принялась барабанить в дверь хозяйки. Когда в узкой щели показалось её худощавое лицо, Аня закричала:

— Что тут происходит?

— Ты чего, перепила? — возмутилась хозяйка.

Однако Аня не унималась.

— Там опять за стенкой кричат. И не надо мне говорить, что ничего нет. Идите послушайте.

— Ничего я не буду слушать. Вы итак меня вчера загоняли. Иди проспись, а потом поговорим.

— А я не могу проспаться! — ещё громче закричала Аня — Потому что в моей комнате невозможно уснуть! А Даша или не отвечает, или её там нет…

Договорив последнюю фразу, Аня вдруг резко замолчала, уставившись на хозяйку. Её озарила внезапная догадка.

— Так это вы! Вы всё время были с ней заодно!

Лицо хозяйки исчезло за дверью так стремительно, что Аня даже не успела подставить ногу. Пару секунд она таращилась на закрытую дверь, а потом заколотила по ней кулаками:

— Откройте! Немедленно откройте и объясните, что здесь происходит! Я этого так не оставлю! Я обращусь в полицию!

За спиной Ани лязгнул замок входной двери. Девушка обернулась, собравшись сказать Даше всё, что думает, но, уже в который раз за последние несколько минут застыла в недоумении. Перед ней стояла Майя. Увидев подругу, она широко улыбнулась.

— Ты чего дверь не закрываешь?

— Я?… — Аня замешкалась на секунду. Она же отчётливо помнила, как провернула ключ в замке. Но вот Майя стоит перед ней в коридоре. Как-то ведь она попала внутрь. Если только не…

Прежде чем Аня успела ещё что-либо подумать, затылок пронзила резкая боль, а затем всё утонуло во тьме.

— Мама, что ты наделала?

Голос Майи, доносящийся до этого словно сквозь подушку, внезапно обрёл объём. Аня открыла глаза.

Она полусидела в комнате Валентины возле радиатора. Руки её были связаны. Обзор Ане закрывала обшарпанная железная кровать, однако и того, что она увидела, вполне хватило.

Антон. Он смотрел на неё со всех стен. Большие фотографии, групповые, портреты, Антон в детстве и такой, каким его запомнила Аня.

Сама хозяйка комнаты, вместе с Майей, стояли к пленнице вполоборота и были увлечены ссорой.

— Зачем нужно было её бить?

— Затем что ты всё испортила! Сто раз говорила, не ходи сюда, пока она дома!

— Ага, а кто бы тогда делом занимался, пока ты дрыхнешь?

В голове у Ани постепенно складывались кусочки головоломки. Но всё равно, что-то ещё было неправильно…

— Вы — мама Антона?

Валентина и Майя обернулись на звук Аниного голоса. Хозяйка криво ухмыльнулась и, не удостоив девушку ответом, скрылась из поля её зрения. Майя же присела на кровать перед Аней и принялась сверлить ту взглядом.

— А ты — его сестра. — скорее для себя, вполголоса проговорила Аня.

Майя продолжала молчать, уставившись в точку между Аниных бровей. Девушка заёрзала на месте.

— Слушайте, я его бросила, но это же не самое страшное в жизни. Не знаю, что он вам наговорил, насчёт меня, но это всё…

— А он уже ничего про тебя не наговорит! — хозяйка, внезапно вновь появившаяся возле кровати, стукнула по её спинке с такой силой, что та жалобно загудела.

— Он вообще ничего больше не скажет из-за тебя… — чуть тише продолжила женщина, наклоняясь к самому Аниному лицу.

За секунду в мозгу Ани что-то встало на свои места и она, закрыв ладонями рот, отпрянула от неё.

Вот что было не так. Ленты. Чёрные полосы пересекали каждую фотографию в комнате.

Отняв руки от лица, Аня спросила шёпотом:

— К… когда?

— В июле. — голос Майи заставил Аню вздрогнуть — Завтра будет ровно восемь месяцев.

— Ты маленькая тварь. — прошипела хозяйка Ане в лицо, чеканя каждое слово — Ты. Его. Убила.

Аня было открыла рот, чтобы возразить, но тут Майя подала голос:

— Слышала, что я тебе включала? — её лишённый эмоций голос жутко напугал Аню — Наш последний разговор. Он позвонил, когда ты его бросила. Я целый час висела на телефоне, пока мама добиралась к нему через весь город. И знаешь что? Она не успела. Всё из-за тебя. Из-за тебя пришлось переехать в этот… — Майя скривилась, выплёвывая слова -… Питер! Ты нам жизнь сломала.

— Послушайте, мне очень жаль! — Аню сразила эта новость. Антон был хорошим парнем, хоть и, возможно, чересчур эмоциональным.

— Я же тогда училась в школе. И мне казалось он понимает, что я уеду. Я всегда думала, что взрослые парни переживают расставания… не очень болезненно.

Лицо хозяйки покраснело. Она резко поднялась на ноги и снова скрылась в глубине комнаты. Майя усмехнулась.

— Ты сейчас сделала только хуже.

— Я сожалею, Майя, я сожалею! — в отчаянии вскричала Аня — Но я не могу ничего поделать. Прошлого не изменить.

— Кое-что изменить можно. — прошипела хозяйка, появляясь перед Аней. В руках её была подушка. — Конечно, мы хотели, чтобы ты завалила эту дуру Дашу и села до конца жизни. Но так даже более справедливо. Мой сыночек умер, и ты отправишься за ним.

— Держи — коротко приказала она Майе. Та навалилась на Аню, прижав её к полу. Девушка задёргалась под ней, но безуспешно. Мать Антона нависла над Аней. Та закричала что есть мочи. В следующую секунду она услышала топот и взволнованный голос Даши:

— Валентина Ивановна, у вас всё в порядке?

Хозяйка чертыхнулась и прижала подушку к Аниному лицу.

— Я кино смотрю.

Прилив адреналина помог Ане, изогнувшись, на секунду ослабить хватку Майи. Ударив наугад, Аня сорвала с лица подушку и закричала:

— Даша, полиция!

В эту же секунду Майя навалилась на неё с новой силой, а из-за двери послышалось:

— Валентина Ивановна, я в полицию иду.

Зазвенели ключи. Валентина спрыгнула с кровати и почти бегом направилась к двери. Аня поняла, что это её единственный шанс.

Собрав все силы, она резко развернулась налево и ударила Майю о радиатор. Раздался глухой звук. Это голова бывшей подруги встретилась с чугуном. Аня оттолкнула от себя затихшую Майю и прокатилась под кроватью. Хозяйка замешкалась у двери. Воспользовавшись этим, Аня оттолкнула её и вывалилась в коридор. Даша, уже распахнувшая входную дверь, посмотрела на девушку с нескрываемым ужасом. Аня схватила соседку и потащила вслед за собой в подъезд.

— Где полиция тут?

— На седьмой Советской участок есть…

Аня, спотыкаясь, поковыляла по лестнице вниз. Даша без лишних вопросов последовала за ней.

На улице носки сразу промокли насквозь. Аня, наконец, стряхнула с себя верёвку и огляделась.

— Туда. — махнула рукой Даша — Пойдём скорее, а то пневмонию заработаешь.

Аня, в накинутом на плечи полицейском бушлате, устало подмахнула заявление:

«С моих слов записано верно. Анна Перова.»

В коридоре подождёшь?

Аня кивнула.

Совсем молоденький полицейский участливо взглянул на Аню, достал из шкафа кроссовки и поставил перед девушкой.

— Кузин, ты так всю свою одежду раздашь! — хохотнул второй полицейский.

Аня лишь с благодарностью кивнула, всунула ноги в предложенные кроссовки и вышла в коридор. Силы окончательно покинули её.

На колченогом стуле её поджидала Даша.

— Ну что?

— Наряд уже там. Сейчас звонили полицейскому, который у меня заявление принимал. В квартире тихо.

— Ещё бы. — пожала плечами Даша — Наверняка их там уже нет. — чуть помолчав, девушка задумчиво спросила, то ли у Ани, то ли у самой себя:

— И где нам теперь жить?

— Не знаю. — Аня закрыла глаза и откинулась на спинку стула. Её тут же одолела дремота. Она поплотнее запахнула бушлат и, наконец, уснула.

— Анна Александровна?

Аня вздрогнула и проснулась. Молоденький полицейский по фамилии Кузин выглядывал из кабинета.

— Зайдите, пожалуйста.

Аня поднялась со стула и, шаркая кроссовками, приблизилась к нему

— Что случилось?

— Заходите… — полицейский, кажется, был чем-то встревожен.

Аня опустилась на уже знакомый ей стул. Едва закрыв дверь, Кузин начал:

— Вы, когда заселялись, договор заключали?

— Нет, мы так на словах договаривались… — в замешательстве ответила Аня — Я и платила наличными…

— Вот, вы договариваетесь, а нам потом разгребать! — вставил сосед Кузина по кабинету, но тот, не обратив внимания на замечание, продолжил:

— Собственник данной квартиры уже десять лет живёт в Италии. Ключи были только у его знакомой, но та уже давно с ним на связь не выходила. Оперативная группа поехала в ваш институт, возможно там удастся что-то разузнать…

— Вы их не поймали? — перебила его Аня.

Кузин покачал головой.

— Дверь была открыта, но в самой квартире никого не обнаружили. Соседка из квартиры напротив подтвердила, что слышала крики на лестничной площадке. Также она сказала, что женщина и девушка покинули квартиру вскоре после этих криков. Соседка спросила в чём дело и женщина объяснила ей, что один из жильцов отказался платить и устроил скандал. А они отправляются его искать. Девушка же, по описанию похожая на вашу Майю, попросила соседку передать жильцу вот это.

Полицейский потянулся куда-то под стол. Слова застряли у Ани в горле. В руках у Кузина была её сумка.

— Ч… что внутри? — смогла проговорить она.

— А это ещё один странный момент. — Кузин потёр пальцами глаза, извлёк из сумки единственный предмет и положил его на стол.

— Вам это о чём-нибудь говорит?

— Ещё как говорит… — Аня посмотрела Кузину прямо в глаза — Вы не читали эту повесть?

На столе лежала единственная книга в мягком переплёте из Аниной коллекции:

«Кадиллак Долана» Стивена Кинга.

Игорь Клюев.

Убийство под Новый год

Испорченный вечер

Мои пальцы боролись с застёжкой бюстгальтера Лены. Руками я плотно обхватывал её за плечи, а взгляд упирался в годовой календарь на стене за её спиной. Картинка на нём изображала Красную площадь с реющим над Кремлёвской стеной флагом СССР. Дата на календаре была 30 декабря 1991 года. Наконец застёжка на её бюстгальтере поддалась и гипюровый интимный предмет женского туалета соскользнул вниз. Лена откинулась назад и легла голой спиной на диван. В ответ последний дружелюбно скрипнул.

В этот новогодний вечер я, Виктор Холмов — опер, был в гостях у Лены. Она была небольшого роста со светлыми волосами и немного похожа на дворовую девушку Фимку в исполнении актрисы Александры Захаровой из популярного фильма «Формула Любви». Она приехала «покорять» Москву откуда-то из-под Перми. Лена меня «заводила», но я не собирался на ней жениться. Для меня это был третий год после моего дембеля из армии. Страна заканчивала первую пятилетку перемен, начавшихся в 1985 с нового слова — «Перестройка». Люди стали публично горячо спорить, обсуждать, что происходит в стране и появилось другое слово — «Гласность». Заработали кооперативы и родилось ещё одно — «Откаты». Всё вместе это было как новое звучание старого слова «свобода».

Я потянулся губами к набухшему от возбуждения соску Лены, и тут зазвонил телефон. Положив трубку, я повернулся к ней.

— Я просил дежурного набрать мне на твой номер, если что-то серьёзное. Убийство на Краснохолмской набережной. Рядом с магазином «Берёзка». Сейчас за мной приедет машина.

Она выпрямилась на диване и, покачивая в руке бюстгальтером как маятником часов, рассмеялась.

— Фантомасик! Мне нужно зайти в эту «Березку» к подруге. Подвези меня, пожалуйста!

— Лена, это служебная машина.

Меня раздражало, когда она меня звала «Фантомасик» в честь лысого злодея из сверхпопулярного фильма «Фантомас». В 1986, на втором году службы в армии, я попал в охрану зоны вокруг Припяти во время аварии на Чернобыльской АЭС. Вскорости у меня стали редеть волосы и мне пришлась стричься под «ноль», как будто я снова солдат-первогодок.

— Витя, ну please! — сказала Лена и плотно ко мне прижалась.

Она работала в гостинице «Интурист» и любила повторять несколько английских слов и выражений, которые она знала.

— Тогда тебе 40 секунд на одевание как при тревоге! Аты-баты шли солдаты!

— А, при чём здесь это!

— Один шутник из моего взвода сочинил строевую песню на слова из детской считалки. Я маршировал под неё все два года в армии.

Следственные действия

Когда мы сели в милицейскую машину, чтобы ехать к месту происшествия, водитель удивлённо посмотрел на Лену. Опережая его вопрос, я соврал, что она важный свидетель. По тускло освещённой улице мы подъехали к Таганской площади, где ярким пятном выделялся залитый светом подъезд «Театра на Таганке». Толпа народа радостно суетилась у входа.

— Как у нас любят духовную пищу! Но, и поесть вкусно не забывают. Завтра будут финским салями из продуктового заказа закусывать, — заметил я.

— И ещё со шпротами и сайрой, если набор хороший достался, — поддержала Лена.

— «Все беспечны и веселы, а ведь случилось немыслимо — несколько дней назад, 25 декабря, Михаил Горбачёв объявил о своей отставке с поста президента СССР, и Союз братских республик стал историей» — промелькнула мысль.

Когда подъехали к месту происшествия и вышли из машины, Лена сделала несколько шагов в направлении, где лежало неподвижное тело, возле которого работала оперативная бригада. Она подошла совсем близко. Казалось, что её притягивает этот ужас. Лена резко остановилась, повернулась ко мне и натянуто улыбнулась. Но, в её лице был страх.

— Ну я пошла, сказала она.

Она сделала несколько от меня, затем повернулась и взглянула на меня своим обычным насмешливым взглядом.

— Витя, давай заходи в «Берёзку», когда здесь закончишь, — сказала Лена.

— Хорошо, зайду.

Убитый лежал на грязном снегу. Лицо было повёрнуто вверх. Его дублёнка песочного цвета была распахнута так, что хорошо было видно то место живота, куда был нанесён удар ножом, который был, вероятно, смертельный. Жертву случайно обнаружила пожилая женщина, которая вечером перед тем, как засесть у телевизора для просмотра предновогодних программ решила пойти погулять. Чтобы выйти на оживлённую улицу из двора, ей нужно было пройти через неосвещённую подворотню. Там она увидела неподвижно лежащего мужчину. У неё хватило смелости подойти ближе и громко его позвать его, но ответа не было. На улице она безуспешно пыталась найти работающий телефон-автомат, чтобы позвонить в милицию по 02. Решив довести дело до конца, женщина дошла до ближайшего постового и заявила о случившемся.

У погибшего не обнаружили ни документов, ни денег, но дорогие часы остались на месте, как и ондатровая шапка. Этим головным убором прикрыли лицо убитого после того, как сделали снимок. В одном из карманов дублёнки я обнаружил небольшой лист бумаги, обильно залитый кровью. Можно было прочитать :-«каша», «ик», будет, «дня», «трах», «аринку», в три у «её» дома. Наверняка в записке речь шла о какой-то женщине. Но, имело ли это отношение к убийству?

Лист бумаги был бледно-розового цвета, как фруктовое мороженое за одиннадцать копеек. Я отметил для себя, что таких пёстрых книжек в обычном магазине канцелярских товаров не продавали.

Наконец, на место происшествия приехал следователь районной прокуратуры. На этот раз это был Александр Петрович Горелов. Как всегда, он был аккуратно одет. Он был старше меня по званию и возрасту. При виде меня его губы растянулись в покровительственную улыбку.

— С наступающим тебя Холмов. Что тут рассказывай!

Я коротко доложил.

— Странно, что преступник не взял ондатровую шапку. Большой дефицит и хороших денег стоит, — заметил Горелов.

— Александр Петрович, ты прав. Если это был подготовленный грабёж, то обязательно забрали ондатровую шапку, часы, и дублёнку тоже бы сняли, — ответил я.

— Холмов, думаю, что это какой-то алкаш в пьяном угаре убил и ограбил, чтобы купить ещё спиртного.

Горелов ещё раз обошёл вокруг тела.

— Сейчас серьёзные люди ножами не пользуются. Из пистолетов стреляют. Навезли из Афгана левого оружия. Принимаем с тобой Холмов за рабочую версию, что это случайное убийство, — после минутного раздумья уверенно сказал Горелов.

— Согласен. Пока ничего другого не получается. Завтра я попробую встретиться с моим осведомителем. Может появиться какая-нибудь зацепка.

— Это хорошо Холмов, нужно ещё обойти квартиры домов, из окон которых видна подворотня, в которой произошло убийство. Если что, то я в прокуратуре добавил Горелов и удалился.

Следственные действия на месте преступления были закончены. Труп был увезён в судебный морг машиной скорой помощи с включённой мигалкой и сиреной. Медицинская бригада явно торопилась вернуться на свою подстанцию к праздничному столу.

После того как я обошёл несколько квартир, из окон которых была видна подворотня, стало ясно, что это совершенно пустое занятие. Этот понедельник, из-за переноса выходных, был нерабочим днём. Народ ещё с субботы начал провожать старый год. В ответ на мой вопрос, что вы два часа назад видели на улице, на меня глядели как на идиота. Они были правы. Кто же будет смотреть на улицу, когда все уселись за стол провожать старый год, а по телевизору показывают «Иронию судьбы, или с лёгким паром!» Я пошёл в «Берёзку».

В магазине я увидел Лену оживлённо разговаривающей через прилавок с маленькой остроносой продавщицей.

— Марина, это Виктор, он таксист, — представила меня своей подруге Лена, когда я подошёл к ним.

Девушка повернулась ко мне и улыбнулась. Я увидел на её щеках едва заметные мелкие веснушки. От этого она выглядела совсем молоденькой. В глазах было что-то странное. Присмотревшись, я понял, что они разного цвета.

— Рада знакомству! Как дела в таксопарке! Много работы перед праздником!

— Трудимся, — ответил я бодро.

— «Это не очень удивительно, что Лена не хочет афишировать знакомство с ментом», — подумал я.

Подруги продолжили прерванный моим появлением разговор. Они обсуждали, как организовать завтра здесь в «Берёзке» вечеринку, чтобы лучше встретить Новый год. Оказалось, что я пришёл очень кстати, так как нужно было переносить столы из бухгалтерии в другое служебное помещение, где планировалось веселье. Через несколько минут к нам подошёл знакомый Марины. Это был высокий худощавый парень. На нём была дублёнка песочного цвета, а в руках он держал ондатровую шапку. Вещи были точно такие, как на убитом. Я вздрогнул и перевёл взгляд на его ботинки. Они были другие. Я вздохнул с облегчением.

— Это Алик, -представила пришедшего Марина, крепко поцеловав в губы.

Когда мы вошли в бухгалтерию, из-за стола нам навстречу поднялась девушка европейской внешности. Я бы не удивился, если сказали, что её привезли с Запада вместе с товаром для «Берёзки», а потом так здесь и оставили.

— Знакомьтесь, наш бухгалтер Дина, — представила её Лена.

После того как столы были перенесены, мы с Аликом получили приглашение прийти на следующий день на встречу Нового года. На выходе из «Берёзки» я соврал, что забыл перчатки в бухгалтерии. Мне нужно было вернуться, чтобы узнать подробности об ондатровой шапке и дублёнке. Менее подозрительно было спросить об этом Дину. Она ответила, что эти вещи очень дефицитные и их продают только своим.

Я подарки вам принёс

Утром следующего дня я пошёл к моему осведомителю по кличке «Хрипатый». Ему было чуть больше пятидесяти лет. Семьи у него никогда не было, зато он имел две трудовых книжки исписанные записями о приёмах на работу и увольнениях. Его профессия была сторож, и в этом качестве всю свою трудовую жизнь он кочевал между магазинами в районе. «Хрипатый» торговал водкой по ночам в своей квартире и поэтому хорошо знал всё, что происходило на соседних улицах. Я показал ему фотографию убитого.

— Ты знаешь его? — спросил я.

«Хрипатый» долго рассматривал снимок.

— Да, Это Аркаша.

— Выкладывай всё о нём!

— Такие ко мне за водкой не ходят, но я часто его видел на «Таганской площади», и много про него слышал.

— Давай все подробности!

— Аркаша был старшим в группе «ломщиков». Они промышляли возле «Берёзки» на Краснохолмской Набережной. До восемьдесят восьмого года в том магазине торговали не за валюту, как сейчас, а за чеки.

«Хрипатый» сделал паузу, и потом неторопливо продолжил.

— Нашим работягам, например, как тем, кто работал на строительстве АЭС на Кубе, часть зарплаты платили в чеках. «Ломщики» подкарауливали некоторых из них у «Берёзки». Уговаривали продать их за рубли по цене один к двум, а вместо денег подсовывали «куклу».

— Да, я слышал о «Ломщиках».

— Так вот, когда чеки отменили, то Аркаша, остался на мели. Но парень он вёрткий, со своими ребятами стал ходить с поборами по «птичьему рынку». Ну это тот, что близко к метро «Таганская». Там пол-Москвы волнистых попугайчиков покупает.

— Да, знаю такой.

— Но недавно местная братва сильно поднялась и начали всех вокруг данью облагать. Хотели у Аркашиной шайки «птичий рынок» отобрать. Аркаша парень был резкий. С ним живым договориться трудно. Как говориться — нет человека и нет проблемы.

Когда я вернулся в отделение, то там меня ждал участковый, на территории которого произошло убийство. Он вместе с другими милиционерами прочесали улицы рядом с местом преступления и в одной из урн нашли пистолет «Макаров». Вскоре подъехал Следователь Горелов.

— Всё-таки без огнестрельного оружия не обошлось, — сказал он, когда я доложил ему о находке «Макарова».

После того как я рассказал ему о посещении моего осведомителя, Горелов выдвинул новую версию.

— Холмов, это похоже на бандитскую разборку. Теперь понятно почему взяли только деньги. Хотели нас пустить по ложному следу, что это ограбление. По результатам дактилоскопии погибший — Аркадий Бернов, трижды судимый за незаконные операции с валютой.

Я понял, что нужно рассказать о моём вчерашнем посещении «Берёзки», но как это сделать, не упомянув о Лене? Нужно было врать.

— Александр Петрович, представляешь, вчера я обходил дома около места происшествия, и вышел к набережной, где валютная «Берёзка». Возле магазина случайно встретил одноклассницу. Оказалось, что она там работает продавщицей. Сказала, что может небольшой сувенирчик за рубли организовать. Пригласила зайти. Внутри я увидел парня в дублёнке и шапке точно, как на убитом. Потом я узнал, что такие вещи только для своих.

— Холмов, и что ты предлагаешь?

— У них в «Берёзке» новогодняя вечеринка. Одноклассница меня пригласила. Нужно пойти. Послушаю разговоры. Может кто по пьяни, что-нибудь сболтнёт.

— Хорошая идея, Холмов. Да уж больно ты приметный со своей лысой головой. Там наверняка будут «пехота»из «таганской» ОПГ. Вдруг тебя раньше видели!

— Александр Петрович я об этом подумал. В нашем «обезьяннике» (камера с решёткой во всю переднюю стену для задержанных), сидят две пары Дедов Морозов и Снегурочек. Оба новогодних волшебника с разбитыми носами спят в пьяном забытьи, а их внучки ругаются. Это молодые актёры. Накануне в театре, где они служат, у них между собой произошёл конфликт. А час назад эти пары случайно встретились на улице, когда были уже сильно навеселе от рюмочных подношений в квартирах, где разносили подарки. Подрались. Теперь у нас отдыхают. Я позаимствую костюм у одного из Дедов Морозов.

— Хорошо Холмов, давай попробуем. На всякий случай недалеко от «Берёзки» будет патрульная машина. Если, что не так, подай какой-нибудь знак. Там шторы на окнах есть?

— Да, есть.

— Ну вот, отдёрни край, как сигнал и мы подъедем.

Моё появление в «Берёзке»в костюме Деда Мороза вызвало большое оживление у всей компании. Я эффектно достал из сумки для противогаза две бутылки водки и одну шампанского.

— Я, Дед Мороз, я подарки вам принёс! — был мой ответ на взрыв восторга.

Получилось как у настоящего артиста.

— «Может снова попробовать во ВГИК» — промелькнула мысль.

Первую попытку я сделал сразу после окончания школы. Учительница литературы посоветовала мне пойти в актеры, когда опять застала меня с новой девчонкой в одном из тёмных закоулков школы в десятом классе.

— Дед Мороз творит чудеса! — воскликнула Марина.

Волшебство объяснялось просто. Я взял водку и шампанское из моего отдела, где они были припрятаны для празднования старого Нового года, а сумка из-под противогаза было единственное, что мне удалось найти у себя в кабинете. Благодаря недавним учениям по Гражданской Обороне противогазы были у каждого сотрудника на рабочем месте.

К моему приходу стол был уже накрыт. Салат оливье на большом блюде расположился в центре. За ним краснела селёдка под шубой. А чуть дальше в ряд, как на параде, желтел салат «Мимоза». Я сел возле Лены. Справа от нас расположились Марина и Алик. Слева Дина со своим парнем, которого она представила как Валера. Через стол перед собой я увидел девушку с длинными волосами, заплетёнными в косу, которая почти касалась её пояса. В чертах её лица была какая-то особенная мягкость. Её звали Маша и она была продавщицей из отдела игрушек. Она была очень грустна.

Начали пить за старый год, кричать «ура» и рассказывать анекдоты соседям по столу. Я выступил с байкой про Горбачёва. Алик, мешая слова со своим гоготом, насмешил шуткой про Ельцина. Это сделало его ещё больше похожим на матроса Лома из популярнейшего мультфильма «Приключения капитана Врунгеля». Дина поведала о сексе на люстре. Коренастый Валера был чем-то озабочен и ей пришлось уговаривать его не портить компанию и рассказать что-нибудь. Наконец Валера выдавил из себя историю про Чапаева с Петькой.

— Дина, я, пожалуй, прибавлю этот анекдот про люстру к моей коллекции, мне понравилось, — сказала Марина и достала из сумочки записную книжку с розовыми листами.

— Ты лучше запоминай! Тренируй память!, — откликнулась Дина.

— Марина, откуда такая роскошь, — как можно небрежнее спросил я.

— Да наше начальство раскошелилось и нам подарили эти книжки, как сувенир к Новому году. Могли бы хоть разные дать, а то всем одинаковые.

У меня заколотилось сердце в предчувствии удачи. Листок, на котором была написана записка, найденная у жертвы, был точно из такой же книжки. И, конечно,«арника» это часть слова «Маринка»! Наверняка в записке шла речь о Марине, которая сейчас сидела рядом со мной за столом!

После того, как смеяться уже больше физически было невозможно, наступила пауза. Но, молчание оказалось коротким.

— Почему у нас Дед Мороз есть, а его внучки нет! Объявляю конкурс мисс «Снегурочка!» — громко объявила Лена.

— «Что она так усердствует», — подумал я.

— Я участвую, — громко заявила Марина.

Все девушки, кроме Маши, поддержали подруг. После первого конкурса красоты на звание «мисс-СССР» в 1989 году, принять участие в любом подобном соревновании было мечтой каждой симпатичной девушки. В том, что Маша отказалась была какая-то нелогичность. Именно она больше всего подходила под образ Снегурочки.

Парни одобрительно загудели и заулыбались. Конкурс красоты среди продавщиц валютной «Берёзки»! Быстро организовали нечто вроде подиума. Всем руководил Алик. Чувствовалось, что он очень хочет угодить Марине. Столы сдвинули ближе к стене, чтобы получить проход от двери к окну. Вдоль узкой полоски свободного пространства, с одной стороны, поставили стулья, на которых расселись присутствующие парни. С другой стороны, в кожаное кресло директора с почётом усадили меня. Решили, что девушки будут наряжаться в те вещи, которые были выставлены в магазине на продажу.

Кроме Алика и Валеры, напротив меня сели ещё несколько парней. Мускулистые, коротко стриженные. Таких было много по «качалкам» по всей Москве. Но, в этих залах они готовились не побивать спортивные рекорды, а выбивать деньги из кооперативщиков, как рэкетиры. Хорошо, что я был в костюме Деда Мороза и в малиновой шапочке. Возможно, кто-то из этих парней меня раньше видел и мог узнать по моей лысой голове.

Чтобы соответствовать сезону, девушки решили демонстрировать себя в шубках. В отделе мехов «Берёзки» им было из чего выбрать. Советские держатели валюты и иностранцы любили тратить на свои доллары на изящные изделия из русского меха.

Праздничное застолье всё больше начинало походить на оргию. Девушки начали появляться на импровизированным подиуме вовсе более откровенных нарядах. «Пехота» ОПГ, разогретая алкоголем, каждый новый выход встречала взрывом восторга. Чем больше становилось общего веселья тем меньше оставалось радости в лице Алика. Его можно было понять. Марина слишком увлеклась ролью манекенщицы, раздавая направо и налево соблазнительные взгляды.

Когда она вышла на очередной проход, все в изумлении замолчали. На ней была короткая шубка, надетая прямо на голое тело. Дойдя до середины зала Марина остановилась и спустила шубку с одного плеча. Это было похоже на стриптиз! Кто-то из парней рванулся к ней с очевидной целью сорвать шубку. Алик подбежал к нему и ударом в челюсть свалил его на пол. Завязалась общая потасовка. Валера, который был мрачен весь вечер, просился Алику на помощь. Похоже, что дракой он пытался отбиться от каких-то своих мрачных мыслей, мучивших его весь вечер. Столы были перевёрнуты, в помещении залетали стулья. Одно из них угодил в окно, с дребезгом разбив стекло. Мне тоже пришлось принять участие в потасовке. После одного пропущенного удара в челюсть шапка Деда Мороза свалилась у меня с головы. «Так это легавый! Я видел его в Таганском отделении!» — крикнул кто-то из дерущихся. Драка сразу остановилась, и все посмотрели в мою сторону.

Нужно было спасаться! Я схватил Лену за руку и выбежал с ней в коридор. У входных дверей я увидел милицейскую машину с включённым голубым проблесковым маячком, двух милиционеров и следователя Горелова. Я бросился к двери магазина и широко распахнул её.

— Александр Петрович! Ты как раз вовремя, — выпалил я.

— Холмов! Как ты! Когда стул вылетел из разбитого окна, я думал, что живым тебя больше не увижу.

— Все нормально. Нужно сейчас всей этой компании предъявить фотографию убитого Аркадия Беркова. Она у тебя с собой?

— Холмов, а почему такая спешка? Давай всех вызовем повесткой, а там показания под протокол.

— Александр Петрович, я уверен, что записка, которая была в кармане жертвы, имеет отношение к убийству. И её подбросила убитому одна из продавщиц этой « Берёзки». Сейчас они напуганы появлением милиции. Возможно, автор записки ещё не знает об убийстве, и от неожиданности может себя выдать.

Мы с Леной вернулись в зал. Нас сопровождал Александр Петрович и наряда милиции.

— Ленка, сука, ментов привела! — выкрикнул кто-то.

— Кто может опознать этого человека! — спросил Горелов и достал из папки фотографию убитого.

Все парни, мельком взглянув на снимок, сказали, что видят его в первый раз. Девушки смотрели на фотографию с испугом, и отрицательно качали головами. Когда очередь дошла до Маши, то последняя, выронила фотографию из рук.

— Это Аркадий, — почти простонала она.

Потом она бросилась к Дине.

— Твои дела, я всё знаю! Ты подбросила записку вот этому уроду, что Марина ему изменяет с Аркашей, и он его убил! — прокричала девушка.

Все посмотрели в направлении, куда указывала рука Маши. Её пальца дрожали и было непонятно на кого она показывает. Вдруг Алик сорвался с места и бросился к выходу, но у наружной двери его остановило направленное на него дуло пистолета, и через минуту на его запястьях щёлкнули наручники.

Я подошёл к Дине и попросил открыть сумочку. Там я увидел записную книжку такую же, как у Марины. По оттиску слов на следующим за вырванным листом бумаги, можно было прочитать содержание записки: «Аркаша-бабник будет сегодня трахать Маринку в три у неё дома».

— Я здесь ни при чём! Это не моя рука, — воскликнула Дина.

Действительно, факты давали повод к сомнениям. Текст был написан печатными буквами. Имелась реальная вероятность, что кто-то ещё мог воспользоваться её записной книжкой. Послышался бой курантов на Спасской Башне. Впервые в честь Нового года прозвучал салют и был исполнен гимн России. Под грохот пушек и торжественное звучания « Патриотической Песни» Глинки Алика вывели из «Берёзки».

Старый Новый год

Прошло несколько дней. В отделении все меня поздравляли с молниеносным раскрытием убийства. Меня стали называть Холмс, потому что это было созвучно моей фамилии Холмов.

Алик не признавал свою вину. Говорил, что побежал, просто испугавшись милиционеров. Это было неубедительно. У него не было алиби, и на его дублёнке нашли следы крови, такой же группы, как и у жертвы, После того как его адвокат объяснил ему, что за убийство из ревности можно пойти по более «лёгкой» 110 статье, Алик начал давать признательные показания. Он сообщил, что у него действительно было свидание с Мариной в три часа у неё дома. Выйдя от Марины, он пошел к «Берёзки», но в подворотне недалеко от магазина его остановил Аркадий. У них произошёл крупный разговор. Алик думал, что всё кончится мордобоем, но Аркадий вытащил пистолет. Воспользоваться он им не успел. Удар ножа Алика опередил выстрел. После того как Алик понял, что убил Аркадия, он забрал деньги, и выбросил пистолет в урну, чтобы дать ложный след на случайное ограбление.

Я понял, что версия убийства из ревности стала главной. Но, Алик явно что-то не договаривал. Нужно было узнать кем была написана записка, и почему она, по смыслу, адресованная Алику оказалась в кармане Аркаши. Я позвонил Горелову.

— Александр Петрович, есть убийца, и мотив, но закрывать дело рано. Нужно разбираться с запиской, — сказал я настойчиво.

— Ты прав действуй Шерлок!

Я поехал в «Берёзку» поговорить с Машей. Она рассказала, что Аркадий часто заходил к ним в магазин. Он был симпатичный мужчина, и ей хотелось, чтобы он обратил на неё внимание. Но, всякий раз появлялась Марина. Она начинала напропалую кокетничать с Аркашей и Маше не удавалось откровенно поговорить с ним. Её это очень огорчало.

— Почему ты решила, что у Аркаши с Мариной дело дошло до секса, — спросил я.

— Мне рассказала твоя знакомая, Лена. Она часто здесь бывает. Марина её лучшая подруга.

— Отчего ты подумала, что Дина написала Алику о связи Марины и Аркадия!

— Нам всем, как сувенир к празднику, раздали одинаковые записные книжки. В конце года всегда запарка. По нескольку раз в день приходилось бегать в бухгалтерию. Однажды, когда я вернулась к своему прилавку, обнаружила, что держу в руках не свою записную книжку. Случайно обменялась с Диной, когда была в её кабинете. У неё на одном из листков было написано о Марине и Аркаше.

— Такая запись, — спросил я и показал ей восстановленный текст.

— Нет, не точно такая. Там было написано: ««Аркаша, Алик будет сегодня трахать Маринку в три у неё дома».

— «Неожиданный поворот! Записка предназначалась Аркаше! Это объясняло, почему она оказалась в его кармане» — подумал я.

— Марина, что было дальше?

— Я отошла в подсобное помещение рядом с прилавком. Записная книжка осталась рядом с моей сумочкой. Оттуда я увидела, что Лена подошла, взяла книжку, а взамен положила ту, что я оставила в бухгалтерии. Я подумала, что Дина попросила Лену поменять книжки назад.

— И от всего этого ты была так грустна на встречи Нового года в «Берёзке»?

— Да, я поняла, что Аркаша для меня окончательно потерян.

Я вышел из «Берёзки» ошарашенный. Было очевидно, что ссора закончившаяся убийством Аркадия подстроена Леной.

Двенадцатого января я сидел в своём кабинете. Раздался звонок. Это была Лена.

— Фантомасик! Я давно тебя не видела. Я соскучилась.

— Я тоже. Приглашаю тебя в ресторан!

— В какой!

— «Макдональдс»

— Здорово!

— Лена, жду тебя два часа в центре зала метро «Пушкинская»

Я решил для разговора пригласить Лену в первый открывшийся ресторан «Макдональдс» в Москве. В этом был особый шик. В день открытия, 31 января 1990 года, у входа в заведение собралась очередь в пять тысяч человек. Вкусить прославленного американского фастфуда стало мечтой почти каждого советского человека.

На заднем входе в ресторан я предъявил служебное удостоверение и нам разрешили пройти внутрь. Я заказал БигМаки, жареной картошки и, кока-колы с кубиками льда в фирменных пластиковых стаканчиках. В зале была теснота и постоянное движение. Все говорили одновременно, поэтому можно мы разговаривать, не опасаясь быть услышанными. Лена была совершенно счастлива. Я достал записку, которую я нашёл в кармане убитого и показал ей.

— Лена, я нашёл эту записку в кармане дублёнке Аркаши. Ты написала её на листе из книжки Дины, а затем подбросила ему!

Расчёт был на то, что на мой неожиданный вопрос, по её реакции я пойму правоту моих догадок. Бесспорных доказательств у меня не было. Можно было только надеяться, что в разговоре она сама выдаст себя. Лена отложила недоеденный БигМак, отставила стаканчик с кока-колой и посмотрела на меня серьёзным взглядом. Сердце моё упало, я понял, что это правда.

— Да, это сделала я.

Её слова прозвучали совершенно буднично. Я растерялся. Мои хитроумные вопросы, которые я приготовил, чтобы вывести её на чистую воду оказались не нужны.

— «Может быть, она себя просто оговаривает», — подумал я.

Я всё-таки стал расспрашивать о подробностях, чтобы самому убедиться ещё раз, что я не ошибаюсь. Нет, я был прав…

— Лена, ты понимаешь, что твои действия — это подстрекательство к убийству!

— Витя, для меня стало шоком, что Аркаша погиб. Я хотела, только чтобы эти два ублюдка хорошенько набили друг другу физиономии.

— Лена, я не понимаю твой мотив! Зачем тебе это было нужно. Сначала стравливать этих парней, а потом давать наводку на убийцу, устроив весь этот балаган с конкурсом на звание «мисс Снегурочка»!

— Витя, ты не до конца понял записку!

— Что здесь понимать! По смыслу ясно, что Марина изменяет Аркаше с Аликом.

— Нет, дорогой, там написано, что Алик будет трахать Марину.

— Лена, смысл тот же самый!

— Нет, другой! Дело в том, что Алик изменял Аркаше с Мариной!

— Так, Аркаша и Алик были геями!

— Да, вот так получается. Аркаша три раза отбывал срок. На зоне и приобщился. Алик же свой путь в любви ищет. Даже похвалялся, что ему всё равно с кем.

— Лена, но как тебя это касалось!

— Виктор, ты же знаешь, я приехала в Москву около год назад из маленького городка из-под Пензы. Рядом у нас был небольшой воинский гарнизон. В начале 90-ого года одна воинская часть прибыла туда на размещение из Дрездена по соглашению между Колем и Горбачёвым о выводе всех войск из Германии. В наш городишко и из Пензы ездили редко, а тут люди из Европы. С этой частью один лейтенант приехал. Молодой, красивый, немецкий знает. Понравился мне сильно. Что я только ни делала, чтобы его внимания добиться. Намучилась. А он никак. Потом оказалось, что он гей. Возненавидела я их всех. Приехала в Москву, а здесь наглые Аркаша и Алик. Потом, эта Маша дурочка, влюблённая в Аркашу, как я тогда в этого лейтенанта. А тут ещё девчонкам книжки записные одинаковые выдали. Я поняла, что записку можно так написать, что на Дину подумают.

Минут десять сидели молча.

— Я БигМак доем? — сказала Лена.

— Да, чего уж там, доедай!

На следующий день я докладывал следователю Горелову подробности моего последнего разговора с Леной. Кроме этого, я рассказал о моих отношениях с ней, с самого начала.

— Всё-таки мотивом для убийства была ревность, правда, не совсем обычная, — заметил в ответ на мой рассказ Горелов.

— Александр Петрович, убийство было непреднамеренное. Потом у Лены есть смягчающие обстоятельства.

— Ох уж эта периферия! Весь народ снялся с насиженных мест. Все куда-то едут. А с Леной и с этим Аликом будет дальше разбираться суд. А тебя Холмов поздравляю со старым Новым годом.

— Александр Петрович, и тебя тоже.

Алекс Гроле.

Волк из Ройтлингена

Штутгарт, королевство Вюртемберг

апрель 1840 г.

***

В кабинете, обставленном предметами старины и тяжелыми книжными шкафами, шел оживленный разговор двух молодых людей. Сама беседа велась на беглом немецком, тем удивительнее было услышать реплику одного из них:

— У нас в Петербурге, поди, снег еще не везде сошел. А тут, в Штутгарте, уже местами вишня цветет!

Говорящему на вид было чуть больше двадцати лет. Молодой человек имел весьма болезненный вид: очень худой и бледный, лишь щеки пылали чуть заметным румянцем. Видимо, болезнь еще не совсем отступила, и время от времени разговор нарушал затяжной сухой кашель.

Его собеседник выглядел абсолютно здоровым и был при этом лет на пять старше. И хотя они не приходились друг другу не то что братьями, но даже и сколь угодно далекими родственниками, мужчины были удивительно похожи внешне. Один и тот же прямой взгляд из-под длинных ресниц. Прямая спина и стать выдавали высокое положение и отношение к военной службе. Усы первого в силу возраста были тонкими, чуть заметными, второй же мог похвастать пышными усами с широкими крыльями.

Мужчин связывала недолгая, но уже крепкая дружба. Старшим товарищем был граф Вильгельм Вюртемберг. В свои годы он уже слыл одним из лучших знатоков немецкой истории и хранителем, как он сам любил говорить, немецкого духа.

Второй участник беседы не имел с Германией ничего общего. Он родился и вырос в России, в Петербурге. По состоянию здоровья врачи рекомендовали ему пройти лечение на водах в Баден-Бадене. Именно там он и познакомился с Вильгельмом и теперь по его приглашению гостил в его штутгартской резиденции. Звали его граф Жозеф фон Херцев.

На улице стоял конец апреля, но ночами было еще достаточно прохладно. В камине догорали угли, разбрасывая огненные блики по всему кабинету и лицам молодых людей.

Так как Жозеф был новым человеком в высшем вюртембергском обществе, разговор шел преимущественно о людях, с которыми он имел честь познакомиться.

— Вы знаете, многие наши дамы, впрочем, как и некоторые весьма уважаемые господа, что уже имели удовольствие с вами общаться, отзываются о вас в весьма лестных тонах. И если девушки говорят все больше о всяких глупостях и называют вас не иначе, как «этот милый русский граф», то мужчины отмечают вашу удивительную прозорливость, говорят, будто вы человека насквозь видите.

— Обычная наблюдательность, не более того. У меня во время долгой болезни было время поупражняться в ее тренировке и научиться подмечать мелкие детали, на которые в другом состоянии я бы просто не обратил никакого внимания. Ничего особенного.

В комнату вошел слуга графа Вюртемберга, быстро поменял оплывшие свечи и снова вышел из комнаты.

— Уж не примите мою просьбу за недоверие или, что еще хуже, циркачество. Но я, право, мой дорогой Жозеф, не перестаю думать обо всех этих разговорах по поводу вашей персоны. Что вы подметили, ну, скажем, в моем Франке, который только что заходил к нам в комнату? — с явным интересом, в котором угадывался вызов, спросил Вильгельм.

Жозеф на несколько мгновений остановил свой взгляд на Вильгельме, будто пытался решить внутри себя какую-то задачу, кивнул сам себе и медленно заговорил:

— Что же. Ну, например, ваш Франк любит иногда выкурить трубку табака. Служит вашей семьей давно, чем очень гордится, в свою очередь, семья им тоже довольна, — внятно без запинки выговорил русский граф, словно читал с листа послужной список.

— Интересно. Могу я спросить, как вы пришли к таким выводам? — в интонациях графа Вюртемберга вызов сменился на явный интерес.

— Да. Цвет ногтя указательного пальца отличается от цвета остальных ногтей — он коричневый. Так бывает, когда им табак в трубке утрамбовывают. А что до долгой службы в семье — я еще давеча видел, как Франк каждые пять минут доставал часы — просто любовался, — разговор опять прервал затяжной кашель. — Извините. На оборотной крышке часов я разглядел имя вашего отца: не иначе, как подарок за долгую службу.

— Папа уважал Франка и незадолго до смерти подарил часы на память. Франк был с ним с юношества и всегда только верой и правдой служил сначала отцу, а теперь и мне. Могу сказать, что вы меня впечатлили. И понимаю теперь такой интерес к вашей персоне. От вас, действительно, сложно что-то скрыть, — в этих словах графа Вюртемберга уже были слышны нотки восхищения.

— Да, например, то, что вы сегодня очень напряжены, и ваши мысли где-то далеко. К тому же, вы ждете какой-то новости, и Франк заходил не просто так. Когда он зашел, вы бросили на него вопросительный взгляд, и он еле заметно покачал головой: новостей нет. Так что у вас произошло?

Граф Вюртемберг задумался на минуту, будто решал внутри себя — рассказывать что-то или нет. И решил, что стоит рассказать:

— Как вы знаете, дорогой мой друг, я строю замок Лихтенштайн. Это будет моя резиденция, дом моего рода. Венец моей жизни на этой земле. Но, что еще более важно, это будет памятник немецкой истории. Я собираю реликвии истории нашего королевства от средневековья до наших дней и хочу сохранить их для потомков.

После короткой паузы он продолжил:

— Строительство ведется второй год, и до сих пор у нас не было никаких проблем и заминок. Но три недели назад при странных обстоятельствах погиб один из рабочих. Он шел через лес в ближайшую деревню. Но до деревни не добрался. Через три дня его тело нашли в лесу: ему кто-то перегрыз горло.

— Волки? — спросил граф фон Херцев.

— Всё указывает на это, да и местные жандармы так считают, — рассказчик вздохнул, сделал привычную для себя паузу и продолжил. — Строительство возобновилось, но уже через неделю тело другого рабочего было найдено буквально в двухстах шагах от строительного лагеря. Та же причина смерти, и тоже никто ничего не слышал, разве что волчий вой ночью. — Вильгельм слегка поморщился. — После этого строители взбунтовались, собрали свои вещи и разошлись по близлежащим городкам и деревням. Возвращаться отказываются, пока хищника не изловят. Собственно, этого я и жду: команда моих егерей прочесывает лес. Условлено, что дадут знать, когда поймают зверя.

Тут пришла уже очередь Жозефа задуматься. Несколько минут так и просидели в тишине, которую прервал Вильгельм Вюртемберг:

— Погибших жалко, о семьях я позабочусь. Но нельзя, чтобы из-за каких-то волков все остановилось. Да, что я, собственно, тут сижу и жду? Нужно ехать. Завтра же отправлюсь в Ройтлинген, а от него рукой подать до Лихтенштайна. Все же лучше, чем сидеть и ждать. Меньше дня езды.

— А, может быть, и я с вами? Свежий воздух и прогулка по лесу — это как раз то, что мне рекомендовал мой доктор. Что скажете?

— Выезжаем завтра утром. Заодно и посмотрите на мой будущий Лихтенштайн!

***

В путь отправились рано утром. Дорога проходила по живописным местам: цветущие равнинные сады сменялись холмами с зеленеющими виноградниками. Ухоженные деревни с домами из фахверка мелькали в окнах экипажа.

Путешествие проходило в приятной дружеской беседе. Граф Вюртемберг показал себя прекрасным рассказчиком и знатоком истории королевства. Практически о любом населенном пункте он поведал какую-то историю или легенду. Жозеф наслаждался разговором и прекрасными видами, лишь только периодические взрывы кашля несколько омрачали его благодушное настроение.

Постепенно разговор переместился к самому замку Лихтенштайн, о котором граф Вюртемберг рассказывал буквально с отеческой нежностью:

— Еще с детства я пропитался любовью к отечественной истории. Происхождение обязывало, да это и всячески поощрялось в семье. Когда мне было лет меньше, чем вам сейчас, я узнал о смерти писателя Вильгельма Гауфа. Он жил в Штутгарте, и умер всего в 24 года, но успел оставить после себя большое творческое наследие: сказки, саги, легенды и, главное — роман, который так и назывался «Лихтенштайн». Он меня заворожил настолько, что я сразу влюбился в место, описанное в романе. Ездил туда несколько раз. На развалинах бывшего замка стоял охотничий домик. Со временем, несмотря на сопротивление некоторых местных, я смог его купить вместе с землями вокруг.

Вильгельм, в привычной для себя манере, замолчал на время, бросил взгляд в окно, в котором уже были видны предгорья Швабского Альба, и продолжил:

— Так у меня появилась идея построить замок в типичной немецкой стилистике. Нашел архитектора и строителей. Лихтенштайн должен был стать венцом моего существования на земле, данью уважения моей земле, материальной памятью, если хочешь. И вот теперь из-за каких-то волков все это под угрозой!

Жозеф впервые видел столь эмоциональный выплеск со стороны своего друга.

Остаток пути провели в молчании. Каждый думал о чем-то своем.

***

Ресторан гостиницы, по словам графа Вюртемберга, по вечерам превращался в своеобразный салон, в котором собиралось высшее общество. Часам к восьми помещение было заполнено почти полностью. На разных островках этой огромной залы образовались кружки по интересам. Молодые люди собрали свой собственный, в который попала публика, знакомая с ситуацией.

— Мои ребята с егерями весь лес вокруг прочесали. Нет волков, следов даже нет. Я и место второго убийства лично осматривал — не нашел отпечатков волчьих лап. А вот человеческих — сколько угодно, натоптали там. Не каждый день такое случается, вот и ходили все кто ни попадя смотреть, — докладывал об итогах миссии жандармский начальник Вагнер, который расследовал это дело.

Своим телосложением Буркхард Вагнер походил на Жозефа: та же болезненная худоба. При этом роста он был самого высокого и чем-то напоминал жердь. Длинный же его нос лишь подчеркивал это сходство и напоминал сук на ветке.

— Да сдался вам этот Лихтенштайн, ваше сиятельство! Как будто вокруг скал да развалин мало! Вот уже двоих похоронили. Зачем вам этот замок на костях? — вопрошал с сильным швабским акцентом следующий собеседник — низкий толстяк с красным лицом.

То был Фридрих Райхеле, богатый землевладелец. Во время еды несколько жирных капель упали на его пиджак, на что он не обратил никакого внимания. Общая неряшливость, простота речи и отсутствие манер никак не сочетались с золотыми часами и цепочкой, да и с массивным бриллиантовым зажимом для галстука.

— Херр Райхеле пытается меня отговорить от строительства с самого начала. Он считает, что после постройки своего замка я не разрешу ему охотиться в моих землях. Что есть неправда, и об этом я вам, дорогой мой херр Райхеле, уже много раз говорил, — граф Вюртемберг попытался объяснить предысторию Жозефу.

— Так-то оно так, да не понять это ни нам, ни вам. Здесь дело не в замке, и не в месте. А в имени и истории. Правильно, я говорю, ваше сиятельство? — присоединился к беседе мужчина, которому на вид было чуть за тридцать. Голова его была цвета молотого перца — такое бывает, когда мужчина начинает рано седеть.

Звали его Томас Хеберле. Как и Райхеле, он обладал обширными земельными владениями в южной и средней части королевства. При этом его внешний вид был прямо противоположен образу оппонента: это был высокий, ухоженный мужчина. Белизне его рук позавидовала бы любая красавица королевства. Костюм из дорогой шерсти с пуговицами необычной треугольной формы только подчеркивал и без того бросающееся в глаза богатство его владельца.

— Вы, как всегда, правы, Томас. Какие следующие шаги планируете предпринять, херр Вагнер? — Вильгельм обратился к жандарму.

— Послезавтра будем снова лес прочесывать. Херр Райхеле одолжит нам своих собак. Ну а я хочу еще раз завтра осмотреть оба места убийств, может и увижу что-нибудь, что не заметил в первый раз.

— Спасибо вам, херр Вагнер, и вам, Херр Райхеле, за содействие. Я должен вам объяснить, дорогой Жозеф, что херр Райхеле разводит овчарок, они скот охраняют в его владениях. И, между нами говоря, Райхеле любит своих овчарок больше, чем людей, — вновь граф Вюртемберг счел необходимым дать пояснения для своего русского друга.

— Так и есть: собаки не предают, — засмеялся Фридрих Райхеле.

Еще один член кружка практически не принимал участия в разговоре. Это был помощник архитектора Никлас Мюллер — совсем еще молодой парень, чувствовавший себя не совсем уютно в такой представительной компании.

Дальше беседа перешла на темы, уже не связанные с убийствами. Жозеф успел быстро сойтись с Никласом и тот любезно согласился рассказать о местном обществе:

— Херр Райхеле к его сиятельству относится по-дружески. Он даже на какое-то время взял его сиятельство под негласную опеку после смерти отца, да потом увидел, что тот и сам неплохо справляется. Но это, скорее, дань памяти по отношению к его отцу. Вот с кем Райхеле был действительно близок! Между ними лишь один раз пробежала кошка: оба хотели купить Лихтенштайн, да только имя Вюртемберг оказалось сильнее пары лишних сотен гульденов. И замок достался графу.

— Ну а что касается Херра Хеберле, то они с графом всегда были близкими друзьями. Вообще сначала было три друга: граф Вюртемберг, херр Хеберле и третий товарищ — херр Штайнмайер. Но что-то между ними произошло лет десять назад. Говорят, чуть не дошло до дуэли между его сиятельством и Штайнмайером. И троица распалась.

— И что же, Штайнмайер так и живет в Ройтлингене?

— Рядом с Ройтлингеном: ему от отца досталась большая усадьба. И, кстати, тоже недалеко от Лихтенштайна.

— А не нанести ли нам ему визит, как вы думаете? — предложил граф фон Херцев.

— Думаю, что это можно устроить завтра утром: я немного с ним знаком, — ответил Никлас.

***

Жозеф утром с удовольствием отметил для себя, что ночь прошла на удивление спокойно и он отлично выспался. Его практически не мучил ночной кашель, и с утра он чувствовал себя превосходно.

Усадьба Александра Штайнмайера представляла собой огромный дом в два этажа. Перед домом был разбит прекрасный сад. Сам дом располагался на большой лужайке, окруженной со всех сторон лесом.

Хозяин оказался дома, но было видно, что он только что вернулся после прогулки по лесу. На полу стояли грязные сапоги, на которых были заметны комья мокрой земли и прицепившиеся стебли растений. На плечи Штайнмайера был наброшен плащ, а обе коленки вымазаны так, будто на них ползали по влажной земле.

— Что ж, друг моего врага — не всегда мой враг. Никлас сказал, что вы дружны с Вильгельмом? — сразу после короткого знакомства спросил Александр.

— Да, мы познакомились недавно и успели подружиться. Я был у него в гостях, когда он был вынужден выехать сюда из-за убийств его рабочих. Вы же слышали об этих происшествиях?

— Убийства, да. Говорят, что волки погрызли. Да только приехал сюда наш граф не из-за погибших, а из-за того, что замок строить перестали, — улыбнулся Александр.

— Зря вы так. Вильгельм поможет семьям погибшим, он сам мне сказал. И странно было бы, если бы его не беспокоили вопросы строительства, — парировал Жозеф.

— Пусть так. Ну а от меня вы что хотите? Не считаете ли вы, что это я волков натравливаю? Уж не думаете ли вы, что я из-за нашей с ним маленькой ссоры людей убиваю, чтобы ему насолить?

— Нет, не считаю. Да бывает ли так, что из-за маленькой ссоры люди стреляться собираются?

— Ага, рассказали уже, — Александр хмуро покосился на Никласа. — Мальчишки мы были. Кровь кипит. Любая обида — как оскорбление чести, дуэль! Дураки мы были. Слава Богу, до смертоубийства не дошло: Вильгельма в Штутгарт отправили, меня — под домашний арест. Что было, то было. Но зла к графу я не держу, — и в этих словах чувствовалась искренность.

Проговорили еще полчаса и отправились обратно в Ройтлинген. На полпути к гостинице Жозеф обнаружил, что потерял часы: видимо, выронил в дома Штайнмайера.

— Никлас, ты езжай пока домой, а я вернусь, часы поищу — подарок отца.

***

Когда граф фон Херцев вернулся, то обнаружил, что в гостинице стоял переполох: все куда-то спешили, чего-то искали. С трудом удалось разыскать графа Вюртемберга:

— Что случилось? Почему все суетятся?

— Ах вот ты где, Жозеф! А я все тебя ищу. Где ты пропадал? Впрочем, ладно, потом. — Вильгельм отвлекся, дал слугам несколько указаний. — Вагнер же в лес сегодня собирался, места убийств осматривать. Да вот нашел чего-то. Своего жандарма прислал за нами, а сам там остался. Ждет нас. Ты едешь?

— Конечно! Дай мне пять минут, чтобы переодеться! — и Жозеф убежал к себе.

Подъехали, когда солнце уже начинало заходить, но в лесу было еще достаточно светло.

— Вот там! Там мы расстались, — жандарм указал рукой в сторону небольшого оврага.

Стали звать Вагнера — без ответа. Все тот же жандарм сбежал вниз к оврагу. Через пару минут он вернулся:

— Господа, вам лучше самим на это посмотреть.

Аккуратно, чтобы не споткнуться и не упасть, Жозеф и Вильгельм спустились. Внизу, рядом с огромным камнем, лежало тело начальника жандармов Буркхардта Вагнера. У него было разорвано горло.

Осмотр старались завершить до наступления темноты. Жозеф все время боролся с тошнотой и непрерывно кашлял. Никлас не смог находиться рядом из-за постоянных приступов дурноты и поднялся вверх, ждать. Жандармы немного переместили тело, и под ним обнаружился весь залитый кровью кусок собачьего поводка. На поводке стояли инициалы: Ф.Р.

***

Вечером все выглядели подавленными и почти не разговаривали друг с другом. Кружок, стихийно образовавшийся вчера, за один день потерял двух своих членов. Буркхардт Вагнер погиб, а Фридрих Райхеле был заключен под стражу. Ведь окровавленный поводок принадлежал его собаке, и на нем стояли именно его инициалы.

— Но как же так? Почему? — сокрушался Вильгельм. — Неужели все из-за этой дурацкой охоты? Я ведь знаю, что он хотел купить охотничий домик на месте старого Лихтенштайна. Но чтобы людей ради этого убивать? Нет, не верю!

— Жандармы говорят, что нет никаких сомнений в принадлежности поводка. Они не знают, что именно обнаружил Вагнер перед смертью, когда отправил помощника за нами. Но, судя по всему, Райхеле был где-то рядом, дождался момента, когда Вагнер останется один, и натравил своих собак на несчастного. В момент борьбы поводок выпал, и тело убитого прикрыло его так, что убийца этого не заметил, — рассказал Никлас.

Остаток вечера прошел в тишине, без разговоров. Лишь уже перед самым расставанием Жозеф как бы невзначай сказал:

— Все-таки я завтра с утра пойду и посмотрю, где убили Вагнера. Может, увижу что-то, что наведет на след убийцы.

— А смысл? Полиция там все еще до темна осмотрела. Все ясно. Никакие это не волки, а собаки Райхеле. Завтра жандармы умертвят их всех, — засомневался Вильгельм.

— А я все-таки попробую. И сдается мне, что волк все-таки существует.

— Херр фон Херцев, разрешите и мне с вами, — попросил Никлас.

— Нет, милый Никлас. Я прогуляюсь один. Спокойной ночи, господа. Мне завтра рано вставать, — и русский граф покинул ресторан.

***

На следующее утро граф Вюртемберг сидел в ресторане гостиницы и завтракал в одиночку. Времени уже было около десяти утра.

— Доброе утро, Вильгельм!

— Жозеф! Ты же говорил, что рано утром отправишься еще раз осмотреть место гибели Вагнера. Передумал?

— Нет, да я и не собирался. Предлагаю съездить вместе чуть позже. Только давай позавтракаем, — и Жозеф приступил к трапезе.

После завтрака поехали за новым временно исполняющим обязанности начальника жандармов. Жозеф настоял, чтобы тот взял с собой двух человек и отправился с ними. На вопрос о том, зачем это нужно, последовал ответ: осмотреть волчью ловушку. От других комментариев граф фон Херцев вежливо уклонился.

— Ну давай, рассказывай. К чему это представление? Все ясно: волка тут нет, убийца — Райхеле. Зачем ему это было нужно — я не знаю, — Вильгельм начал разговор, лишь только они тронулись в путь.

— Мой дорогой Вильгельм, уж позволь, и я тебя буду так называть. В твоих утверждениях есть ошибка. Волка, может быть, и не существует, но кто-то убивал людей. А вот Райхеле — совсем никакой не убийца. Его просто подставили.

— Но как такое возможно? Три человека, у которых перегрызли горло. Поводок с инициалами Райхеле. Собаки его. Все просто. Это то же самое, что обнаружить убийцу на месте преступления.

— Я с самого начала не верил в волков. Ну сложно мне представить, что волк, как бы голоден он ни был, нападет на взрослого мужчину. Вчера, осматривая тело бедного Вагнера, я только еще раз в этом убедился — это очевидно. Как и сразу же отверг про себя идею, что собаки Райхеле убили жандарма — все по той же причине, — сказал Жозеф и замолчал.

— А для меня вот неочевидно. Есть несколько человек, у которых разорвано горло. Что же тогда произошло? — чувствовалось, что граф Вюртемберг начинает терять терпение.

— Руки Вагнера. Ты обратил внимание на руки? Не заметил ничего особенного?

— Нет. Ничего я не заметил. Жозеф, говори яснее. Я чувствую себя сейчас учеником, который должен отвечать урок, но не знает ответа.

— На руках Вагнера не было ни царапины. Можешь себе представить человека, которого пытается загрызть волк или собака? Человек будет сопротивляться и защищать горло руками, и руки будут все в укусах. А вот у Вагнера на руках не было ни следа. А шрамы от таких укусов, кстати, останутся на всю жизнь. Такие, как у твоего бывшего друга Александра.

— Александр? А он-то здесь при чем? Откуда ты о нем знаешь? — нетерпение все сильнее проявлялось в голосе Вильгельма.

— Я с ним говорил вчера. И видел его руки. Он мне рассказал, как получил шрамы. А вот, кстати, и он, — и Жозеф помахал рукой Александру, который стоял около дороги.

— Что он здесь делает?! — вскрикнул граф Вюртемберг.

— Спасает невинного Райхеле и твой замок, — и фон Херцев поскакал вперед, чтобы поздороваться со Штайнмайером.

Когда остальные участники процессии подъехали, Жозеф уже успел спешиться. Вильгельм коротко взглянул на Александра и чуть заметно кивнул. Он был явно удивлен, увидев его тут.

— Ну что? Поймал волка? — спросил Жозеф.

— Да, сидит в волчьей ловушке, — ответил Александр и засмеялся.

В двух шагах от того самого оврага, где погиб начальник жандармов, виднелась небольшая дыра в земле.

— Ребята, помогите достать человека из ямы, — Жозеф отдал приказ жандармам, уже свыкнувшись с главной ролью в своем спектакле.

Через полминуты из-под земли достали человека. Его одежда и лицо были сильно испачканы грязью. Некогда ухоженные руки кровоточили: видимо, он пытался выбраться из ямы, но не смог. Но, тем не менее, можно было легко понять, что перед ними стоял Никлас Мюллер.

Последовала немая сцена. Оба графа уставились на перепуганного помощника архитектора, который, в свою очередь, со смущением рассматривал свои сапоги, словно нашкодивший ребенок. Первым молчаливую игру в гляделки прервал Вильгельм:

— Что ж, Жозеф, это и есть твой волк?

— Да. То есть нет, — фон Херцев выглядел смущенным и зашелся в приступе душащего кашля.

Пауза затягивалась. Результат явно отличался от ожидаемого Жозефом. Охрипшим голосом он спросил Никласа:

— Но что ты здесь делаешь?

Тот стоял с лицом, залитым краской, которую не могла скрыть даже прилипшая грязь. Молодой человек все еще не поднимал глаз от своих ног и медленно заговорил:

— Вы не разрешили мне пойти с вами, когда я вчера вечером попросил об этом. И я решил прийти пораньше и просто наблюдать с безопасного расстояния. Но перед этим захотел сам осмотреть место преступления. Надеялся, что смогу найти что-то раньше вас. Через минуту я провалился в какую-то яму. Остальное вы знаете.

— Все-таки я ошибся… — расстроился Жозеф.

— Ошибся в чем? — граф Вюртемберг искренне не понимал, что происходит.

Быстрее всех ответил Александр:

— Наш русский граф ждал волка, а поймал волчонка. Правильно я говорю, Жозеф? — весело спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Возможно, и не ошибся. Так, может, посмотрим и другие ямы?

— Так ты сделал несколько ловушек? Что же ты молчал? Идем смотреть! — уверенность и нетерпение вернулись к Жозефу.

Александр аккуратно, чтобы никто не упал, провел всю компанию от ловушки к ловушке, пока наконец не вскрикнул:

— Есть! Кажется, есть!

Теперь жандармы сами, без команды, достали человека из ямы. На этот раз им оказался Томас Хеберле.

— А вот и наш волк. Правда, херр Хеберле? — спросил Жозеф и, наконец, позволил себе улыбнуться.

— Не понимаю, о чем вы говорите. Я так же, как и этот молодой человек, — он кивнул головой в сторону Никласа, — хотел посмотреть. Любопытство — это, кажется, не преступление?

— Да. Вы правы. Однако у меня есть три доказательства того, что это именно вы убили Вагнера. Как и, наверное, двух других людей. Я назову их, а господа жандармы пусть решают.

Граф фон Херцев начал загибать пальцы, перечисляя факты:

— Факт первый. Вы слышали, что Вагнер хотел осмотреть место преступления, и сделали все, чтобы ему помешать. Вам это удалось. Когда же вы узнали о том, что и я хочу осмотреть еще раз все сам, вы захотели повторить содеянное и со мной. Поэтому вы и оказались здесь. Доказательство не самое твердое, согласен. Ведь, кроме вас, еще несколько человек знали о моих планах, — на этот раз Жозеф взглянул на Никласа с веселым огоньком в глазах.

— Факт второй. Ваши руки. Если в первую нашу встречу руки блистали белизной и ухоженностью, то вчера они были все исцарапаны, а под ногтями виднелась грязь. Видимо, Вагнер смог оказать вам сопротивление.

— Я просто упал с лошади. Очень натянутое доказательство. Любой суд даже не станет его принимать всерьез, — улыбался Хеберле.

— Да, вы правы. Самое главное — это третье доказательство. Когда я осматривал тело убитого Вагнера, то подобрал одну занятную вещь. И она могла принадлежать только вам. Вы хотели бросить подозрение на херра Райхеле, оставив кусок поводка с его инициалами. Но потеряли в борьбе золотую пуговицу необычной треугольной формы. Вчера вечером я обратил внимание, что как раз одной такой пуговицы у вас и не хватает. Достойное доказательство?

— Да ты — …, — Хеберле попытался накинуться на графа, но жандармы его вовремя перехватили и повалили на землю.

Выдавший себя убийца выкрикивал разные ругательства, понять смысл которых Жозеф мог не всегда. Все-таки его учителя благоразумно обходили некоторые темы, обучая его немецкому языку.

***

Через пару часов, когда все формальности были улажены — Райхеле выпущен на свободу, собаки помилованы, а Хеберле уведен полицией, — Жозеф спросил Александра:

— Не присоединитесь ли сегодня вечером к нам в ресторане?

— Только если остальные будут не против, — ответил тот, глядя прямо в глаза Вильгельму.

— Я уверен, что остальные не будут возражать, — таким же прямым взглядом ответил граф Вюртемберг.

Вечером собрались вновь, но в измененном составе: Жозеф, Вильгельм, Никлас, Райхеле и Александр. Все с нетерпением ждали рассказа русского графа. Тот, напротив, не торопился и сказал, что поведает обо всем только на полный желудок.

После обильного ужина Жозеф начал свой рассказ:

— Как я уже сказал, в версию с волками я не верил с самого начала. Руки убитого Вагнера только подтвердили эту догадку. Впрочем, и «собачья версия» сразу же выглядела несостоятельной, — Жозеф посмотрел на Райхеле. — Сказать по правде, вы у меня были на подозрении с самого начала. Но получилось так, что, подставив вас, Хеберле, напротив, доказал лично для меня вашу невиновность.

Очередной приступ кашля прервал разговор. Граф фон Херцев извинился и продолжил:

— Хеберле после рассказа Никласа у меня тоже был в подозреваемых. Ну и, наконец, третьим подозреваемым стал Александр. Я не знал, что между вами произошло, но из рассказа одного молодого человека было понятно, что была ссора и даже чуть было не случилась дуэль.

После этих слов Никлас залился краской, а Жозеф продолжил:

— Я имел счастье поговорить с Александром три раза: первый вместе с Никласом, второй, когда я якобы забыл часы (прости, Никлас, мне нужно было побеседовать тет-а-тет), и в третий раз вчера вечером, когда я будто бы отправился спать, но на самом деле — поехал к Александру договориться о нашей сегодняшней операции. В тот момент я уже знал, что он ни при чем, ведь в момент убийства Вагнера мы сидели в его гостиной.

— Ну а дальше все уже было делом техники. Я знал, что убийца сидел позавчера за столом. Вчера я специально сказал, что поеду осмотреть место убийства Вагнера, и произнес это так, чтобы все сидящие за столом могли это услышать. Вагнер перед смертью тоже поделился своими планами вслух и поплатился за это жизнью. Ну а дальше все просто: Александр со своими людьми приготовил ночью волчьи ловушки, и осталось только ждать, кто в них попадется.

— Ну и зачем это все Хеберле? — спросил Вильгельм.

— Я тоже задавал себе этот вопрос и долгое время не мог найти на него ответ. До тех пор, пока с глазу на глаз не переговорил с Александром. Почти десять лет назад вы втроем были очень дружны, несмотря на разницу в положении. И случилось вам влюбиться в одну девушку, всем троим разом. Девушка выбрала тебя, Вильгельм. Сыграла роль магия имени Вюртемберг. Однако в приватной беседе ты позволил себе высказаться несколько неуважительно о семье этой особы. Ничего особенного, но для воспаленных любовью сердец молодых мужчин это выглядело как оскорбление. И если Александр попытался решить вопрос открыто — через дуэль, то Хеберле затаил обиду.

— Ты хочешь сказать, что он все десять лет думал, как мне отомстить?

— Я не знаю точно, возможно, он по-прежнему считает, что это из-за тебя или из-за твоей фамилии девушка не выбрала его. Но информация о строительстве замка и та помпезность, которой ты окружил саму идею строительства, сыграли роль спускового крючка. Ему нужно было остановить строительство или хотя бы испортить его ход. И о тебе бы вспоминали как о графе, которому волки помешали построить замок.

— Хорошо, пусть так. Почему ты обратился за помощью именно к Александру? — Вильгельм задал вопрос, который мучил его весь день.

— Я и не обращался. Он сам ее предложил. Никлас, ты, конечно же, заметил грязные сапоги и одежду херра Штанмайера? Именно чтобы расспросить об этом, я и вернулся. Александр хотел негласно помочь и со своими людьми тоже прочесывал лес в поисках хищника.

— А где же пуговица? — спросил Вильгельм.

— Пуговица? Ах, треугольная пуговица из золота? Нет никакой пуговицы. Хеберле потерял ее где-то в другом месте. Это был блеф с моей стороны, на который Хеберле успешно купился.

Конец вечера прошел в дружеских разговорах. Александру и Вильгельму было что обсудить после десятилетней ссоры. Херр Райхеле без конца благодарил Жозефа за помощь и предлагал подарить щенка своей любимой овчарки, что в его системе координат было сродни высшему признанию.

Максим Смирнов.

Рука судьбы

В жизни каждого человека бывают судьбоносные моменты, которые определяют будущее течение его жизни. В жизни студента математического факультета Михаила Никитина такой момент наступил впервые.

«Неужели всё-таки исключат?» — Никитин вздохнул, посмотрел в огромное зеркало в стене приёмной, поправил мундир, пригладил непослушные, будто вечно удивлённые, черные волосы, окинул взглядом свою подтянутую фигуру, с удовольствием отметил пропорциональные черты лица, которое ни один наблюдатель не назвал бы купеческим, к радости его владельца. Собравшись с духом, с трудом отворил массивную деревянную дверь в кабинет, где заседала университетская комиссия. На скрип двери все подняли головы и, как казалось Никитину, укоризненно посмотрели на него. «Точно исключат», — заключил он и вошёл.

Выйдя через три четверти часа, он вытер пот со лба, ещё не веря своему счастью. Обычно за участие в запрещённом революционном кружке ссылали и даже чуть ли не казнили. А тут ещё и в университете оставили, только выговор объявили. Удивительнее же всего то, что решающие слова поддержки в его адрес прозвучали от профессора математики Свиридова, с которым Никитин часто спорил, оставаясь после занятий, причём далеко не на темы интегралов и производных. Соглашаясь с необходимостью изменения жизни для искоренения бедности и нужды, Никитин, начитавшись к тому времени Маркса и Бакунина, считал единственным спасением Отечества революцию, а старый профессор осторожно не одобрял резких порывов юноши, агитируя за естественный (он говорил «эволюционный») ход вещей, которому просто надобно было помочь мудрым руководством. Свиридов поручился за Никитина, что тот ничего плохого больше не совершит, и добавил, что он на самом деле законопослушен и обладает отменной нравственностью. Похоже, Свиридов искренне именно так и считал вопреки фактам и мнению самого Никитина. И как это бывает, такое завышенное мнение профессора о нём привело к желанию Никитина этой высокой оценке соответствовать. И тут же стало грустно: новый кружок, в который стал ходить, был ещё более революционным, чем прежний.

Никитин хотел было поблагодарить старого профессора за нежданную поддержку — Никитин бы не пережил исключения из университета и возвращения в затхлый и сонный батюшкин дом за рекой. Но Свиридов уже, как оказалось, ушёл. Никитин посмотрел на часы: до собрания их тайного общества было ещё два часа, которые он с удовольствием потратил на неспешный променад по Тверскому бульвару, любуясь проходящими барышнями и наслаждаясь ещё не жарким московским началом лета. На Страстной площади была толпа. «Что там?» — спросил он у ушастого гимназиста с фуражкой в руках. «Памятник Пушкину открывают», — ответил тот. И точно, в суете собственных забот Никитин забыл о событии, которое обсуждала вся Москва последние месяцы — памятник намеревались поставить ещё прошлой осенью, да не успели. Как человек интересующийся литературой (желая как можно сильнее выделиться из своего купеческого окружения, Никитин прочитывал все литературные журналы), он стал протискиваться поближе к монументу. Увидев в кучке приглашённых у самого памятника Тургенева, не поверил глазам и зажмурился. А открыв их, и вовсе обомлел: Достоевский! Два гранда российской словесности стояли по разные стороны от памятника и демонстративно не глядели друг на друга.

— А чёй-то они не поздоровкались, а? Достоевский и Тургенев? — спросил высокий старик с окладистой бородой в старомодном сюртуке и с журналом в руке.

Рядом стоящий дворник с метлой с готовностью отозвался:

— Известно чего, Тургенев же Достоевскому денег не одолжил, когда тот проигрался в Швейцарии и отчаянно просил. Давно дело было, а так и не разговаривают.

— Иди ты! — не поверил старик.

— Точно говорю. Мне ихний дворник сказывал. Зато «Игрока» написал тогда, чтобы расплатиться, отличный роман!

Никитин ждал, что начитанный дворник ещё что-то расскажет, но тот развернулся и пошёл прочь. Никитин остался послушать выступления, чуть не опоздав на встречу кружка.

Кружок назывался «Рука судьбы». На первой встрече руководитель кружка граф Румянцев-младший объяснил, что цель их организации — помочь Судьбе обустроить лучшую жизнь в России, для чего предлагалось несколько подправить её рукой их кружка. Никитину эта идея не понравилась: он считал, Судьба лучше знает, как нужно, и незачем ей помогать или мешать. Но участвовать в построении лучшей жизни он хотел и считал делом чести каждого приличного человека. Как человек, стремившийся стать своим в этом не высшем, но высоком обществе графьёв и прочих аристократов, он первым делом пытался перенять их принципы, которым они сами уже давно не следовали.

Собирались обыкновенно у руководителя кружка, графа Румянцева-младшего, в его роскошной усадьбе на Малоросейке, как тогда ещё называли по старому Маросейку. Никитину нравилась большая зала на втором этаже со сводчатым потолком (особняк перестроили из палат 17 века) с угловым балконом, выходящим на шумную улицу, где он любил сесть в мягкое кресло с книгой и бокалом вина. Иногда он думал, что приходит сюда не ради революционных собраний, а ради вот этих мгновений, которые как бы делали его частью этого мира, в который он так стремился попасть, и отдаляли его от ненавистных ему купеческих корней. Вот и сегодня, придя раньше назначенного времени, он сразу прошёл на балкон и углубился в чтение новых глав «Братьев Карамазовых» господина Достоевского, только что вышедших в «Русском вестнике».

Вдруг сзади возник какой-то звук. Никитин вздрогнул и обернулся — позади стояла и хохотала над его испугом Варвара, дочь аптекарского магната и его, Никитина, поклонница. Не церемонясь, она присела на соседнее кресло и зашептала:

— Слыхали? Граф, — она повела глазами через плечо, — опять провернул афёру, скупил по наводке знакомого чиновника земли, через которые пройдёт железная дорога, и срубил неплохой куш.

— Откуда вы всё знаете? — брезгливо поморщился Никитин.

Варвара всегда была в курсе последних сплетен, которые, надо отдать ей должное, обычно оказывались правдивыми. Вообще-то она ему нравилась: красивая, черноволосая, весёлая и… мягкая, что ли. Она старалась казаться более развязной и громкой, чем, как ему казалось, она была на самом деле. В их компании её считали девушкой общительной и современной, то есть не ханжой, но каждый раз, слыша её хохот или наблюдая, как она строит глазки направо и налево, Никитина не покидало ощущение какой-то фальшивости и игры. А может, ему просто хотелось, чтобы она была такой, какою он её себе нарисовал. Говорили, что граф Румянцев осыпал её подарками, которые она не отвергала, из чего молва сделала вывод, что граф получил желаемое. И не только он, как говорили. Никитин предпочитал не замечать неприятных слухов.

Наконец все собрались. Граф, невысокий, светловолосый, в элегантном костюме, хорошо на нём сидевшем, нервничал и постукивал пальцами по столу, пока все рассаживались на резных стульях за огромным круглым столом красного дерева.

— Ну что же, — резко начал он своим высоким, совершенно не мужским голосом. Говорили, что Варвара, впервые услышав его, немедленно потеряла к графу всякий женский интерес, ограничившись в общении с ним лишь материальным и переключившись на Никитина, обладавшим роскошным баритоном; впрочем, мало ли что болтают. — Для новых участников я ещё раз расскажу, зачем мы здесь собрались. Любой думающий человек, имеющий совесть, видит несправедливости устройства нашей российской жизни. Почему у одних — поместья и заводы, а другие не знают, что съесть и где переночевать?

Граф оглядел присутствующих обличающим взглядом, посмотрев при слове «поместья» на сына помещика Белодубова, а при слове «заводы» — на племянника текстильного фабриканта Прохорова.

— Причём не только эти начальные условия у всех разные, — продолжал он. — И возможности разные. Может крестьянин, пусть даже очень одарённый, сегодня продвинуться? Например, поступить в университет? А мещанин? А купец, если он только не сын купца первой гильдии, — он скосил глаза на Никитина, тот опустил голову, — а? Нет! Разве это справедливо? Нет. Что мы как честные граждане, можем сделать? Расшатывать этот порядок изнутри. Как? По-разному, в том числе очищая общество от наиболее одиозных его представителей.

Он замолчал и опять оглядел присутствующих. В глазах у многих застыл вопрос, а вор Валет, вальяжно развалившийся на резном стуле, и вовсе насмешливо улыбался.

— Вы скажете, — добавил граф, — что я сам представитель этой самой верхушки? Что сам вёл образ жизни в высшей степени безнравственный и бесполезный? Да, каюсь. Ничего, кроме клубов, карт, пьянства и женщин, не припомнить. Но как-то я сказал себе: начни с себя. И я изменился. Никаких азартных игр. Никаких пьянок и случайных связей. И хватит уже жить на счёт отца — я больше денег у него не беру, как вы знаете. Да, я не работаю руками, это было бы пижонство, да и не умею я ничего практического, будем честны. Я зарабатываю на бирже, и весьма успешно. Так что на шее ни у кого не сижу — ни у крестьян, ни у отца, ни у, как это модно сейчас говорить, трудового народа.

Он перевёл дух и обвёл глазами присутствующих. Все слушали внимательно; было видно, что речь многих впечатлила. Граф продолжил:

— Сегодня у нас важный день. Пришло время начать очищение.

Собравшиеся заметно занервничали — кто-то теребил пальцами по столу, кто-то без устали листал блокнот, а кто-то тараторил что-то соседу. Собрали карточки с именами членов кружка, чтобы выбрать того, кому выпадет счастливый жребий исполнить первую экзекуцию. Граф сложил их в чёрную лакированную деревянную шкатулку, взял такую же пустую:

— Сюда бросайте имена предлагаемых жертв. Я выберу того, кто умрёт первым.

Стали выкрикивать имена, граф записывал на карточке и складывал в шкатулку. Вдруг Никитин вздрогнул: кто-то назвал фамилию Свиридов.

— За что Свиридова? Профессор несколько консерватор, только и всего.

Валет, назвавший профессора, придвинулся к Никитину:

— А агент охранки не хошь?

— Что??? — Никитин не поверил.

Никто не знал, как Валет попал к ним в кружок. Он был, пожалуй, единственным представителем того угнетённого народа, ради которого этот кружок и был создан. Ну и что с того, что вор? А другие угнетённые почему-то к ним не прибивались, но причина этого никому не пришла на ум.

Никитин даже не удивился, когда Валет объявил, глядя в вытащенную им карточку:

— Свиридов! Доигрался, голубчик.

А вот когда граф, запустив руку во вторую шкатулку, достал оттуда карточку и громко прочитал: «Никитин», стало не до смеха. Удивительно было и то, что после собрания к нему подошли три члена кружка и предложили исполнить задание за него. Впрочем, чего ещё ждать от кутил братьев Овчинниковых и бородатого вечного студента Осипова.

Все уже разошлись, а Никитин всё сидел на балконе, молча поглощая бокал за бокалом и смахивая предательские слёзы.

— Опять вы, — равнодушно сказал он Варваре, когда она села в соседнее кресло.

— А хочешь, — вдруг впервые обратилась она к нему на «ты», — я его убью? За тебя. Никто не узнает! Вижу же, что мучаешься…

— А вы что, не будете мучиться?

— У батюшки такое зелье есть, что никто ничего не узнает. А мне Свиридова не жалко. Во первых, пожил уже, пора и честь знать, а во вторых — ненавижу агентов.

— Я вот тут подумал… Вам не кажется странным, что большая часть участников нашего кружка — люди как раз из верхушки? Получается, всё это для того, чтобы осчастливить других, кому плохо? А откуда мы знаем, как это сделать? И какое имеем право насильно их осчастливливать?

Она внимательно вгляделась в его лицо:

— О… С таким настроем задания не выполнишь…

Он встрепенулся:

— Да как-то раньше не приходило в голову… А вы где были? Все же разошлись уже?

Варвара замялась:

— А мы тут с графом… Картины рассматривали.

Никитин внимательно посмотрел на неё и промолчал. Потом всё же не выдержал и спросил:

— Я прошу прощения за дерзость… Но зачем вам я, если у вас есть граф?

Она рассмеялась:

— Ты мой мальчик чистый… Граф мне деньги даёт. Но я его не люблю. А ты другое дело. Пойдём-ка, — она встала, властно схватила Никитина за руку и увела вглубь комнат. Гости действительно чувствовали себя у графа как дома.

Выходя с Варварой уже вечером, Никитин почувствовал чей-то взгляд. Обернувшись, он увидел, что граф неподвижно смотрит на них из окна.

Как это обычно бывает, когда делать что-то не хочется, придумываются разные причины, почему нужно делать что-то другое. Никитин навёл порядок в комнате, подготовился к экзаменам, и даже навестил тётку в Тверской губернии, которая звала его уже давно. Но совсем не готовить Дело он не мог — невыполнение было бы хуже смерти. Собравшись с духом, он купил револьвер и спрятал его на чердаке своего дома. «Что же делать? — носилось в голове, — неужели я смогу убить невинного профессора? Это же не какого-то кровопийцу, тут совсем другое дело…» Он ощущал какой-то обман; дело выходило совсем не таким, каким он его представлял.

На следующее собрание кружка Никитин опоздал. Зайдя в залу, обнаружил, что все уже были в сборе, возбуждённые и взъерошенные. Разговор мгновенно смолк; Румянцев встал, подошёл к Никитину, пожал руку и сказал фальцетом, к которому Никитин никак не мог привыкнуть:

— Поздравляю! Вы наш первый герой! И, надеюсь, далеко не последний!

Все зааплодировали, кто-то подходил пожать руку, кто-то обронил, проходя: «Ну, каково это, убить, а?» Варвара тоже подошла, откинула волосы и сказала громко: «Поздравляю, герой! Теперь и знать меня не захочешь, а?»

Никитин чувствовал себя, как во сне, в котором его ещё и оглушили. «Как же так? Кто убил Свиридова? И зачем?» — думал он и не находил ответа.

Назавтра к нему пришли из полиции, чему он совсем не удивился, и сопроводили в душный участок.

— Один вопрос не даёт мне покоя, — озадаченно сказал Никитин следователю после протокольных вопросов.

— Какой же? — осведомился следователь с интересом; нечасто подозреваемые сами задают вопросы.

— Кто же убил профессора Свиридова?

Следователь, разомлевший от жары и как раз наливший себе стакан воды и запрокинувший голову, поперхнулся и закашлялся:

— Шутить изволите? Разве не вы?

— Я??? Нет… Почему я?

— Есть у нас тут информация, про тайное общество и что вам досталось убить потерпевшего — да, да, всё знаю, — жестом усадил Никитина обратно и продолжил, — Откуда знаю? От агента. И револьвер мы нашли у вас.

— Это не я. Когда его убили?

— В воскресенье вечером.

— Проверьте, я весь вечер был за городом на пикнике.

Озадаченный следователь взял листок со списком спутников Никитина и, почесав голову, задерживать не стал.

«Кто же это? — думал Никитин. — Неужели Варвара?»

Надо было с ней поговорить.

«Невозможная женщина! — негодовал он, выходя от неё пару часов спустя. — Ну почему невозможно поговорить без постели?» Но на самом деле он знал, что его расстроила лёгкость, с которой они стали любовниками, без лишних слов и чувств.

Зато удалось узнать важное: оставшись у графа, когда почти все разошлись, она заметила, что карточка Свиридова осталась в коробке — она задела её юбкой, проходя, и карточки рассыпались. Значит, Валет вытянул другую жертву, но объявил почему-то Свиридова. «Ох, пронеслось у него в голове. — Он же его и предложил в список внести! Что-то здесь не чисто…»

— А вообще, Миша, — сказала она на прощание, — я бы для тебя и убить смогла. — И посмотрела в упор.

Никитин решил посоветоваться с графом — он наверняка про всех должен знать. Граф вопросом Никитина заинтересовался и рассказал, что Валет — действительно бывший вор с Сухаревки, но, как и все, приходящие в кружок, с прежним завязал. На вопрос, зачем же Валет обманом указал на Свиридова, граф задумался. Наконец решился:

— Не знаю, стоит ли говорить, прошлое каждого члена кружка — тайна, но, возможно, это важно для расследования: Валет как-то украл картину из дома купца Бокара на Пятницкой, а Свиридов проходил мимо и заметил. Он пригрозил сказать городовому и заставил Валета вернуть картину, пообещав никому не говорить. Так что получается, он мог опасаться Свиридова.

— Так значит, Валет, наоборот, должен был быть благодарен профессору?

— С одной стороны да, но с другой — в среде, где он провёл свою жизнь, не принято доверять. Он боялся, что профессор всё-таки заявит в полицию.

— И что, это перевесило бы благодарность? — Никитин искренне недоумевал.

— Может, как раз из-за благодарности. Вы не замечали, что люди чаще всего недовольны именно теми, кто им помогает? Странно устроен человек. Или вот: любит человек девушку, а она с ним играет, и то ли любит другого, то ли вообще никого не любит… — Он вздохнул. — Впрочем, мы отвлеклись.

Валет жил в самых трущобах — переулках Грачёвки. И от места промысла, Сухаревского рынка, недалеко, и район как раз для таких, как он, для фартовых — лишних вопросов не задают, легавые почти не заходят, только разве для обхода домов терпимости, ну да это пожалуйста, сколько угодно. Наступая в темноте то в кучу мусора, то в навоз, Никитин наконец нашёл нужный дом. Наружная лестница вела сразу во второй этаж.

Валет очень удивился визиту. Увидев Никитина, он отшатнулся от него вглубь помещения, как от мертвеца. В комнате было грязно и пахло кислой капустой и пролитым вином.

— Вы разве… Не в полиции?

— В полиции? — Никитин не ожидал, что об этом уже известно. — Как видишь, нет. А ты откуда знаешь, кстати, что я был в полиции?

Вопрос застал Валета врасплох. Пока он думал, что ответить, на кровати в глубине комнаты зашевелились, и весёлый пьяный женский голос сказал:

— Известно откуда. Он же с местным квартальным лучший друг!

Валет зашикал на предательницу и, опустив голову, робко посмотрел на Никитина:

— Вы только графу и нашим ни-ни, ладно? Порешат же…

— Так это ты — агент? — ошарашенно переспросил Никитин.

Тот вместо ответа неожиданно бросился на колени и зашептал:

— Не погуби, батюшка, не погуби…

Тут на его лице изобразился вопрос, и он, переменив тон, встал и спросил:

— А как же вас из полиции-то отпустили?

— А чего же не отпустить?

— Так убивец же… Вы…

— Я?!

— А то кто же? Вам жребий выпал, вы и убили.

Теперь пришёл черёд Никитина удивляться:

— Ты же сам его в список добавил… И смухлевал потом. А ты чего его так не жалуешь, а?

— История у нас с ним…

— Знаю я вашу историю… Убивать-то зачем? Он же тебя спас от тюрьмы!

— Обидно говорите — убивать… Я только судьбе помог слегка, в список добавил да объявил, хотя выпал другой кровопиец. А там уж судьба распорядилась.

— А ты знаешь, что судьбе не нужно помогать? Она обычно лучше нас с тобой знает, как надо.

Валет развёл руками. Никитин попрощался и пошёл к двери.

Валет крикнул ему вслед: «По переулку направо, так спокойнее», но дверь уже закрылась, и Никитин не услышал. Повернул налево, откуда пришёл.

Три тени возникли стремительно, острая боль пронзила живот, удар по голове довершил дело.

Уходящее сознание уловило слова:

— Кажись кончился. Бросайте в Неглинку, вот люк.

Падение, удар о воду, боль, плавное покачивание. Тишина.

Очнулся Никитин от холода. Понял, что лежит у текущей воды на каменном полу совершенно голый. Ощупал себя, вроде кости были целы. Только синяки да голова трещала. Рана на животе было неглубокой — спасибо журналам, которые Никитин всё время носил с собой, они смягчили удар. Глаза потихоньку привыкали к темноте. Посередине туннеля текла по подземному руслу Неглинка. Сбоку был как будто тротуар, на который Никитина и выбросило на повороте. С трудом поднялся и поковылял вперёд по ходу течения реки. Пахло затхлостью и зловонием; подумалось, что не зря Неглинку закопали под землю — действительно смердит.

Впереди вскоре показался просвет. Это был люк, закрытый решёткой на замок. Не вылезти. Пробовал кричать, но, видимо, была ночь, никто не откликнулся. Пошёл дальше.

Следующий люк тоже был закрыт. Подумал: «Неужели я могу не выбраться и вот так глупо умереть? И никто не будет знать, где я…». Стало жутко.

Дойдя до следующего колодца, почти без надежды поднял голову — и не удержался от радости, закричал: решётки не было. Из последних сил поднялся по скользкой лестнице, вытолкнул себя на траву и потерял сознание.

Какой странный сон: Варвара смотрит на него и ничего не говорит. И почему-то иногда вытирает слезу и всхлипывает. В голове проносится: «Я так не хочу! Не плачь!» Опять забытье.

Наконец сознание вернулось. Варвара действительно сидела рядом на стуле и дремала.

— Вы почему здесь? — тихо спросил он у неё. — И где это — здесь? — он попытался оглянуться.

Она встрепенулась и радостно прижалась к нему, затараторила:

— Ну наконец-то, проснулся! Третьи сутки уже, я все глаза выплакала… Но доктор так и сказал — сегодня очнёшься, я поэтому и не ушла, хотела застать…

— А что со мной?

— Ты что, не помнишь ничего?

— Смутно. На меня напали, кажется, на Грачёвке, и куда-то сбросили. Люк, вода…

— Бедный мой… Ты прости меня!

— За что, ты что?

— Утаила я кое-что от тебя… Помнишь, я говорила, что в доме графа обнаружила, что Валет подменил карточки жертвы, чтобы выбор пал на Свиридова?

— Да… Ты же мне всё рассказала!

— Всё, да не всё, — она вздохнула. — Я тогда и во вторую коробку заглянула из любопытства, откуда граф тянул, кому убивать. И знаешь, что? Твоя карточка там была!

— То есть граф специально меня назвал исполнителем экзекуции, хотя жребий пал на другого?! Но почему?

Варвара посмотрела на него; в её глазах стояли слёзы и, казалось, вот-вот их переполнят и хлынут из берегов:

— Из-за меня, я думаю. Он же по мне сохнет — да ты знаешь. А тут увидел, как я на тебя смотрю, вот и взревновал и решил избавиться от счастливого соперника.

— Неужели из-за такой ерун…, — он осёкся, — из-за этого он решил так от меня избавиться? С учётом… ммм… обстоятельств, если бы мы не поехали тогда внезапно на пикник с университетскими товарищами, помнишь? Меня бы сразу поймали и в кандалы… Вот так дела… Стой, а почему ты говоришь, что что-то от меня утаила?

— Меня тогда граф увидел, что я в коробке ковыряюсь, и заставил молчать. Угрожал. Я испугалась, поэтому и не говорила тебе ничего. Я тогда и не думала, что это важно — какая разница, кто первый, а кто потом? Всё равно все рано или поздно на своё дело пойдут.

Она всхлипнула и добавила:

— И у нас с ним не было ничего тогда. Я только с тобой.

Никитин удивился, но промолчал. Варвара прижалась к нему головой и затихла. Потом добавила:

— Какой всё-таки он негодяй! Он же чуть тебя не убил! Это же он к тебе разбойников грачёвских послал, когда ты к Валету ходил… А таким приличным прикидывается, вежливым…

Когда доктор отпустил через пару дней домой, Никитин ждать не стал и в тот же вечер пошёл к графу.

Тот был сух и вежлив, налил по бокалу вина, выпили.

— Чем обязан? Кружок наш, как вы могли слышать, временно не собирается. Впрочем, я вас ждал.

— Вы же понимаете, что я могу вас обвинить в покушении? Вы о чём думали вообще?

— А где доказательства? — граф развёл руками. — Одни только ваши домыслы, с вашего позволения. Упали, перебрав, в колодец неглинный, и делов.

— Я вот восхищаюсь вами, — искренне сказал Никитин, — гадости же говорите оскорбительные, но вежливо — вот что значит, воспитание! Снимаю шляпу.

— Не паясничайте, — поморщился граф. — Впрочем, это уже не важно. Не удалось тогда, получится в другой раз. Сейчас, например.

— Вы о чём? — Никитин встал. — Извольте объясниться!

— Сейчас всё узнаете. Только нужно поспешить, а то сознание начнёт меркнуть скоро.

— Как? У кого?

— Вы знаете, современная медицина предоставляет множество способов убить, не оставив следов. А тут как раз счастливый случай: у Варвары Григорьевны батюшка аптеками заведует, ну да вы знаете. Вот она и помогла достать нужное средство. Что, не ждали? Думали, она на вашей стороне? Вы, может, думали, что она вас, как бы это выразиться, любит? Мне кажется, меня с моими деньгами она любит больше. Да пусть она вам сама и скажет. Варвара, выйди к нам, — сказал он громко.

Дверь кабинета тотчас отворилась, и Варвара вошла, не глядя на Никитина.

— Что, заманила мышка кошку?

Никитину показалось, что в глазах темнеет; он присел в кресло и прошептал, ловя её взгляд:

— Как же это, Варвара?

— Это не она вам объяснит, она лишь орудие в моих руках. И я вам благодарен, справедливости ради — так удачно с этим Свиридовым получилось. Вы же, наверное, не в курсе, что он входил в попечительский совет Московской биржи, где я имел неосторожность… совершить пару шалостей, если можно так выразиться. Он был единственный, кто это заметил и пригрозил оглаской. Ох уж эти честные люди… Ну как они не понимают, что не пришло ещё их время! Сейчас наше время… Договориться он тоже не захотел, поэтому пришлось его убрать. Вот из этого револьвера, кстати, одним выстрелом. А что делать? Надо уметь защитить себя и свой образ жизни. Такие дела… Жаль вот только, с Вас подозрение сняли. Хотя, кто об этом знает? Сейчас Вы неожиданно отойдёте в мир иной, а там, может, какие улики про Вас всё же всплывут, так, Варвара? Досадно, придётся ещё раз руки в крови марать, сначала Свиридов, теперь вы…

Он закурил трубку, отошёл к окну, продолжил:

— Вот почему же так получается, что приходу нового справедливого мира больше всего мешают честные простофили вроде Свиридова да вот этого совестливого купчика, а, Варвара? — и издевательски хмыкнул.

Никитин вытер пот, собрался с силами:

— А зачем Вам этот кружок, вся эта агитация и прочее?

— Мой друг, так это же очень удобный инструмент сводить счёты с врагами! А врагов у меня много… Ну и… Острота опасности делает жизнь более яркой, вы не находите? А вы как со скукой боретесь? Ну, кутежи, женщины, но это же всё приедается… Впрочем, не затрудняйтесь с ответом, вижу, вам уже совсем плохо. Рад был знакомству. И, если уж совсем начистоту, я верю, что жизнь нужно сделать лучше. Так что, если начнётся революция, я первый буду в рядах её сторонников.

Никитин вдруг почувствовал себя гораздо лучше. Тошнота и испарина отступили. Он встал, заслонив собой дверь, и сказал:

— Не знаю, что вы там подмешали, но, пока я жив, Вы не скроетесь.

— Ну, это не надолго, — вздохнул граф и хотел уже пройти мимо, как вдруг Варвара достала из сумочки маленький пистолет и направила его на графа:

— Стойте на месте, граф, а не то пуля подействует лучше, чем тот безвредный коктейль, которым Вы угостили несчастного Мишу.

— Как это понимать, девочка моя? — Граф попытался сделать шаг к ней.

— А понимать это так, — чётко и медленно сказала она, — что любовь к мужчине сильнее любви к деньгам. И способна на всё, даже на убийство.

Граф побледнел и попятился:

— Ты что, вот так просто меня убьёшь?

Варвара усмехнулась:

— Охота мараться! А вот если я ещё раз увижу вашу драгоценную светлость или хотя бы услышу, что вы в России — вот тогда обещаю, что застрелю. Вон отсюда! На вокзал и подальше с глаз моих…

Через несколько дней в газетах на первой полосе появилась заметка о загадочном исчезновении графа Румянцева. Впрочем, после говорили, что его видели на водах в Швейцарии, где он жил очень уединённо, позволяя себе лишь одно развлечение: ежедневные походы в казино. Спустя тридцать семь лет, во время событий 1917 года, когда граф, воодушевлённый, вернулся в Россию, его дворецкий открыл дом для разграбления революционным солдатам и пролетариям, за которых граф когда-то хотел бороться, а его самого, к тому времени уже почти старика, трижды сбросили с того самого балкона, так как он всё никак не умирал.

Василий Тучин.

Красный тюльпан

Всего каких-нибудь пару месяцев назад Илья Проков был абсолютно уверен: дети — это цветы жизни, дар божий, райские кущи и манна небесная.

Оказалось, дети — не ключи от рая, а адепты ада на Земле.

И ведь звали его в уголовный розыск, но нет: решил устроиться в обыкновенную школу рядовым учителем права. Зарплата небольшая, но репетиторство никто не отменял. Зато не надо сутками сидеть в засаде, рисковать жизнью и выслушивать бред разного рода начальников.

Каждое утро, приходя на работу, Проков здоровался с украшавшими фасад здания портретами Пушкина, Ломоносова, Горького и Маяковского:

— Что я тут делаю?.. — тихо шептал им Илья, надеясь услышать хоть какой-нибудь ответ. Но классики хранили непроницаемый вид и величественное молчание.

Собственно, вопрос был риторическим. Для себя Проков решил так: продержусь до конца лета — а там видно будет. Память услужливо подсунула воспоминание об инциденте с влюбленными подростками-девятиклассниками, но от него Илья моментально отмахнулся…

На большой перемене в приятно пахнущей мелом учительской царила привычная атмосфера педагогической хандры. Чтобы отогнать коллективный сплин, Илья взял свежего «Московского комсомольца», пролистал газету до рубрики «Происшествия» и прочел вслух заметку, показавшуюся ему самой любопытной:

— «На задворках Киевского вокзала найден труп жителя Чернобыльского района. Пострадавший был отравлен ядом кураре».

— Чушь собачья!.. — тут же фыркнула биологичка с неоригинальной, но красноречивой кличкой Микробица. - Кураре изготавливается из лианы стрихноса, которая растёт в Южной Америке. Кто будет тратить на какого-то там непонятного приезжего дорогую органику, когда есть дешёвая синтетика?..

— Тубокураринхлорид, производное бис-бензилизохинолина, лекарство такое на основе кураре. Это больше похоже на правду, — тут же вступила в спор химичка, которую продвинутые школьники уважительно прозвали «Кокаин». — Только вот в аптеках оно не продается.

— От чего это средство? От радиации? — поинтересовался Илья.

— Нет, — произнесла «Кокаин» назидательно и для пущей убедительности сдвинула брови. — Его применяют во время хирургических операций в качестве мышечного релаксанта. Если тубокураринхлорид просто так вколоть, мышцы расслабляются, и человек будет в полном сознании, но не в силах дышать.

Учительница истории и одновременно парторг школы Маргарита Ярославна (кличка, разумеется, «Маргарин»), до этого момента спокойно штудирующая газету «Правда» и, видимо, соглашаясь с написанным, одобрительно покачивала «бабеттой» на голове, решила тоже вступить в дискуссию:

— Всё не так плохо, как кажется, товарищи!..

— Что вы имеете в виду, Маргарита Ярославна? — удивилась литераторша Валентина Котикова по прозвищу «Пионер-герой», поправив худой длинной рукой огромные очки, спадающие с тонкой переносицы.

— Тут есть отличная статья про Чернобыль. Называется «Райком работает круглые сутки». Вот: «Потом, когда жители Припяти вернутся домой, и станция начнет работать в нормальном режиме, выездная бригада „Правды“ проведет читательскую пресс-конференцию».

— Делать им, что ли, больше нечего?! — Илья внезапно разозлился до такой степени, что изо всех сил стукнул кулаком, припечатав к столешнице журнал восьмого «А» в шероховатой обложке.

Учительский коллектив дружно встрепенулся и, не сговариваясь, повернул головы к Прокову.

— Вы чем-то недовольны, Илья Ильич? — вкрадчивым голосом спросила Маргарита Ярославна, и все вздрогнули еще сильнее: ничего хорошего такой тон не обещал. Если «Маргарин» сейчас скрестит руки на груди… Ну вот.

— Вы ведь в курсе, какая напряжённая международная обстановка, Илья Ильич? — ядовитым тоном поинтересовалась историчка. — Развязанная Западом пропагандистская шумиха вокруг аварии имеет явно антисоветскую направленность. Они ставят под сомнения наши передовые технологии, прекрасно осознавая, что взрыв на Чернобыльской станции произошел по вине человека!..

— И не атом, и не рак — нас убьет простой дурак!.. Делать им больше нечего, — Илья окончательно вышел из себя.

— Да как вы!.. — побагровевшая от праведного идеологического гнева историчка медленно и грозно поднималась, вцепившись обеими руками в стол.

Прошлый такой скандал закончился драматически: физкультурника Степана, умудрившегося в разгар сухого закона наладить производство домашней браги в комнате для хранения спортивного инвентаря, с треском исключили из партии и влепили строгий выговор. Хорошо хоть не расстреляли за циничное преступление против Перестройки. Бедного учителя физкультуры, попавшего под горячую руку парторга, утешали все. Кое-кто, стремясь облегчить его боль, даже слегка перестарался: последние несколько недель Степан расплывался в неприличной улыбке, встречая в школьных коридорах некоторых своих коллег женского пола.

Проков уже мысленно простился и с партбилетом, и с работой: «Маргарин» открывала рот в стремлении выдать зубодробительную эпитафию. Но тут в учительскую вплыла директриса школы.

Майя Павловна обладала царственной статью и внушительными габаритами. Почти влюбленный в нее энвепешник майор Рабинович в приватной беседе с Ильей говорил:

— Въезжает в помещение — ну, чисто трактор «Кировец!»

Собственно, с легкой руки военрука все и начали называть директрису «К-700».

— Илья Ильич, вас ждут у Нельсона! — провозгласила Майя Павловна, с одного взгляда оценившая обстановку и почувствовавшая, как искрится воздух в учительской. — У вас сегодня уроки еще есть?

— Нет, — обрадовался Проков неожиданному спасению от гнева парторга.

— Тогда всего доброго и до завтра, - произнесла мудрая директриса.

«Нельсоном» в школе называли почему-то бюст Ленина, украшавший рекреацию первого этажа. Какая связь между английским адмиралом и вождем мирового пролетариата никто не знал. Даже вездесущая и всезнающая уборщица Абросимова, работавшая в школе с самого ее открытия, понятия не имела, как английский морской ветер смог долететь до московской школы на улице Намёткина. Но Прокова куда больше волновало другое: что за шишка в школу пожаловала, раз сама директриса, всегда неохотно поднимавшаяся в учительскую, сочла своим долгом предупредить Илью о визитёре?

Внезапно у него потемнело в глазах. Такое бывало от предчувствия чего-то очень плохого…

У «Нельсона» стояла высокая, стройная блондинка в белой блузке и модной красной юбке-баллоне. Розовое пальто было переброшено через левую руку. Правую она протянула Прокову:

— Здравствуйте. Я — Юлия.

Илья ответил на приветствие, вопросительно глядя в серые глаза незнакомки.

— Вы ведь Проков? Тот самый? — Юлия прищурилась.

— Что значит — тот самый?.. А какой вам нужен? — спросил в свою очередь Илья и тут же извинился: не хотел показаться хамом. Все-таки дама, да еще и старше него, судя по виду, лет на десять минимум.

Прозвенел звонок, и школьный холл моментально опустел.

— Я работаю в Новых Черемушках, в роддоме, — сказала Юлия. — В общем — то, мы на хорошем счету в этом году целых два раза переходящий вымпел получали.

«Вымпел вам в руки в третий раз», — мысленно произнес Илья, но вслух ничего не сказал, продолжая вопросительно смотреть на гостью.

— Сегодня у нас пропала роженица. И я хочу, чтобы вы ее нашли.

Илья оторопело уставился на нее.

— Юлия,  — сказал он медленно. — Вы что-то путаете. Я не сыщик и не частный детектив. Я — простой учитель.

Женщина досадливо отмахнулась.

— Вы не понимаете. Мне не нужен никакой сыщик. Мне нужны именно вы. Мне про вас Наталья Алексеевна рассказала — ну, та, из отдела народного образования, кругленькая такая. Помните сбежавших влюбленных из вашей школы? Никто их не мог найти: ни учителя, ни родители. А вы смогли.

— Да уж, как не помнить, — улыбнулся Илья.

Но Юлии его улыбка совсем не понравилась. Она взглянула на Прокова с укором:

— Наша беглянка на сносях, а беременность у нее сложная. Если она не вернется, то оба погибнут: и мать, и ребенок. Ситуация очень серьезная, времени почти не осталось. Надо прямо сейчас ехать ее искать. Понимаете?..

Илья внимательно посмотрел на нее. Юлия и вправду была взволнована и, похоже, действительно тревожилась о сбежавшей мамаше. Волнение делало ее еще привлекательнее…

— Черт с вами. Едемте, — Илья решительно двинулся вперед.

О своих дурных предчувствиях он совершенно забыл.

***

Захватив пальто и портфель, Проков торопливо сбежал со школьного крыльца. Юлия ждала его в «копейке» веселенького канареечного цвета. Усевшись рядом с ней на пассажирское сиденье, он заметил, что женщина успела поправить макияж и даже надушилась тепким «Шанелью» номер пять. В машине тихо работал радиоприемник. Диктор бубнил:

«Вчера 23 октября 1986 г. в Правде было опубликовано постановление ЦК КПСС О неудовлетворительном выполнении решений ЦК КПСС по искоренению очковтирательства и приписок…»

Илья утомленно потёр переносицу. Что ж, за дело.

С трудом оторвавшись от созерцания аппетитных коленей спутницы, он достал из «дипломата» блокнот, ручку и попросил:

— Расскажите всё по порядку.

— Лена — ну, та, которая пропала — позавчера пришла к нам в приемное отделение. Я как раз дежурила. Вообще-то, мы не должны были ее принимать: у нее не было московской прописки, и поступила она не по скорой. Я ее решила осмотреть на всякий случай — мало ли… Беременность предположительно — сорок недель. Лена знала, что таких как она обычно заставляют делать аборт, поэтому на учет в женской консультации по месту жительства не вставала и обследований не проходила…

— Каких — таких? И что значит — заставляют?..

— Ну, облучённых, понимаете? Официально якобы все происходит добровольно, но Лена говорила, Комитет этим занимается, а они умеют убеждать. — Юлия выразительно посмотрела на Илью. — Понимаете?

«Партия ведет сегодня решительную борьбу с подобного рода явлениями», — не согласилось с ней радио.

— У нее кто-то есть? Родственники? Как она в Москве оказалась? Она вообще что-нибудь о себе рассказывала?

Юлия кивнула.

— Они с родителями жили в Радожье, на берегу Припяти. Говорит, места там красивые: лес, река, рыбы полно. После восьмого класса уехала в Киев, поступила в ПТУ, отучилась на швею. В январе восемьдесят шестого вышла замуж за Славу и переехала к нему в Припять. Работала в местном ателье. Она хороший мастер. Показала мне пинетки, которые для малыша связала — беленькие такие, с красными цветочками… Слава работал электриком в ЖЭКе. Нормальная жизнь. А потом — взрыв, эвакуация; их в Житомирскую область вывезли. Поселили у молодой семьи — так те их даже в дом не пускали, на веранде диван выставили: спите, мол. Боялись, что Лена со Славой их радиацией заразят. А потом Лена забеременела. Очень они переживали, что ее заставят от ребенка избавиться, начали переезжать с места на место. Только на них везде как на прокажённых смотрели. Лену вообще хотели в специальный научный институт в Киеве определить, представляете? Вот они и решили, что в Москве легче будет затеряться.

— А муж? Он с ней в роддом пришел?

— Нет. — Юлия нервно потрогала шею. — Славу я не видела.

«Обман начал всерьез тормозить работу по перестройке», — не унимался диктор.

— Что было дальше, после того, как вы ее осмотрели?

— Велела ей прийти, как только начнутся схватки, чтобы мы не могли ей формально отказать в помощи.

— И она не пришла?

Юлия мотнула головой.

— Тогда едем на Киевский вокзал, — Илья захлопнул блокнот.

Юлия, вопреки ожиданиям, не стала задавать вопросы, а завела машину, и они поехали по Обручева в сторону Ленинского проспекта. Впрочем, ей было интересно, как Илья нашел тех самых обидевшихся на весь мир подростков.

— Да ничего сложного. Был, правда, нюанс: девочка оказалась внучкой члена ЦК. Тот, конечно, только трубку поднял — к нам в школу тут же двое оперов из МУРа прискакало, Орешкин и Селиванов. Делать им больше нечего!.. Собрали все три девятых класса в актовом зале и вместе со мной заперли. Думали, я ребятам мораль начну читать, на психику давить, как наша историчка обычно делает — да и не только она… А я взял гитару и просто начал петь. Высоцкого, «Кино», «Гражданскую оборону». «Я рыдаю от ваших речей, я желаю стать стаей грачей, я хочу умереть молодым»…

— И что? — у Юлии от удивления округлились глаза.

Илья улыбнулся.

— На самом интересном месте прервал концерт, положил на стул гитару. Они, конечно, тут же бузить: мол, давай еще!.. Ну, я и сказал: вернусь и продолжу, когда вы будете готовы. Встал и ушел. Вы бы слышали, как меня менты и коллеги песочили!.. Такого о себе наслушался — уши вяли. Но ничего, продержался. Через пять минут дети постучались в дверь. Протянули мне гитару — а там на грифе, под струнами, записка с адресом беглецов. Так что пришлось петь дальше. «Гражданскую оборону» тогда в Москве вообще мало кто слушал. А влюбленных спасли от самоубийства. Придумали, тоже — делать им больше нечего. А один из оперов, капитан Орешкин, велел к нему обращаться, если что.

«Владимир Ильич отлично понимал, какую опасность несет обществу бюрократизм, и требовал решительной борьбы с ним», — подытожил диктор.

На пересечении с улицей Строителей они увидели стометровый хвост в гастроном. До открытия винного отдела было еще целых два часа, но людей в очереди всё прибывало.

— Знаете, Юлия, как в народе такое называются?

— Нет.

— «Зигзаг Горбачёва».

Юлия громко расхохоталась, запрокинув голову, а Проков подумал, что она не только красивая, но и добрая, причем, не только из-за профессии. В наше время такое, пожалуй, редкость.

На привокзальной парковке Илья безошибочно определил «топтуна» в чёрной кожаной куртке — связного со смотрящим за вокзалом. Илья опустил стекло и быстрым кивком подозвал его к себе. Тот, прихрамывая, подошел к машине, вопросительно глядя на Прокова.

— Нам бы комнату, любезный.

«Любезный» поднял брови и оценивающе посмотрел на них с Юлией.

— Срочно, — внушительно произнес Илья.

— Ждите. К вам подойдут, — ответил тот, потом оглянулся и поднял воротник.

«Топтун» приблизился к напарнику, что-то ему сказал, а затем, оглядываясь, пересек площадь и вошел внутрь вокзала. Илья следил за ним, не отводя взгляда.

Юлия не выдержала.

— Мне страшно любопытно: чем вы руководствовались, когда решили устроить тот концерт? У вас какая-то особая методика?

— Конечно. Про Фрейда вы, наверное, слышали?.. В начале века он считал Москву третьим городом после Вены и Берлина, где психоанализ развит больше, чем где-либо в мире. Так и было, пока Сталин всё это не прикрыл. В нашей семейной библиотеке сохранилась брошюра двадцать пятого года издания — «По ту сторону принципа удовольствия».

— Знаю! — воскликнула Юлия. — Я ее читала на немецком. Тайком, сами понимаете.

— Так вот. Фрейд утверждает, что человек постоянно борется с двумя важными психологическими явлениями: влечением к жизни и влечением к смерти. Эти влечения бессознательны, человек не отдает себе в них отчета. Однако эта борьба, эти две стихии напрямую влияют на его жизнь и деятельность любого рода. Влечение к жизни, или «Эрос» в греческой терминологии — это стремление к продолжению рода — к сексуальности — и к самосохранению. Цель этого влечения — любовь и созидание. Влечение к смерти — «Танатос» — стремление к уничтожению, жестокости и агрессии. Цель — смерть и разобщение с окружающими. Проявляется это обычно в войнах, терроризме, алкоголизме и наркомании, суициде, драках, опасных видах спорта…

— Теория Фрейда понятна, но какое это имеет отношение к тем влюбленным подросткам из вашей школы?

— Понимаете, — Илья сам не заметил, как вошел в раж: его речь становилась все более страстной, — Постоянное противоборство Эроса и Танатоса в психике человека приводит к тому, что доминирующим становится то одно, то другое влечение. Это как маятник, качающийся из стороны в сторону: от Танатоса к Эросу и обратно. Логос — наше сознание — может контролировать амплитуду колебаний, а частоту — нет. И тут самое главное — почувствовать малейшее несовпадение предлагаемых обстоятельств предполагаемой позиции маятника. Бунт этих ребят был спонтанным, неподготовленным. Пока их маятник находился на стороне Эроса, они далеко не могли уехать. Значит, прячутся у друзей или знакомых. Вероятнее всего, именно у школьных друзей. Так и вышло, в тот раз я не ошибся.

— В тот раз?.. — Юлия вопросительно взглянула на него.

Илья не успел ответить: на горизонте появился «любезный», махнувший ему рукой.

— Сперва я один, — твердо произнес он и вышел из машины, но тут же вернулся:

— Как она выглядит? Только быстро.

— Шатенка, крупнее меня и выше сантиметров на пять. Рост примерно метр семьдесят три. Глаза карие. Нос немного картошкой.

Ответственная за жильё, опухшая неприятная тетка лет пятидесяти, сидела у окна некогда шикарного, но теперь затрапезного кафе. Под потолком пульсировал слепой плафон. Вокзальный гул глушил потрёпанный магнитофон.

«Луна, луна, цветы, цветы, нам часто в жизни не хватает друзей и доброты», — пела София Ротару.

На столике перед тёткой красовалась табличка «Не обслуживается».

— Тебе, што ль, комнату трэба?..

— Послушайте, — Илья решил сразу взять быка за рога. — Я ищу свою сестру. Она приехала в Москву рожать, с мужем. Шатенка, чуть ниже меня ростом, глаза карие, нос такой смешной — картошкой. Они наверняка к вам обращались, побоялись меня беспокоить, недотёпы. Теперь вот искать их приходится. Помогите, ради бога, не бесплатно, конечно…

— Ничего не знаю! Вали отсюда! — скривив рот, завопила тётка.

— Да погодите же…

Невесть откуда взявшаяся парочка крепких, здоровенных охранников подхватила Илью под локотки и потащила к выходу.

— Сказано — вали, и больше чтоб тебя здесь не видели! Понял?..

Илья отошел от дверей и попытался сообразить, что делать дальше.

— Эй!

Проков обернулся. Возле урны стоял с дымящейся сигаретой один из тех самых охранников. Илья подошел к нему.

— Трояк дашь? Покажем, где они.

Быстрым движением засунув полученную от Ильи синенькую купюру в карман, охранник подозвал «топтуна» со стоянки. Илья последовал за ним.

— Куда идем?

— КПЗ знаешь? Там рядом.

Проков моментально почувствовал приступ ностальгии. Как не знать ему, бывшему курсанту Военного Краснознаменного института, Киевский пивной зал — в народе просто КПЗ? «Сайгон» — второе неофициальное название заведения — располагался в двухэтажной бетонной коробке на Брянской, в пяти минутах ходьбы от Киевского вокзала. Вечно обшарпанный, несмотря на перманентные ремонтные работы, пивняк, был знаменит не только в столице, но и далеко за ее пределами.

Проков с провожатым дошли до дома номер шесть по «тропе Хо Ши Мина» — или, согласно официальному названию, Можайскому валу — и поднялись на последний, восьмой, этаж, в небольшую, метров десять, комнату. Меблировка была, мягко говоря, скромная: кровать с панцирной сеткой и два совершенно разных, но с одинаково потертыми сиденьями стула.

— Они точно здесь жили?

— Точно. У них денег было только на купейный состав. Но Маруся их пожалела: куда бабе с пузом ночами по путям шастать! Сдала эту.

— А потом они куда делись?

— Мне почем знать, — «топтун» заторопился, — давай, однако, побыстрей!..

— Это его вчера убили?

«Любезный» исподлобья зыркнул на Илью. Тот пристально смотрел ему в глаза.

— Его, — нехотя буркнул «топтун».

— Знаешь — кто? Ваши, что ли?..

— Нет, нет! Вы чего? Нашим-то зачем?! — «Любезный» от ужаса выпучил глаза.

— Ладно, — Илья повернулся к мужику. — Мне нужна пара минут. Только не мешай. А лучше выйди.

Илья внимательно осмотрелся. Ничего подозрительного. Отчаявшись отыскать хоть какую-нибудь зацепку, Проков обратил внимание на кровать. Под одной из ножек был сложенный вчетверо клочок бумаги — видимо, чтобы ложе не шаталось.

Развернув его, Илья решил, что это обрывок газеты. Вот только вместо букв на нем виднелись какие-то странные линии: как будто фрагмент какого-то чертежа, то ли сферического объекта, то ли траектории небесных тел…

В лифте Илья спросил:

— А скажи, любезный, о чем еще Маруся разговаривала с той беременной женщиной?

— О чем, о чем… О делах своих бабских. Маруся говорила, что теперь лучше всего в воду рожать, как одна ее родственница. Дескать, не так больно, да и ребеночек, если что, выправится. А ваша-то уже здесь, — кивнул он на выходе в сторону канареечных «жигулей».

— Ну, что? — Юлия явно волновалась, — есть зацепки?

Проков, чувствуя смутную тревогу, почему-то не мог отвести взгляд с ее коленей, которые отчетливо дрожали. Затем его глаза скользнули на юбку — и ее форма показалась ему чем-то очень знакомой. Только вот чем? Мысль мерцала где-то на задворках памяти…

Женщина нервно запахнула пальто.

— Зацепки есть, — все еще пытаясь уловить воспоминание, медленно произнес Илья. Только вот теперь нам без милиции точно не обойтись.

— Зачем нам милиция? Мы ведь не преступника ищем, а роженицу, мы должны оказать ей помощь!

— Думаю, она уже нашла того, кто ей сможет помочь. И, кажется, она решила рожать в воду.

Юлия побледнела и прижала ладонь к губам.

— Что с вами?

— Нет-нет, ничего, — она лихорадочно искала что-то в сумке. — Я просто очень переживаю. Давайте поедем. Проверьте, вы, кажется, дверь не закрыли.

Илья отвернулся, приоткрыл дверь, намереваясь крепче захлопнуть ее — и почувствовал укол в районе солнечного сплетения.

Ему явно что-то вкололи. Руки и ноги моментально стали ватными, все мышцы в теле как будто одновременно перестали работать, каждый вздох давался с огромным трудом. А вот сознание было ясным, и мысли текли плавной рекой.

Пока Юлия везла его в какое-то безлюдное место, пока вытаскивала из машины, он внезапно вспомнил про красный тюльпан.

Полтора года назад, в апреле восемьдесят пятого, Проков оказался в Кунарском ущелье. Он был тогда работал в военной прокуратуре и разбирался с делом одного майора, который, согласно поступившему рапорту, употреблял наркотики. Батальон майора непрерывно воевал вот уже два месяца, бои были ожесточенными, отряд нес большие потери. Разумеется, никто из прокурорских в пекло лезть не хотел — вот и послали его, лейтенанта.

Доказательств злоупотребления майором наркотических веществ у Ильи не было. Подчиненные против комбата свидетельствовать категорически отказывались. Так и уехал бы Проков ни с чем, но тут случилось ЧП: пропал рядовой. Поисковую группу возглавил сам майор, а Илья отправился с ними — хотел проверить эффективность своего метода.

По приказу майора, выдвинулись в ближайший кишлак. Илья стал расспрашивать разведчиков, есть ли там шариатский суд. Те отрицательно мотали головой: здесь нет, но есть в другом кишлаке, том, что подальше.

— Значит, надо идти туда, — настаивал Илья.

Но комбат Илью и слушать не желал. Проков настаивал, но объяснить, почему он решил, что нашего солдата будут судить по шариатским обычаям, толком не мог: он просто так чувствовал.

Долго спорили они с майором. А пока прочистили весь ближайший кишлак, пока добрались до дальнего — время уже было безвозвратно потеряно…

На войне часто происходит то, что называется эффектом обратной зеркальности: человеку кажется, что действует в интересах жизни, а на самом деле, маятник уже неумолимо качнулся в сторону смерти. Радикальные исламисты гарантировали своим воинам попадание в рай за убийство неверного, принявшего мучительную смерть. Потому те искренне считали, что творят добро, пытая наших солдат.

Когда поисковый отряд нашел пропавшего рядового, тот был еще жив. «Духи» подвесили его за руки в небольшом сарайчике, где держали скот. Солдату вкололи героин и, пока он был в отключке, надрезали кожу от низа живота полукругом до подмышек, задрали срезанный лоскут вверх и привязали к его голове.

Это и был «красный тюльпан».

Действие наркотика ослабевало, и солдатик корчился от кошмарной боли. От его животных криков на всех напал столбняк; так и стояли, оцепенев от ужаса, пока комбат не велел срезать веревки.

Когда пострадавшего положили на носилки, к нему подошел врач. Коротко осмотрев еле живое тело, он посмотрел на майора и покачал головой.

Майор сжал челюсти, а потом выгнал всех, кроме доктора и Прокова, и вколол несчастному лошадиную дозу героина.

Пленный моджахед на допросе сказал, что солдат отказался становиться истинным правоверным и убивать шурави. За это он и был приговорен шариатским судом к смертной казни — «красному тюльпану».

Илья майора от суда отмазал: представил дело так, будто «духи» сами напортачили с дозой. Только вот комбату это не помогло: его маятник прочно залип на Танатосе.

Через два дня после отъезда Прокова в Кабул батальон окружил тот самый кишлак и ликвидировал всех его обитателей вместе с их шариатским судом. Майор попал под трибунал и был приговорен к расстрелу. А прокурорских после этого случая стали очень сильно недолюбливать…

Вспомнив всю эту историю, Илья с удивлением осознал, что все еще жив. Дышать стало немного легче, и он даже смог тихонько шевелить руками и ногами. Сперва он подивился собственной живучести, но тут же вспомнил: на нем ведь был ортопедический корсет.

Пояс приходилось носить постоянно — последствие прошлогоднего ранения. Выходит, война меня спасла, думал Илья. Получается, если бы меня не покалечили тогда, сейчас я бы уже умер? Юлия вколола бы мне весь шприц, и я давно бы испустил дух…

Илья сокрушался: ведь интуиция подсказывала ему, что что-то не так во всей этой истории. Как же он не сумел просчитать, что маятник Юлии качнулся в сторону смерти? Ведь она даже следы заметать не стала — значит, шла ва-банк.

Проков с трудом доковылял до телефонной будки и набрал номер капитана Орешкина. Тот, к счастью, был на месте. Через полчаса Орешкин подхватил Илью у вокзала. Вместе они двинулись к Марусе, из которой капитан вытряс всю душу.

Через пятнадцать минут у них уже был адрес того места, куда отправилась беглянка Лена: бассейн «Москва», группа терапевтического плавания для детей с астмой и ДЦП. Запрыгнув в «Волгу», они рванули на Кропоткинскую.

— «Мир волшебный полон тайны, светит луна», — и здесь пела Ротару.

— Есть там такой Чигиринский — инструктор по плаванию. Он и разрабатывает тему родов в воде, — быстро рассказывал Орешкин. — Была у него одна пострадавшая — погибла от потери крови. Этот сукин сын заставляет всех рожениц подписывать согласие на эксперимент, так что не подкопаешься; он ещё и научный работник, к тому же. Но мы все равно начеку.

Прямо посреди кабинета Чигиринского стоял бассейн размером с большой аквариум с обнажённой женщиной внутри. Сам хозяин, оцепенев, сидел в кресле, отрешённо смотря в одну точку.

Лена уже родила, но пуповину еще не обрезали; у бассейна стояла немного растерянная Юлия с красным, попискивающим младенцем на руках.

У малыша не было ног. Зато было четыре руки. Их он и вскинул в приветственном жесте.

Смотри, мир. Вот он я! Живой! Совсем новенький. Непохожий ни на кого.

Цветок жизни.

Трубка третья

Сергей Афонин.

Хозяин Земли

Строгачёв медленно протер большим пальцем правой руки циферблат своих командирских часов, неумолимым лезвием секундной стрелки отрезающих от времени по маленькому кусочку. Незаметно за раз…

Сердце замерло, Строгачёва бросило в пот; он взглянул на Лаврова. Молодой ученый, тяжело осевший в тесном для его большого тела кресле, наблюдал за мониторами внешнего обзора батискафа. Чуть склоненная к груди голова Лаврова покоилась на образовавшемся третьем подбородке. За надменностью на его лице Строгачёв ясно читал страх. Огни станции приближались. Казалось, чудовищный пресс давления одиннадцатикилометровой глубины даже свет превращал в расплывающиеся кляксы кровоточащих квантов.

Строгачёв облизнул пересохшие губы и продолжил показавшимся ему самому глухим голосом:

— Итого у нас сутки, чтобы решить проблему. Вопросы?

Лавров на два года старше сына Строгачёва, инструктора спецназа, но, конечно же, по физическим кондициям сравнивать их было бы смешно. Для решения этой проблемы требовался ученый. О характере яйцеголового в личном деле говорилось: «Тщеславен, умен, темпераментен».

Что ж, пока темпераментному умнику удавалось держать себя в руках: он кивнул и ответил Строгачёву басом, который никак не вязался с его юным видом:

— По моей части вопросов нет. Мне бы только осмотреть тела. Уверен, причина смерти позволит достаточно быстро определить природу воздействия.

Строгачёв снова плотно провел пальцем по циферблату часов. Для Лаврова их тиканье не гремит в голове. Для него это обычная миссия. Да, скорее всего, сложнее по условиям, но ему ничего не говорило о том, что она, возможно, последняя…

Автоматический батискаф прекратил спуск, и повернувшиеся в вертикальное положение винты медленно подняли со дна взвесь пыли и мусора: сплющенные пластиковые бутылки и вытянувшиеся пакеты походили на поднимающих головы змей.

Лицо Лаврова перекосилось злобой, он что-то прошептал сквозь зубы. Вероятно, это «следы деятельности цивилизации» так возмутили чуткое сердце ученого. Он, наверное, тотчас надел бы подводный скафандр и пошел чистить дно голыми руками. Такие, как он, вечно готовы оправдываться и что-то искупать. Строгачёву никогда бы не пришло в голову отчитываться за то, что ты есть и что ты такой, какой есть. Тот, кто на вершине пищевой цепи, выше этого. Корпорация просто использовала таких, как этот Лавров, и шла дальше.

Раздался сигнал режима стыковки.

Двое бойцов в черной форме особого отдела первыми поднялись с кресел у шлюза. Строгачёв отстегнул ремень и заметил Лаврову:

— Надеюсь, все будет так, как вы сказали. По вашей части.

На выходе из шлюза их встречали командир станции Мирошников и его первый помощник Рябов. У обоих осунувшиеся лица с красными воспаленными глазами. Строгачёв прервал Мирошникова на вдохе:

— Начальник особого отдела Строгачёв. Мои полномочия вам были переданы по каналу связи. — Он сунул папку в рефлекторно поднятую руку командира. — Оригиналы. Сможете ознакомиться, как только объясните мне, почему остановлено продвижение станции к проектной точке финальных испытаний.

Непредставленный Лавров, топчущийся с оборудованием за его спиной, замер. Двое встречающих тоже от неожиданности еще жевали заготовленные фразы, но уже начинали осознавать задаваемый темп.

Мирошников нахмурился, покосился на папку и все-таки произнес по инерции:

— Командир глубоководного стратегического убежища «Ковчег» капитан первого ранга Мирошников. Мой заместитель капи…

Строгачёв резко прервал:

— Уважаемые капитаны, я внимательно изучил ваши личные дела, и единственное, что мне неизвестно и что я хочу знать, — почему остановлена станция?

Строгачёв давил. И этот прессинг прямо возле шлюза без приветствий и знакомств должен был развеять любые иллюзии относительно намерений Корпорации в лице начальника особого отдела. Часы продолжали тикать…

Щеки Мирошникова запылали, а подбородок выдвинулся вперед, как выкатившийся из дзота ствол пулемета. Его голос, ранее дежурно-безразличный, зазвенел нотками ярости. Иного Строгачёв и не ожидал; Мирошников — боевой офицер, которого требовалось как можно скорее привести в тонус, чтобы решить проблему в заданные сроки.

Командир прямо и с вызовом смотрел на Строгачёва, четко выговаривая слова:

— Товарищ начальник особого отдела, я отдал приказ «Стоп машины», потому что дальнейшее управление подводным ходом в условиях ограниченного пространства не представлялось возможным по причине недееспособности экипажа из-за влияния невыясненной природы на их физическое и психическое состояние. На борту пятеро двухсотых: один из них убит, два суицида, два по неясным причинам. Как только ваша команда выяснит и устранит причину гибели людей, остальные окажутся в состоянии выполнять приказы, мы немедленно возобновим выполнение программы испытаний.

Жесткий взгляд Мирошникова и тлеющий огонь в глазах стоящего рядом с ним Рябова вдохнули в обоих силы.

Можно было приступать к миссии.

— Можете не сомневаться, капитан первого ранга, в самое ближайшее время начальник научотдела Лавров найдет ответы на все вопросы. Надеюсь, ваш заместитель окажет ему всяческое содействие. Товарищ Лавров, какие у вас первоочередные задачи?

Ученый поравнялся плечом с ухом Строгачёва и напряженным басом сказал:

— Прежде всего мне необходимо осмотреть тела… После чего нужен будет доступ к компьютерам научного комплекса станции.

Мирошников холодно кивнул Рябову:

— Покажите все товарищу ученому.

— Есть. — Заместитель по-военному развернулся на каблуках и пошел направо не оглядываясь.

Лавров чуть помешкал и принялся догонять.

Строгачёв напутствовал оборачивающегося и кивающего помощника:

— Как только будут какие-то результаты, сразу найдите меня. — Потом посмотрел на Мирошникова: — А вам, товарищ капитан первого ранга, все-таки придется распорядиться готовить пуск двигателей. Делайте необходимое, а затем мы поговорим в вашем кабинете.

Офицер поиграл желваками, но не стал больше препираться и сотрясать воздух:

— Говорить придется на мостике. Мне придется взять управление на себя.

— Хорошо. Тогда начнем прямо по дороге.

Они двинулись по коридору в противоположном направлении.

— Когда вы заметили изменения в поведении людей?

— Я все изложил в отчете.

Строгачёв ждал, и Мирошников продолжил, не скрывая, впрочем, враждебности:

— Около полутора суток назад люди начали жаловаться на головные боли, на тревожное состояние, в ряде случаев на галлюцинации. С того момента ситуация только ухудшалась. Люди стали вести себя неадекватно, возникали спонтанные конфликты. Кроме того, у экипажа критически упали внимание и способность к концентрации, галлюцинации усилились. Люди стали делать грубейшие, недопустимые ошибки управления. Первое самоубийство зафиксировали сутки назад, второе — три часа назад. Двое скончались за последние четыре часа. После инцидента… После убийства я приказал остановить станцию и всем оставаться в каютах.

Они пошли по ребристому металлическому полу изгибающегося периферийного коридора с дежурным тусклым освещением. Снаружи станция не казалась такой огромной. Строгачёв приметил видеокамеры через каждые метров пятьдесят и сказал:

— Изложите обстоятельства убийства.

Мирошников все так же отвечал, глядя перед собой:

— Между старшим смены отсека мониторинга и механиком произошел конфликт, потасовка, в ходе которой механик нанес второму удар монтировкой по голове, отчего тот скончался на месте.

— Свидетели?

— Свидетель — младший научный сотрудник.

— Причины?

— По словам свидетеля, старший техник задел плечом механика и не извинился. Механик в ответ толкнул техника, и тот упал на пол. Когда поднялся, завязалась потасовка…

— Незамысловато. У преступника другая версия?

— Он вообще не разговаривает. Находится в невменяемом состоянии.

— Где он сейчас?

— Арестован и заперт в своей каюте. Ему вкололи транквилизатор.

Они прошли через шлюз с откатившимся в сторону тяжелым люком.

— А что с самоубийствами?

Мирошников проконтролировал закрытие и герметизацию и только потом ответил, продолжив движение:

— У нас тут не так много возможностей для этого, как вы понимаете. Оружие есть только у меня и моего зама. Тем не менее старший лаборант умудрился выпить серную кислоту, а кок воткнул себе в глаз разделочный нож.

— Мотивы?

— Химику мерещились какие-то черви, съедающие его изнутри, а кок хотел избавиться от сводившего его с ума голоса в голове.

Лицо капитана не выразило никаких эмоций. Наверное, картинки в его голове были уже не таким яркими, как только что возникшие у Строгачёва. Он решил не давать разыграться фантазии:

— А прочие смерти?

— Инженер-механик просто не проснулся утром. А инженер-оператор потерял сознание и умер прямо во время маневра обхода на сложном рельефе. Это создало аварийную ситуацию. Автоматика помогла избежать столкновения, но впереди было сужение, его прохождение запрещено в автоматическом режиме. Я остановил станцию.

Мирошников выглядел адекватно, командовать определенно мог. Саботаж с его стороны маловероятен. Оставалось только ввести его в курс дела, возможно, он окажется полезен.

— Товарищ капитан первого ранга. Вы уже поняли, что времени у нас нет. Корпорация не примет никакой задержки испытаний «Ковчега». Через четверо суток вы уже должны разместить гостей. По ситуации. Мы считаем, что в этом замешаны наши конкуренты из корпорации «Ллойд». Их убежище «Твердыня» тоже завершает испытания в Марианской впадине, хоть и в тысяче километров от нас. Есть основания полагать, что на борту «Ковчега» работает их агент. Наша задача — выявить его и отключить его оборудование.

В лице Мирошникова больше не было враждебности, только сосредоточенное внимание.

— Что требуется от меня?

— Прежде всего обеспечить движение станции. Любой ценой.

Мирошников никак не прокомментировал, только добавил:

— Что-то еще?

— Информация, мысли. Все, что может помочь вычислить агента и место, где находится его оборудование. Лучше вас не знает никто.

Капитан пожал плечами:

— «Ковчег» — это двадцать тысяч квадратных метров. — Затем показал на камеры под потолком: — Попробуйте данные системы видеонаблюдения.

— Пожалуй, с этого и начнем. Мой человек просмотрит записи за последние двое суток.

На мостике капитан за пультом оператора сдвинул рычаг, пол под ногами дрогнул, а на большом экране ноль сменился и стал прирастать узлами; радар ритмично прорисовывал рельеф дна, над которым поплыл «Ковчег».

Но Мирошников то и дело отрывался от экрана и смотрел на двух операторов за пультами слева и справа. Строгачёв тоже невольно поглядывал на них.

На мгновение ему показалось, что что-то происходит с их лицами: они как будто удлинились, а рты стали больше…

Строгачёв моргнул и потер веки, а потом заболевшие вдруг виски.

По ступням от пола пошла тяжелая вибрация, и в зале стал нарастать низкий рокот. В какой-то момент под ложечкой похолодело, и Строгачёв вскинул голову на Мирошникова. Неужели он ничего не слышит? Но тот никак не реагировал.

Металлическая дверь щелкнула электронным замком, и на мостик вошел Лавров в сопровождении бойца особого отдела.

Ученый тревожно осмотрел присутствующих и приблизился к Строгачёву:

— Как вы себя чувствуете?

Строгачёв в свою очередь изучил лицо ученого: из глаз умника сочился страх и словно застывал коркой, складками и морщинками, в неестественных положениях. Напряжение…

— Что у вас?

Лавров наклонился:

— Моя первоначальная гипотеза подтвердилась. Это инфразвук. — Лавров оглянулся на Мирошникова и продолжил чуть тише: — Частоты — 7—9 Гц. Вызывают панический страх, головные боли, при определенных условиях могут приводить к повреждениям внутренних полостных органов, в частности сердца и легких. Подтверждается причиной смерти трех из пяти человек. А несколько минут назад приборы мониторинга сейсмоактивности станции зафиксировали повышение интенсивности инфразвука. — Лавров поморщился, как от боли. — Мы что, возобновили движение?

Строгачёву стало легче игнорировать головную боль. Значит, инфразвук. Что ж, наработки в этом направлении велись постоянно, хоть о значительных достижениях ему и не было известно. Однако это не исключает того, что в научном отделе «Ллойд» создали такую установку и используют ее сейчас. И кто-то им должен в этом помочь.

Строгачёв кивнул Лаврову:

— Станция снова движется… Значит, «Ковчег» располагал средствами регистрации инфразвука?

— Да, в отсеке мониторинга есть аппаратура, позволяющая это, хоть и в довольно ограниченных пределах. При такой большой длине волны это зачастую дело случая.

— Аппаратура исправна?

— Насколько я могу судить, да.

— Аппаратура работала все это время, или это вы ее включили?

Лавров понимающе закивал:

— Она была выключена… И это странно, так как по регламенту мониторинг сейсмоактивности должен проводиться круглосуточно.

— Так. Вы говорите, что только что зафиксировали усиление инфразвука? Как если бы кто-то включил оборудование, действие которого и зарегистрировали приборы?

Лавров снова кивнул:

— Выглядит именно так.

— Виктор Владимирович, — обратился Строгачёв к Мирошникову, — я хотел бы немедленно увидеть начальника отсека мониторинга.

Капитан ответил, не отрываясь от монитора:

— К сожалению, это невозможно. Чаускас погиб в результате потасовки, о которой я вам рассказал.

Строгачёв потер подбородок, сдерживая себя, чтобы не сдавить пальцами раскалывающиеся виски.

Значит, оборудование запрограммировано на работу в автономном режиме? Или кто-то другой?

— Кто еще имеет доступ к оборудованию отсека мониторинга?

Мирошников завершил движение рычагов:

— Младший научный сотрудник Свиридов.

— А кроме него?

— По штатному расписанию больше никто.

Строгачёв выпрямился в кресле:

— Я бы хотел поговорить с этим Свиридовым.

Мирошников посмотрел на Рябова, сидевшего по правую руку:

— Приведи. — А потом уже Строгачёву: — Вы сможете расположиться в кают-компании.

— Спасибо. — Строгачёв поймал взгляд своего помощника: — Николай, раз уж вы смогли воспользоваться оборудованием для мониторинга, вам не должно составить труда определить местоположение источника воздействия?

Лавров снова поморщился и сел в ближайшее кресло, откинувшись и приложив правую ладонь ко лбу. Темное пятно промокшей под мышкой рубашки юнца с избыточным весом напомнило Строгачёву и о его собственном состоянии. Поджилки тряслись, сердце било тяжелым молотом, он тоже потел как грузчик.

Лавров убрал руку ото лба и устало ответил, проигнорировав сарказм Строгачёва:

— Оборудование «Ковчега» не позволяет локализовать источник. Для этого не хватает физических габаритов. Но я уже обратился с этим запросом в Международную систему мониторинга. Их сеть позволяет провести такое позиционирование… Жду ответа с минуты на минуту. — Он расстегнул еще одну пуговку воротника и добавил удивленно: — Никогда не подвергался воздействию инфразвука. Не знал, каково это.

На секунду лицо ученого будто оплыло в обиженную гримасу, из-под верхней губы показались клыки.

Строгачёв сглотнул и повернул голову к входному люку на мостик. Ему тоже не приходилось иметь дело с инфразвуком. Что там у кока было, голос в голове?

Щелкнул замок, и Рябов ввел невысокого молодого щуплого человека с напряженным лицом и испуганными глазами. Короткая стрижка подчеркивала большие розовые уши.

Следом вошел особист, которому Строгачёв поручил проверить камеры видеонаблюдения, и отрицательно помотал головой. Ну что ж, будем работать.

— Ну что, вражье семя?

Строгачёв моргнул и взглянул на Свиридова, потом на бойца. Никто никак не отреагировал. Он правда сказал это, или это мысль, пронесшаяся в его голове?

Так, надо уходить в кают-компанию…

Лавров вдруг потянулся к гарнитуре в ухе:

— Да, на связи! — Он повернулся к Строгачёву: — Это центр Международной системы мониторинга. Передают координаты.

Лавров несколько секунд смотрел на экран своего планшета, а потом спросил неслышного остальным собеседника чуть заплетающимся языком:

— Я правильно понимаю, что это за пределами станции?

Строгачёв напрягся.

— В двух километрах по ходу нашего следования?

Строгачёв оглядел Лаврова, Рябова и Мирошникова. Значит, оборудование не на станции? А агент? А агент вполне может быть здесь.

Строгачёв повернулся к Свиридову. Тот стоял, неестественно ссутулившись, его поддерживал особист, растерянно поглядывая на Строгачёва.

Лавров обеспокоенно передал слова собеседника:

— Говорят, интенсивность источника возрастает. Прямо сейчас.

Его несуразный бас стал еще ниже и будто растянулся во времени, как при замедленном воспроизведении.

Свиридов полностью обвис в руках бойца, как тряпичная кукла. Тот уложил его на пол и наклонился осмотреть.

В ушах Строгачёва оглушительно свистело. Вернулся низкий рокот, который он слышал, когда Мирошников начал движение. Звуки отдалились, словно проходили через вату…

Кто-то тряс его за плечи:

— Фёдор Семёнович!

Строгачёв очнулся от крика склонившегося Лаврова «Надо останавливать станцию!».

Свиридов лежал на полу, особист сидел на коленях рядом с другим мужчиной, кажется техником, чей пульт был слева от Мирошникова. Сам капитан, играя желваками, смотрел на Строгачёва.

Тот разлепил губы и изо всех сил выдавил из горла:

— Стоп машина!

Сколько он был в отключке? Полминуты, пять?

Лавров кричал Мирошникову, осев на колени прямо у главного пульта:

— Надо отойти назад! Уровень воздействия критический!

Строгачёв слушал гулкие удары сердца в своей грудной клетке и смотрел на впалую грудь лежащего на полу Свиридова, чьи остекленевшие глаза испуганно уставились в потолок.

Строгачёв сфокусировал взгляд на Мирошникове:

— Виктор Владимирович, на станции есть средства разведки?

— Да, два научных бота.

— Кажется, наши друзья из «Ллойда» крепко решили не дать нам закончить испытания в срок. А кто первый, тот и в дамках. Надо посмотреть, что за подарок они нам оставили в двух километрах впереди.

— Сейчас устроим.

Строгачёв медленно приходил в себя.

Тела Свиридова и второго оператора унесли на носилках.

На экране карта показывала все увеличивающееся расстояние от «Ковчега» до подарка от «Ллойда».

На второй экран выводилась картинка с камер бота.

Когда до цели оставалось пятьсот метров, Лавров сказал, что из Международной системы мониторинга сообщают об изменении координат источника. На ироничный вопрос Строгачёва о расхождениях ответил, что движется сам источник. В противоположном направлении.

— И еще кое-что. Они сказали, что с убежища «Твердыня» еще час назад начали интересоваться тем же самым.

— Чем?

— Источником инфразвука! — Лавров нетерпеливо повысил голос.

— У них что, те же координаты?

— Нет, другие. Но проблемы выглядят как наши. — Лавров имел дурацкий заговорщицкий вид.

— Другие? — Строгачёв всмотрелся в лицо Лаврова, будто тот должен был сейчас признать, что пошутил.

Но он был до тошноты торжественен и серьезен.

Это в корне меняло ситуацию. Потому что теперь можно было выбросить версию о конкурентах.

Так что же получается? Тогда кто? Страна потенциального противника? Конфедерация в этом секторе?

Камеры бота показали странные сферические предметы. Строгачёв сощурился, чтобы лучше рассмотреть.

— Что это еще за?..

— Подождите-ка… — Лавров что-то начал искать в планшете. — Вот… В 2004 году их уже видели…

Слушая вполуха умную болтовню, Строгачёв тщетно пытался определить, какой стране могли принадлежать постройки. Но ничего похожего он до этого не встречал. В какой-то момент бот приблизился настолько, что стало видно, как объекты двигаются.

Мгновенно.

Они практически исчезали на дне в одном месте и перемещались, не оставляя за собой никаких следов. Скорость была такой, что их очертания смазывались на экране.

— Так чье это? — Строгачёв перевел взгляд на ученого, требуя ответа.

Тот оторвался от планшета с еще более глупым видом:

— Фёдор Семёнович, это не наше.

Строгачёв, предчувствуя что-то нехорошее, подсказал:

— Я уж догадался. Чье? Конфедерация?

На лице Лаврова заиграла уже просто неприличная улыбка:

— Нет, не наше… В смысле у нас нет таких технологий. Посмотрите, что они делают с ландшафтом.

Строгачёв заметил то, на что не обратил сначала внимания: на освободившемся пространстве на глазах вырастали ажурные конструкции, отражающие свет прожекторов бота. Это было похоже на коралл размером десятки метров, под которым затем образовывалась скальная порода…

— Это сделали не люди.

— Вот как…

Строгачёв вдруг представил, что они все в студии на каком-то шоу, где выявляли, у кого самый глупый вид. Он почувствовал, что его рот тоже растянулся в улыбке. Лавров улыбался ему еще более широко и победоносно.

И тут стало не смешно.

Строгачёв медленно обвел взглядом мостик со светящимися мониторами, показывающими данные о работе станции, с Мирошниковым и людьми в погонах, с уверенными руками на рычагах и пультах управления, снова наткнулся на выпученные глаза восторженного Лаврова…

Нащупал под рукавом и потер стекло своих командирских часов.

Молодой ученый все никак не мог поверить, как ребенок, обнаруживший возле елки Деда Мороза. Он встал, прижав ладони к щекам, и стал ходить перед пультами управления.

Строгачёв, не желая видеть ни умника, ни экраны, обратился к Мирошникову:

— Виктор Владимирович, давайте-ка выпустим второго бота и еще отойдем назад.

Начальник особого отдела Корпорации поднес руку к лицу. Секундная стрелка словно побежала быстрее…

— Зачем же назад? — спохватился Лавров. — Теперь это решительно не требуется! Это они! Но мы теперь дадим им понять, что мы не агрессивны, не враждебны, что готовы на контакт. Фёдор Семёнович, вы понимаете?! Это же контакт! — Лавров задохнулся. — Мы, оказывается, не одни. И все это время у нас под боком жили разумные существа. А мы думали, мы единственные хозяева планеты!

Строгачёв и Мирошников неотрывно смотрели друг на друга. Строгачёв видел, что капитан все понимает.

— Вот именно. Не будем провоцировать наших новых друзей. Покажем им наше дружелюбие.

Лавров растерянно огляделся, потом закивал:

— Да, наверное, вы правы, Фёдор Семёнович. Только не слишком далеко. Нам придется не раз туда плавать. Я сейчас подготовлю стандартный набор на такой случай и уведомлю Академию.

— Нет, вы не уведомите Академию. Сосредоточьтесь на… контакте. Первом для человечества. А я позабочусь об остальном.

Строгачёв нажал кнопку отправки сообщения и повернулся к Мирошникову, ожидавшему в кресле у двери каюты:

— Канал надежный?

— Это отдельный канал капитана. Сквозное шифрование. Передача через сеть ретрансляторов к передающему бую на поверхности. Гарантированная доставка сообщений. Гарантированная безопасность.

— Очень надеюсь… — Строгачёв потер стекло циферблата часов с датой 24 декабря. — Ваша семья в списках на 28 декабря?

— Нет. Они же в Конфедерации, а не в Альянсе. Вы потому сперва и предполагали саботаж с моей стороны. Разве нет?

— Было дело… Отработать я должен был все версии. Но это уже неважно. У нас остается одно самое важное. От нас зависит кое-что действительно, на самом деле важное. — Строгачёв опустил рукав на часы. — Мы продолжаем удаляться от источника?

— Да, на максимально возможной скорости, как вы и сказали. — Мирошников внимательно слушал каждое его слово.

— Тем не менее мы не должны уйти более, чем на пять километров. Нужно остановиться на границе этого радиуса.

— Понял.

Мирошников явно ждал продолжения, и Строгачёв, взяв свой ноутбук и направившись на выход, распорядился:

— Через пятнадцать минут будьте готовы!

Лавров сидел за столом перед большим монитором.

— Фёдор Семёнович? — озабоченно подал голос ученый.

— Чем занимаетесь, Николай? — Строгачёв нашел на столе свободное место и раскрыл свой ноутбук, пока не показывая Лаврову экран.

Ученый показал на отображаемые графики и шкалы:

— Пытаюсь разобраться кое с чем странным…

Строгачёв прочел вслух название открытого приложения:

— «Программа гидродинамического численного моделирования цунами…» Цунами?

— Видите ли, источником инфразвука в том числе являются подвижки тектонических плит, которые в свою очередь могут вызвать землетрясения и цунами… — Лавров заметил, как на него смотрит Строгачёв, и сбился. — Короче, приборы «Ковчега» фиксируют необычные серии волн, которые обычно генерируют такие плиты. Но эти серии слишком упорядочены и имеют резонансные свойства.

— Николай, нас это как-то касается?

— Это необычно…

— У нас происходят и более необычные вещи. Это опасно?

— Чисто теоретически это может привести к катастрофическим последствиям. Хотя по статистике…

— Вы отправили нашим друзьям свой… набор для контакта? — Строгачёв на своем ноутбуке выбрал угол обзора на трехмерную карту так, чтобы были видны все объекты, обнаруженные ботом. Они прекратили движение.

Лавров потер переносицу и ответил озадаченно:

— Да, и приборы регистрировали что-то в ответ. Но около десяти минут назад все прекратилось, и начались эти резонансные серии. Никак не могу понять причину.

Строгачёв задумчиво посмотрел на Лаврова. Волны, резонанс…

Значит, зашевелились «друзья».

Строгачёв вернулся к полю с цилиндрами. Слишком обширное. Он пробормотал:

— Причина-то как раз понятна. Вопрос в том, как она стала им известна?

Лавров вскинул голову:

— Я чего-то не знаю?

Птенец постоянно дает поводы себя осадить. Строгачёв, впрочем, ответил без злорадства, просто констатируя факт:

— Да, Николай, вы многого не знаете, и это абсолютно нормально.

На щеках Лаврова выступил румянец.

Строгачёв сказал тем же ровным голосом:

— Мне нужно узнать ваше ученое мнение по одному вопросу. — Он развернул экран к Лаврову. — Это карта, составленная ботом. Вот наши «друзья».

Николай наклонился и сощурился. Затем выжидательно и настороженно посмотрел на Строгачёва.

Тот продолжил, на этот раз жестко, с металлом в голосе:

— Как вы считаете, удар в какое место нанесет наиболее критический урон противнику?

Глаза Лаврова округлились, по лицу пронеслась буря эмоций: от возмущенного удивления до тяжелого осознания собственного бессилия. Он неразборчиво забормотал, зажав пальцами виски и прикрыв глаза:

— Так вот почему они прекратили… Нет-нет-нет… Вы же не всерьез. Вы не понимаете… Вы же совершенно не понимаете…

Строгачёв приготовился пережидать эмоциональный всплеск. Но умник вдруг глубоко вздохнул и решительно взглянул на него:

— Окей, давайте так. Фёдор Семёнович, пожалуйста, выслушайте. Мы с вами на одной стороне. У нас одна цель и задача. Но мы должны во всем разобраться, чтобы не сделать ошибку. — Он наклонился в кресле сильнее к столу. — Нашей задачей было разобраться с проблемами на станции и обеспечить завершение ее испытаний в срок.

— Заметьте, что эту задачу никто не отменял.

Лавров согласно взмахнул ладонями и продолжил:

— Как вы помните, первой версией было вмешательство конкурирующей корпорации «Ллойд». Такая ситуация была бы неприятной, но вполне решаемой: устранение оказываемого эффекта на людей и восстановление порядка — именно для этого в команду и вошли я и вы…

Строгачёв подбодрил замершего Николая, подняв брови. И тот продолжил:

— Однако вместо «Ллойда» и обнаружили неизвестную цивилизацию, которая существовала бок о бок с нами на Земле в течение тысячелетий! По сути, это первый контакт человечества с другим разумом, который вполне сравним с нашим! — Лоб ученого покрылся испариной, торжественный бас стал глуше. — Я понимаю, какой первый вопрос возник у вас как человека военного: «Какова степень угрозы, и как ей противодействовать?» Несомненно, этот вопрос актуальный и крайне важный, но можем ли мы ставить во главу угла подход с позиций силы? Не говоря уже о том, что это не способствует установлению добрососедских отношений, мы ведь даже не знаем, на что они способны.

— Ну, кое-что они нам показали.

Лавров ничего не замечал:

— Мы установили, что степень инфразвукового воздействия повышалась по мере продвижения «Ковчега» к месту расположения их объектов. Логично предположить, что это было предупреждение, защитная мера. Несмотря на жертвы, которое оно вызвало, это была не агрессия, а оборона! Какой вывод мы можем сделать? Нам заявили о границах их территории, при этом нет признаков враждебности или угрозы нападения. Вернее не было… Несмотря на недвусмысленное предупреждение с их стороны, мы вместо того, чтобы остановиться и попытаться установить контакт, продолжили провоцирующее движение вперед. В конце концов, насколько я понимаю, вы передали наверх решение об ударе, и это им стало каким-то образом известно, после чего мы и начали регистрировать сейсмические волны. — Лавров встал и навис над столом, оперевшись о столешницу руками. — Фёдор Семёнович, еще не поздно все исправить. Мы же на грани того, чтобы развязать войну от имени человечества!

Строгачёв выдержал пламенный взгляд Лаврова и неторопливо и четко выговорил:

— Я вас услышал, Николай.

В наивных глазах птенца даже блеснула надежда.

Ровным тоном, неотрывно следя за лицом Лаврова, Строгачёв продолжил:

— Но есть одно обстоятельство. 1 января Альянс нанесет ядерный удар по Конфедерации.

Щеки Лаврова будто смялись и увяли, его глаза опустели, и он медленно осел в кресло.

Строгачёв подтолкнул ноутбук:

— Так что будьте любезны, покажите оптимальную точку, куда нам нужно будет навести приближающиеся ракеты, которые будут пущены через… уже две минуты.

Лицо Лаврова посерело и как будто состарилось. Он больше не походил на восторженного школьника. Строгачёв дал ему еще аргумент:

— Что бы ни случилось, станция должна быть готова к приему гостей 28 декабря. Ваша семья ведь тоже в списках прибывающих на станцию 28-го?

Лавров уставился мимо экрана, зашевелил губами:

— Это безумие… Мы уничтожаем сами себя. Хотим заручиться гарантией стопроцентной собственной гибели.

Строгачёв плавно, но тяжело опустил кулаки на стол, слева и справа от большой серебристой статуэтки остроносой ракеты, опирающейся на земной шар, стремящейся ввысь и подсвеченной снизу настольной лампой.

— Так устроен мир: сильный уничтожает слабого. Это мы были хозяевами планеты уже сотни лет, и у них не должно остаться никаких сомнений. Именно их убежденность в собственной силе и может стать причиной войны. Поэтому надо решить все здесь и сейчас.

Он взял неожиданно тяжелую ракету и переставил ее ближе к Лаврову.

Теперь уже этому выпавшему из гнезда птенцу можно было сказать чуть больше, и Строгачёв добавил:

— Быть мужчиной — это принимать и нести бремя ответственности, это жить всю жизнь со смердящим мешком за спиной. Но кто-то должен брать это на себя.

Стрелки часов Строгачёва сошлись на часе «Ч», и он показал Лаврову на карту:

— Вы можете повысить наши шансы.

Вдруг пол снова дрогнул и завибрировал. Что-то угрожающее поднималось из самых недр земли.

Лавров резко повернулся к экрану программы моделирования.

Красным мерцала багровая надпись: «Тектонический сдвиг. Магнитуда — 15 баллов по шкале Рихтера. Прогнозируемая высота волны — 32 метра, скорость волны — 106 километров в час».

Лавров прошептал:

— Но… 15 баллов — это невозможно… — Он пробежал по клавиатуре второго компьютера и выдавил осипшим голосом: — Это они вводят в резонанс тектонические плиты разлома!..

В следующий миг «Ковчег» опять качнуло, но теперь качка не прекратилась, а обрела все нарастающий ритм. Надпись каждый раз моргала и выдавала все новые цифры:

«Новый тектонический сдвиг…

Новый тектонический сдвиг…

Новый тектонический сдвиг…

Магнитуда — 23 балла… 47 баллов… 107 баллов…

Прогнозируемая высота волны — 67 метров… 145 метров… 376 метров…

Скорость волны — 209 километров в час… 501 километр в час… 1110 километров в час…»

Лавров шепотом выдохнул:

— Это… Это обойдет земной шар несколько раз!.. Смоет все…

— Время, Николай!

Лавров на подкашивающихся ногах вышел из-за стола к Строгачёву, ожидающему с ноутбуком. Пущенным ракетам нужна была точка, и Строгачёв ее получит, даже если придется отрезать умнику палец.

…Что-то в лице Лаврова и во всем его застывшем облике не понравилось Строгачёву:

— Что?

В глазах Лаврова горело безумие.

— Человек больше не хозяин планеты. — Ученый повернулся к столу. — Фактически… Человечества больше нет на планете.

Вдруг Лавров резко повернулся к нему, что-то серебристое мелькнуло в его руке, и в следующий миг Строгачёв ощутил неудобство и жжение в груди.

Во внезапной оглушительной тишине скосил взгляд, увидел торчащий из кителя шарообразный набалдашник на чуть выступающем серебристом стержне и не сразу сообразил, что это глобус Земли, служащий основанием статуэтке ракеты, стоявшей на столе. Сама ракета теперь внутри грудной клетки не давала сделать вдох пробитым легким, не позволяла сократиться замершему сердцу.

Ученый отступил на шаг к стене и сполз на пол, обхватив колени руками, глядя мимо Строгачёва:

— Это мой мешок. Хоть нести его придется совсем недолго…

Строгачёв с трудом поднес часы к глазам, но уже не смог увидеть стрелки; движение ее лезвия больше не ощущалось.

Тиканье в голове стихло, и наступила невообразимая, забытая за долгие годы легкость.

Последние секунды были его настоящим.

Хотя и совсем недолго.

Янина Масловская.

Убийство с жемчужинами

Холодным декабрьским утром на пляже Сан-Диего из песка торчала голова девушки.

Рядом бегали ничего не подозревающие дети, играя в догонялки. Одна девочка обратила внимание на голову и подошла поближе.

На нее смотрели безразличные, застывшие карие глаза. Девочка увидела жемчужины, высыпающиеся из приоткрытого рта на песок. К ней подошла мама.

— Что ты такое нашла, шалунишка? — ласково спросила она.

— Кто-то спрятал огромную Барби, — ответила девочка.

Детектив Томас Бенкс прибыл на место преступления ровно через двадцать минут после звонка в полицию. Он вдыхал свежий океанский воздух, предвкушая новое расследование. В этот раз он собирался поставить рекорд. Две недели. Он найдет убийцу за две недели, до Рождества. Детектив усмехнулся, представив пораженное лицо шефа.

«Черт побери, поверить не могу, что ты все-таки это сделал,» — услышит он восхищенный голос.

Улыбка растянулась на губах. Томас уже успел осмотреть пляж. Следов он не обнаружил, видимо убийца пришел сюда с женщиной, а потом задушил ее прямо на пляже.

Его коллеги откапывали труп, работая лопатами. Детектив молча смотрел, как сантиметры песка исчезают, обнажая бледно серую кожу девушки. На щеках у погибшей были разводы от туши, смешанные с блестками. Кто ее убил? Как удалось убийце закопать целую женщину, не привлекая к себе внимания? И зачем у убитой во рту жемчужины? На все эти вопросы ему предстояло найти ответы.

Когда труп был освобожден из песка, Томас поехал в офис, устанавливать личность убитой. Все отделение сбежалось посмотреть на фотографию трупа. Слухи про странное убийство распространились быстро. Многие сотрудники сразу узнали девушку.

— Ее звали Энни Морган. Возраст: двадцать восемь лет, замужем, — сказала его помощница Кейт, разбирая бумаги на столе.

— Морган? Она случайно не жена Дика Моргана, миллионера?

— Именно.

— Не повезло ей.

— Я тут посмотрела, судя по всему, у Морганов как раз была вечеринка в одном из их пентхаусов.

— Как ты так быстро узнала?

Кейт отвела глаза.

— Я подписана на его Инстаграм.

— У тебя дурной вкус в мужчинах, — сказал Томас, подвинувшись поближе.

— Не всем же спать с тобой, — ответила Кейт, улыбаясь. — Как ты думаешь, это он ее убил?

— Пока слишком рано об этом судить.

Томас взглянул на часы. Пора было наведаться в морг. Пришлось сунуть пару купюр знакомому патологоанатому, чтобы сделать вскрытие Эмили без волокиты.

— Позвони мне, как только у нас будет информация о последних звонках убитой.

Кейт кивнула, а Томас направился в морг.

Ему нравилась тишина, окутывающая эти помещения, где узнавались тайны смерти.

— Время смерти наступило вчера в десять часов вечера. От удушья, — сказал патологоанатом. — Ей впихивали внутрь жемчужины, пока она не задохнулась. Девушка также была в алкогольном опьянении.

Томас поежился.

— Что еще?

— Следы борьбы на теле: царапины на шее, синяки на бедре. Она сопротивлялась.

Томас вышел из морга. Он уже отправил запрос на записи с камер наблюдения домов возле пляжа. Томас поморщился. Теперь предстояло самое неприятное: беседа с миллионером. Все эти привилегированные богачи только добавляют ему работы.

Он застал хозяина пентхауса в похмелье. Дик Морган, высокий загорелый блондин открыл дверь в одних спортивных штанах.

— Что надо? — простонал он. — Я не даю интервью по субботам.

Томас достал удостоверение. Морган недовольно посмотрел на него.

— Я уже говорил вашему коллеге, что мы убавили звук после жалоб соседей.

— Я здесь по другой причине, — отрезал Томас. — Вчера ваша жена, Эмили Морган, была убита. Сегодня утром мы нашли ее труп на пляже.

— Что? — растерянно спросил Морган, осунувшись.

— Я могу войти? — спросил Томас.

Морган кивнул, и Томас оказался внутри гигантской квартиры, усыпанной конфетти, окурками и другим мусором с вечеринки.

— Скажите, как это случилось? — спросил Морган, наливая себе в стакан виски.

— Ее задушили и оставили на пляже.

— Какой кошмар… Я могу ее увидеть?

— Конечно.

— Подождите, я только накину футболку.

Морган начал лихорадочно ходить по пентхаусу. Он надел футболку, но потом стянул ее со словами:

— Нет, эту Эмили ненавидела…

Через десять минут он был готов.

По дороге в морг они молчали. Как только они вошли, Дик сразу бросился к покойной.

— Здравствуй, любимая, — сказал Морган и взял ее за руку.

— Прости меня.

Дик зарыдал. У инспектора защемило в сердце. Он кашлянул.

— Я дам вам несколько минут наедине.

После прощания, Томас повел несчастного супруга к себе в кабинет.

— Мистер Морган, пожалуйста расскажите мне про вчерашний день во всех подробностях.

— К семи приехали наши друзья. Они всегда приезжают пораньше, чтобы разогреться, так сказать…

— Вы можете их назвать?

Морган перечислил друзей, а детектив записал их имена.

— Вы не заметили ничего подозрительного в тот вечер? Как вела себя Эмили?

— Нет, все было, как обычно. Эмили выглядела немного расстроенной, но у нее часто в последнее время было плохое настроение.

— Из-за чего?

Морган вздохнул.

— Она мне ничего не говорила.

— Что было потом?

— Мы поиграли в бильярд и выпили. А потом начали приходить гости и мы все разошлись. Последний раз я видел Эмили, когда она болтала с Лоррейн…

— А потом?

— Я увлекся другой девушкой…

Морган опустил глаза.

— Я же не знал, что мою Эмили убьют. До сих пор не верится…

Морган закрыл глаза руками.

— Мистер Морган, где вы были между десятью и одиннадцатью вечера вчера?

— Я не помню. Я слишком много выпил вчера.

Томас сделал глубокий вздох. Убийство на вечеринке… Более сотни подозреваемых… Нет, невозможно будет раскрыть это дело до Рождества. Он уже сдался?

Нет. Он отказывался сдаться. У него еще 13 дней. Это 312 часов. 18720 минут. Времени достаточно. Он справится. Он же великий Томас Бенкс, гордость участка и любовь всех женщин. Томас знал, что у него все получится. Нужно только сделать правильный выбор. Первым делом опросить друзей погибшей. Просмотреть камеры наблюдений в фойе.

— Алло, Кейт?

— Достань мне адрес Лоррейн Лоусвуд.

— Окей.

Через десять минут он уже летел в сторону Санта-роуд. Он остановился возле коттеджа номер семнадцать. На звонок в домофон ответил томный нежный голос:

— Да?

— Здравствуйте, детектив Томас Бенкс.

— Входите.

Щелкнула дверь ворот. Томас прошел по саду и постучал в дверь. Ему открыла высокая женщина с короткими черными волосами, в шелковом красном халате. Голубые глаза внимательно изучали детектива.

— Томас Бенкс, — почему-то снова представился он.

— Очень приятно. Лоррейн Лоунсвуд. Прошу прощения за мной внешний вид, но я всегда работаю в халате.

— А что это за работа у вас такая?

Лоррейн улыбнулась, слегка наклонив голову.

— Я художница.

Жестом она пригласила его войти. Он оказался в комнате, наполненной горящими свечами. Воздух был душный и тяжелый, было трудно дышать. Красные стены были заполнены портретами девушек.

— Я сейчас работаю над новой композицией. Поэтому прошу прощения за беспорядок.

Лоррейн провела его в зал. В зале повсюду валялась одежда, туфли, шарфы и украшения. Два кожаных кресла стояли напротив друг друга. Между ними стоял столик с шахматной доской.

— Чувствуйте себя как дома, — сказала Лоррейн, опускаясь в одно из кресел.

— Постараюсь, — улыбнулся Томас и присел.

Лоррейн подтянула халат, сползающий с плеча.

— Чем я могу быть полезна, инспектор?

— Вчера вечером убили Эмили Морган. Вы были последней, с кем ее видели.

— Бедная девочка… — прошептала Лоррейн. — Как это случилось?

— Ее задушили.

— Не самая приятная смерть. Но, по крайней мере, она мучилась недолго…

— Где вы были вчера между десятью и одиннадцатью часами вечера?

— Здесь. Я всегда рисую с позднего вечера до рассвета.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Я живу одна, мистер Бенкс.

— Значит, у вас нет алиби. Расскажите мне подробно, как вы провели вчерашний вечер и что делала Эмили.

— Я пришла к Морганам примерно к половине восьмого. Мы выпили шампанского, танцевали, слушали джаз. Парни играли в бильярд. Эмили весь вечер жаловалась на Дика. А ей говорю, что давно надо было развестись, раз ты его не любишь. Она еще почему-то обиделась на меня и ушла.

— Куда она могли пойти?

— Я не знаю. Может быть, к Жаку? Они очень подружились в последнее время.

— В котором часу вы ушли в вечеринки?

— В половину десятого я была дома.

Детектив протянул ей свою визитку.

— Если вспомните что-нибудь важное, то обязательно позвоните.

Он ввел в навигатор адрес Жака Деспаре. Через полчаса Томас остановил машину возле огромного особняка. На воротах был плющ. Сад был запущен.

Дверь Жак открыл почти мгновенно, как будто он ожидал приезда детектива. Это был высокий бледный молодой человек лет тридцати с черными, с торчащими во все стороны волосами. Детективу он чем-то напомнил вампира.

— Какая ужасная потеря для нашей компании… Эмили была ее душой. А теперь… Все уже никогда не будет, как прежде…

— Мистер Деспаре, где вы были вчера вечером с девяти до одиннадцати?

— У Морганов.

— Это мне уже известно. А поподробнее?

Жак вздохнул.

— Я не следил за временем, инспектор. После прибытия гостей мы с Эмили болтали минут десять, а потом она куда-то испарилась. А я увлекся беседой с одним из гостей о теории относительности. На шоу стриптизерши я не остался, а поехал в бар «Фламинго».

— Кто-нибудь может подтвердить?

— Бармен. Я часто там бываю.

— Хорошо, спасибо мистер Деспаре.

У остальных друзей Морганов он не смог добыть никакой важной информации. Выяснилось, что они все разбрелись по разным частям квартиры и почти не виделись с хозяйкой. Подтвердить или опровергнуть местонахождение Дика Моргана они тоже не могли. Томас раздраженно завел двигатель.

Размышления прервал звонок.

— Алло.

— Томас, я отправила тебе видео, ты должен его посмотреть!

— Если это опять коты, издающие странные звуки…

— Нет, это касается убийства!

На видео пьяный Моргана пел песни на пляже. Снимающий смеялся, а на заднем плане женский голос говорил с упреком:

— Зачем вы это снимаете?

Потом в кадр на несколько секунд попала Лоррейн и запись прекратилась.

— Очень интересно, — пробормотал Томас и поехал на Санта-роуд.

— Что-то вы зачастили, инспектор, — сказала Лоррейн.

— Давайте сразу к делу, мисс Лоунсвуд. Почему вы мне не сказали, что вы были на пляже в ту ночь?

Лоррейн отвела взгляд.

— Понимаете, я и Дик… Мы вместе.

— Расскажите мне про ту ночь. Все по порядку.

— Мы с Эмили поссорились из-за Дика. Она его не любила. Я просила ее дать ему развод. Сказала, что мы любим другу друга. Что так уж вышло… А она ни в какую. Потом Эмили ушла… Я так жалею, что не побежала за ней. Я должна была попросить прощения.

Лоррейн смахнула слезу, стекающую по щеке.

— Дик напился в ту ночь. Ему было тяжело, инспектор. Он не хотел ранить Эмили, но он не мог с ней быть. Мы нашли друг друга в этом безумном мире. И каждое свободное мгновение мы старались быть вместе. Поехали на пляж, чтобы посмотреть на звезды и решить, что делать дальше. Там нас засняли… Я просила удалить видео. Но видимо совести у людей совсем не осталось.

— Что вы делали потом?

— Я отвезла Дика домой. Он был не в состоянии думать. Я его уложила, а сама поехала домой. Всю ночь не могла спать… А утром приехали вы и сообщили мне о смерти Эмили… С тех пор только о ней и думаю. Хотелось бы почтить ее память. Я сейчас работаю над новой композицией, хотите посмотреть?

Не дожидаясь ответа, Лоррейн пошла на второй этаж. Детективу пришлось последовать за ней. В мастерской было много картин и скульптур женщин в неестественных позах. В глаза сразу бросилась голова, которую он уже видел на пляже. Внутри все похолодело.

— Это что… Голова миссис Морган? — спросил он с ужасом.

Застывший взгляд, выпученные глаза, жемчужины, выпадающие изо рта…

— Называется «Последние мгновения жизни Эмили Морган», — сказала Лоррейн.

— Почему вы именно так решили почтить ее память? — недоумевал Томас.

— Чтобы не забыть про ужас насильственной смерти. Ее убили и мы это не забудем.

Инспектор вышел на улицу. Зачем Лоррейн показала ему эту работу? Может, она и есть убийца? Как можно так хладнокровно воссоздать сцену убийства… И так точно. Нужно еще раз поговорить с Морганом.

Морган открыл дверь со стаканом виски в руках.

— Не хотите ли выпить, инспектор?

— Нет, спасибо. Мистер Морган, почему вы мне не рассказали про ваши отношения с Лоррейн?

— А какое это отношение имеет к Эмили? — спросил Морган. Он уже явно был пьян. — Ну влюбились мы, и что дальше? Это преступление? Тогда арестуйте меня!

— Мистер Морган, расскажите мне про ту ночь. Только правду.

— Инспектор… Я был пьян. Ничего не помню. Мы вроде были на пляже… Не знаю, как я туда попал. А потом я проснулся дома. Вот и все. А пока я веселился, кто-то тюкнул мою жену…

— Мы еще поговорим, когда протрезвеете, — сказал детектив.

Ночью Томас лежал без сна. В голове стоял образ мертвой Эмили. Ее глаза смотрели прямо в душу. Он как будто слышал ее голос: «Найди, найди, найди».

Тишину прервал телефон. Инспектор снял трубку.

— Вы должны приехать… — тихим голосом сказала Лоррейн. — На меня напали.

Когда Томас подъехал на Санта-Роуд, там всюду сновали полицейские. Стояла машина скорой помощи. На ступеньках дома медики перевязывали руку Лоррейн.

— Что случилось? — спросил детектив.

Лоррейн подняла блестящие от слез глаза.

— Я работала в своей студии и мне показалось, что я услышала шаги. Это был человек в черной маске и сером спортивном костюме. У него был нож. Я защищалась своими картинами… Он порезал все мои холсты, а потом загнал меня в угол. Он пырнул ножом, но попал в руку. Мне удалось оттолкнуть его и я запустила в него краской. Она разлилась по его лицу и, я думаю, что попала в глаза. Он убежал.

— Как он забрался к вам в дом? — спросил инспектор.

— Иногда я забываю запереть дверь, — ответила она и заплакала.

— Простите, — сказала она через минуту. — Одна из картин была очень дорога мне. Наша последняя работа с Эмилией… До того, как ее…

Лоррейн разрыдалась.

— Ну, ну, — Томас похлопал ее по плечу. — Теперь все позади.

В мастерской царил хаос. Все было перевернуто вверх дном. Здесь явно была драка. Томас осмотрел поврежденный холст. На картине была Эмилия, стоящая на огромной золотой монете посреди моря. А вокруг летали мотыльки. Эмилия смотрела на Томаса с легкой задумчивой улыбкой. Волосы прикрывали обнаженную грудь, а внизу Эмилия держала черную розу.

«Символично», — подумал Томас.

Закрались сомнения. Действительно ли на Лоррейн напали? Или она сама инсценировала нападение, чтобы снять подозрения? Вот следы мужских ботинок, но их тоже можно было подделать. Томас подошел к одному из медиков и отвел его в сторону.

— Скажите, а чисто теоретически могла ли Лоррейн себе нанести этот порез?

Медик удивленно взглянул на него.

— Рана очень глубокая. Нож вошел в руку с огромной силой. Возможен перелом. Не похоже, чтобы такая хрупкая девушка могла это сделать.

Но Томас был не согласен.

«Убийца может пойти на любые меры, чтобы отвести от себя подозрения», — подумал он.

— Я хочу, чтобы дом мисс Лоунвуд и она сама были под постоянным наблюдением, — сказал он дежурному.

— Сделаем, сэр.

— Опросите соседей. Может, кто-то из них видел нападавшего.

Детектив поехал к Дику Моргану, убедиться, что он был дома. На звонки в дверь никто не отвечал. Томас дернул за ручку. Дверь оказалась незаперта. По квартире эхом раздавался громкий храп. Инспектор нашел Моргана лежащим на ковре возле дивана, в обнимку с пустой бутылкой.

— Мистер Морган! — потряс его за плечо Томас.

Тот дернулся, пробормотал что-то невнятное, но не проснулся. Томас пошел на кухню, набрал стакан воды и вылил на Дика. Тот открыл покрасневшие глаза.

— Что надо? — пробормотал он заплетающимся языком.

— Мистер Морган, на мисс Лоунвуд сегодня напали.

— Она в порядке? — спросил Морган и попытался подняться.

— Ее ранили в руку. Неизвестный порезал портрет миссис Морган. Скажите, кто мог так ненавидеть вашу жену?

— Да кто вообще мог ненавидеть Эмили? Все ее любили. Абсолютно все, — сказал Морган и снова завалился спать.

Томас сделал глубокий вдох. Придется проверить, что сегодня делал Деспаре.

— Инспектор? — удивленно воскликнул Жак, открыв ему дверь.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал Томас и вошел внутрь.

Внутри не был включен свет.

— Вы что, в темноте сидите? — спросил детектив.

— Так лучше думается, — ответил Жак. — Подождите, сейчас я зажгу фонарик.

— А электричества у вас нет? — спросил Томас.

— Его отключили на прошлой неделе, — ответил Жак. — Я скоро переезжаю.

Жак включил настольный фонарь.

— Простите, но не могу предложить вам кофе или чай. Сами понимаете…

— Давайте сразу к делу. За последние семь дней вы звонили миссис Морган тридцать пять раз.

Жак отвел глаза.

— Мы были друзьями.

— Так почему вы звонили ей ночью?

— А что в этом странного? — вызывающе спросил Жак.

— Мистер Деспаре. Я бы на вашем месте хорошенько подумал над вашими ответами. Убита женщина.

Жак потух.

— До сих пор не могу поверить… — прошептал он, — что Эмили… Моя Эмили мертва.

— Вы были в отношениях?

Жак кивнул.

— Это случилось несколько месяцев назад. Я бы попросил вас никому не рассказывать про мое положение. Дело в том, что я — банкрот. Я вложил огромную сумму в инвестиции. Купил несколько блоков элитного жилья. А потом после заключения сделки, мой нотариус проверил документы… Оказалось, что я потратил свое состояние на жилье на Марсе… Как идиот. Я был в отчаянии. Поехал к Дику просить одолжить немного денег… Но его не оказалось дома. А Эмили меня выслушала. И выписала мне чек. Я был так благодарен и поцеловал ее. Мы начали тайно встречаться.

— Вы встречались с ней за деньги?

— Ну что вы! Это было лишь бонусом…

— Но это не объясняет такое количество звонков. Особенно за несколько часов до ее смерти.

Жак сделал глубокий вдох.

— Ей захотелось меня подразнить. Она перестала меня финансировать и угрожала, что скажет Дику, что я вымогал у нее деньги.

— Поэтому вы ее убили?

— Я не убивал ее!

— За час до смерти вы ей звонили.

— Да. Но она была так пьяна, что я ни слова не понял из того, что она сказала…

— А Дик знал про ваши отношения?

— Не знаю… Но думаю, что догадывался. Они к тому времени уже спали раздельно. Им было трудно общаться без скандалов. Я уговаривал ее с ним развестись… Но она все медлила, боялась…

— Мистер Деспаре, бармен из «Фламинго», подтвердил, что вы там были. Но время не совпало. Он уверяет, что вы там были за час до закрытия, в час ночи. Так скажите, где вы были с десяти до часу?

— Ладно. Вы правы. Я пытался покончить с собой.

— Что? — Томас не ожидал такого ответа.

— Именно. Эмили меня бросила. Знаете, как мы расстались? Она затащила меня в туалет. Сказала, что ей надоело. Что все кончено. Мне казалось, я сойду с ума от горя. Поехал в отель «Плаза». Вы знали, что это самое высокое здание в Сан-Диего?

Детектив покачал головой.

— Но прыгнуть я не смог. Струсил. Все сидел и смотрел на город, думая о своей жизни. А потом поехал в бар… Мы с Эмили там встречались. Я все надеялся, что она там будет…

— Я проверю ваше алиби. Если вы мне опять соврали…

— Я сказал вам правду. Вы в этом убедитесь.

Томас сразу же поехал в «Плазу». На видео быстро входил бледный Жак с растрепанными волосами. Из отеля от вышел в час пятнадцать. Значит, Жак чист… А у Дика Моргана теперь появился мотив. Измена неблагодарной жены. Но Дик все время был пьян. Разве мог он провернуть такое изощренное убийство?

Есть еще и Лоррейн с ее странными работами. Зачем воссоздавать труп своей подруги?

Томас решил еще раз с ней побеседовать.

Около ее дома дежурили двое полицейских в штатском. Томас постучал в дверь.

— Войдите! — крикнула Лоррейн.

Она лежала на диване слушая оперу.

— А дверь вы так и не научились закрывать, — упрекнул ее детектив.

Лоррейн слабо улыбнулась.

— А какой смысл, если за дверью полицейские?

— Мисс Лоунсвуд… Ваши работы…

— Вам они не нравятся?

— Вам не кажется странным создавать труп своей подруги?

— Художники не мыслят как обычные люди, инспектор. Порой мы черпаем вдохновение из самых неожиданных мест.

— Как убийство?

— Да. Это мощнейший толчок к творчеству. Способ совладать с ее смертью, сказать миру, что я ее помню и как меня потрясло это событие…

— Как вы думаете, кто мог на вас напасть?

— Я не знаю, у меня нет врагов.

— А странных поклонников?

Лоррейн удивленно посмотрела на Томаса.

— Среди моих друзей-художников есть странные личности, но никаких психов.

Томас решил поговорить с полицейским, расследующим нападение на Лоррейн.

— Как продвигается дело? — спросил он. — Не нашли еще зацепок?

Полицейский покачал головой.

— Явно кто-то из ее знакомых. Она сказала, что нападавший ей кого-то напоминает. Но не могла понять кого. Как назло, она при свечах рисовала, поэтому толком его разглядела. Но мы установили, что нападавший был высокого роста, с одиннадцатым размером ноги.

— Ясно. Спасибо за информацию.

Телефон оповестил о пропущенных звонках помощницы.

— Томас, где ты пропадал? — возмущенно спросила Кейт. — Я тут такое нашла! На машине Дика Моргана есть штраф за превышение скорости. В ночь, когда убили Эмили. И еще пришли видеозаписи из бара «Фламинго», которые ты просил.

— Сейчас буду.

Томас поехал в офис, нарушая все возможные скоростные ограничения. Он пробыл в офисе меньше двадцати минут, а потом сел в машину и направился к пентхаусу Дика Моргана. Дверь открыла пожилая женщина с тряпкой.

— Мистер Морган? — спросил Томас, показывая удостоверение.

— Он сказал, что поедет на пляж, — ответила женщина.

Дик Морган стоял на том месте, где еще несколько дней назад лежало тело его жены. Детектив подошел к нему.

— Здесь я ее убил, — сказал Морган.

— Расскажите мне все.

— Мы с Лоррейн были здесь на пляже. Я притворялся пьяным, чтобы появилось алиби. Лоррейн отвезла меня домой. Когда она ушла, я поехал за Эмили. Я знал, что она будет в баре «Фламинго». Она обычно там встречалась с Жаком. Но в тот раз она была одна. Сказала, что с ним все кончено. Я сказал, что хочу подышать воздухом, и мы поехали на пляж. Я копал яму, пока Эмили дремала. А потом я ее задушил. Снял ее фальшивые жемчужные бусы, которые ей подарил Жак и засунул ей в рот. Потом поехал домой и лег спать. Дальше вы все знаете.

— Но зачем вы напали на Лоррейн?

— Она начала что-то подозревать. Все расспрашивала меня про последнюю ночь Эмили. Нужно было ее заткнуть. Жаль, что не получилось. Дурацкая краска жгла мне глаза. Я — хороший актер. Как я вас провел, а! А ведь вы один из лучших детективов в Сан-Диего. Видимо, недостаточно хороши чтобы со мной тягаться.

— Но я все-таки здесь, — сказал Томас и направил на Моргана пистолет.

— Мистер Морган, вы арестованы за убийство вашей жены.

Морган ухмыльнулся.

— Сначала вам придется меня поймать.

Морган бросился к океану и нырнул. На секунду Томас опешил, а потом вытащил пистолет и навел его на волны. Когда Дик вынырнул, он выстрелил, но промахнулся. Чертыхаясь, он вошел в воду по колено и сделал еще один выстрел. В этот раз пуля достигла своей цели — Морган перестал грести руками. Волны качали его недвижное тело, пока детектив доставал его на берег.

А через месяц детективу пришла огромная коробка. Он раскрыл ее и увидел картину, где он направляет пистолет на искаженное злобой лицо Моргана, идущего ко дню. А рядом с ним, на песке, лежит голова Эмили с текущими слезами…

К картине была прикреплена записка:

«Спасибо за вашу работу. Вы спасли мою жизнь».

«Какая ужасная картина», — подумал инспектор и засунул ее куда подальше.

Алёна Половнева.

Лирика

— Добро пожаловать. Вы на спектакль?

Зоя вздрогнула. На улице в лицо сыпался мелкий колкий снег, она закуталась в шарф, наружу — только глаза, и те смотрят под ноги. Ритм своей же ходьбы по расчищенным дорожкам убаюкал ее, и она не сразу поняла, что уже добралась до бара.

Бар «Дряхлый двоеженец» приветливо подмигивал вывеской. Где-то за углом дурным голосом орала реклама и «В связи с распространением коронавирусной инфекции просим вас…». Пах хвоей елочный базар, прохожие бросали на тротуар мандариновую кожуру, взахлеб смеялись дети.

Зое хотелось побыть среди людей. Как только она закрывала глаза, она вновь и вновь видела оскорбительно тонкое и нежное красное кружево на своем бежевом диване. Развратный комок с чашечками без косточек, юного размера, и суетящегося мужа, который, заикаясь, предлагает сначала тщательно вымыть руки с дороги. Зоя сообщила, что помоет руки в другом месте и хлопнула дверью. В «Дряхлый двоеженец» она шла пешком целых полтора часа. Смартфон копил пропущенные, а горло — невыплаканную горечь.

Бар был украшен крохотным елками и теплыми гирляндами. За стойкой стояла коротко стриженная плотная брюнетка в мужской рубашке и больших наушниках на шее — режиссер, Зоя помнила ее по фотографиям в прессе, Одоренко, кажется. Перед Одоренко мерцал ноутбук, она пританцовывала в такт музыке, льющейся сверху. У Зои тоже непроизвольно задергались ноги. Рядом, на барной стойке, стояла бутылка водки и нарезанная неаккуратными кружками жирная копченая колбаса.

— Кухня сейчас закрывается, официанты уходят, — сообщил Зое тот же молодой человек, что на входе проверил ее билет, — но вы можете успеть сделать заказ.

— Я не голодна, — ответила Зоя, стягивая заиндевевший шарф.

— Тогда вот ваш бокал крафтового и муншайн. Вот это не пейте, это бутафория для спектакля.

Самогон растопил склизкий комок в желудке и огнем бросился к кончикам пальцев. Зоя огляделась. Два столика были заняты, оба — мужчинами. Один — представительный, на спинке стула — дорогой пиджак, лицо холеное, в пальцах вертит стакан с виски. Второй — здоровенный байкер, длинные светлые волосы, окладистая борода с косичкой, с форсом разглаженные усы, в черной линялой футболке и огромных ботинках — Дед Мороз, которого мы заслужили. Однако в руках — светлое пиво с долькой лимона — девчачий коктейль. Зоя смутилась и отвернулась: байкер смотрел на нее в упор и ухмылялся в усы.

Рядом с режиссером появились актеры. Один актер — его в труппе прозвали Пупсиком за смазливое лицо — был одет как гопник: в кепку, растянутую майку, треники с карманами, набитыми семечками. Второй, по имени Юра, был будто офисная крыса на выгуле, в наглаженных до стрелок брюках и белой рубашке. Клава, ведущая актриса, щеголяла колготками в сетку, кожаными шортами и несвежей синтетической спортивной олимпийкой — такие носили в 90-е годы трудные подростки. В ее кудрявых темных волосах переливалась стразами большущая заколка-бабочка. Клава кинулась было к Зое с объятиями, но загрохотала музыка, занервничал стробоскоп — спектакль начался.

Спектакль рассказывал о жизни и смерти Юрия Хоя, солиста группы «Сектор Газа». Назывался в честь одной из песен — «Лирика». «Это моя любимая песня!», — то и дело напоминала Клава. Она прожужжала Зое все уши своим спектаклем. Постановка, по словам Клавы, была новехонькой, и публика участвовала в ней наравне с актерами. Половина действия происходила на дискотеках 90-х. По Клавиному мнению, «Лирика» хорошо зашла бы на всех площадках, где выпивших людей тянет танцевать.

— Отдайте, пожалуйста, мне свой мобильный телефон. Не беспокойтесь о его сохранности, я положу его в сейф за баром, — перекрикнул музыку молодой человек, который проверил у нее билет и налил выпивку. На его бейдже было написано «Роман, администратор». — Это просьба артистов. Спектакль новый, они не хотели бы, чтобы что-то утекло в сеть. И, пожалуйста, располагайтесь, чувствуйте себя как дома.

Зоя огляделась. Сесть можно было прямо здесь, за стойкой, но тогда ее со стопроцентной вероятностью вовлекут в спектакль тут же. Сесть можно за стол: к мрачному дельцу или к ироничному байкеру. Зоя выбрала байкера. Издалека взглядом спросила его — можно ли? — тот с улыбкой пнул стул в ее сторону. Когда Зоя села, байкер сосредоточил все свое внимание на ней.

— Глеб, — сказал он, протянул свою здоровенную ручищу и неожиданно легко пожал Зоину ладошку.

— Зоя.

— Я знаю. Девятка.

— Девятко, — Зоя подчеркнула букву «о» и нахмурилась. — Откуда вы знаете мою фамилию?

— От Клавки, — Глеб мотнул головой на актрису. — У нас здесь вроде свидание с тобой.

— Какое свидание? Клава ведь знает, что я…

Слово «замужем» она произнести не успела. Она кинула возмущенный взгляд на Клавку-сводницу и оторопела. Клава сняла свою олимпийку и осталась в прозрачной кофте-сетке, сквозь которую был отчетливо виден красный бюстгальтер. Тот самый. Тот самый, который еще час назад томно возлежал на спинке ее бежевого дивана. Ярко-красный развратный оттенок, бантик с жемчужной капелькой, треугольные чашечки для маленькой аккуратной груди — точно он! Зою затошнило, и она отвернулась от танцпола, случайно уткнувшись носом в Глебов мощный бицепс.

— Ты со мною забудь обо всем, эта ночь нам покажется сном, — пропел из динамиков Хой.

— Девятка, ты в порядке? — Глеб положил руку ей на плечо, сжал и легонько потряс.

Зоя помотала головой. Не в порядке она, не в порядке! Она нашла в себе силы повернуться, чтобы посмотреть Клаве в лицо. Та, плавно покачивая бедрами и отчаянно манерничая, успела отойти к стойке бара, откупорить бутафорскую бутылку водки и присосаться к горлышку. Хой затянул второй куплет «Лирики», Клава сделала еще два больших глотка, опустила бутылку — та выскользнула из ослабевших пальцев — сделала два шага, шаря перед собой невидящим взглядом, и рухнула лицом вниз. Бутылка водки покатилась прочь. «Водка» разлилась веером. Музыка затихла. Актеры не подавали реплик.

— До чего натурально! — восхитился представительный мужик за соседним столиком. Похоже, девяностые годы были его золотым времечком.

Режиссер Одоренко вышла из-за стойки бара и обеспокоенно склонилась над актрисой.

— Клава? — позвала она.

Она толкнула упавшую в плечо, Клава перевернулась на спину и беспомощно раскинула руки. На губах — пена, остекленевшие глаза безучастно смотрят в потолок.

— «Скорую», скорее! — завопил кто-то.

— Она мертва, — заметил в ужасе администратор Роман.

— Да ладно! — не поверил представительный мужик.

Он поднялся из-за своего столика, тоже склонился над Клавой и ткнул пальцем в сонную артерию. Пульса, видимо, не было.

— Телефон, быстро! — скомандовал он Роману.

Роман отчаянно замотал головой.

— Телефоны в сейфе! Отсюда никто не выйдет! Дверь заперта!

— Слышь, мозгляк, ты че о себе возомнил? Ты с кем говоришь? Ты перед кем стоишь? Я сейчас Андрею позвоню, он тебя живо в бараний рог скрутит.

— Тогда мы попадем под штраф в полмиллиона за проведение массового мероприятия в период самоизоляции, — понуро сообщил Роман. — Вернее, не мы, а я. Это было мое решение…

— И че ты предлагаешь? — спросил представительный мужик уже спокойней. — Расчленить ее, что ли?

Роман посмотрел на него с надеждой. Повисла тишина. У Зои похолодел позвоночник. Что же получается? Клава мертва, а они заперты здесь без возможности позвать на помощь? С этим психом, который хочет распилить Клаву на шесть частей и сложить горкой? И ей придется в этом участвовать?! Мало того, что ее искреннее пожелание смерти человеку так стремительно воплотилось в жизнь, так еще и придется в тюрьму сесть?! Липкая паника навалилась на нее и ловко приклеила к стулу. Даже будто стены покачнулись — уж не приступ клаустрофобии ли часом?!

— Сдурели?! — возмутился Юра.

— Надо «скорую» и полицию! — крикнул Пупсик.

— Ключ отдай! — взревел представительный мужик.

— Ребзя, навались!

— У меня его нет, он в другом месте спрятан! — заверещал Роман. — И хоть живот мне вспорите — не отдам!

— Мы сами найдем! — решил Юра.

— Или двери сломаем! — предложил Пупсик.

— Раздевайся! Я тебе не верю! — велел представительный мужик и больно ткнул Романа в печень.

— Эти двери так просто не сломать, — заметил Глеб, вставая. — Может, пока выпьем? Роману все равно здесь больше не работать…

— А мы сами не отравимся? — спросила Зоя, постепенно приходя в себя.

— Нет! Я за бар ручаюсь! — вскрикнул Роман. Ему пришлось начать расстегивать рубашку.

Глеб отправился к бару, а его стулом тут же завладели Юра и Пупсик. Они поставили его на стол, Юра взгромоздился сверху и принялся обшаривать брусья под потолком.

— Парни, он бы туда незаметно не залез, — заметила Зоя, растирая сведенные судорогой руки.

— Это точно, — согласился Пупсик. — Слезай!

— Ребята, ее убили, как думаете?

— Сто пудов! — откликнулся Юра. — Сама бы она не траванулась, не таких принципов баба.

— И потом — мы же в Сочи собирались! — вспомнил Пупсик. — На фестиваль независимых театров! А Клавка всем заправляла! Деньги нашла, всё продумала… Чего б она травиться стала?

— А зачем тогда надо было именно сейчас играть этот спектакль? — не поняла Зоя. — Если вы его на фестиваль везете, зачем премьеру сейчас устраивать?

— Одоренко захотела его прогнать, — пояснил Юра. — Афиши напечатала зачем-то. Свою фамилию крупно так написала…

— Клава с ней ссорилась?

— Если вы имеете в виду меня, то со мной ссорилась, — Одоренко стремительным шагом подошла к ним. — Я — режиссер, я здесь власть. Она строптивая… была. Но если вы намекаете, что я могла бы ее… убить — нет! Зачем мне убивать ведущую актрису?

— Может, тогда он? — Зоя кивнула на администратора Романа.

Тот разделся до трусов под пристальным взглядом представительного мужика.

— Снимай!

— Здесь же женщины, — заныл Роман.

— Нет у него при себе ключей, — бросил Юра, проходя со стулом мимо.

— Роман, а как вы поняли, что нужно спрятать ключи? — спросила Зоя, встав со своего места и подойдя поближе. — Сейчас их у вас при себе нет, значит вы знали, что произойдет, и спрятали ключи.

— Нет, — пролепетал Роман. — Я спрятал их сразу после того, как стало понятно, что Клаве не помочь.

— Когда б ты успел? — не поверил представительный мужик.

— Как только увидел, тут же спрятал, — признался Роман. У него покраснели щеки. — В себя. Я спрятал и ключ от сейфа, и ключ от двери себе в…

— Что?

— В себя?! Это куда? Прямо туда?!

— Фу!

— Я запаниковал! — попытался оправдаться Роман.

— Доставай иди, жопошник, — скривился представительный мужик, — что за манера у вас, у молодежи, все себе в зад пихать?

— Как доставать? — прошептал Роман, умирая от унижения.

— Как хочешь! Или думаешь, я здесь жить останусь?! С тобой, дырявым? Надо будет, я тебе брюхо вспорю! Приседания иди делай!

Мужик подтолкнул раздетого Романа к туалету, а сам принялся брезгливо перетряхивать его личные вещи.

— Как вас зовут? — спросила у него Одоренко.

— Для тебя — никак. А ты, белобрысая, можешь звать меня Виталиком.

— Виталик, вы во ФСИНе служили? — спросила Зоя, когда Одоренко презрительно фыркнула и отошла.

— Слышь, догадливая! Умело шмонаю, да?

— Ага, — улыбнулась Зоя. — Виталик, а вы Клаву знали?

— Вот эту, что ли? — Виталик кивнул на труп посреди танцпола. — Не знал. А если б знал, то кончать при всех не стал бы… В лес, может, отвез бы, припугнуть, а чтоб травить да при всех…

— Это разумно. А как вы сюда попали, на спектакль?

— Выпить зашел, как еще? Андрей, владелец, приятель мой давний…

— Девятка, иди сюда, скорее!

Зоя обернулась. Глеб откуда-то притащил второй ноутбук и теперь приглашал ее присоединиться к просмотру чего-то.

— Что? — Зоя подошла к нему и уставилась в экран.

— Смотри, какая ты сексуальная! Когда ты танцуешь, просто бомба!

Зоя увидела себя, притопывающую возле бара.

— Это что, видео с камер? Откуда?

— Кабинет директора открыт был, — Глеб кивнул на неприметную дверь за баром. — И пароля на ноуте нет… Все свои, видимо, доверяют…

— А как ты понял, куда тут тыкать?

— Это моя работа, — пояснил Глеб. — Я софт пишу для систем видеонаблюдения.

— Ты — программист? — удивилась Зоя.

— А что, не похож? А на кого похож?

— На наемного убийцу.

Зоя искоса посмотрела на Глеба. Спокоен как баобаб. Нос прямой, тонкий, ноздри трепетные. Глаза под пшеничными бровями серые и равнодушные, как новогодняя снежная каша на тротуаре. Красивый, спокойный, опасный. Может, он сам Клаву прикончил, а теперь забавляется, пересматривая момент ее смерти на видео?

— Сама ты убийца! — ответил Глеб, заметив ее пристальный взгляд. — И потом — мотив здесь есть только у тебя.

— Откуда ты знаешь? — прошептала Зоя.

— Мне Клавка сказала, — Глеб усмехнулся в усы. — Развлеки, говорит, одну мою приятельницу, как только ты и умеешь, пока я…

— Это унизительно, — пробормотала Зоя.

Они помолчали. По экрану в быстрой перемотке бегали человеческие фигурки.

— Я о своем мотиве узнала, прямо тут, на спектакле, — призналась Зоя. — Теперь мне нужно, чтобы у кого-то еще в этом зале обнаружился настолько же веский повод убить Клаву. А еще лучше, чтоб кто-нибудь психанул и признался.

— Ладно, не дрейфь, я тебе помогу. Смотри.

Глеб нажал комбинацию клавиш, и на экране крупным планом появилась рука. С широкой ладонью и коротко обрезанными ногтями, в белой рубашке с манжетой под запонку. Рука поставила на барную стойку бутылку фальшивой водки.

— Эй, ну-ка признавайтесь, у кого на рубашке — манжета под запонку? — с надеждой крикнула Зоя в зал.

Юра издалека показал свой рукав — обычная пуговица. Виталик тоже махнул рукой — манжета под запонку — и поднял с пола рубашку Романа. Тоже манжета под запонку.

— Не трудитесь, — сказала Одоренко. Она закрыла и упаковала в сумку свой ноутбук, стоявший тут же. — Это моя рука. Я расставляла реквизит.

— Тупик, — вздохнул Глеб. — Смотрим дальше.

— Кого ты подозреваешь? — Зоя ткнула Глеба в бок, едва дождавшись, пока Одоренко отойдет подальше.

— Кроме тебя?

— Господи, с чего Клава вообще решила, что ты мне понравишься?

— Я всем нравлюсь, — отмахнулся Глеб. — И вот это будет очень трудно объяснить полиции…

Он закольцевал момент, когда Клава взяла со стойки бутылку с ядом. Камера в этот момент поймала еще и Зою, которая, опознав бюстгальтер, отвернулась от Клавы в отвращении. Клава взяла бутылку, Зоя отвернулась. Клава взяла бутылку, Зоя отвернулась. Клава взяла бутылку…

— О, Господи, меня посадят! — просипела Зоя. — Могучие женщины будут выменивать меня на ментоловые сигареты!

— Ой, брось, рано себя жалеть, — фыркнул Глеб. — Здесь всех можно подозревать, все ведут себя как идиоты. И Клавку здесь никто не любил…

Он перемотал запись на тот момент, когда Клава упала замертво.

— Смотри, Рома запихивает ключи себе в… Виталик вообще гладит Клаву по волосам, может, он — ее брошенный любовник? Она таких любила, бодрых и дерзких папиков. Пупсик и Юра скачут как мартышки, может, они ей ацетона вместо воды плеснули, разыграть хотели? Ты сидишь как приклеенная, я рот раззявил. Мы все на убийц смахиваем!

Снова смотреть на пену из Клавиного рта было горько и отвратительно, поэтому Зоя принялась разглядывать остальных. Да, Глеб прав, утренник в школе для умственно-отсталых. И только Одоренко, как воспитатель в этой школе, отошла в угол и наблюдает за происходящим с величественным спокойствием. За ее спиной висит афиша «Лирики». Зоя обернулась: она и сейчас там висит. Она подошла и внимательно вчиталась в написанное.

— А что теперь будет с этим спектаклем? — спросила она громко, не отрывая взгляда от афиши.

— Хайпанем, че! — отозвался Пупсик. Они с Юрой теперь преспокойно играли в карты и грызли семечки, сидя верхом на барной стойке.

— Цены на билеты задерем! — обрадовался Юра.

— Нет, не хайпанем! Нет, не задерем! — возмутилась Одоренко. — Мы больше никогда не будем играть «Лирику»! Из уважения к Клавдии!

— Из уважения к Клавдии как раз стоит его играть и играть, — заметила Зоя.

— Чего это? — подозрительно прищурился Глеб.

— Вы знаете, Клава мне много рассказывала про «Лирику». Все говорила и говорила, без конца и детально пересказывала сюжет, называла его «мой спектакль». Я недоумевала: ну чего она привязалась ко мне? А теперь понятно стало. И зачем рассказывала, и зачем сегодня в «Дряхлого двоеженца» так настойчиво звала. Я ведь юрист в области авторского права.

Зоя сделала паузу и взглянула на Одоренко. Одоренко сидела на барном стуле, замерев в скорбной позе, и смотрела на свои ботинки. Все остальные молчали. Поэтому Зоя продолжила.

— Вы заявили себя режиссером-постановщиком на этой афише. То есть владельцем смежных прав. Вам нужны были вещественные доказательства, поэтому вы так срочно ухватились за этот показ для трех зрителей и напечатали афиши. Только афиша — это не аргумент, даже в суде, а уж для организаторов фестиваля в Сочи и тем более для Клавы — вообще пустой звук. Клава ведь называла «Лирику» своим спектаклем.

— Так это она всё придумала, — бесхитростно поведал Юра.

Одоренко бросила на него взгляд, полный ненависти. Зоя почувствовала, как расслабляется тугой комок в груди.

— В любом случае ни суд, ни тем более афиша не уберегла бы вас от спектакля-дубля.

— То есть в Сочи мы бы поехали с дублем? — не понял Пупсик и повернулся к Одоренко. — С Клавой, с дублем и без тебя?

— Скорее всего, да, такой был план, — предположила Зоя. — Авторское право распространяется на текст — словесный, музыкальный, визуальный — но стоило Клаве изменить в этой постановке хоть что-то, даже самую малость, и она смогла бы говорить, что эта постановка — совсем другая, и что режиссер-постановщик — это она, а не вы.

— Обожаю умных баб! — одобрительно пропел Виталик. Он нацедил себе в стакан виски на четыре пальца и уже успел опрокинуть в себя половину.

— Да, огонь! — согласился Глеб.

— Вам надо было просто обратиться к юристу, — продолжила Зоя уже тише, но настойчивей. — Можно было бы обсудить и имущественное право на публичное исполнение, и неимущественное право на защиту целостности постановки…

— К какому юристу?! К тебе?! Она ведь тебя позвала сюда, чтобы меня обобрать! Сука!

Одоренко вдруг вскочила со стула и кинулась на Зою. Она была выше и сильней, но Зоя ловко увернулась от просвистевшего кулака. К озверевшему режиссеру тут же подскочили Глеб и Виталик и оттеснили к бару. Виталик щедрой рукой влил в рот Одоренко остатки виски. Та захлебнулась, закашлялась и замолчала.

— Ты че? Ты ее отравила? Зачем? — в глазах Юры будто заблестели слезы.

— Это же… просто спектакль! — Пупсик драматично всплеснул руками.

— Вы не понимаете! — крикнула Одоренко со слезой в голосе, выглянув из-за широченной Глебовой спины. — Вы никогда меня не понимали!

— Театр! — фыркнул Виталик.

— Лирика, — флегматично заметил Глеб. Он еще не решался выпустить Одоренко из крепких объятий.

— Достал! — из туалета выбежал Роман с двумя ключами в руке.

Полиция отпустила их только под утро. Одоренко задержали на сорок восемь часов. Колючая мелкая пурга превратилась в ласковые крупные снежные хлопья.

— Разделим такси? — спросил Глеб, когда они с Зоей вышли на улицу.

— Нет, я лучше прогуляюсь, — Зоя с улыбкой огляделась. — Я, если честно, представляла тебя на мотоцикле…

— Я не байкер, я — фотомодель. Что ты смеешься? Кому-то же надо изображать суровых мужиков в рекламе воска для бороды!

Зоя улыбалась.

— Найди меня в Инстаграме, — велел Глеб.

— С чего Клава взяла, что я тебе понравлюсь? Ты же фотомодель!

— Ты всем нравишься, — усмехнулся Глеб, — даже Виталику…

Виталик издалека помахал им рукой. Его ждал водитель на большой черной машине с отполированными боками.

— Девятка, поехали ко мне, завтракать, — предложил вдруг Глеб.

— Не могу, — отказалась Зоя, — я ведь все еще замужем…

— Тебе со мной будет лучше, чем с ним!

— Определенно, — улыбнулась она и вдруг порывисто обняла его.

Черная кожа его куртки приятно скрипнула. Он пах одеколоном, виски, бессонной ночью и, наверно, воском для бороды.

— Поехали, эротичный лунный свет запретит сказать тебе «Нет»…

— Ой, брось, — отмахнулась Зоя со смехом. — Это всё…

— Лирика?

— Лирика.

За углом, на елочном базаре, снова занудил надоевший новогодний мотив. Вывеска бара «Дряхлый двоеженец» погасла. Стало совсем светло.

Кира Бег.

Дело о трёх школьниках

— Невиданное преступление! Трое подростков сожжены заживо! — кричал мальчишка на углу улицы, размахивая газетами. — Представление в честь праздника Перелома зимы начнётся в полночь!

Механическая птица на его плече усиливала голос, искажая, добавляя дребезжание, как это бывает у дешёвых моделей. Прохожие изредка останавливались, за пару монет покупая утреннюю прессу.

Газеты на лотке взлетели перепуганными голубями, когда Антония на полной скорости резко вывернула руль автомобиля с открытым верхом. Она чуть не пропустила поворот на дорогу, ведущую к железнодорожным складам.

Густав, кучерявый юноша, испуганно вцепился в дверную ручку и, едва машина выровнялась, с опаской покосился на Антонию.

Он отметил неприлично короткую стрижку, серьги-переговорники, пошитую на заказ форму и пронзительный взгляд. Перед ним была столичная молодая леди, которая почему-то переехала в этот захолустный городок и теперь служит на рядовой должности. Всё, как ему говорили, когда он устраивался работать в департамент расследований.

— Нравлюсь? — фыркнула Антония, следя за дорогой.

— А вы вправду можете внушить людям что угодно? — ляпнул Густав, покраснел и дёрнул рукав стандартной формы младшего следователя.

— Я — Читающая, и моя задача смотреть ауры, отличать ложь от правды и давить на чувства преступников, чтобы они охотнее отвечали на вопросы. А вовсе не то, о чём ты слышал. Любое вмешательство в разум даётся очень тяжело, я после глубоких допросов неделю с постели встать не могу. Так что ради развлечения я тебя заставлять бегать голышом по центральной улице не стану, — фыркнула Антония.

Солнце заслонила тень магического дирижабля. Казалось, будто огромный аппарат вот-вот коснётся антенн от уловителей молний на черепичных крышах, хотя, конечно, он летел намного выше трёхэтажных каменных домов.

— Ты же у нас воздушник, почему не пошёл в навигацию? Мог бы управлять дирижаблями или маголётами, — поинтересовалась Антония, небрежно объезжая выбоину на дороге. Из-под колёс разлетелись брызги грязи, вслед полетели возмущённые крики прохожих, позади прогудел клаксон.

— Я не слишком силён в магии, на дальних дистанциях перегорел бы, а на коротких скучно, — неохотно ответил Густав, снова дёрнул рукав и добавил с блеском в глазах. — А правда, что убили уже пятеро детей, и от них остались только тени на стене?

— Через минуту узнаешь сам. Я бы не стала верить всему, что пишут в утренней прессе.

Газеты ошиблись. Жертв оказалось всего три. Антония отметила силуэты на стене, толпу репортёров и зевак, ужасную вонь и ощущение, будто в этом месте прошёл огненный смерч.

Густав согнулся в приступе рвоты. Антония подошла к стоящим в центре выжженного пространства магам, спросила, что они уже выяснили, чуть дрогнувшими пальцами поправила шляпку.

— Мы нашли следы магии иллюзий, обломки самодельного усиливающего артефакта. Здесь поработал маг огня, причём маги такого уровня в городе официально не регистрировались. Всё указывает на ловушку или прямое убийство. Личности жертв установлены по остаточным следам ауры, это два юноши и девушка, все ученики старшей школы, по семнадцать лет…

Взгляд Антонии невольно упал на силуэты на закопчённой стене. Она передёрнула плечами и отвернулась. На самом деле, про улики и обстоятельства дела она узнает вечером из отчёта, а сейчас её задача — прощупать толпу.

Антония мысленно потянулась к нитям своего дара. Её взгляд стал глубже, пронзительнее, словно она смотрела прямо в душу.

Начальник отряда городских стражей подошёл ближе. Он уже не в первый раз пересекался с Антонией на местах преступлений и знал, что последует за её появлением.

Антония внимательно прощупывала эмоции зевак. Любопытство, сочувствие, азарт, злорадство, равнодушие, страх, горе.

— Возле голубого склада, юноша в синем плаще с капюшоном, он злорадствует и явно связан с поджогом, — определила она того, кто выделялся из общей массы. — За моей спиной кто-то обрадовался находке и собирается её незаметно унести. И уведите родственников пострадавших, им здесь не место.

Начальник отряда непечатно выругался и принялся раздавать указания.

В толпе кто-то завыл, кто-то зарыдал, кто-то кого-то толкнул. Репортёры выкрикивали вопросы, зазывалы приглашали на выступление цирка, кто-то винил власти, кто-то кричал о новом серийном убийце. Парень в синем плаще, сообразив, что идут в его сторону, бросился прочь.

Антония поморщилась. Такое количество сильных эмоций разом тяжело вынести. Она подошла к Густаву, ухватила его за рукав и увела к автомобилю, куда вонь пожарища не долетала.

— Вот вы где, — запыхавшийся страж вывел к ним юношу в синем плаще с капюшоном. — За второго начальник извиняется, там один из наших нашёл безделушку и посчитал ценной, — страж недовольно сплюнул.

Бледный как мел Густав молча топтался возле автомобиля, приходя в себя. Антония посмотрела на беглеца из-под вуалетки. Парень поёжился, страж отступил в сторону.

— Ты их убивал?

— Н-нет, — замотал головой парень.

— А знаешь, кто это сделал?

— Нет!

— У погибших были враги?

— Да с ними никто не водился! За что их любить? От одной вечно разит прокисшим молоком и машинным маслом, второй чуть что лезет в драку, третий себе на уме. Так спасибо надо сказать тому, кто их прихлопнул, больше не будут мучиться.

— Их не прихлопнули. Их сожгли. Заживо. Я бывала в огне, поверь, это очень мучительно, — Антония пригвоздила парня взглядом. Повернулась к стражу. — Запишите его данные и отпускайте.

— Ты ему поверила? — спросил Густав, когда страж увёл беглеца.

— Я точно знаю, что он соврал на один вопрос и слукавил в другом, — ответила Антония, снимая охранные артефакты с автомобиля. — Да, он не убивал, но знает или подозревает убийцу, и что-то не договорил про круг знакомых жертв. А если бы я спросила, зачем он убежал с места преступления, ему пришлось бы соврать. Потому что это другой парень, у них разный эмоциональный рисунок, — Антония завела двигатель и кивнула Густаву на свободное сиденье.

— А почему ты не стала на него давить, ну, ты же умеешь? Он бы сразу всё рассказал.

— Чтобы сломать парню психику, а себе заработать головную боль на пару недель и тюремный срок? Ты вообще магическое право изучал? Он несовершеннолетний, не является преступником или хотя бы подозреваемым.

Густав достал из кармана переговорник на длинной цепочке, к чему-то прислушался.

— Шеф распределил задания, нам достались родственники погибших.

Вскоре Антония остановила автомобиль на тихой улочке. Низкие заборчики прятали небольшие ухоженные сады, в глубине которых стояли дома из белого камня. Уловителей молний почти нигде не было, только громоотводы и охранные амулеты.

— Я бы хотел здесь жить, — вздохнул Густав, поправляя рукав.

— А я нет. Слишком многолюдно, я бы задыхалась от чужих эмоций.

Антония позвонила в дверь, и после короткой птичьей трели им открыла женщина с покрасневшими глазами, в аккуратном синем платье с высоким воротом и длинными узкими рукавами, с парой домашних артефактов на поясе.

— Что вам нужно?

Через несколько минут все, кто живёт в доме, собрались в гостиной. Женщина, которая их встретила, старушка и благообразный мужчина с суровым взглядом.

Антония обратилась к мужчине.

— Вы знаете, что случилось с вашим сыном? У вас есть мысли или подозрения, кто может быть виновен?

Как только слова были произнесены, Антония обвела всех пристальным взглядом, развернулась на каблуках и вышла во двор.

— Почему… Как ты… — пытался сформулировать вопрос Густав.

— Ответы мне не нужны, их эмоций достаточно, они гораздо правдивее слов. Про сына знают, следствию помочь не могут. Там вообще всё сложно, похоже, отец воспитывает всех домашних кулаками. И у него есть огненный дар. Слабенький, но с хорошим усиливающим артефактом он смог бы вызвать огненный смерч.

— Что?! Но он мне показался таким милым.

— Я же говорила, что не люблю такие дома.

Следующий адрес привёл их на улицу ремесленников. Густаву пришлось долго стучать в двери и ставни, прежде чем дверь открыла заплаканная женщина в коричневом платье и пожелтевшем переднике с пятнами. Она проводила их на тесную кухню, пропитанную запахом зреющего сыра и машинной смазки.

У стены исправно тикали высокие механические часы с кривоватой гравировкой «А.И.» над циферблатом, в углу на табурете дышал паром котёл-скороварка на магических кристаллах. Хозяйка привычным жестом смахнула в угол стола пару шестерёнок, поставила блюдо с нарезкой сыров разного сорта и плошку мёда.

Оказалось, это мать девочки, они жили вдвоём, готовили домашний сыр из молока, который им каждый день привозила из пригорода тётка.

— После смерти мужа остался рецепт особой сыворотки, несколько фамильных артефактов. Благодаря им сыр зреет гораздо быстрее, вот, попробуйте. Мы с Аннушкой этим на жизнь и зарабатываем. Я экономлю, ей на приданое откладываю. Думала, хорошего мальчика найдём. Зарабатывали… Приданое… Ох, не могу поверить!

Женщина расплакалась. К удивлению Густава, Антония подошла к скрючившейся на стуле женщине, обняла её, что-то прошептала.

— Х-хорошо, — закивала она, тяжело поднялась, ушла вглубь дома. — Пропало! Деньги, расписки, чеки, всё пропало!

Антония по переговорнику отчиталась шефу, попросила прислать магов-ищеек и попрощалась с женщиной.

— Как думаешь, насколько часто нужна настройка всех приборов и артефактов, что там стояли? — задумчиво спросила Антония, переключая скорости.

— Думаешь, маг-артефактор, который к ним ходил, узнал про приданое и выкрал? Или влюбил в себя девочку, уговорил её принести, а как увидел, что она пришла с одноклассниками, решил не оставлять свидетелей…

Густав продолжал выдвигать теории, а Антония молчала. Не давало покоя ощущение, что они что-то пропустили.

Трель личного переговорника Антония услышала в тот же миг, что и жалобную руладу желудка Густава. Он покраснел, дёрнул рукав. Антония повернула шестерёнку на серёжке и услышала искажённый голос шефа:

— Тони, приезжай в департамент, у нас служебное нарушение. Нужно твоё мнение.

Антония кивнула, словно шеф мог её видеть, и резко вывернула руль.

— Мы в департамент, сходишь в столовую, пока я буду занята. И захвати мне что-нибудь, как закончу, сразу поедем по последнему адресу, — пояснила Антония для Густава.

Она не глядя протянула напарнику несколько монет. Когда машина остановилась на служебной парковке, Густав сразу ушёл в пристройку, из которой пахло котлетами и выпечкой.

Антония обошла здание из пожелтевшего камня и поднялась по центральной лестнице. Привычно пригнулась, когда вместе с ней в дверь влетела стайка механических птиц с записками в клювах.

В допросной комнате сидели трое. Женщина из магов-универсалов, начальник городских стражей и шеф департамента расследований. За стеной, прозрачной только с одной стороны, было видно безликое помещение. Там на единственном стуле сидел подозреваемый, мужчина в форме городского стража.

Антония взяла с аппарата рожок внутренней связи.

— Вы что-либо присвоили или собирались присвоить на месте преступления? — её голос, усиленный артефактом, звенел в комнате с подозреваемым.

— Ничего не брал и не собирался, — угрюмо ответил мужчина.

— Вы как-то замешаны в этом деле? Видели что-то подозрительное?

— О преступлении впервые услышал утром на планёрке и ничего кроме этого не знаю. Подозрительного не помню. Только разозлился, когда циркачи объявились, ржавчина их побери. У людей горе, а они со своими листовками. Ещё и обезьяна механическая вокруг меня вилась.

Антония повернулась к коллегам, сидящим в комнате. Потёрла виски, поморщилась.

— Он сказал правду. Шеф, если возможно, поручите кому-нибудь из ищеек отследить предмет, может, ещё удастся выяснить, кто его подкинул. Что это хоть было?

— Обломок артефакта, подкопчённого огнём.

На полпути к дому последней жертвы Антония заметила афишу. Машина на полной скорости повернула налево, едва не зацепив боком витой чугунный столб. Густав выругался, вцепился в ручку двери и молчал до самой остановки — он прикусил язык.

Дорогу к главной площади из-за Дня перелома зимы объявили пешеходной зоной, и чем ближе Антония с Густавом подходили к центру города, тем сильнее чувствовался дух праздника.

Над входными дверьми артефакты играли праздничные мелодии, механические птицы рассыпали с неба мишуру на головы прохожих, слышался смех. Люди улыбались, мимо прошла компания старшеклассников в синих плащах с капюшонами и масками животных на лицах. Прямо над головами Антонии и Густава прошествовал артист на огромных ходулях.

Там, где осенью бушевала под оранжевыми навесами и лотками ярмарка урожая, теперь стояли голубые шатры циркачей.

По тонкой леске, натянутой между куполом одного из шатров и крышей ближайшего дома, на одноколёсном велосипеде разъезжала механическая обезьяна.

— Густав, посмотри, что написано на шестерёнке у неё на плече? Той, что отличается от других по цвету. Я отсюда не вижу, — спросила Антония, щурясь на магическую куклу.

— Я тоже не вижу. Но сейчас узнаем, — хитро улыбнулся Густав, сделал глубокий вдох, резко выдохнул.

Внезапный порыв ветра нарушил баланс. Обезьяна накренилась, велосипед соскочил с лески и разбился о камни площади на отдельные детали. Магическая кукла в последний момент уцепилась за леску и, перебирая лапами, по воздуху направилась к шатру.

— Вы пришли посмотреть представление? — голос с южным акцентом отвлёк Антонию от обезьяны.

Перед ней стоял мужчина с длинными чёрными волосами, которые блестели, словно натёртые воском или маслом. Смоляные густые брови вразлёт и чёрные глаза подтверждали его южные корни. На белом одеянии, похожем на халат, были вышиты огненные звёзды. Казалось, будто они и вправду полыхают.

Антонии сразу захотелось вылить на мужчину пару кувшинов воды или оказаться как можно дальше, но она лишь отступила на пару шагов.

— Вы приехали с труппой артистов? Как давно в городе? Утром приходили на место преступления? Это ваш шатёр? Вы показываете фокусы с огнём? Когда-либо сжигали людей? Обезьяна ваша? — привычно протараторила Антония, прислушиваясь к эмоциям и не ожидая ответа.

Магическая кукла соскочила с лески к мужчине на плечо, ловко спустилась на мостовую и на четырёх лапах поковыляла в сторону. Задняя лапа была покорёжена, не доставало пары пальцев, зато в качестве браслета на ней болтались разбитые мужские часы. Гравировку «А.И.» на единственной отполированной до блеска шестерне теперь разглядеть не составило труда.

— Сколько вопросов! — артист рассмеялся и скрестил руки на груди. — Да, я приехал на праздник. И да, мы с парой коллег, когда утром раздавали листовки возле вокзала, из любопытства пошли следом за толпой. Ребят жалко. Шатёр не мой, труппы, но я в нём выступаю. Фокусы, как вы выразились, я показываю с помощью артефактов и иллюзий. Ни одно живое существо ни разу не жёг и магией огня не владею. Кукла действительно моя.

— Откуда у неё на плече золотистая шестерёнка?

— Вероятно, подобрала где-то на площади. Она неравнодушна к новым деталям. Смотрите сами, — театральным жестом указал мужчина.

Антония обернулась. Обезьяна копалась в обломках велосипеда и, как только находила что-то достаточно интересное, цепляла на себя. Хвост со следами копоти обвила велосипедная цепь, второе плечо украсила звезда с колеса.

— Кстати, не подскажете, откуда на площади взялся ветер? Здесь везде погодные артефакты на время праздника.

— Наверное, дети балуются, — буркнула Антония. Её внимание привлекла пара школьников в праздничных птичьих масках. Старшеклассница со светлыми волосами стояла к ним спиной, парень что-то ей рассказывал, жестикулируя, и украдкой поглядывал на Густава. От них обоих веяло настороженностью.

К автомобилю Антония вернулась задумчивая. Она кусала губы, барабанила пальцами по рулю и не трогалась с места.

— Это же он, да? — не выдержал молчания Густав и дёрнул себя за рукав. — Ну точно, он!

— Если ты объяснишь, какие у этого артиста были причины сжигать дотла троих подростков, и предъявишь улики, я вызову группу задержания, — хмуро ответила Антония и посмотрела на него своим профессиональным взглядом. — Он не соврал ни словом.

— Так он сам и не сжигал, артефактом воспользовался, — буркнул Густав, замолк, передёрнул плечами и отвернулся.

— Вот и я не знаю.

Антония медленно вырулила на узкую улочку. Им сегодня нужно ещё опросить родных третьей жертвы, написать отчёты о проделанной работе, а вечером предстоит патрулировать город, охраняя покой празднующих. На осенней ярмарке она поймала шесть воришек.

Блеск, словно от ручного зеркальца, в одном из тупиков между домами Антония отметила краем сознания, по нервам ударило чувство опасности.

Она бросила руль, схватила Густава за шиворот и заставила пригнуться, сама буквально легла на сиденье. Волосы на затылке зашевелились от знакомого ощущения, кожу опалило жаром.

Там, где секунду назад были их головы, пролетел огненный шар. С шипением задел подголовник сиденья водителя, зацепил дверцу со стороны Густава, упал на мостовую и взорвался.

Антония не выдержала и закричала, когда их накрыла повторная волна жара. Густав выволок её из машины, усадил в стороне на тротуаре, вызвал подмогу. Антония так и сидела, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону, пока на неё не ухнула ледяная вода. Антония резко выпрямилась, холодные капли поползли за шиворот. Рядом топтался Густав, и от него фонило таким коктейлем эмоций, что Антония предпочла бы их не чувствовать. Особенно жалось к ней.

А прямо перед Антонией стоял хмурый шеф.

— Очнулась? Выпей, — он протянул ей полупустую флягу.

Руки дрожали, Антония клацнула зубами по металлическому горлышку. Внутри была обычная вода.

— Шеф, никого! — крикнули из тупика. — Артефакт с пустым маг-кристаллом, весь запас энергии ушёл в единственный залп.

Машина пострадала не сильно, но Антония расстроилась так, словно потеряла любимую кошку. Обивка сидений местами потемнела и сморщилась, на приборной панели потрескался лак, со стороны пассажира дверцу покорёжило, и она едва закрывалась.

— Я поеду сзади, — заявил Густав, когда Антония отказалась взять служебную машину и сообщила шефу, что продолжит работу.

Он опустил спинку пассажирского сиденья, перелез через него и с опаской огляделся, прикидывая, за что тут можно ухватиться, дверцы-то с ручкой сзади не предусмотрено.

Но Антония вела на удивление тихо и осторожно. Густав косился на подрагивающие тонкие пальцы на руле, несколько раз порывался что-то сказать, но так и не осмелился нарушить повисшую тишину.

К дому третьего убитого они подъезжали в сумерках. Это оказался особняк в богатом районе, ворота кованого забора открылись сами по себе, стоило дважды нажать автомобильный клаксон.

Прислуга впустила их в дом. Выяснилось, что хозяев поместья в городе нет. Мать погибшего мальчика, знатная леди, почти круглый год проводит в столице, блистает на светских приёмах. Отец — государственный ревизор по особым поручениям, в постоянных командировках и разъездах, а ребёнок на попечении учителей и прислуги.

Дальше, заливая слезами передники, служанки рассказывали, какой молодой лорд был замечательный. Как старательно занимался, как его хвалили преподаватели магии иллюзий, и как одиноко ему было.

— Здоровье не позволяло ему заниматься фехтованием, и другие лорды не приняли к себе. Тогда юный лорд решил ходить в обычную школу, а потом приказал обустроить мастерскую. Они втроём там что-то мастерили. Мы люди простые, в высокой магии ничего не понимаем, но радовались за него от души. А теперь.., — служанки утёрли слёзы.

— Можно осмотреть мастерскую? — попросила Антония.

В просторном помещении по центру стоял огромный стол, заваленный деталями с гравировкой «А.И.». На краю вперемешку лежали чертежи и цирковые листовки. В шкафу полки занимали инструменты, напитанные магией кристаллы и непонятые движущиеся конструкции, из которых валил пар.

— Антония, посмотри! — окликнул Густав.

За ширмой он обнаружил выжженный участок, словно в этот угол несколько раз попали огненные шары. На стене явственно отпечатался силуэт парня в плаще, снизу серела горстка пепла.

— Как думаешь, кто это? Ржавые шестерёнки, ещё утром было только три жертвы! Что скажешь? — тихо спросил Густав у Антонии.

— Что я и близко туда не подойду! И мы явно что-то упустили из виду, — Антония развернулась и выскочила из помещения.

Густав ещё несколько минут бродил по мастерской, дёргая рукав, и то и дело возвращался к ширме. Пробормотав что-то про нарушение служебных инструкций, взял со стола металлическую линейку, потыкал в пепел, и с победным криком помчался искать Антонию.

— …имитировать ауру? Только частично? Поняла, спасибо, — Густав услышал окончание разговора.

Антония повернула шестерёнку на серёжке, обернулась к нему.

— Мы возвращаемся на главную площадь, — скомандовала Антония.

— Я нашёл улики! — одновременно с ней произнёс Густав, и протянул обломок лапы механической куклы с парой пальцев. Он был уверен, что знает, к какой обезьяне эта запчасть идеально подойдёт.

— Отлично, так даже проще, — кивнула Антония. — Сообщи шефу, и пусть присылает группу задержания.

Проезд к площади по-прежнему был закрыт. В предвкушении праздника собирались люди, большинство из них ничего не знали о погибших подростках.

К шатру огненного иллюзиониста Антония и Густав подходили в компании стражей. Обезьяны нигде не было видно, леску украшали огненные лилии, на которые Антония смотрела с опаской.

Начальник отряда дал знак окружить шатёр, и внутрь Антония с Густавом зашли вдвоём. Иллюзионист готовился к представлению, проверял, правильно ли начерчены знаки на импровизированной сцене.

— Именем закона, вы арестованы по подозрению в убийстве! — прокричал Густав от входа, размахивая форменным значком.

Антония закатила глаза, настолько театрально у него это вышло, но останавливать не стала. А в следующую секунду на Густава сверху прыгнула механическая обезьяна, вцепилась в волосы, заверещала.

— Снежик, нет, нельзя, брось! — крикнул иллюзионист.

Антония почувствовала идущее от него желание сбежать и уверенность, что получится. Тайный ход? Магический трюк? Этого отряд задержания мог не предусмотреть, и Антония бросилась к сцене.

— Я никого не жёг и не убивал, и вы знаете, что я говорю правду! — это последнее, что услышала Антония, прежде чем её окружила стена огня.

Пламя поднялось выше человеческого роста, оно трещало и гудело, подступало со всех сторон. Антония упала на дощатый пол, сжалась. Шляпка укатилась в сторону, но Антония этого даже не заметила.

— …ония! Это иллюзия, слышишь? — Антония с трудом расслышала сквозь шум и поняла, что кричит. Её трясло.

Огонь не пытался подобраться ближе, не обжигал, доски под ним не обуглились. Антония зажмурилась, силясь убедить себя, что это обман.

— Антония, всё хорошо, огня нет, это фокус! Мы уже ищем, как отключить, — взволнованный голос Густава, приглушённый треском пламени, в этот раз раздался ближе.

Через минуту кто-то со знакомым эмоциональным рисунком постарался поставить её на ноги. Антония открыла глаза, убедилась, что пламя исчезло, и только после этого забрала свою шляпку у Густава. Сочувствующе посмотрела на царапины у него на лице.

— Спасибо. Где маг?

— Попытался уйти через чёрный ход, наши поймали его через три палатки и увезли в департамент на допрос. Обезьяну я сдул ветром и перестарался, её магический кристалл разбился, теперь она просто марионетка.

Антония надела шляпку, огляделась.

— Густав, сколько здесь человек?

— Пять. Мы с тобой и три стража, ищут новые улики, — осторожно, словно разговаривает с раненым или с ребёнком, ответил Густав.

— Я чувствую эмоции восьми. Позови ещё стражей, только тихо, — шепнула Антония.

Подмога прибыла быстро. Пошептавшись, они окружили тайник.

— Эй, мы знаем, что вы здесь! Выходите! — крикнула Антония, но ответа не получила. — Как хотите. Густав, можешь выдуть пару досок из-под сцены?

От напряжения Густав покачнулся. Щепки брызнули в разные стороны, осыпав стражей, Антонию и троих подростков.

— Так, ребята, больше вам ничего не угрожает. Выходите по одному. Вас осмотрит лекарь, дадите показания, и по домам, — скомандовал один из стражей.

— Они тут вообще-то добровольно, — фыркнула Антония.

— Да! А если мы не хотим по домам? — воинственно вздёрнула подбородок девушка. Со светлых волос слетел капюшон плаща, и в них запутались щепки.

— План тот же. К лекарю, в участок на допрос, а дальше решит комиссия по несовершеннолетним, — ответила Антония, из-под полы шляпки разглядывая школьников.

— Это ты виноват! Зачем утром пошёл смотреть на пепелище? — набросилась девушка на одного из парней.

— А чего вы вдвоём по площади шатались? — огрызнулся он.

Через полчаса подростки сидели в отдельных допросных комнатах. Лекари объявили их здоровыми, вручили по банке мази от синяков и ожогов и дали добро на беседу со следователями.

Первой Антония посетила допросную с девушкой. Светловолосая старшеклассница, размазывая слёзы по щекам, рассказала, как ей невыносимо жилось. Экономия на всём, никаких красивых платьев, хотя Аннушка знала, что деньги в сейфе у матери есть. После школы — сразу домой, а дома бесконечная возня с сыром. Этот запах пропитал дом насквозь, въелся в одежду, и из-за этого над ней издевались в школе.

Сначала Аннушка хотела дождаться окончания школы и уже тогда уехать в другой город, где никто её не знает. Но потом одноклассники предложили сбежать раньше. Новый год и новая жизнь! Они так заманчиво всё расписали, что Аннушка, которая лучше всех в классе была по магическим технологиям, согласилась сделать по инструкции из книги пару артефактов.

После беседы со специалистами из комиссии по несовершеннолетним Аннушка в своём побеге раскаивалась. Приданое она забрала сама, чтобы жить первое время, и потратить пока не успела. В качестве наказания ей назначили общественно полезные работы. Аннушка со слезами бросилась к матери на шею, молила о прощении. А женщина, поседевшая раньше срока, была рада видеть дочь живой и заведомо ей всё простила.

Антония поставила подпись под протоколом допроса школьницы и вместе с шефом перешла в следующий кабинет, где ждал своей участи школьник Катон, снабдивший Аннушку полезной книгой и деталями.

Парень с круглым лицом, маленькими глазками, которые косили в разные стороны, и толстыми дрожащими пальцами спорить и отпираться не стал. Рассказал, как к нему подошёл одноклассник, предложил дружбу, если он поможет посадить за решётку его отца. Желательно навсегда.

Катон очень хотел убедиться, что родители его хоть немного ценят. Мечтал, что, узнав о его смерти, они вдвоём приедут в город, а когда он живой явится домой, станут его обнимать и скажут, как волновались и как его любят.

Они придумали план, Катон сделал с помощью магии иллюзий слепки аур «жертв» и привязал их к отпечаткам на стене. По костям легко определить, кому они принадлежат, по капле крови можно выяснить, жив ли её носитель. А вот такой слепок лишней информации никому не даст.

По решению комиссии Катона перевели на домашнее обучение, посадили под домашний арест, а после родители устроили его учиться в закрытый пансионат в пригороде столицы.

Антонию вызвали на допрос третьего «мертвеца». Старшеклассник Викторий смотрел волком, ненавидел весь мир, и особенно отца, который единственным методом воспитания считал кулаки.

— Вот сказал бы я стражам, что меня дома бьют, и что дальше? Кто-то пришёл бы к нам домой и ловил его за руку каждый раз, когда он замахивается? Не-ет. Отца поставили бы на учёт, заставили посещать беседы с лекарями. А он бы нас с матерью после этого избил до полусмерти, опять наврав соседям, что мы уехали к родственникам, — зло выплёвывал слова Викторий. — Мать уйти от него отказалась, а я не мог её так бросить, понимаете! Отец пообещал отправить меня в военное училище сразу после школы, и она осталась бы одна!

Викторию по наследству с кровью отца досталась огненная магия. Он собрал вокруг себя команду, за полгода напитал магией несколько артефактов, чтобы хватило имитировать огненный смерч, и он же нашёл способ без документов уехать из города.

— Мы с циркачом договорились, что он в своём шатре вывозит нас из города, а я заряжаю огнём несколько безделушек для шоу. Только эта леди следователь всё испортила, пришла к циркачу, вместо того, чтобы посадить отца, у которого и магия есть, и улики я оставил! Его любимые часы, и обрывок одежды, и волосы с расчёски! Ну я и не выдержал, последний огненный амулет истратил на неё.

Викторий не мог видеть Антонию сквозь магическое стекло допросной, а она кивала головой на все его слова. Парень не рассчитал силу артефактов, решил, что чем сильнее полыхнёт, тем лучше, и сам же спалил все «улики», ведущие к отцу. Последнюю зацепку, отцовские часы, забрала обезьяна.

Циркача выпустили через несколько часов. Утром на месте преступления это он радовался находке — нашёл обезьяний хвост, который оторвало накануне. Ему выписали штраф за пособничество и укрывательство несовершеннолетних.

По решению комиссии Виктория отправили на три года в закрытую школу для сложных подростков. Стражи отвезли его домой собрать вещи, а Антония вместе с ними зашла в дом.

Мать Виктория при виде сына разрыдалась и со словами: «Зачем ты вернулся», — осела на пол. Отец сжал кулаки. Пока стражи следили за Викторием, Антония встала перед его отцом, поймала взгляд мужчины. Они просто молча стояли друг перед другом. Минуту, другую. Мужчина побледнел, пошатнулся. Антония так же молча резко развернулась и вышла прочь.

На улице Густав еле успел подхватить Антонию, которая внезапно стала оседать на землю.

— Отвези меня домой, Густав, — тихо попросила она.

— Я ничего не знаю и ничего не видел, — заявил Густав, садясь за руль. — Только хочу спросить…

— Он больше ни на кого не поднимет руки, — ответила Антония и застонала, едва автомобиль тронулся.

— Шеф, — связалась она с начальством по амулету. — Я сегодня не смогу выйти на дежурство, приболела.

— Ты зря поехала провожать этого парня. Тони, мы бы с его семейкой сами разобрались. Я скажу ребятам, что тебя продуло, когда с мокрой головой на автомобиле разъезжала. И чтобы три дня в департаменте тебя не видели. Отбой.

Город праздновал, вдалеке слышались выстрелы салюта. Антония спрятала голову под подушку и с каждым взрывом стонала и обещала себе, что больше никогда не станет заниматься ментальным перевоспитанием.

Саша Лаврова.

Чурчхела

Охранник попросил открыть багажник машины, тут же извинившись за свою просьбу: «Просто так положено…» Заглянул внутрь, снова подошел к водительской двери и сказал Олегу через опущенное стекло: «Вы проезжайте вперед, перед ближайшим корпусом направо. Объедете его по периметру — там будет парковка со стороны черного входа. Остальные уже там». Олег кивнул и тронулся с места:

— Георгий, я тебя прошу, перестань все время смотреть в телефон, — сказал он сыну и понял, что вместо трогательной речи, которую заготовил, уже начал читать нотации. — Мы приехали в дом престарелых поздравить с праздником одиноких бабушек и дедушек, у многих из них никого нет, было бы здорово, если бы мы сегодня смогли сделать что-то хорошее для них.

Георгий кивнул и ответил, глядя ему в глаза:

— Да, пап, я понял.

У входа стояло с десяток машин. Люди ходили туда-сюда, носили огромные сумки, из которых торчали и банты, и хвостики подарочных лент, и бока разноцветных пакетов с елками и шарами. Подмораживало, снега почти не было. Издалека Олега и Георгия заметила Ольга, которая уже успела переодеться в костюм Снегурочки.

— Олег, добрый день! Как хорошо, что вы приехали! Мы вас очень ждали, вас и… — она перевела взгляд на мальчика.

— И Георгия, — ответил за него Олег.

— Да, и Георгия. Приятно познакомиться! Люди часто обещают приехать, а в последний момент меняют планы. Всякое бывает, это нормально! — начала Ольга, переводя взгляд с Олега на Георгия и обратно. — Спасибо вам, что согласились подменить Андрея. Он ваш коллега, верно?

— Да, он приболел и вчера вечером попросил меня приехать вместо него. А мы немного не рассчитали время на дорогу и опоздали. Для меня это все немного неожиданно, и я…

— Ничего, ничего, все будет хорошо! — Ольга не дала ему договорить. — Вы первый раз ведь в доме престарелых, ведь так? Давайте я расскажу вам немного о том, что мы будем делать и что тут будет происходить. Смотрите, это хороший домик, мы с вами не очень далеко от Москвы, тут много персонала, а это не часто бывает… — она на пару секунд замолчала, очевидно вспоминая что-то не самое приятное, но быстро опомнилась: — Обычно сюда приезжают другие ребята, сегодня я сама тут впервые, но вообще волонтер я уже давно, так что буду вашим проводником. Новый год — это очень хорошая история для первой волонтерской поездки. Тем более у нас тут особенная миссия: в этом году у подопечных этого дома престарелых собрали пожелания и купили каждому то, что он просил. Много интересного: один дедушка захотел книги, напечатанные шрифтом Брайля, другой — баян. Надеюсь, даже сыграет нам! — Ольга подмигнула и улыбнулась, почувствовав, что настал отличный момент, чтобы перейти к главному.

— Олег, у меня к вам еще одна просьба. Дело в том, что мой коллега, который должен был нарядиться Дедом Морозом, не приехал. Поэтому было бы идеально, если бы вы выручили… Вы не думайте только, что это дурацкий, никому не нужный карнавал. Для «ба» и «де» — мы их так зовем — это действительно важная часть праздника. Сможете?.. — и она аккуратно взяла его за руку.

— Я… Я не думаю, что у меня это получится, я бы не…

— Ну пожалуйста!..

— Я… Ну хорошо, — Олег перевел взгляд с Ольги на Георгия, который неожиданно для отца сказал:

— Пап, да из тебя выйдет неплохой Дед Мороз. По крайней мере в моем детстве тебе точно неплохо удавалась эта роль. Давайте уже пойдем внутрь?

***

В холле царил хаос. Люди бегали туда-сюда: кто с сумками, кто с пакетами, кто с коробками. Сотрудники дома престарелых — несколько человек в униформе — тоже суетились: одни показывали, что и куда ставить, другие переставляли выставленные ряды коробок и пакетов, чтобы освободить проходы. Снегурочки совещались, волонтеры-новички топтались на месте, высматривая, к кому бы примкнуть, чтобы было не так страшно оставаться с глазу на глаз с чьим-то одиночеством. К Ольге подошла высокая женщина с коротко подстриженными каштановыми кудрями. Спросила ее о чем-то, кивнула, скользнула взглядом по собственным наручным часам, перевела взгляд на Ольгу, снова коротко кивнула. Олег, который в подсобке уже успел нарядиться в синтетическую красную шубу Деда Мороза, подошел к концу разговора. «Наверное, это директор дома престарелых», — подумал он. Эта женщина напомнила ему строгую старшую по подъезду в их доме. Олег нахмурил брови, на лбу залегли две глубокие складки морщин: последний раз она его отчитывала за то, что его пес слишком громко, по ее мнению, лает на прохожих. Олег не стал уточнять, что такая реакция у пса только на нее и есть.

Ему было неловко, он думал, что всегда все делает не вовремя. Даже вот переодеваться пошел как раз в тот момент, когда приходила большая начальница и все о чем-то договаривались.

— Ну, что сказала директор? — спросил он Ольгу, глядя при этом на женщину, которая изящно обходила коробки и пакеты, ни разу не взглянув под ноги.

— Какой еще директор? — не поняла Ольга.

— Ну с вами говорила сейчас женщина такая высокая, — кивнул Олег в ее сторону.

— Ах, вот вы о ком! — засмеялась Ольга. — Ее зовут Светлана, но она не директор, а нянечка в первом мужском отделении. Но для своих подшефных дедушек она все равно что директор. И директор, и царь, и бог, — Ольга улыбнулась. — Собственно, она приходила, чтобы попросить нас поздравить ее подопечных. Вы не против?

Олег не возражал.

— Мужчины в домах престарелых чаще более скрытные и молчаливые по сравнению с женщинами. Светлана надеется, что вместе с вами и Георгием нам полегче будет их разговорить. С нами будет еще несколько человек, — Ольга помахала группе людей и жестом позвала их к ним. Они стояли недалеко друг от друга, но перекричать шум никто не пытался, поэтому на расстоянии больше пары метров проще было объясняться жестами. Ольга повернулась к Олегу, посмотрела на него и спросила:

— Готовы? Не боитесь?

Олег хотел было ответить, что он не просто боится — он в панике. В шубе жарко, синтетическая борода щекочет подбородок, шапка велика и съезжает на глаза. А главное, с тех пор, как два года назад умер его отец, он, кажется, совсем не общался с пожилыми мужчинами. Он не готов, он вообще не готов! Но сказать все это вслух он не решился и просто кивнул в ответ. Сердце билось в груди, как пойманная руками птица. Он посмотрел на сына. Георгий поспешно спрятал телефон в карман.

***

Вся группа собралась в большой гостиной. Вдоль одной из стен стояла некогда шикарная чешская стенка с нишей для телевизора. На полках — книги, какие-то небольшие комнатные растения. Напротив — старый трехместный коричневый диван, обитый дерматином, и такое же кресло. Огромное окно во всю длину стены было завешено светло-зелеными шторами с бабочками. «Очень заметно, что мужское отделение оформляла женщина», — отметил для себя Олег.

— Так, ну что у вас тут? — Светлана обвела взглядом всех присутствующих и, не дожидаясь ответа, продолжила. — Вы должны понимать, что тут у нас люди специфические. Вниманием не избалованы, родственников почти ни у кого нет. В этом году какие-то умники пожелания решили собирать, опросили, кто что хочет. Желания у них ого-го: одному давай джинсы, другому — чайник, третьему купи микроволновку. Ничего себе, да? Мне бы кто купил, — с обидой в голосе сказала Светлана. — Короче, вы с ними не церемоньтесь особо: они познакомятся с вами, да и забудут вас через десять минут — все почти в маразме тут у нас.

— Но мы все это и купили, Светлан.

— В каком это смысле? — она посмотрела на Ольгу поверх своих очков.

— В прямом. В этом году мои друзья собрали достаточно денег и купили подарки по тому списку, что у вас спрашивали.

— И книги для слепых привезли? — с недоверием спросила Светлана.

— Да.

— Это Акимову из четырнадцатой палаты. А чай грузинский?

— И чай.

— Это для Резо. У нас один тут грузин, Резо Гигинеишвили. Но он не просил ничего, я вас умоляю! Он у нас как малый ребенок с игрушкой — ходит со старой жестяной банкой от чая, никому не дает к ней притронуться. Тольку руку протянешь к ней — сразу орать. Мы его спрашивали, честно спрашивали, говорили: «Резо, что тебе купить?» Ну чтобы в списки ваши записать. А он знаете что? Отворачивается и уходит. Хорошо, если не пошлет или не плюнет вслед. Вот я и написала сама: чай, грузинский. Та банка жестяная, которую он с собой носит, она от чая как раз.

— Ну и прекрасно! Может, его чай порадует? Мы ему привезли этого чая десять сортов в разных коробках, чайник керамический заварочный и конфет разных…

— Какие конфеты, с ума сошли?! Он диабетик, ему конфеты нельзя. Только специальные если на фруктозе или на сорбите.

— Значит, будут ему на сорбите. Видите, Светлана, вы говорите, что он безучастен ко всему, а может быть, ему важно, чтобы на него внимание обратили…

— Это мы-то не обращаем?! — Светлана посчитала упреком сказанное в свой адрес и разозлилась. — Вы тут раз в год приедете, наряженные, танцы с бубном устраиваете, а потом ищи вас и свищи. А мы тут каждый день: накорми, умой, переодень, целый день по кругу, а у самих дома… У нас у самих тоже жизнь есть, понятно? Давайте уже поскорее с вашими подарками, мне еще и кормить их всех, половина ложку уже не держит.

Ольга хотела ответить, но Светлана вновь взглянула на часы, перевела взгляд на Ольгу, продолжила:

— Мне пора им лекарства давать, думала успею до начала действа, а заговорилась с вами. Пошли! И я с вами пойду — начнем как раз с четырнадцатой палаты, где и Акимов, и Гигинеишвили. Берите чай свой и что там еще у вас.

«Благодетели, мать их. Да, Лен?» — сказала Светлана тихо в сторону своей коллеге, второй нянечке. Елена присоединилась к ним только что и еще никому не была представлена.

Олег не знал, слышала ли их Ольга и другие люди из группы волонтеров, но он точно слышал. Как Георгий, который еле заметно приподнял одну бровь, посмотрел на отца и тихо сказал ему с сарказмом: «Как приятно делать добрые дела, да, пап?..»

Они дошли до четырнадцатой палаты. Олег вздохнул и сделал шаг в распахнутую перед ним дверь. Выглядел он при этом так, будто пола там нет, и он, зная об этом, смиренно шагает в пропасть.

***

— Так, мальчики мои, встаем, встаем, у нас гости! — бодро начала командовать Светлана. — Вот из Москвы вас приехали с Новым годом поздравлять, подарков вам привезли. Резо, а Резо, тебе чай привезли, представляешь? Да не простой, а золотой! Шучу, не золотой, конечно… Грузинский! Самый настоящий грузинский чай!

В комнате было четыре кровати, они стояли вдоль стен изножьями друг к другу, а между железными каркасами, в стык, помещалось по тумбочке. Видимо, для личных вещей каждого из обитателей. В торце комнаты стояли стол и четыре — по количеству проживающих в комнате — стула. У входа — небольшой двустворчатый шкаф для верхней одежды.

Георгий вдруг как-то притих и выглядел не то озадаченным, не то испуганным.

— Пап, я что-то не пойму — это такая больница?.. Или что? Почему здесь несколько человек в комнате? Почему комнаты называют палатами?.. — шепотом спросил он отца.

В шубе Деда Мороза было нестерпимо жарко, нижняя половина лица под синтетической бородой покрылась мелкими капельками пота, поэтому, перед тем как прошептать на ухо сыну ответ, Олег стянул ее под подбородок.

— Да нет, это такой вот их дом. Так вышло, что им негде жить, некому за ними ухаживать, поэтому они тут. Так выглядит дом престарелых.

Георгий кивнул. Олег вернул белоснежную бороду на положенное место. Светлана на половину вопросов успевала отвечать за своих подопечных, чем уже потихоньку начинала раздражать Ольгу, которой не удавалось ни с кем из жителей этой палаты нормально поговорить. Начались новогодние песни, Олег с удивлением отметил, что Георгий осмелел и уже подпевает вместе с остальными около кровати одного из дедушек. Постепенно комнату заполонили опустошенные подарочные пакеты, куски оберточной бумаги, ленты.

— Резо, ты гляди, — сказал своему соседу полный лысый дедушка в клетчатой байковой кофте и дешевых синтетических тренировочных штанах с вытянутыми коленками, — они вправду привезли джинсы!

— Куда это ты у меня, Михалыч, собрался, а? — вместо Резо ему ответила Светлана, параллельно оправляя подушку у него за спиной, чтобы ему было удобнее сидеть.

— Гулять буду, сестричка!

— Ну гулять всегда хорошо, гулять я всегда за. Держи вот таблетки твои, так, давай, вот водички стакан, запивай, ну вот, мой хороший, молодец.

Джинсы Михалыча начали соскальзывать с высокой кровати на пол, но Светлана подхватила их и вернула ему в руки. Он заулыбался ей в знак благодарности. Ему не хотелось, чтобы новые джинсы падали на пол.

— Ну спасибо, ну Снегурочка! Я же теперь могу и зимой и летом гулять! Раньше тоже мог, только мерз зимой, — Михалыч встал и приложил широкие штаны к талии. — И по размеру как раз!

— Еще бы не как раз, я же тебя сама измеряла три месяца назад, чтобы твой размер написать в список пожеланий, — Светлана остановилась напротив него, уперев руки в бока, и в эту минуту стала невероятно похожа на Фрекен Бок из советского мультфильма. — А ты все мне говорил: «Не приедут, не приедут, не может быть!» А они, видишь, приехали.

Светлана перешла от Михалыча к Резо. Напротив уже распаковали еще с двумя дедушками мультиварку и целую сумку книг, напечатанных шрифтом Брайля. «Это же целое состояние! Целое состояние!» — изумлялся слепой дедушка. Он водил пальцами по первой странице и медленно читал: «Ночной Дозор. История первая. Своя судьба».

Олег втянулся и тоже начал подпевать. Михалыч пребывал в эйфории и уже готов был пуститься в пляс. Светлана подозвала Резо, чтобы дать ему таблетки, и строго запретила есть сладкое: «Даже если подарят, то не забываем, мой хороший, что у нас диабет! Нам только на сорбите или на фруктозе можно, помним, да?» Ольга тем временем распаковала чайник, коробки с чаем, расставила все это богатство на тумбочке и спрашивала у Резо, как читаются грузинские слова с этикеток. Он отвечал не очень охотно, а потом и вовсе отвернулся. За все время, что они пробыли в комнате, он проронил с десяток слов, а самым длинным предложением было: «Я уже очень устал».

Светлана скомандовала всем отправляться на выход. Группа во главе со Светланой успела сделать буквально несколько шагов в сторону от четырнадцатой палаты к тринадцатой, но тут их настиг крик. Все рванули обратно. Резо расшвыривал новые пачки с чаем. Светлана подскочила к нему:

— Что, что такое? Болит что? Плохо стало?..

— Банка. От чая. Моя жестяная банка! Пропала! Где она?!

Светлана сделала шаг назад, сняла очки, зажмурилась, большим и указательным пальцем растерла переносицу. «Благодетели, мать их», — повторила то, что произнесла совсем недавно тихо, но теперь уже так, чтобы ее хорошо было слышно в коридоре.

***

Через несколько минут к Резо пришел врач, попытался дать ему таблетку, но он отталкивал от себя всех с такой силой, будто он мужчина в самом расцвете сил, а не старичок. В итоге Светлана кое-как уговорила его отдышаться, успокоиться. Он сказал коротко и безапелляционно: «Я пойду искать. Я буду ходить. Ходить и искать по всему дому, ясно вам?»

Светлана заверила его, что сейчас подключит всех к поискам, предлагала поискать в комнате вместе, но он не стал ее слушать.

— Куда?.. Не обедал ведь еще! Ну куда один, а! Ну а вдруг плохо станет… — причитала она, не поспевая за его внезапно быстрым шагом.

Ольга, Олег, Георгий и все остальные посетители четырнадцатой палаты стояли в коридоре и размышляли, что делать.

— Такой поездки у меня еще не было, откровенно говоря… Все сегодня кувырком… А я очень надеялась, что получится особенный праздник, — призналась Ольга грустно. — Но давайте решим вместе, что нам делать дальше. У нас тут больше пятидесяти человек, нам надо остальных тоже поздравить. Но, возможно, нужно помочь как-то Светлане и Резо… Как думаете?

Все отвечали так, будто бы они были эхом Ольги: «Да, надо поздравить…» или «Да, нужно помочь…»

— Я хотела вас спросить… — было видно, что она колеблется. — Банку же не кто-то из вас взял?..

— Ольга, ну это уже перебор! — внезапно для всех заговорил Олег. — Может быть, нас стоит обыскать? Допросить с пристрастием? Кому из нас могла понадобиться старая банка от чая, а?

— Да, Олег, простите, вы правы, правы! — извиняющимся тоном ответила она, замахав руками, будто бы отгоняла от себя эти мысли. — Мне просто жаль этого дедушку, жаль, что праздник у него испорчен. Надо поискать в комнате. Может быть, посмотрим все вместе? А потом уже пойдем поздравлять остальных? Как считаете?

Все согласно закивали.

В комнате было душно. Олег снял свой праздничный костюм, аккуратно сложил его на свободный стул. Было ощущение, что в комнате в течение нескольких часов бесились несколько детей: подушки и одеяла разбросаны, на кроватях лежат раскрытые коробки конфет и пастилы, на полу блестят глянцевые банты и закручиваются спиралями сорванные ленты упаковочной бумаги. «Последний раз я такое видел, когда Гоша на свое семилетие пригласил весь класс», — вспомнил Олег.

Ольга расспрашивала Михалыча, как выглядит та самая банка. Олег хотел было спросить слепого дедушку о чем-нибудь, но понял, что с описанием он не поможет. Ему хотелось все равно о чем-нибудь с ним поговорить, но он чувствовал себя неловко и мучительно придумывал нейтральный вопрос, чтобы с него начать разговор. В дверях появилась вторая нянечка, Елена, с тарелками на старой металлической тележке с надписью сбоку красной краской, без трафарета: «1-ое муж отдел 1 этаж». Было время обеда.

Олег удивился, что уже так много времени. Машинально провел руками по карманам джинсов и понял, что забыл телефон в машине.

— Георгий, я телефон в машине забыл, — Олег похлопал себя по карманам, как будто решил удостовериться, что телефона все же нет. — Можешь, пожалуйста, маме своей написать, что мы будем только поздно вечером дома? Я обещал, что привезу тебя после обеда, но кажется, мы тут надолго.

— Мама не обрадуется. Она хотела вечером в театр со мной пойти.

— Я знаю, знаю, — Олег на секунду закатил глаза, предвкушая вечернее выяснение отношений.

— …Но я в театр не сильно хочу, так что все нормально. Я позвоню ей, скажу, чтобы не злилась. Дай ключи от машины, я схожу за твоим телефоном.

— О, давай! Спасибо, дружище! — ответил Олег, протягивая сыну брелок с ключами.

Георгий ушел к машине. Через несколько минут в дверях появилась заплаканная Светлана. Она прошла через комнату, осела на один из стульев и, закрыв лицо руками, тихо сказала:

— И тут его нет… Резо от меня куда-то сбежал. Я его потеряла.

Светлана заплакала.

***

Георгий сел на водительское место, завел машину, чтобы согреться. Жестяную банку он вытащил и поставил на колени — в суете никто не заметил, как он стянул ее с тумбочки и быстро сунул в рюкзак. Банка была небольшая, прямоугольная, сверху надпись в три строки: «Грузинский чай. Высший сорт. Любительский с цветком». И два цветка нарисованы — справа и слева. Он все спрашивал себя, зачем вообще ему понадобилось ее стащить, но не мог ответить. Понимал, что скоро его хватятся и начнут искать. Не вернуть банку невозможно — ему было жалко Резо. Может быть, подбросить ее куда-то?.. «Приплыли, приехали…» — сказал он сам себе тихо. В непростых ситуациях так говорил дед. Деда не хватало — умер два года назад, с тех пор Георгий больше не был в Тбилиси. Ни отец, ни мать не предлагали туда поехать, возможно, думали, что он не захочет, но напрямую никогда не спрашивали. Сам почему-то тоже не говорил об этом.

Георгий поднес банку к правому уху и легонько потряс. Внутри что-то перекатывалось, ударялось о стенки, приземлялось на дно. Он посидел еще немного, потом попытался открыть ее. Она не поддалась. Он нажал посильнее. Жестяная крышка щелкнула, открылась и беспомощно повисла, закрепленная лишь у одной стенки. Внутри обнаружились россыпь неровных желтых полупрозрачных камней и какой-то небольшой рулончик, туго стянутый резинкой. Он вытащил несколько камней, покатал их в ладонях. Они быстро нагрелись в руках. Туго смотанным рулончиком оказались два десятка небольших по размеру фотографий. В детстве Георгия, когда еще иногда печатали фотографии с пленок, привычными размерами были десять на пятнадцать или хотя бы девять на тринадцать сантиметров. Эти были сильно меньше. Вероятно, в таком виде они пролежали долго: некоторые прилипли друг к другу, но все-таки аккуратно отделить одну фотографию от другой было возможно. До конца они не разгибались — так и оставались скрученными в полумесяцы. Фотографии черно-белые, напечатанные на плотной бумаге, заурядные. Вот молодая женщина с черными кудрявыми волосами в белом овале, с обратной стороны подпись: «1978 год». Дальше она же с маленьким мальчиком на руках. Сзади подпись: «1980 год. 1 годик». Какие-то три человека за столом. Вот на прогулке большая семья. Люди были приятные, но какие-то… одинаковые. Георгий просматривал фотографии одну за другой. Вдруг он увидел деревянный дом на пригорке, около которого стоял мужчина и держал на руках мальчика. Черт бы с ними, но эта улица так похожа на улицу в Тбилиси, где жил дед. Разве так может быть? Георгий стал перекладывать фотографии, просматривать одну за другой, нашел еще пару снимков на той же улице. Дом деда был сильно ниже по ней же, но вид с балкона дедова дома тоже был фантастическим — далеко-далеко видно, весь город. «Не может быть, не может быть, не может быть», — говорил он, и ему казалось, что про себя, но в какой-то момент, вероятно, уже и вслух. Он сложил все обратно в банку, закрыл ее, заглушил машину и выскочил на улицу. Ему срочно нужно было найти этого деда Резо, во всем сознаться, выяснить, что за улица на фотографиях. Почему-то было важно, как будто эта связь с незнакомым человеком только что перекинула какой-то мостик в прошлое, в те далекие времена, когда дед уже был, а Георгия еще не было.

Дед Резо, впрочем, нашел его сам. Георгий успел сделать буквально два шага, когда его внезапно с силой впечатали в закрытую дверь отцовой машины. Он увидел лицо Резо рядом со своим. «Он меня сейчас убьет», — пронеслось у Георгия в голове, и он выпалил:

— Улица Кипиани? Это улица Кипиани?

Занесенный кулак застыл в паре сантиметров от головы Георгия.

— Что ты сказал?! — проревел Резо.

— Это улица Кипиани? Улица в Тбилиси так называется, я там жил.

— Улица Кипиани в районе Мтацминде, — как-то механически не то ответил, не то сам себе сказал дед. Резо отстранился, облокотился на соседнюю машину, начал сползать по ней вниз. «Плохи дела!» — подумал Георгий. Он открыл заднюю дверь, взял Резо под руку, подвел к машине и посадил внутрь. Резо поддался удивительно легко. Сам Георгий поколебался немного, но любопытство перевесило страх. Он обошел машину и тоже сел назад, но с другой стороны. В машине еще было тепло.

Резо мельком посмотрел на фотографии, взял в руку пару бусин из янтаря, потом сложил все обратно, аккуратно закрыл банку. Поднес к лицу ладони и разрыдался. Георгий молчал. Так прошло несколько минут. Наконец, Георгий расстегнул молнию рюкзака — ему казалось, что это очень громкий звук, — достал пачку бумажных платков, высморкался. Протянул упаковку Резо:

— Надо?

Дед платок не взял, но, прокашлявшись, спросил:

— Откуда ты знаешь это место?

— Да говорю же, я жил там. На улице Кипиани. У меня родители разводились в то время. «Тяжелый бракоразводный процесс» — так обычно взрослые говорят, закатывая глаза, — Георгий похоже изобразил, как закатывал глаза Олег. — В общем, они отвезли меня к деду на летние каникулы, но так вышло, что я остался у него на два года, пока он… Пока он… Он умер, в общем, — Георгий помолчал. — Два года назад я снова приехал в Москву. Я не хотел брать эту банку, я не знаю, почему взял, я просто увидел… У меня у деда конфеты в такой хранились, он для меня там прятал их все время, у нас с ним тайничок был, а я ничего из дома его не успел забрать, не подумал… А больше я там не был… И никогда не буду, наверное. Я никогда ничего не крал, честно. И не хотел. Просто увидел эту банку, и мне так захотелось внутрь заглянуть. Я потом уже понял, что это та банка, которую вы никому трогать не даете.

Резо посмотрел на него вопросительно.

— Нам Светлана рассказала…

— Ох уж мне эта Светлана, — выдохнул Резо.

— Я… Простите меня, пожалуйста, Резо. Ничего не потерял, сложил как было, — Георгий протянул банку из-под чая владельцу.

— Я не открывал ее уже больше десяти лет. После смерти Тамары так и не открывал.

— Кто такая Тамара? — уточнил Георгий.

— Жена моя. Она умерла давно. Вот тринадцать лет как умерла.

Они помолчали.

— А тебя как зовут? — спросил Резо.

— Георгий.

— Гиорги по-нашему.

Георгий отвернулся к рюкзаку, который поставил справа от себя, и начал судорожно искать бумажные платки, чтобы высморкаться. Ему не хотелось, чтобы Резо видел, как он заплачет. Гиорги. Так его называл только дед, больше никто.

Проморгавшись и высморкавшись Георгий ответил:

— Меня так дедушка называл. Дедушка Амиран.

— Я думал, я тебя убью, парень. Я никому не разрешаю эту банку трогать… Бог у меня братьев и сестер забрал, жену забрал, сына забрал — все умерли, — Резо замолчал. Он положил ладони чуть выше колен, пару раз провел ими вверх-вниз по ногам. Георгий вспомнил, что так же делал дед, когда собирался что-то длинное рассказывать или начинать делать что-то, что ему не нравилось.

— А что с вашим сыном случилось?

— Заболел чем-то, какая-то скоротечная инфекция. Он в детстве болел — нам с Тамарой долго Бог детей не посылал, а когда послал — ох, как я счастлив был!.. Даниэл его звали. Я его на руках держу на той фотографии, что ты нашел. Это тоже давно было. Я не знаю до сих пор, что случилось с ним. Забрали по скорой из дома, температура высокая, а утром позвонили: все, говорят… Не знаю, не знаю, до сих пор не знаю, что случилось. И говорить не могу про это, не хочу, потому что я думаю, что это я виноват. За что-то же меня так Бог наказал? — он снова заплакал.

— Ну, ну, — Георгий поколебался, но все-таки потянул руку и легонько дотронулся до его плеча. — Жалко, что так вышло… Но вы же не виноваты… А когда это было?

— Давно, в 2004 году.

— А я в 2005-м родился. И правда давно. Давнее меня. А почему вы здесь живете теперь?

— А куда мне еще? Не осталось никого. Видал название на входе? — Резо кивнул в сторону ворот. — Дом для престарелых и инвалидов. Вот, это про меня. Тамара Даниэла ненамного пережила — на пару лет всего. Незадолго до смерти сына на янтарных бусах нитка лопнула — это от них ты камни в банке видел. Тамара сказала: «Быть беде». Ненавижу их, бусы эти, но и выкинуть не могу. Как будто в них есть немного воспоминаний о том, что было до всего горя, — Резо протер глаза костяшками больших пальцев. — Потом Даниэл умер, потом Тамары не стало. Я продал квартиру и поехал в Тбилиси, но я не смог там жить. Вернулся в Москву. Но и тут не смог жить. Потом заболел, думал, Бог меня приберет, а он не прибрал. Так я мучился, мучился, деньги кончились, родственники дальние меня в больницу определили, в отделение милосердия, и вроде навещали, а потом перестали. Я долго промыкался там. И вот в итоге оказался в доме престарелых, — Резо помолчал немного. — Мы тут все одинокие, как собаки. Я говорить постепенно почти перестал, иногда за день два-три слова. Привязались ко мне с этой банкой, а в той банке вся моя жизнь — и не выбросить, не открыть. Все норовят нос свой длинный сунуть, вот вроде тебя, — Резо едва заметно улыбнулся.

— Я не хотел, простите… О, а вы чурчхелу любите? Все грузины любят.

— Скажешь тоже. Где ж я тут тебе возьму ее. Да и такой, как раньше, не найти: укусишь ее, а она мягкая будто масло, а внутри орех…

Видно было, что Резо стал сейчас говорить о таких вещах, о каких давно уже не разрешал себе даже думать.

— У меня дед Амиран делал, а такой, как он умел, я тоже не могу найти. Но я нашел похожую штуку. Ну как похожую. Не очень, конечно, да и без орехов. В общем, смоква. Попробуйте! — Георгий протянул Резо поломанную на кусочки смокву на пергаментной бумаге.

— Да у меня диабет сахарный, мне нельзя…

— А она не сладкая. Ну, вернее, туда сахар отдельно не добавляют. Мне мама тоже сладкого просто не разрешает много.

— Ты как будто из рекламного ролика, малой, — засмеялся Резо. — Ладно, давай сюда смокву свою! Он взял кусочек, попробовал и, потянувшись за вторым, сказал:

— Не чурчхела, конечно, но вкусно.

— А как мы выбираться отсюда будем? Там же уже переполох, наверное…

— Совершенно точно. Уже хватились и тебя и меня. Ну ничего, Гиорги, сейчас что-нибудь придумаем. И еще вот что… — Резо немного помолчал, как будто подбирал нужные слова. — Спасибо тебе, что открыл банку. Я впервые за все годы снова посмотрел эти фотографии. И янтарь потрогал — они теплые, камешки эти. Как будто Тамарино тепло хранят.

Георгий не стал говорить, что довольно долго держал камни в руках. Они немного помолчали.

— Вот твой отец — это тот высокий, в костюме Деда Мороза? Нормальный он? Можно его в сообщники брать? — подмигнул Резо Георгию. — Может, скажем всем, что ты мне помог найти банку? А он пусть подтвердит.

— Отец хороший. Можно попробовать… Давайте сначала вы выходите, а я через пять минут следом зайду в дом, принесу банку, скажу, что на улице нашел. Надо смокву доесть, и пойдем. Будете?..

— Идет! — ответил Резо, потянувшись за очередным кусочком смоквы. — А ты если приедешь еще, то привези мне, пожалуйста, чурчхелу, но настоящую. Найдешь?..

Внезапно дверь машины резко открылась, около нее застыл Олег, который пошел искать сына. Он быстро переводил взгляд с Резо на Георгия и обратно:

— Какого черта тут творится?!

— Папа, я тебе сейчас все-все объясню, но ты сначала скажи, пока мы не отвлеклись: ты знаешь, где в Москве продают настоящую грузинскую чурчхелу?..

Людмила Кучер.

Брошка

Григорий Найдёнов, следователь местного ГУВД, младший лейтенант юстиции спешил по вызову к дому давней знакомой. В юности он был в неё влюблён и когда-то они вместе жили, правда, на разных этажах, но в одном доме — в детском доме. И теперь они живут вместе — в одном районе.

Ольга позвонила в отделение полиции три часа назад, заявила о пропаже семилетнего сына. Григорий только заступил на дежурство. И сразу принял дело об исчезновении ребёнка.

Что было известно на минуту обращения? Мама и отчим мальчика собирались в театр на премьеру балета «Щелкунчик». Ребёнка предупредили об этом накануне. Его попросили не задерживаться после школы, а сразу же идти домой. По всем расчётам, вернуться он должен был к пяти часам вечера. Сейчас почти одиннадцать, а мальчик так и не нашёлся. По заверениям классного руководителя и одноклассников Денис вышел за территорию школы и направился в сторону дома. Что-то необычное в его поведении замечено ими не было.

— Гриша, — Ольга обняла вошедшего следователя, и всхлипывая уткнулась носом ему в грудь.

— Олька, мне нужны подробности, слышишь? Давай присядем и ты спокойно всё расскажешь, — мягко отстранился Григорий.

— Мой мальчик, сыночек… что могло случится, не понимаю. А вдруг его похитили?

— Ты кого-то подозреваешь? Вам угрожали? Может быть, вы кому-то должны, или вам?

— Нет, ничего такого. Всё было как обычно. Мы с Вадиком собирались на балет. Распухшими от слёз глазами Ольга посмотрела в сторону рядом стоявшего мужчины.

— Билеты в царскую ложу нам подарили компаньоны мужа ещё месяц назад. Я платье красивое купила, причёску в салоне сделала… Ольга зарыдала в голос. Вадим подошёл к ней сзади и бережно укутал плечи жены шерстяным палантином. Едва касаясь, провёл ладонями по светлым волосам.

— Вадим Аникеев, — решительным жестом протянул он руку для приветствия Григорию. — Ольга много хорошего мне про вас рассказывала, жаль, что знакомимся при таких обстоятельствах.

— А я, вот, про вас ничего не знаю, что тоже жаль. Мы с Олей последний раз виделись, когда она с первым мужем разводилась, — следователь вяло пожал протянутую Вадимом ладонь и отошёл в сторону.

— Оль, ничего в доме не пропало? Ты смотрела? Денискины вещи на месте? — осматриваясь по сторонам, спросил Григорий.

— Всё на своих местах, кажется…

— Ну как же? Брошь пропала, — вклинился в разговор Вадим. — Мы когда собирались, Оля не смогла найти свою брошку. Она хотела её приколоть на платье. Перетряхнули шкатулку с украшениями, но пропажу так и не нашли.

Ольга протяжно всхлипнула.

— Оль, что за брошь? Неужели та самая, единственную вещь, которая досталась тебе от призрачных родственников? — Григорий прищурил правый глаз.

— Именно, та самая, с которой меня подбросили к дверям детского приюта.

— Помню-помню, девочка с брошкой — так звали мы тебя всем интернатом. На лице Григория вместе с улыбкой прорисовались глубокие лучики в уголках глаз. — Кажется, там все камни натуральные были, бриллианты и изумруды. Она же дорогая, — Григорий закусил угол нижней губы.

— Она дорога мне как память. Это ведь мой талисман и единственная зацепка узнать что-то о своих родителях.

Хлопнула входная дверь. От сквозняка задребезжали стёкла на окнах. Ольга бросилась в прихожую, палантин с её плеч соскользнул на пол. Через минуту она вернулась в сопровождении высокого светловолосого мужчины, подняла палантин и снова укуталась в него, туго стянув края под грудью.

— Гриш, это Артём — отец Дениски. Он сегодня должен был забрать сына к себе на выходные. Мы договаривались. Приехал, а забирать некого, — жалостно заплакала Ольга.

— А это простите кто? — выдвинулся вперёд Артём, почти полностью закрыв своим торсом бывшую жену.

— Старший лейтенант Найденов, занимаюсь поисками вашего сына, — скороговоркой пробурчал Григорий.

— Вы шутите? Этот чернокожий чувак — следователь? Непонятно к кому с вопросом обратился Артём. Демонстративно приподнял полы пальто и плюхнулся на диван. — Ну ладно, проехали… Давай следак, выдвигай версии, где сейчас мой сын.

Григорий, не глядя на оппонента, размашистым шагом подошёл к окну, резко отдёрнул лёгкую занавеску и пристально вглядываясь в пустоту произнёс:

— Сейчас он наверняка сидит у бабушки и пьёт чай с баранками. Оль, а что за женщина встречает Дениса после школы?

Глухой звук выпавшего из рук Ольги телефона эхом разнёсся по комнате.

— О чём ты? Я не понимаю. Нет у нас никаких ни бабушек, ни дедушек. Мою историю ты знаешь — считай, сирота. Родители Артёма живут в Америке, его папа дипломат. В Москве уже года три не были. Они и раньше-то внуком не интересовались, а теперь и подавно, когда мы разошлись.

— Вадим, а ваша мама, как она относится к пасынку? Обратился Григорий к нынешнему супругу Ольги.

— Моя мама живёт в Новосибирске и Дениску она ни разу в жизни не видела. Вадим глубоко вздохнул. — Кому кофе сварить? — резко сменил он тему и, не дождавшись ответа, вышел из комнаты.

— Ха-ха! — прищурив глаза и плотно сжав губы, захлопал в ладоши Артём. На правом запястье блеснули золотом швейцарские часы известного бренда. — Товарищ чернокожий следователь, вы нам поясните, что за версия с бабушкой?

— Уважаемый потерпевший, не чернокожий, а метис, в вашем возрасте пора бы уже разбираться в таких вещах. Григорий похлопал по карманам брюк. Из правого достал видавшую виды, потёртую с боков зажигалку. Неспешно покрутил её между пальцев и засунул обратно в карман.

— Странно, а вот один из одноклассников вашего сына утверждает, что несколько раз видел, как у ворот школы Дениса встречала бабушка. Он так и представил её своему другу.

— Если бы у меня была возможность меньше работать и больше заниматься ребёнком. Отводить, а потом забирать его из школы, то такого бы не случилось. Ольга закрыла лицо руками. Скрючилась и ещё сильнее вжалась в спинку дивана. В этот момент она стала похожа на высохшую старушку, которая долго и тяжело болеет.

— Оля, я найду твоего сына, обещаю, чего бы мне этого ни стоило. Григорий присел на корточки возле страдающей матери. Нежно обхватил её лицо ладонями и поцеловал в лоб. Потом быстро выпрямился и вышел в коридор. Уходя, выкрикнул:

— Не оставляйте квартиру без присмотра, пока не найдётся Денис — пусть дома всегда кто-то будет. В любой момент может зазвонить домашний телефон.

Конец декабря в этом году выдался слякотным, бесснежным. И без того серый город казался ещё темнее и мрачнее, чем он был на самом деле. Через две недели уже Новый год, а настоящего снега ещё ни разу не было. Такого, чтобы выпал, засыпал всю округу, да и полежал пару дней под крепким морозцем.

На следующее утро, во время уточняющей беседы следователя Найденова с одним из одноклассников, выяснилось, как однажды мальчик видел Дениса с бабушкой. Они зашли в один из домов, расположенных недалеко от школы. Там на первом этаже продуктовый магазин «Магнолия». Ребята частенько туда за всякими вкусностями забегали.

Следователю Григорию Найденову не составило труда через районное МФЦ собрать фотографии всех жителей указанного подъезда и показать их мальчишке. Ребёнок опознал «бабушку» Дениса. Эту женщину узнал и сам Григорий.

Звуковой сигнал резко ударил в уши. Следователь Найденов с помощником звонили в дверь Совергиной Надежды Павловны. Дверь открыла сама хозяйка.

— Здравствуйте, тёть Надь.

Женщина прищурилась, чуть отклонилась назад, на секунду задумалась и радостно воскликнула.

— Гриша, ты, что ли?! Как меня нашёл?

— Поговорить надо тёть Надь, разрешите войти?

— Так что же вы стоите, входите скорей. Женщина открыла дверь пошире, приглашая посетителей, и скрылась в темноте прихожей.

— Проходите сразу же на кухню, можете не разуваться. У меня там всё равно темно — лампочка перегорела, — крикнула женщина из глубины квартиры. Через мгновение послышался щелчок включённого чайника.

— Тёть Надь, а Дениска-то где? Григорий стоял в проёме кухни и немигающим взглядом сверлил хозяйку.

— Ой, Гришенька, а откуда ты знаешь про Дениса? Женщина тяжело опустилась на стоящий рядом стул, её руки, как плети повисли вдоль туловища. — Хороший мальчик у Оленьки получился: красивый, умный, добрый… мой внучок. Жалостливый только очень, сострадательный. Всегда у меня спрашивал, не болит ли сердце? Не тяжёлая ли сумка? Мы с ним на этом-то и подружились. Он помог мне пакет с продуктами до дома донести, а я его чаем с печеньем угостила, сама пекла. Знаешь, сколько времени его у ворот школы караулила? Никак не могла найти повода заговорить.

— Тёть Надь, я спрашиваю где Денис? Он у вас?

— Гриш, а ты властный такой стал, крепкий. Помню раньше, когда я в вашем детском доме нянечкой работала, худющий был. Голосок тоненький. Ребята тебя не любили, дразнили всегда за твой цвет кожи — «дитя Олимпиады». Ты ещё тогда за Олюшкой моей увивался. Было видно, что нравится она тебе. Я вас всегда подкармливала, самый жирный кусочек старалась отложить, пока никто не видел. В начале девяностых, как помнишь, в стране было плохо с продуктами. Не то что сейчас.

— Олина брошка у вас откуда? — холодным тоном спросил Григорий, указав пальцем на блузу женщины.

— Это вовсе не её брошь, а моя. Я ей на комбинезончик приколола, когда на пороге приюта оставила, чтобы потом найти смогла свою дочку. Трудно мне было, понимаешь? Растить на что? Сама ещё ребёнок, только-только девятнадцать исполнилось. Её отец мне эту брошь в руки сунул, когда узнал, что беременная. Велел аборт сделать. Не смогла я на такое решиться. Надежда Павловна выдвинула ящик стола, вынула оттуда белоснежный носовой платочек и тихо высморкалась в него.

— После того, как дочку на улице оставила ни есть, ни пить не могла. Ночью кошмары снились. Через полгода устроилась в интернат нянечкой работать. Ну а дальше сам всё знаешь. Всегда старалась быть с Олюшкой рядом, а вот открыться ей так и не решилась. Всю жизнь одна и прожила.

Женщина тяжело вздохнула.

— Надо провести осмотр квартиры, — через плечо шепнул Григорий напарнику. Ты обыщи ванную и коридор, а я комнату.

Гостиная, она же спальня представляла собой маленький музей воспоминаний. Стены комнаты были сплошь увешаны фотографиями Ольги с сыном.

— Так, где же мальчик? — Григорий резко раздвинул портьеры, после наклонился и заглянул под кровать. По очереди начал открывать все двери шкафов. — Надежда Павловна, куда вы спрятали Дениса?

— Его у меня нет, он позавчера заходил, брошку принёс. Сказал, что мне подарок. Посидел немножко. Мы поговорили о школе, об оценках, о ссоре с другом Димкой. Потом домой ушёл.

— Гриша, что случилось? Что с мальчиком? — закричала Надежда Павловна вслед удаляющимся следователям.

Уже на лестничной площадке Григорий обернулся, открыл рот, будто хотел что-то сказать хозяйке квартиры, но по какой-то причине передумал и вскоре исчез среди лестничных пролётов.

За одну ночь высыпал такой долгожданный всеми снег. Он падал крупными, тихими, холодными хлопьями. Снегопад укрыл всё белым сверкающим ковром. Город преобразился, посветлел. В воздухе запахло морозной чистотой и приближающимися праздниками.

Григорий приехал в офис отца пропавшего ребёнка.

— Артём Николаевич, мы проверили вашу версию о похищении Дениса бывшими партнёрами по бизнесу в Черногории. Никто из них в ближайшее время свою страну не покидал. Мои коллеги на месте допросили обоих. Они категорически отрицают, что угрожали вам и вымогали деньги. Ими были предоставлены записи телефонных разговоров с вами. По корпоративным правилам фирмы все звонки по бизнесу записывались автоматически. Я прослушал эти записи, никак угроз там не было. Григорий привычным жестом потёр ладони, затем приглаживающим движением рук провёл по своим густым, кучерявым волосам.

— Артём, похищение несовершеннолетнего считается серьёзным преступлением, за которое предусмотрено уголовное наказание.

— Ну и что же?

— По-вашему, это неинтересно?

— Интересно — для любителей сказок.

— Хорошо, теперь я познакомлю вас с более современным материалом. Вот показания учительницы рисования вашего сына. Следователь протянул Артёму лист А4 весь исписанный красивым убористым почерком. Внизу виднелась круглая синего цвета печать. — Она свидетельствует, как два дня назад, ваш сын, выйдя за ворота школы, садился в серый Мерседес и даже номер запомнила. Удивительное дело — 604, как дата её рождения — шестое апреля.

Артём быстро пробежал написанное на бумаге глазами.

— И что это доказывает?

— Сотрудники вашей компании неоднократно видели возле конторы похожий автомобиль. Я навёл справки, ваша соседка по загородному дому имеет Мерседес серебристого цвета, и… какое совпадение — номер всё тот же.

Отчаяние превратило лицо Артёма в неподвижную маску. Минуты две он молча смотрел в одну точку на стене.

— Послушайте, Григорий, как вас по отчеству? Хозяин кабинета опустился в кожаное кресло и с такой силой впился пальцами в его деревянные ручки, что ногти у него побелели. — Войдите в моё положение. Помогите мне отсудить сына, вы же юрист, отлично знаете все судебные тонкости. А я в долгу не останусь. Щедро заплачу, столько, сколько нужно. А хотите новую, просторную квартиру? Ольга рассказывала, вы живёте в однокомнатной хрущёвке. Я всё исполню. Любое ваше желание.

— Вам не жалко сына, Артём?

— Мой сын должен вырасти настоящим мужчиной. Артём вскочил с кресла и вплотную подошёл к Григорию. Глаза его ярко заблестели. — А чему его научит этот хлюпик, муж моей бывшей жены? Что он может ему дать? Даже английскую школу не в состоянии оплатить. Я должен его воспитывать. И больше никто. Щёки Артёма побагровели от ярости. — Ты хоть знаешь, кто он для меня? Знаешь? Впрочем, откуда тебе знать это, ты же не отец… Да он — вся моя жизнь! И теперь она закончилась. Нет его — нет и меня.

— Суд при разводе предписал ребёнку жить с матерью. Такие правила. Вы нарушаете закон, Артём Николаевич, похищая, пусть даже собственного сына, у его матери. Где сейчас находится Денис?

— У меня в загородном доме, — с вызовом выкрикнул Артём. — И он там ни в чём не нуждается, и домой не просится.

— Я позвоню в отделение, скажу, что вы написали явку с повинной и мы поедем за мальчиком.

— Сейчас?

— Сейчас.

С автомагистрали машины свернули на боковую дорогу. Проехав по ней несколько километров повернули направо и начали подниматься по узкой грунтовой дороге с глубокими рытвинами. От наступающего мороза колея задубела и представляла собой полосу препятствий для машины Григория с низкой посадкой. Смеркалось. Джип Артёма вырвался вперёд и на какое-то время даже скрылся из виду за высокой насыпью, вдоль которой росли мясистые ёлки вперемежку с берёзами. Дорога сделала крутой поворот. Григорий еле успел затормозить. Чуть правее, на съезде, буквально в метре, стояла машина Артёма. Водительская дверь была настежь распахнута.

Раздался дикий, будто звериный вой, пронизывающий до костей, который было слышно даже сквозь шум двигателя. Григорий выскочил из машины. Страшное зрелище открылось перед глазами следователя. Он как подкошенный упал на колени.

— Что здесь случилось? — Григорий бросился к мальчику. Тот неподвижно лежал на спине, раскинув руки и ноги в стороны. Артём склонился над ребёнком, придерживая его голову руками. Остекленевшие глаза мальчика были устремлены в небо. Он был мёртв.

— Я убил его… собственного сына задавил…

— Быстро, надо вызвать скорую, — Григорий трясущимися руками нажимал на экран смартфона.

— Алло… срочно… это следственный комитет… здесь ребёнка сбила машина… адрес?

— Артём, адрес!

— Лесная, 27, — негромкий, протяжный и невыразимо тоскливый вой вырвался изо рта обезумевшего отца.

— За что Господь так карает меня? За что… за что… — Артём изо всех сил ударял кулаком по земле. А потом ещё, и ещё…

— Я уже подъезжал к дому, торопился… этот поворот… эта ёлка, я посадил её, когда Денис родился. Она хилая была, почти засохшая — палка и две ветки, отложенная на выброс. Хвойники летом не сажают, так сказал мне продавец питомника. Но я рассудил по-другому. Артём двумя руками ухватился за ворот куртки и с силой рванул его. Верхние кнопки с одежды полетели в снег, оголив белую, тонкую шею несчастного отца. — Дениска родился раньше времени, с маленьким весом. Врачи думали, что не выживет. Каюсь, у меня тоже такие мысли были. Вот, думаю, посажу ёлку, если приживётся, значит, и мой сыночек окрепнет. Ты видел эту хвойную красавицу? Вон какая за семь лет вымахала! Высокая стала, пушистая… А Дениска ждал меня, как услышал, что машина к дому подъезжает, выскочил навстречу. Я же обещал маму сегодня привезти… не заметил его, темно вокруг, а я на скорости. Скользко, вот и занесло… Вдруг удар. Выбежал из машины, а он тут на снегу лежит… смотри — словно ангел — руки в стороны, а вокруг головы нимб алым цветом растёкся. Артём закрыл лицо трясущимися руками и зарыдал.

Григорий выпрямился, отошёл в сторону. Неспешно закурил и плотнее запахнул на себе пальто. Холодный ветер пронизывал до костей.

Александр Семенов.

Последнее сердцебиение

В полной тишине кабинета зазвучало мелодичное жужжание интеркома, всё настойчивей. Затем в дверь постучали, раз, другой.

— Виталий Петрович, заработались совсем, ужин накрыт, как вы лю..би..те… — домработница Дарья схватилась за сердце и осела на пол, увидев сгорбленную фигуру хозяина, лежащего лицом на столе, — Виталий Петрович, как же это… что же…

Виталий Петрович Молохов, известный политик, умер в самом расцвете своей политической карьеры. Ему только недавно стукнуло 65. На бурное празднование съехались коллеги по партии, бизнес-партнеры, генералы, спортивные функционеры и даже несколько авторитетных предпринимателей. Это сейчас он был членом Совета Федерации, а в девяностых проходил по оперативным сводкам под кличкой Молох в составе одной из самых одиозных организованных преступных группировок. Привлечь его так и не смогли, хотя его фамилия неоднократно мелькала в делах, связанных с вымогательством и убийствами. Тогда он и сколотил свой первый капитал, сначала на торговле углем, затем на недвижимости, потом выкупил за бесценок несколько крупных промышленных предприятий. Первый миллиард долларов он заработал уже к пятидесяти. Женился он поздно, на известной актрисе Елене Тихоновой, которая позже родила ему двух мальчиков и девочку.

Маша Молохова засиделась заполночь в своей лондонской квартире в Белгравии, когда раздался тревожный звонок. Елена разрыдалась прямо в трубку:

— Машенька, доченька, такое случилось… Папа сегодня умер. Вроде хорошо себя чувствовал, ушел в кабинет к себе, и тут такое, — в трубке повисла долгая неловкая пауза, прерываемая всхлипываниями.

— Как? Как это произошло? — Машино лицо побелело, глаза немного расширились, губы сжались в тонкую полоску.

— Врачи сказали — сердечная недостаточность. Ты же знаешь, была операция, видимо, что-то пошло не так. Мне звонили какие-то люди, сказали, есть вопросы для обсуждения. Я не понимаю, что они от меня хотят. Приезжай скорее, ты мне очень нужна. Очень.

Следующим утром Маша уже сидела в кожаном кресле бизнес-класса рейса Лондон-Москва. В голове не укладывалось, что это могло случиться именно сейчас. «Сердечная недостаточность? Глупость какая-то. Ему поставили последний трехкамерный кардиостимулятор. Я же лично смотрела кардиограммы. Это какая-то нелепость», — крутилось в голове всю дорогу.

Со школьной скамьи Маша была любопытна и любила детали. Даже кукол разбирала на части. А их у неё было много, часто дарил отец. Ещё подростком родители отправили её учиться в престижную английскую школу, которую она с отличием закончила. Поступила в University of Cambridge School of Clinical Medicine, одно из лучших медицинских учебных заведений в Англии. У Молохова было особое отношение к ней. Её старших братьев он считал прожигателями жизни, те любили красивые машины, ночные клубы и одноразовых женщин. Когда им было по двадцать, это казалось ему нормальным, в тридцать пять это уже был явно диагноз. Маша была другой, хоть и младше братьев лет на пять. Упрямая, как отец, перестала брать у него деньги, как только встала на ноги, хотя квартиру он всё-таки ей подарил. Одевалась всегда скромно, но стильно, и на свои. Вспыльчивая, резкая, могла запросто наговорить социальных едкостей, если её что-то задевало. Она легко сходилась с людьми, также легко расходилась, если чувствовала какую-то фальшь. Увлекалась экстремальными видами спорта — фридайвингом, ныряла на 50 метров без акваланга, забиралась в горы.

Проучившись в Англии около семи лет, закончила интернатуру, стала успешным кардиологом, специализировалсь на лечении аритмии. Побывала замужем, но через три года они разошлись. Она была слишком независимой и стройной, а он — ровным и предсказуемым. Ей нужна была химия, ощущение полета, загадка. Энергично бралась за любое дело, любознательность и пытливый ум помогли разобраться в искусстве и хорошем вине.

Елена Молохова в который раз пыталась дозвониться до Евгения Рокова, управляющего делами и фэмили-офисом империи мужа. Она никогда не лезла в его дела, ничего не понимала в этих оффшорах и юридических схемах. Роков работал на отца уже больше тридцати лет, контролировал номиналов, на которых часто было оформлено имущество, вел разные юридические вопросы. Иногда выполнял и более чем деликатные поручения. Крепко сбитый, с острым взглядом из-под хмурых бровей, он знал всё и про всех. А тут, как назло, пропал, на все звонки механический голос упорно и безразлично отвечал «абонент не доступен».

— Артур, ты не видел Евгения Дмитриевича? — спросила она Артура Астреева, одного из самых толковых помощников Молохова, который появился в их доме около трех лет назад.

— Нет, Елена Васильевна, уже несколько дней как. Вы же его знаете, он редко рассказывает о своих планах. С похоронами я уже всё организовал. Машину за Марией отправил в аэропорт, будет через пятнадцать минут.

Маша зашла в дом даже раньше. Дверь широко распахнулась, в огромную прихожую ворвался свежий воздух. В синем модном пуховике, который только подчеркивал её стройную фигуру, в розовой шапочке, уггах и джинсах, Маша была как модель из журналов про стиль casual. — Мама! — Маша!! — крепкие объятия, быстрые вопросы длились недолго. Дел было невпроворот. После короткого обеда, Маша первым делом попросила посмотреть на заключение врачей. Разложив кардиограммы регулярных обследований и распечатки программатора — специального оборудования, которое использовалось для управления параметрами кардиостимулятора, внимательно всматривалась в каждую строчку. С каждым просмотренным документом Маша мрачнела всё больше. На лбу появились упрямые складки. «Этого просто не может быть», — повторила она несколько раз. Собрав документы в стопку, позвонила Артуру:

— Подвезешь меня? Это важно. Услышав в ответ: «Конечно», быстро собралась и села к Артуру в машину.

— Куда едем, принцесса? — Артур в свои в свои тридцать пять редко улыбался, но с Машей он чувствовал себя легко и непринужденно.

— На Остоженку. К дяде Грише.

Генерал-майор юстиции Следственного комитета Григорий Федорович Аполлонов, старый друг семьи Молоховых, встретил молодых и неожиданных гостей в субботний полдень чаем с домашним печеньем.

— Машенька, знаю, знаю, слышал, прими мои соболезнованию. Что я могу для тебя сделать?

— Дядя Гриша, вы же знаете, я редко к вам так напрямую в гости. Если бы не обстоятельства. В общем, я посмотрела заключение врачей, кардиограммы. Все говорят, естественная смерть от сердечной недостаточности. Но это не так. Папу убили.

— Не может быть. Ты уверена? Я сам читал заключение. С чего ты взяла?

— Помните, я же кардиолог. Занимаюсь лечением как раз таких пациентов. Кто-то влез в программное обеспечение и намеренно отключил кардиосинхронизацию предсердия, левого и правого желудочков. Я перепроверила несколько раз. Это убийство, — Машина чашка горячего ароматного чая так и осталась настойчиво нетронутой.

— Хм-м. Умышленное убийство, говоришь? — генерал откинулся в глубоком кожаном кресле, на лбу появилась глубокая складка.

— Да, вот, смотрите, — Маша начала шелестеть страницами, показывать лишь ей понятные синусоиды и алгоритмы, подведенные красным маркером.

— Знаешь что, оставь мне эти документы. Мне нужно подумать. Посоветоваться.

— Конечно, конечно, я понимаю. И еще одно. Мы не можем найти Рокова. Вы же его помните?

— Ещё бы я его не помнил. Давно Женя не появлялся?

— Уже несколько дней. Как сквозь землю.

— Ясно. Будь на связи. Я посмотрю, что можно сделать.

Выйдя на улицу, они молча стояли на сухом морозном воздухе. Маша первой прервала тишину.

— До сих пор не могу в это поверить. Кому это только могло понадобиться?

— У Виталия Петровича было много друзей. И людей, которые его не очень любили. Вернее, очень не любили. Это точно убийство?

— Абсолютно. Говоришь, у него были враги? Но кто мог на такое решиться? — Маша впервые за много лет закурила сигарету.

— Хороший вопрос. Я был немного в курсе его дел. У него были суды с его партнером по сибирским активам, с олигархом одним, Барским. В последнее время они очень напряженно разговаривали, потом совсем перестали общаться, только через юристов. Но сейчас же не девяностые. Потом московский завод, приходили месяца три назад люди с кавказским акцентом. Извинились, конечно, как узнали, кому принадлежит. Но кто их знает.

— Да уж, не девяностые. Только люди не меняются. Время — да. А люди — нет.

Новость о смерти Молохова была на всех информационных ресурсах. Постоянно звонили какие-то люди, выражали сочувствие, говорили какие-то банальности. Похороны были назначены через несколько дней. На семейном совете, когда Маша заявила о возможном убийстве отца и заговорила о переносе похорон, семья обсуждала это несколько часов. Братья Молоховы, Петр и Кирилл, одетые в элегантные черные костюмы, в солнечных очках, были против.

— Маш, ну что ты придумываешь. Вечно ты ищешь черную кошку в темной комнате. Ну, какое убийство? Ты же видела заключение. Ты что, самая умная? Нашим врачам не доверяешь? — Кирилл вальяжно потягивал восемнадцатилетний Macallan из хрустального бокала.

— И повторная экспертиза это подтвердила, — Петр крутил на пальце брелок с большой буквой «B». Бентли была его любимой маркой.

— Что, отрываю вас от важных дел? Мальдивы или ночные клубы? — язвительно поинтересовалась Маша.

— Да причем тут это. Что ты несешь? — не выдержал Кирилл, — и с наследством надо решать что-то. Только без Рокова мы ничего не можем сделать. Куда он исчез только…

— Ну хватит уже! Папу еще похоронить не успели, а вы уже собачитесь. Машенька, ну правда, экспертиза же. Что мы еще можем сделать? — Елена Васильевна с черными кругами под глазами, постаревшая сразу на десяток лет, крутила на блюдце кофейную чашку.

— Как знаете, — Маша вспылила и выскочила из комнаты. Вытащила из сумочки телефон и набрала номер.

— Артур, поехали в город. Хочу немного проветриться.

— Хорошо, принцесса. Я всегда за. Пошел запрягать сани.

Артур Андреевич Астреев, высокий брюнет, с отстраненным выражением лица, часто нравился противоположному полу, но долго рядом никто не задерживался. Ему было всё равно. Родившись в небольшом городке, с детства привык к морозам и трудностям. Когда ему было 12, он потерял отца. По жизни ему везло. Приехав в Москву, неожиданно для всех поступил в МГУ на юридический факультет. Баллов на экзаменах ему не хватило до проходного, но случилось чудо — один из поступивших забрал документы по семейным обстоятельствам, освободилось место, и он был зачислен. Учился дисциплинированно и тщательно, звезд с неба не хватал, но преподаватели ценили в нём целеустремленность и трудолюбие. Избегал шумных вечеринок, ни с кем так и не сдружился, всегда держался особняком. Закончив высшее учебное заведение, почти сразу устроился в известную компанию, где постепенно вырос до хорошей должности. Всегда принципиально отстаивал свою позицию, это ему часто помогало и так же часто мешало, как и болезненное чувство справедливости. По счастливой случайности, стал помощником Молохова, отвечая за разные организационные вопросы с его активами. С Машей они сдружились почти сразу, насколько это было возможно между дочерью одного из богатейших людей России и его помощником.

Предновогодняя Москва играла огнями гирлянд. Радостная предпраздничная суета, шуршание пакетов с подарками создавали особую атмосферу в преддверии речи Президента, новых надежд, салата «Оливье» и шампанского до утра. Маша особенно любила это время. Где-то глубоко в подсознании сохранились воспоминания о редких семейных праздниках с Дедом Морозом, мешком подарков под пахнущей лесом елкой. Это было глубоко в прошлом. Они сели в кафе на Красной площади в ГУМе, заказали чай и пирожные. Маша задумалась, глядя на огромную елку и новогодний каток.

— Тебе что-то удалось узнать? — быстро переключилась она.

— В общем, да. Барский в последнем разговоре сказал Виталию Петровичу, чтобы тот не дурил. Был послан, конечно. Причем витиевато.

— Да уж, папа умел заводить друзей, — Маша едва улыбнулась.

— А из-за чего весь сыр-бор?

— Акционерное соглашение. У них была договоренность о взаимном выкупе при наступлении определенных событий. Каждый хотел выкупить долю другого. Договориться не смогли. Пошли в суды, с полгода уже как. А недавно Барский сам позвонил. Ну, и понеслось.

— Ты думаешь, это он?

— Не знаю, всё может быть, мотив у него есть. Но это доказать нужно. А где доказательства? — Артур поставил чашку на блюдце и встал. — Извини, сейчас вернусь, руки только помою.

Не успел он выйти за дверь, как на его место присел человек неопределенного возраста. Жесткий, почти немигающий взгляд, легкая полуухмылка, невыразительное лицо.

— Я не поняла, вы кто? Здесь занято, — от такой наглости Маша просто опешила.

— Кто я, не имеет значения, Мария Витальевна. Что действительно важно — что будет дальше происходить. Это зависит только от вас, — мужчина откинулся на спинку стула. Под пиджаком была видна кобура и рукоятка пистолета.

— Что вам нужно? — пришла она в себя.

— Мне — ничего. А вот вам — да. Вам очень нужно. Перестать воду мутить в аквариуме. Примите это как дружеский совет.

— Видимо, пока дружеский, — подумала Маша.

— Мы очень уважительно относимся к вашей семье. Но последние разговоры про якобы убийство Виталия Петровича — лишнее это. Ненужное.

— Кто это — мы? — на рефлексе выдавила из себя Маша.

— А это тоже не важно. Подумайте над моими словами. Сбережете нервы. Себе и Елене Васильевне. А нервы беречь надо. Говорят, они не восстанавливаются, — без особых усилий, человек встал, как кошка, пружинистой походкой направился к выходу. Шел быстро, но не спеша. Как тень, за секунду растворился в новогодней толпе. Словно его и не было.

Маша сидела в оцепенении. Запоздалый адреналин застучал в висках. Через несколько минут, придя в себя, она слегка откинула голову, закрыв глаза, пытаясь размять затекшую шею. Тут как раз вернулся Астреев. Увидев белое Машино лицо, взял её за руку, спросил:

— Что с тобой? Всё хорошо?

— Да, нормально всё. Привидение увидела, — ответила Маша.

Похороны состоялись на Новодевичьем кладбище через два дня. Вдова не хотела видеть толпу, но слишком разносторонним человеком был Молохов. И слишком много интересов пересекалось с его деятельностью. На кладбище пришло несколько десятков людей, с огромными, пышными венками с бархатными черными лентами. Цвет московской элиты, да и федеральной тоже, пришел почтить память безвременно ушедшего. Речи звучали одна за другой. Маша, вся в черном, стояла в толпе, не могла видеть запавшие глаза и заостренный нос отца, слушать эти странные прощальные речи. Увидев знакомый седой затылок, протиснулась к генералу.

— Дядя Гриша… — едва прошептала она. — Как же так?

— Прости, Машенька. Я ничего не смог сделать. Эксперты ничего не подтвердили. И… — глаза Аполлонова смотрели на носки своих черных ботинок, — и нельзя мне. Со мной был разговор. На таком уровне, что я чуть место свое не потерял. Всё очень серьезно. Слишком, даже для меня. Прости…

— А Роков?

— Он вылетел в Сингапур за день до смерти Виталия Петровича. Телефон он сменил. Ищем. Но оснований для официальных запросов нет. Дело закрыто. Ты, главное, спокойно. Я понимаю всё. Но иногда лучше не мутить воду в аквариуме. Так рыбкам лучше. Пусть дальше плавают, — генерал никак не мог оторвать глаза от своих ботинок, как будто это были самая важная обувь в его жизни. Маша смотрела в пустоту. В груди росло ощущение, что она падает в пропасть, как в плохом, тревожном сне.

В этот момент к плачущей вдове подошел Барский, за плечами стояло трое телохранителей, за периметром мелькало еще человек шесть, пристально осматривающих толпу и бросавших быстрые взгляды вокруг.

— Елена Васильевна, выражаю вам свои соболезнования. Виталий был сильным человеком. Жаль, что так рано ушел, — глаза олигарха были совершенно спокойны. Ни малейшей тени эмоций. — Я понимаю, сейчас неподходящее время. Если не возражаете, я к вам на следующей неделе заеду. Есть некоторые вопросы для обсуждения, — Елена еле кивнула, ей уже было всё равно, поскорее бы это только закончилось.

Следующий день принес немало сюрпризов. Днем появился Евгений Роков. Как ни в чем не бывало, вышел из своего черного мерседеса S600, прошел в дом. Хозяйка до сих пор не вышла из спальни, приняв вечером горсть успокоительного и коньяка. Его встретила Маша.

— Евгений, не может этого быть. Мы уж думали всё, не увидим вас. Где вы были? — сели в гостиной вместе с Артуром. Братья так и не вернулись еще со своей очередной вечеринки.

— Простите, летал по поручению Виталия Петровича в Сингапур. Были некоторые юридические вопросы, готовил оформление новой холдинговой структуры.

— А телефон? Почему не брали трубку?

— Так я никогда не беру свой телефон в такие поездки. Вы же понимаете. Крайне деликатная материя. А связь была только с Виталием Петровичем. Как только узнал новости, сразу постарался вылететь. Но пришлось решать некоторые проблемы.

— Понятно, что теперь?

— Что теперь? Придется решать проблемы дальше. С основными активами. Молохов некоторые вопросы замкнул на себе лично. Что с этим делать, я пока не знаю.

Вечером того же дня, Роков сидел с бокалом коньяка возле камина, уставившись в огонь. Полупустая бутылка Hennessy XO стояла на столе. Артур плеснул немного себе, присел в кресло.

— Что же дальше? — тихо спросил он.

— Да хрен его знает. Полная задница. Молохов готовил завещание и новую структуру, но не успел завершить. Теперь Барский откусит не то, что руку. Голову, — Роков опрокинул в себя половину бокала. — Жалко Молохова. Хороший был мужик. Жесткий, но хороший. Немало судеб он поломал. Но и помог тоже многим.

— Кому, например? Может, еще что-то можно сделать?

— Да теперь-то что сделаешь? Все друзья разбежались. Тоже мне друзья, — на Рокова внезапно нахлынули воспоминания. — Вот был у него один друг, еще в Кемеровской области, когда только начиналось всё. Только сломался. Спился. Молохов его сильно выручил тогда, заплатил за него долг. Андрей, кажется звали. Он мне несколько раз об этом рассказывал. А к тебе он хорошо относился. Не показывал только. Даже в завещание хотел включить. Не успел, вот.

Артуру стало душно. Мама Артура, Анастасия Васильевна, по-прежнему жила в небольшом сибирском городке. Он навещал её изредка, всегда находились какие-то важные дела, которые потом казались не такими уж и важными. Артуру нужен был морозный воздух и скрипучий снег, серая московская зима угнетала, хотелось вдохнуть полной грудью. Взял билет на первый же вечерний рейс, собрал небольшую сумку с вещами и уже через три часа сидел в неуютном кресле старенького боинга. Полет прошел тревожно, без сна. Несколько раз прилично трясло. Еда была безвкусной. Выйдя из здания аэропорта, Артур долго ловил такси. Никто не соглашался ехать в такую даль в самую метель, пришлось предложить втрое больше обычного. В ползущей по заснеженной трассе машине было душно, поспать так и не удалось. Наконец, такси остановилось напротив недавно отремонтированного родительского дома. В окнах горел свет. Его ждали материнские объятия, горячий чай с домашним печеньем, запах детства в его комнате.

Утром, так толком и не выспавшись, выслушав все местные сплетни и новости, Артур попросил за завтраком, как бы невзначай:

— Расскажи мне о Молохове. Я знаю, мы редко о нём говорили. Пытаюсь понять, что он был все-таки за человек. Ему сейчас уже всё равно, но для меня это важно.

— Почему ты решил спросить именно сейчас? — руки матери замерли с посудой в руках.

— Похоже, я плохо его знал. Или не знал совсем. Каким он был тогда? Просто… я.. думал, что он… такой. А он — другой… — слова давались ему с трудом. Эта тема в семье всегда была табу.

— Я знала, что ты когда-нибудь спросишь. Знала. И боялась, что спросишь, — мать присела на стул, звякнув посудой. — Давно хотела тебе рассказать про него. И про отца. Снять с души камень. Нельзя мне было. Обещала я. А сейчас… сейчас уже можно, — она закрыла на минуту глаза, собираясь с силами, подбирая слова, — ты помнишь отца? Помнишь, когда всё… изменилось?

Артур помнил всё. Когда-то успешный бизнесмен, совладелец угольной шахты, тот был вынужден уйти из совместного с Молоховым бизнеса, оставшись практически ни с чем, опустил руки, ушел в регулярные запои. Прежде счастливая семья была в состоянии постоянного скандала. Артур помнил беззаботное время, когда он катался с отцом на лыжах, ходил в походы в лес, на озёра. Из веселого и энергичного человека отец превратился в вечно раздраженного алкоголика. Не раз поднимал руку на мать, когда она прятала очередную поллитровку. Несколько лет они жили словно в аду. Как-то утром, он нашел отца лицом в стол, среди бутылок, окурков и масляных комков газеты. Сердечная недостаточность, сказали тогда в больнице. «Как же это несправедливо. За что? Почему я?» — думал постоянно Артур. Это болезненное ощущение несправедливости тлело внутри, подогревало ненависть. Виновником трансформации отца он считал именно Молохова.

— Андрюша тогда сам пытался зарабатывать. Торговал спиртом. Всё больше и больше. Потом сгорел склад. Всё сгорело дотла. А долг остался, большой долг. Он всё продал — дом, машину. Была еще доля в бизнесе, но шахта тогда была в убытках и трети долга не стоила. Его должны были убить. Молохов спас твоего отца. Выкупил его долг перед очень плохими людьми, в обмен на долю. В долг не мог дать, нельзя было тогда, не принято, — она замолчала. Её старенькие руки, в прожилках вен, теребили салфетку.

Артуру не хватало воздуха. Внутри было тяжелое ощущение давящей пустоты, вакуума.

— Почему… почему он ничего не рассказывал?

— Андрюша гордый был. Не хотел, чтобы ты знал. И еще одно. Ох, как хорошо-то, что могу тебе наконец рассказать. Не могла раньше, — мама выпрямилась, посмотрела Артуру прямо в глаза. Выговорила то, что не могла последние тридцать пять лет.

— Молохов — твой отец.

В глазах Артура поплыла гостиная. Слова стали ватными, гулкими.

— Да, это так. Я была с ним, когда начались бандитские разборки за угольные шахты. Каждый день трупы, сгоревшие дома, целые семьи вырезали. Обо мне тогда не знал особо никто. Молохов и попросил Андрея побыть вместо твоего отца, пока не уляжется. А потом… потом… так всё странно, сама не понимаю. Он уехал в Москву, так и не вернулся. А мы с Андреем привыкли. Договорились тебе не рассказывать. Только Молохов всё время за тобой приглядывал. Помнишь, как тебе с университетом повезло? А с работой? И к нему ты не просто так попал. Любил он тебя. Но не мог по-другому. Жизнь другая стала. А вот теперь нет его.

Артур не мог выговорить ни слова. Грудь давило все сильней. Воздуха не хватало. Более двадцати пяти лет он винил Молохова в смерти отца. Мечтал отомстить. Поменял фамилию на Астреев, ему нравилась богиня справедливости, Астрея. Искал возможность устроиться к нему на работу. Когда получилось, рассматривал разные варианты, просчитывал. Когда Молохову поставили кардиостимулятор, вот оно, думал тогда. Опять повезло. Буквально за пару недель до этого, на вечеринке общих друзей, встретил своего старого товарища, который работал в кардиоотделении известной больницы. Тот рассказал ему про недавно выявленную уязвимость в программном обеспечении кардиостимулятора, мол, так можно и человека убить, а никто и не узнает. Дальше было дело техники. Несколько месяцев изучал работу программатора. Под Новый год всё и сделал. Чтобы как отец, лицом в стол.

Артур схватился за сердце и рухнул на пол.

На следующее утро он очнулся на больничной койке. Над ним стоял врач. «Да, юноша, повезло вам. Сердечная недостаточность. Вовремя привезли. Хотя очень странно, вроде здоровый молодой организм. У вас стрессы были в последнее время? Но жить будете. Только кардиостимулятор придется поставить. Трехкамерный».

«Да, теперь с этим жить», — пульсировало в голове Артура.

Анна Нобелиана.

Идеальное преступление

— Давайте начнём с простого на первый взгляд вопроса: что такое идеальное преступление? — спросил профессор Манфреди. Его выцветшие голубые глаза внимательно изучали заспанные лица студентов. В аудитории повисло молчание. — Какие будут соображения, Корради?

Долговязый парень с вытянутым, как у лошади, лицом, который ещё секунду назад бесцеремонно клевал носом в двух метрах от профессора, вздрогнул и, откашлявшись, неуверенно проговорил:

— Идеальное преступление — это преступление, которое невозможно раскрыть без чистосердечного признания преступника!

В конце аудитории кто-то захлопал в ладоши. Профессор, не удостоив нарушителя спокойствия взглядом, лишь прикрикнул:

— Попрошу тишины! — и добавил уже куда мягче, обращаясь к Корради. — То есть, по-вашему, преступление невозможно раскрыть без признания преступника?

— Если он не оставил улик, то… — произнес Корради, зевая.

— Вы всерьёз полагаете, что отсутствие улик освобождает преступника от наказания? Кто ещё из присутствующих так думает?

— Я! — послышался низкий голос с противоположного конца аудитории. Профессор поднял глаза и взглянул на говорящего. Развалившись на стуле с выражением нахальной непринуждённости, сидел щекастый мужчина лет тридцати в кепке и энергично жевал жвачку. Профессор внимательно вгляделся в его лицо. Нет, ему показалось. Он видел этого человека впервые. Феноменальная память на лица ещё ни разу не подводила профессора.

— Здорово, Проф! — он приветственно поднял руку.

Как преподаватель магистратуры, профессор привык видеть у себя в аудитории разношёрстную публику. К чему он не мог привыкнуть, так это к отсутствию элементарного воспитания. Он с надеждой взглянул на настенные часы. Пол-одиннадцатого. Ещё тридцать минут и он будет свободен. Ну а пока придётся потерпеть.

— Предлагаю разобрать вашу ошибку на наглядном примере. Сегодня мы с вами рассмотрим одно дело, над которым я работал двенадцать лет назад. Мне с коллегами понадобился год, чтобы вычислить убийцу. В вашем распоряжении будет всего полчаса. Ну что готовы побыть на месте следователей, криминалистов и судмедэкспертов? — спросил профессор.

— Куда нам, простым студентам, до этих умников? — вновь послышался низкий голос из противоположного конца аудитории.

— Впредь я попрошу вас высказываться только по делу! — резко осадил его профессор и, выдержав театральную паузу, приступил к рассказу. — Двенадцать лет назад девушку, по имени Эмилия, нашли с проломленной головой в собственном доме, где она проживала вместе с родителями и братом. В день убийства жертва находилась в доме одна. Её семья отдыхала в Тоскане. Труп обнаружил её жених Валерио. Молодой человек всё утро звонил девушке, а в полвторого, так и не дозвонившись, он сел на велосипед и поехал к ней домой. Дорога заняла около семи минут: молодые люди жили всего в двух километрах друг от друга. Подъехав к дому Эмилии, Валерио увидел, что входная дверь приоткрыта. Пройдя в прихожую, он заметил на полу следы крови. Он помчался в комнату Эмилии, но там её не нашёл. Он заглянул в ванную, но и там девушки не было. Спустя пару минут он обнаружил лужу крови у двери в коридор, где находилась лестница, ведущая в подвал. Дверь была приоткрыта, а в коридоре горел свет. Спустившись на пару ступенек, Валерио увидел Эмилию, всё ещё в пижаме, лежавшую лицом вниз в луже собственной крови. В состоянии шока молодой человек выбежал из дома, вызвал скорую помощь и помчался к карабинерам. Эксперты осмотрели обувь и одежду Валерио и не обнаружили ни следов крови убитой на подошве его обуви, ни следов борьбы — на его теле. Криминалисты сошлись во мнении, что на обуви и одежде убийцы такие следы должны были непременно остаться, и с Валерио сняли подозрения. Спустя несколько дней полиция установила, что утром, в день убийства, Эмилия выключила сигнализацию в девять минут десятого. Примерно в это же время соседка девушки видела женский велосипед черного цвета, припаркованный у ворот дома Эмилии, когда выходила в магазин. Вернувшись домой спустя полчаса, женщина заметила, что велосипед исчез. И также было установлено, что за день до убийства на домашний телефон Эмилии поступали странные звонки, а перед её домом неоднократно проезжал подозрительный автомобиль чёрного цвета. Более того, в ванной комнате, на дозаторе с жидким мылом, эксперты обнаружили отпечатки ДНК, не принадлежащие ни членам семьи убитой, ни жениху Эмилии. Орудие преступления так и не было найдено. Таковы факты, оказавшиеся в нашем распоряжении в августе две тысячи восьмого года. Если у вас есть вопросы, то прошу задать их сейчас, перед тем как мы приступим к расследованию.

— А кто последний видел Эмилию живой? — спросила тучная девушка с короткой стрижкой ярко рыжих волос.

— Отличный вопрос, синьорина Росси! — похвалил свою любимицу профессор. — Последний, кто видел девушку живой, — её жених. По его словам, они заказали накануне вечером пиццу и до поздней ночи смотрели телевизор у Эмилии дома. В районе часа ночи Валерио засобирался к себе домой, а девушка сразу после его ухода включила сигнализацию. По рассказам жениха, когда пара смотрела телевизор, перед домом несколько раз проезжал автомобиль. Оба отчётливо слышали скрежет шин перед воротами дома. Вы спросите меня, что подозрительного в проезжающей мимо дома машине? Дом Эмилии находился в пригороде Неаполя, в тихом тупике, куда заезжали лишь купе родителей Эмилии и пикап соседей. Первый автомобиль находился в Тоскане, второй — в соседском гараже.

— Мне кажется, что это один и тот же человек разъезжал на машине вокруг дома Эмилии и названивал ей на домашний телефон, — воскликнул Корради.

— И как ваше предположение поможет нам раскрыть дело? — устало спросил его профессор.

— Если мы поймём, кто это был, то мы найдём убийцу.

— Корради, мы тут пытаемся раскрыть убийство на основе имеющихся у нас сведений и улик, а не гадаем на кофейной гуще, — осадил его профессор.

— А вам удалось выяснить, что за хрен названивал этой девице накануне вечером? — спросил мужчина в кепке.

— Выбирайте выражения, коллега! Звонил Марко Риччи. Он учился вместе с братом Эмилии.

— А он бывал дома у Эмилии? — поинтересовалась Росси.

— Родители убитой отрицали, что молодой человек когда-либо переступал порог их дома. Однако в ванной на дозаторе с жидким мылом криминалисты обнаружили его следы ДНК, — ответил профессор.

— Ну это ещё ни о чём не говорит. Это лишь подтверждает, что он был у Эмилии дома, — заметила Росси.

— Верно! — похвалил её профессор. По началу телефонные звонки этого парня вызвали у меня и моих коллег подозрения. Он знал, что брат Эмилии отдыхал с родителями в Тоскане, и всё равно звонил.

— Совокупность улик указывает именно на него, — гнул свою линию Корради.

— Когда в ванной нашли следы его ДНК, на парня тут же пало подозрение в убийстве, — продолжил профессор. — Однако брат убитой подтвердил, что Марко приходил к нему домой много раз. Молодые люди проводили время на первом этаже, в гостиной, за просмотром телевизора, а иногда поднимались на второй этаж, в спальню убитой, где находился компьютер, чтобы поиграть в видеоигры. Подозрения с молодого человека были сняты, как только он предоставил следователям квитанцию за парковку в Риме, датированную утром того дня, когда произошло убийство. Эта квитанция обеспечила ему алиби. К тому же следы ДНК на дозаторе с жидким мылом нельзя было датировать. Они могли быть связаны с тем, что он бывал в этом доме, как ранее заметила синьорина Росси. Более того, место преступления утопало в крови. Если бы Марко убил девушку и коснулся окровавленной рукой дозатора, остались бы следы её крови. А их криминалисты не обнаружили ни на дозаторе, ни на смесителе для раковины, ни внутри сливных труб.

— А какое алиби было у жениха Эмилии? — спросил Корради.

— Валерио заявил, что в день убийства девушки он проснулся в девять часов утра и пролежал в постели до полдесятого, поговорил по телефону с мамой и до обеда писал дипломную работу. Экспертам удалось установить, что компьютер Валерио был включён в девять часов тридцать шесть минут. Двумя минутами позже был открыт файл с дипломной работой. По мнению моих коллег, неоднократные сохранения текста, с последующим увеличением его объёма, вплоть до пол-одиннадцатого утра, и разговор с матерью по домашнему телефону длиною в три минуты подтверждают, что Валерио до половины одиннадцатого находился у себя дома.

— А что ему мешало проснуться раньше обычного, убить Эмилию и вернуться домой к половине десятого? — спросила Росси.

— Действительно, если Эмилия отключила сигнализацию в девять минут десятого, то у Валерио было двадцать с лишним минут, для того чтобы совершить убийство и вернуться домой, — подхватил Корради.

— Вернёмся к анализу места преступления и уликам! — вмешался профессор, пытаясь направить мысль студентов в правильном направлении. — Когда я и мои коллеги прибыли в дом убитой, мы обнаружили несколько крупных пятен крови. О чём это нам говорит?

— Между нападениями были паузы, — ответила Росси. — Лужи крови не смогли бы появиться мгновенно. Должно было пройти какое-то время, прежде чем они образовались.

— К чему вы ведёте, синьорина Росси? — спросил профессор.

— К тому, что нужно быть суперменом, чтобы успеть за двадцать минут приехать на велосипеде к девушке, размозжить ей череп, залить весь дом её кровью, вымыться, избавиться от одежды и орудия преступления и вернуться домой, — послышалось в дальнем конце аудитории.

Профессор разочарованно вздохнул. Он просит от них слишком много.

— Давайте вернёмся на место преступления. Вся квартира была залита кровью жертвы. Что нашли следователи на подошве обуви и одежде жениха? — спросил профессор, теряя терпение.

— Ничего… — ответила Росси, начиная понимать, куда ведёт профессор.

— Думайте же, черт вас возьми! Какой вывод мы можем сделать?

— Что он невиновен… — неуверенно произнёс Корради.

— Перед тем как сморозить следующую глупость, советую вам хорошенько подумать, — резко ответил профессор. — Вернёмся к показаниям жениха. Что должен был сделать молодой человек, чтобы увидеть убитую внизу лестницы?

— Спуститься на пару ступенек, — ответила Росси.

— А что было на ступеньках?

— Остатки мозгов убитой! — послышалось в другом конце аудитории.

— Ну а теперь напрягите и вы остатки своих и ответьте мне, как можно было не оставить ни единого следа в залитом кровью доме и выйти из него в чистых кроссовках? — торжествующе спросил профессор.

— Ну а что тут такого? Вы же обходите лужи и собачье говно, когда гуляете по улице. Вот и жених не захотел пачкаться. Разве это делает его убийцей? — возмутился мужчина в кепке, сидевший в конце аудитории.

— Ну причем тут собачьи экскременты и лужи? — возразила Росси. — Кто бы из вас, найдя свою девушку убитой, переживал бы о том, чтобы не испачкаться?

— Тот, кто не захотел бы оказаться в списке подозреваемых, — послышалось в конце аудитории.

Профессор устало вздохнув и сказал как можно спокойнее:

— В доме убитой были найдены разные типы пятен крови: от огромных луж до еле заметных брызг, диаметром менее пяти миллиметров. Увидеть такие маленькие капли крови на тёмно-бордовом полу невозможно, особенно находясь в состоянии шока. Более того, убитую невозможно было увидеть, не спустившись по лестнице на несколько ступенек вниз. А ступеньки были в крови. Тот факт, что следов Валерио не было найдено на ступеньках лестницы, свидетельствует лишь о том, что он убийца. Ведь кто, кроме убийцы, мог знать, что внизу лежит труп Эмилии. Ну что? Вы всё ещё думаете, что отсутствие улик делает убийцу неуловимым?

— Разве этого достаточно, чтобы упрятать человека за решётку на шестнадцать лет? — не унимался студент в конце аудитории.

— Я смотрю, вы считаете себя умнее всех. Поделитесь же с нами вашими соображениями по этому делу, — предложил профессор.

— Я хорошо помню это дело. О нём писали во всех газетах. Врач скорой помощи, прибывший на место преступления, тогда по всем ток-шоу таскался, рассказывая, что пятна крови к моменту его приезда уже высохли. Исключение составляли лишь пятна, найденные на последних ступенях лестницы, которые были всё ещё влажные, так как тело продолжало терять кровь и после смерти.

— К чему вы ведёте? — спросил профессор. В его голосе слышалось нескрываемое раздражение.

— Вы что, телек совсем не смотрите? Какие-то умники целый документальный фильм состряпали на эту тему! Они там на протяжении часа доказывали, что если топтать сухие пятна крови, то подошва обуви останется чистой. Ещё они рассказывали, что, топтание того же гравия, которого возле дома убитой было до отвала, могло привести к удалению мельчайших частиц сухой крови с поверхности обуви. Тот факт, что на ступенях не было обнаружено следов ботинок тех двух карабинеров, что спускались по лестнице в подвал и топтались как коровы на месте преступления до самой ночи, разве не подтверждает, что испачкаться в сухой крови не так уж и просто?

— И лишь на этом основании вы предполагаете, что жених убитой невиновен?

— Я не предполагаю. Я знаю, что он невиновен. Потому что Эмилию убил я, а вот смерть её женишка на вашей совести, профессор. Разве вы не слышали? Этот слабак повесился месяц назад. А вот я бы ещё пожил! Но врачи сказали, что дни мои на исходе. Рак меня доконал! — он снял кепку и обнажил лысую голову. — Пока не поздно я решил покаяться. А то ещё в рай не попаду. Правда, покаяться верующему человеку сейчас не так уж и просто. В церковь идти я не захотел. После того, что я видел про этих ребят по телеку, я туда больше ни ногой. Как они могут отпустить мне грехи, если они сами грешники? Идти к карабинерам я тоже не рискнул. Ну не могу я последние дни своей жизни провести за решеткой! И я вспомнил о вас, Проф. Вы в свое время хорошенько попотели, чтобы испортить тому парню жизнь. Таких небылиц в суде нагородили. Уверен, что вам было бы любопытно узнать, как всё произошло на самом деле, — он сделал пару глотков воды из пластикой бутылки и продолжил: — В тот день я одолжил велосипед у мамы и поехал к Эмилии. Мою машину забрал брат. Его собственная сломалась, а этому козлу приспичило ехать в командировку в Рим. Накануне вечером я набрал ей пару раз, но каждый раз к телефону подходил её парень. Она была не одна, так что я решил наведаться к ней утром, когда этот бездельник дрыхнул у себя дома. Она мне сразу открыла. Поверила, что я заехал отдать учебник по судебной медицине её брату. А я заехал к ней, чтобы мозги ей вправить молоточком. И переусердствовал. Я с тринадцати лет был влюблён в эту дуру, а она только нос свой кривой воротила, как будто от меня воняло, и смеялась надо мной со своими прыщавыми подружками. Даже дружба с её тупорылым братцем мне не помогла. А когда она завела себе этого бездельника, который днями напролёт отлёживал свои свиные бока у неё дома перед телевизором, я понял, что всё кончено. Мир стал серым и унылым, а голоса в телеке меня чуть с ума не свели, призывая меня поскорее с ней разделаться. Что произошло дальше, вы и без меня знаете. Одежду и обувь я уничтожил, а молоток надёжно спрятал. Такие дураки, как вы, его точно никогда не найдут. Недалеко от дома Эмилии есть пруд. При иных обстоятельствах я бы в эту канаву не полез, но не мог же я ехать домой вымазанным по уши в крови. Пришлось искупаться. Домой мне удалось вернуться никем не замеченным. На дворе был август. Весь город валялся на пляже попой кверху, кроме той старой дуры, соседки Эмилии. Плешивая старуха вовремя свалила по своим делам, а то бы я и ей мозги вправил. К счастью, мой брат по возвращении из Рима привёз квитанцию за парковку, и вы от меня отвязались. Теперь вспомнили меня, профессор Умник? Да, за время химиотерапии меня малость разнесло, но не настолько же, чтобы вы меня не узнали, — он злобно ухмыльнулся, внимательно посмотрел на профессора и спросил: — Ну что? Вы всё ещё думаете, что убийство Эмилии не было идеальным?

Лариса Гордеева.

Почти равноценный обмен

Дмитрий Мельник смог прикурить только с третьей попытки. Ветер усилился, пришлось ускорить шаг. Край ботинка цеплял опавшие листья. Они взлетали, их острый запах уносил ветер. В пустоту Шкиперского протока захлёстывало обрывки голосов и музыки. Голые тени веток метались и постепенно таяли. Мысли возвращались к встрече со старым школьным другом. Полчаса назад он слушал рассказ Максима Гринёва, а казалось, вместе проводил расследование. Надо прокрутить запись, а то расчувствовался как мальчишка и упустил детали сюжета будущего детектива. Дома Мельник старался не шуметь, жена вернулась с дежурства и уже легла спать. Он устроился с диктофоном в полутемной гостиной.

Голос Гринёва создавал иллюзию присутствия: — Ищешь эффектный материал для романа Димыч? А Шерлок Холмс считал, что простые преступления раскрываются сложнее всего. «Делами на одну трубку» называл как раз особенные и таинственные случаи. И правда, обычный человек может нагородить такого, что у следователя крышу снесёт.

— Гриня, не скромничай, это не для легенды сыска! Я развесил уши как пасхальный кролик. Ловлю и пишу на диктофон каждое твое слово.

— Это дело я расследовал перед увольнением со службы и хорошо запомнил его подробности. Кажется, говорил тебе, что ушёл в детективное агентство?

В этом месте Мельник нажал на паузу. До него доходили слухи, что агентство по розыску людей открыли на деньги отца исчезнувшей девушки Гринёва. Леру не нашли, но до сих пор не потеряли надежды. А времени уже прошло много!

Включил запись, и Гринёв продолжил рассказывать: — Старинный дом вспыхнул в Луге после полуночи. Всё говорило о поджоге, но среди соседей не нашлось свидетелей. Пожарные обнаружили полностью сгоревшее тело. Утром я беседовал с Савицким, мужем потерпевшей.

— Внутренний голос говорит, что этот тип тебе не понравился. Не захотел опознавать жену?

— В том не было необходимости. Отправили фрагменты на анализ ДНК. Муж Савицкой так и не объяснил, зачем она уехала в Лугу, почему не отвечала на телефонные звонки. И при этом уверял, что их отношения были нормальными. А если один не хотел рассказывать, то другой не приставал с расспросами. Замечательно! Но к чему такая таинственность? И дом ей не нравился, и бывала в нем редко. А в тот день приехала из Питера позагорать в разгар рабочей недели. Сосед рассказал, что видел её на террасе.

— Савицкая ехала из Питера в Лугу своей машиной?

— Да, и на месте её не оказалось. Все следы уничтожили при тушении пожара. Машину мы сразу же объявили в розыск.

— А мотив убить жену у мужа был?

— Не удалось найти никакого мотива. Савицкий к тому же во время пожара играл в покер в питерском клубе.

— Карты его основной заработок?

— Практически единственный. В клубе рассказали, что играл он блестяще. Хотя в последнее время везло меньше. Свой дом собирался выставить на продажу. Тот, что сгорел.

— А что говорили соседи?

— В новой квартире Савицкие жили несколько месяцев. Соседи их мало знали. Не больше смогли рассказать и по прежнему месту жительства.

— Друзья, подруги, любовники, хоть они добавили что-нибудь интересное?

— Ничего нового о проблемах или врагах потерпевшей.

— А на работе?

— Савицкая снимала офис недалеко от Пушкинской. Рекламное агентство в сплошных понтах. Куда делась хозяйка, объяснить не мог никто. Она сама создала это агентство. Там без неё ни один вопрос не решался. Со всеми старалась поддерживать хорошие отношения. На тот самый день заранее согласовала встречу с важным заказчиком, и вдруг исчезла. Так что я не получил ответ на главный вопрос.

— Что такое важное и секретное вдруг могло у неё случиться?

— Детей у супругов Савицких не было. Пожилые родители жили своими интересами. Я решил пообщаться с заказчиком, у которого не состоялась с нею встреча. Оказалось, его бизнес по большому счёту не нуждался в рекламе. Банально отмывал деньги. Тот не отрицал. Уточнил, на условиях партнёрства создал с Савицкой видеостудию. Ей хотелось, чтобы студией руководил арт-директор агентства. Такой вариант не устраивал партнёра. Посоветовал ей имитировать форс-мажор, чтобы посмотреть, справится ли арт-директор с управлением. Савицкая согласилась таинственно исчезнуть. Рассчитывала за то время отдохнуть.

— Не помню случая, когда бы человека убили безо всяких оснований. Похоже, что следствие застопорилось.

— Сделай героем своей книги партнёра Савицкой. Мужик он конкретный, проведёт собственное расследование. Но что бы ты ни говорил, результат у нас был. Муж Савицкой недавно расстался с Ингой, своей любовницей. Настало время знакомиться с нею ближе.

— Кто она? Модель?

— Внешне вполне похожа. Мужской мастер из салона красоты. По отзывам знакомых, та еще стерва. В Питере недавно. Муж привёз из области.

— Да это картина маслом! Поехал задерживать?

— Рискнул подстричься. Но на работе её уже несколько дней подменяла подруга. Столько рассказала, что желание видеть эту девушку окрепло. Савицкий остался их клиентом, обслуживался только у Инги. Она же надеялась вернуть его, даже сделала дубликат ключа от дома в Луге.

— И ты красивый, со свежей стрижкой, отправился к ней домой.

— Телефон сказал, что абонент недоступен. Дверь открыл муж Инги, на вид около сорока пяти, со щетиной и перегаром. Вопрос, могу ли видеть его жену, я подкрепил удостоверением. Муж заметно напрягся, затем покачнулся и сообщил, что она снова завела любовника. А потом они поссорились, а потом он разбил её телефон, а потом она к чёртовой матери ушла.

— Адекватный брошенный муж! А Инга у любовника?

— Зачем тогда ей Луга?

— Плохо знаешь женщин Гриня? Всё элементарно. Поссорилась с мужем, но не учла, что любовник в командировке.

— Я как раз и пытался поставить себя на её место. Хотя, как ты говоришь, плохо знаю женщин. Она расстроена, телефон разбит, а срочно нужно с кем-то связаться. Нашёл кафе поблизости от дома Инги. Бармен рассказал, что она пила кофе, набирала сообщения в планшете и прикрывала ладонью лицо. Добавил, что пройдёт время, пока девушка снова станет красивой.

— А ключ от дома лежал в сумочке.

— Версия действительно выглядела логичной. Приезжает в Лугу, а там жена Савицкого. Решает, что это судьба, можно расчистить себе дорогу. Недолго думая сжигает дом, а вместе с ним и соперницу.

— А куда делась машина Савицкой? Инга на ней уехала? Но как она открыла и завела без ключа?

Образовалась пауза. Гринёв в это время разливал по бокалам остатки коньяка. Молчание затянулось. Потом он тяжело вздохнул и продолжил: — Пришло сообщение, что машину нашли вблизи Выборга. И Савицкую тоже. Отдохнула, блин! На этот раз умудрилась утонуть во время шторма. Смерть квалифицировали, как несчастный случай.

— И без сомнений?

— Абсолютно без криминала. Останавливалась в гостинице на берегу залива. Рекламное агентство Савицкой сотрудничает с ними, поэтому номер ей сразу нашли. Машина по дороге в Выборг не засветилась, а потом стояла в гараже.

— Просто сгоревшая утопленница! Кого тогда сосед видел в Луге?

— Женщина в темных очках загорала без бюстгальтера. Подойти постеснялся. Кроме того, жена Савицкого в Лугу почти не ездила, а любовница бывала часто. Так что расследование не застопорилось, оно просто откатилось туда, откуда началось. Пришло время снова общаться с господином Савицким.

— Слишком много его в этой истории. Интересно, что он за человек?

— Вроде нашего школьного учителя физкультуры. Помнишь, снаружи просто супермен, зато внутри… Меня интересовало, почему после пожара не опознал Ингу. С самого начала я понимал, что он темнит. Из головы не выходила картинка: человек идет по льду и старается не отрывать ног, чтобы не провалиться. Двигается медленно и бочком-бочком!

— То, что сгорела Инга, твое предположение. И он не каждый день до этого рассматривал обугленные трупы. Могла, наконец, уехать к родителям в область!

— Димыч, искали всюду. Водитель такси отвез на Обводный к автовокзалу. А дальше следы потерялись. В отношении Савицкого могу сказать одно, профессиональные игроки в покер владеют собой и умеют просчитывать ситуацию. Он сознательно ввел в заблуждение следствие, значит, было что скрывать.

— А если просто испугался за жену и прикрывал её? Могла узнать об Инге, следить за ней, и не упустить удобного случая. Заманчиво избавиться от бывшей любовницы мужа и дома, который не любила, одновременно.

— Савицкий точно бы не стал прикрывать никого, кроме себя.

— А муж Инги мог поджечь дом?

— А зачем так переживать за её мужа? Тот пару раз ремонтировал его машину и только. Савицкий признался, что разрешил Инге несколько дней перекантоваться в Луге. Обещала, что муж вскоре успокоится, и можно будет вернуться домой. Значит, совершенно не боялась. Да и как он узнал об этом доме?

— А если маячок в одежде или сумочке Инги?

— Он что, ясновидящий? Угадать, в чём жена уйдёт из дома, ещё та задача. И потом, автомеханик не частный сыщик. Но самое главное, утверждал, что расстроенный ссорой с женой, сидел дома, пил и смотрел футбол. Алиби у него не было, но и результаты анализа ДНК еще не пришли. Не было доказательств, что там сгорела именно Инга. Вообще ничего, кроме слов Савицкого, и соседа, который обознался.

— Но ты вычислил преступника? Нашёл зацепку?

— Нашёл. Помогла автоматическая фиксация превышений скорости. В отличие от протоколов патрульных её обрабатывают с опозданием. Мы искали, потому увидели значительно раньше. Нарушение скоростного режима произошло в трех километрах от Луги как раз вскоре после вызова пожарных.

— И кто был в машине?

— Муж Инги. После этого во всём признался.

— Он нашел её по маячку?

— Нет Димыч. Ингу сдал Савицкий. Она пыталась вернуть его, это привело к ссоре с мужем. Из Луги снова доставала, угрожала покончить с собой. Он и позвонил, чтобы муж приехал, объяснил, где сможет её найти. А тот уже остыл и собрался забирать Ингу. Но снова услышал её звонок Савицкому и не выдержал. Заблокировал дверь, плеснул бензином. Канистру возил в багажнике, вдруг пригодится в дороге. На пути домой патрульные не остановили за вождение в нетрезвом виде. Он успокоился, решил, что пронесло. А о камерах не подумал. Потом сообразил, после пожара Савицкий о нём не скажет, чтобы самому не выглядеть соучастником. Прикинулся веником.

— Да, и в результате окончательно запутал следствие. Хотя, в деле и нет особенностей кроме замены жертвы, все почти по Шерлоку Холмсу!

Зазвонил телефон Гринёва. Гриня очень тихо ответил. Затем с сожалением в голосе сказал: — Извини, но дело срочное. Рад, что мы встретились, хорошо было бы видеться чаще.

Запись на этом закончилась. Мельник выключил диктофон. Сюжет ему понравился. Но читателю детективов уж очень хочется драйва. Придётся кроме самого расследования накрутить подозрительных комбинаций риэлтерской конторы вокруг дома в Луге. Можно добавить кровавые разборки отморозков в гостинице под Выборгом и вклинить постельные сцены с утопленницей. Неплохо и саму её «замочить» для полноты картины. А ещё не забыть о парочке геев, рекламный арт-директор будет как раз в тему. Теперь по поводу главного героя. Гриня и здесь оказался прав, пусть партнер Савицкой проводит самостоятельное расследование. Мотив у него есть, и сам колоритный мужик, читательницам понравится. А следователя сделаем недалеким, такой современный вариант Лестрейда из Скотленд Ярда. Тогда текст легко растянется на шесть-восемь авторских листов. Назвать лучше как-нибудь нейтрально, типа «Почти равноценный обмен».

Звонок мобильного прервал его творческий процесс. — Да Гриня, уже выхожу, — ответил он и отключился. Вылетел в прихожую. Отражение в зеркале прищурило левый глаз как Гринёв. Осторожно запер снаружи дверь. На ходу застегнул пальто и сбежал по ступенькам. Внизу стояла машина детективного агентства. Этого он так долго ждал. Решил, теперь уже бесповоротный обмен писателя детективов на сыщика любителя.

Примечания

1

Судья, который занимался не только вынесением приговоров, но и вел расследование дел по законам шариата.

2

Киямат — Судный день у мусульман.

3

Шариат запрещает

Content

Рождество у Шерлока Холмса
Сборник рассказов участников воркшопа Антона Чижа

Предисловие Антона Чижа

Трубка первая

Ирина Соляная. Змея в гареме

Рената Роз. Женщина в белом купальнике

Артём Боев. Дело о пропавших варежках

Янина Береснёва. Три папы, Снегурочка и Шерлок Холмс

Сергей Балашов. Убийство на каравелле

Анна Тищенко. Проклятая кукла

Анна Росси. Рождество в «Дворянском Собрании»

День первый

День второй

День третий

День четвёртый

Улита Горлич. Fusarium

Часть 1. Кружокъ — «из мiра таiнственнаго»

Часть 2. Смерть въ театрѣ

Часть 3. Дневникъ Алексѣя Истомина

Часть 4. Подмосковная санаторія доктора Берла

Часть 5. Театръ въ Подлипкахъ

Часть 6. Праздникъ до утра

Елена Фили. Страшная «потеряшка»

Трубка вторая

Юлия Асланова. Лучшие помощники полицейского

Тоня Твист. Рождественский подарок

Загадочный отправитель

Непредвиденное дело

Обвинение без вины

Разоблачение

Мари Анатоль. Палач или жертва

Светлана Соколовская. Цыганка

Алиса Русинова. Комната на Пятой Советской

Игорь Клюев. Убийство под Новый год

Испорченный вечер

Следственные действия

Я подарки вам принёс

Старый Новый год

Алекс Гроле. Волк из Ройтлингена

Максим Смирнов. Рука судьбы

Василий Тучин. Красный тюльпан

Трубка третья

Сергей Афонин. Хозяин Земли

Янина Масловская. Убийство с жемчужинами

Алёна Половнева. Лирика

Кира Бег. Дело о трёх школьниках

Саша Лаврова. Чурчхела

Людмила Кучер. Брошка

Александр Семенов. Последнее сердцебиение

Анна Нобелиана. Идеальное преступление

Лариса Гордеева. Почти равноценный обмен

Примечания