Олег Рогозовский

Записки ящикового еврея. Книга третья. Киев. В ящике

Памяти Нины Рогозовской

Вместо предисловия

Каждый пишет, как он слышит,

Каждый слышит, как он дышит,

Как он дышит, так и пишет,

Не стараясь угодить…

Булат Окуджава

Большинство из нас начинает интересоваться своей историей, когда самая активная фаза жизни подходит к концу; не является исключением и автор. Особенностью нашего поколения было то, что родители и деды (бабушки) весьма осторожно делились своим прошлым — берегли нас от диссиденства, особенно опасного в юношеском возрасте. Уберегли. Хотя информация о том, что не все в порядке в «Датском королевстве» накапливалась в последние школьные и студенческие годы, но порог неприятия Софьи Власьевны достигнут еще не был. После окончания физмеха Ленинградского Политехнического я все еще верил в социалистические идеалы. Когда мне уже в ящике задали сакраментальный вопрос: «Но вы ведь советский человек»? я без раздумий ответил на него утвердительно и обосновал свое мнение, однако углублять эту тему не захотел. Хотя до этого мне пришлось, как и многим инвалидам пятой группы, пройти унизительную процедуру поиска работы, но поиск успешно завершился — мне повезло. Можно было расслабиться. Хотя еврейского во мне не так уж много (см. книгу первую, стр. 182 [Рог]),[1] но партийные органы и отделы кадров так не считали. Уже в институте я понял, что попасть в «ящик» для меня — «предел мечтаний». То, что он еще является и клеткой, я понял позже.

Попытка объяснить, как и почему я попал в ящик, привела к рассказу о родителях, дедах и прадедах, родных и друзьях и вылилась в книгу первую, а не главу книжки, как я рассчитывал. Рассказывая о следующем этапе своей жизни — студенчестве, я уже понял, что книга[2] сама будет диктовать, как ее писать. В ней повествуется не только о студенческой жизни, но и об истории физмеха, на котором я учился, преподавателях, их учителях и даже становлении советской физики.

Если первые книги предназначались для родных, школьных и институтских друзей и приятелей, то ко времени написания третьей книжки я понял, что многое из того, что я знаю, не нужно почти никому. Но оказалось, что она нужна мне. «Недаром долгих лет свидетелем Господь меня поставил и книжному искусству научил». И вообще, «мы — это то, что мы помним» [Чер].

Из предисловия к книге третьей

Кто чувствовал, того тревожит

Призра́к невозвратимых дней:

Тому уж нет очарований,

Того змея воспоминаний,

Того раскаянье грызет.

И память часто предает[3]…

Название и замысел третьей книги «Записок ящикового еврея» возник раньше первых двух книг и дал название всей «саге».

Меня и Нину попросила встретить знакомых сестра Таня. Это были Гриша и Клава Лейбовы. Мы разговорились. Нашли общих киевских знакомых. Они работали в КБ Антонова. В ответ на их вопросы я сказал, что тридцать лет без одного года проработал во вряд ли известной им «Рыбе», она же Киевский НИИ Гидроприборов. Но они ее знали, так как в свое время их не взяли на специальность «гидроакустика», а потом и в ящик. Гриша спросил: «как же Вы попали в „Рыбу“, она же была „юденфрай“»?

Хотя с таким определением «Рыбы» я раньше не встречался, но пояснений не требовалось. Хотя помнил обстоятельства моего попадания туда, как и предшествующую эпопею по поиску работы в Киеве, но объяснить тогда коротко не получилось, и я отделался одним словом: «повезло».

В подсознании засело, что хорошо бы рассказать внятно, понятно и тем, кто о нашей жизни в те времена не знает. Но тогда я работал, и времени для этого не оставалось — мы активно познавали первый мир.[4]

Вторая побудительная причина возникла через десять лет: выход книжки «50 лет украинской гидроакустике». Когда я ее саркастически комментировал, сотрудник киевского НИИ «Квант», привезший книгу, сказал: чего ты ёрничаешь, возьми и напиши сам.

В ящик я попал случайно и чуть ли не решающим аргументом в том, что меня взяли, явилось мое участие в походе по Кольскому полуострову. Когда мы вышли после болот к реке, а потом и к деревне Варзуга, первое, что мы увидели, были длинные (больше метра) ящики с надписью «Сельдь ящиковая кормовая». Ее не ели и не вывозили — ее оставляли на месте (кормили ею свиней). Вот до такого «ящикового» мог вырасти и я. На «продажу» и вывоз такой не годился, «съесть» такого в ящике можно было только с голоду, или если бы «заржавел».

Историю ящика я писать не собирался, но о «жизни» в нем, людях и положениях, как и о своей жизни в Киеве и за его пределами попытаюсь рассказать.

Указание: примечания и сноски на страницах имеют сквозные номера.

Новые родственники

Полная радужных надежд на счастливую жизнь, молодая пара отправилась в свое первое путешествие из Петербурга в Москву. Формальных оснований для этого было немного: две справки. Одна — об окончании Олегом физмеха Ленинградского Политехнического института и защите диплома (диплом по новым правилам выдавался через три года после отработки по месту назначения). Вторая — о подаче почти месяц назад заявления в Ленинградский Дворец бракосочетания (молодоженов решили выдерживать минимум месяц, плюс месяца два в очереди во Дворце на торжественную регистрацию). Несмотря на то, что у обоих были в школе пятерки по литературе, и мы помнили что «чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй», мы не соотносили это описание со своей предстоящей жизнью — ведь она для нас только начиналась. И добираться до Москвы нужно было не неделю на перекладных, а всего за пять с половиной часов «сидячим экспрессом», отправлявшимся два раза в день — утром и после полудня. Мы поехали утром. Автобус 322 от метро Измайловская шел прямо до Старой Купавны. Там жила вся родня моей жены Нины Галановой. Согласно справке, она была еще невестой.

Отец Нины Василий Георгиевич Галанов пропал без вести в октябре 1941 года под Брянском.[5]

Учения Ворошиловских стрелков. 4 винтовки Мосина 1898 г, 1 топор. Второй справа — Василий Галанов. Село Старожилово, 1937 г.

Мы похоронены где-то под Нарвой,

Под Нарвой, под Нарвой,

Мы похоронены где-то под Нарвой,

Мы были — и нет.

Так и лежим, как шагали попарно,

Попарно, попарно…

Судьба пропавших без вести была еще хуже, чем погибших под Нарвой — тех хоть в песне Галича похоронили.

Мама Нины, Паня, в девичестве Прасковья Алешкина, скончалась в 1946 году после неудачной операции. Шестилетнюю Нину сестра Пани Вера забрала из деревни Хрущево.[6]

Женя в ремесленном

Восьмилетнего брата Нины Женю в суворовское училище, как мечталось, не взяли. Туда не могли пробиться и дети погибших на войне офицеров, а сын рядового, да еще и пропавшего без вести, шансов не имел. Его удалось устроить в ремесленное училище. До этого он жил в деревне Хрущево с сестрами мамы Клашей и Надей. В 1964 все (кроме брата мамы Володи, ставшего москвичом) жили в Купавне.

Главной среди родни («генералом») считалась тетя Вера — одна из сестер Алешкиных. Вера во время войны смогла закончить текстильный техникум и работала технологом на знаменитой Купавинской тонкосуконной фабрике.[7] Со временем она устроила туда сестер, а потом и племянника.

Вера и Надя вышли замуж за двоюродных братьев Кузовкиных, Женя был женат и уже «родил» дочку Свету.

Для экстраверта встреча с новыми людьми событие скорее интересное, чем обременительное. Меня меньше заботило, понравлюсь ли я, чем то, понравятся ли мне родственники Нины. Правда я больше беспокоился за Нину — как она воспримет их возможную отрицательную реакцию. В любом случае мы хотели быть вместе и ни с ними, ни с незнакомыми пока Нине моими родителями жить не собирались. Человек полагает…

Встретили нас хорошо, и видно было, что рады за Нину. Ни малейшего знака предубеждения против «непривычного» жениха я не ощущал. Удивительно, но я даже не вспомнил, что можно было обеспокоиться о национальных предрассудках, следов которых я тоже не почувствовал. Хотя в российской глубинке, как и в Купавне, бытовой, фоновый антисемитизм существовал, но он носил скорее ситуационный характер.

Нина Ивановна, русская мама моей однокашницы Гали Уфлянд, незадолго до нашего диплома получила письмо от родственников с Урала, которые радовались за соседей, удачно выдавших замуж дочку за еврея Бергера: не будет пить и не будет бить.[8]

В Купавне, после того, как выяснилось, что жених предпочитает водке сухое вино, к ящику водки добавился ящик венгерского Токая Фурминта, на этикетке которого стояло «сухой». На самом деле это было приятное полусладкое вино. Застолье за один вечер не кончилось и перетекло во второй.

Родственники мне понравились. Как впоследствии оказалось, я им тоже «глянулся». Помню, что событие особенно переживал брат Нины Женя — сестра вдруг стала взрослой. Брат и сестра, рано оставшиеся без родителей, были очень привязаны друг к другу.

Бедному жениться — ночь коротка

Через два дня мы оказались в Киеве. Нас встречали на вокзале. Не только мама, но и сестры Таня и Оля приняли Нину сердечно — большой контраст по сравнению с тем, как встретили маму родные папы в 1939 году (см. книгу первую [Рог]). Нина вспоминала, что папа ближе всех оказавшийся к нам, сначала обнял её, а потом уже поздоровался со мной. Отношения между ними сразу установились доверительные.

Папа и Нина в проходе от Печерского спуска на Резницкую. Киев, февраль 1964 г.

Чуть ли не на следующий день, рано утром, когда мы были еще в постели, мы услышали шум и в комнату ворвался, несмотря на мамины протесты, ее брат Андрей — единственный мой родной дядя. Он, к ужасу Нины, нырнул к нам в постель (пальто он успел снять). Так произошло знакомство Нины с маминой родней. Правда, до этого мы в Москве заходили во Фрунзенский райисполком и виделись с тетей Ирой Семечкиной, подарившей Нине какую-то шикарную записную книжку зеленой кожи, предназначенную, видимо, для иностранцев, но почему-то с русским алфавитом. Возможно, она и поделилась впечатлениями от невесты, и Андрей решил удостовериться в правильном выборе. Он сразу взял быка за рога и предложил тут же организовать свадьбу. Не тут-то было. Во-первых, мы ее не хотели. Во-вторых, мы были еще не расписаны. В-третьих, мы (я) хотели отметить женитьбу на Карпатах в компании моих ленинградских друзей, частью из танцевального клуба, у которых были путевки на турбазу в Ясинях.

Нина на Гренадерском мосту на фоне Ленинградской телебашни

Тогда Андрей решил сделать подарок Нине, и мы купили новаторское произведение киевской легкой промышленности — шубу из искусственного каракуля. Выглядела шуба шикарно — лучше настоящей. Но в Ленинграде…, впрочем, об этом дальше.

Папа решил, что у невесты должны наличествовать белые туфли и сумка. Естественно, импортные. Где их достать зимой, если и летом-то их днем с огнем не сыщешь? Папа вспомнил про свойственника Сеню — мужа кузины, которому он подсказывал ответы раввину, когда пара стояла под хупой в нашей квартире на Саксаганского ([Рог], стр. 95). Они с Ниной, прихватив меня, поехали к нему на Житный рынок, где у Сени была лавка (магазинчик). Естественно не частная, но кажется и не государственная, а кооперативная. У Сени туфель конечно, не нашлось. Подождите, сказал он и исчез. День был полувыходной, многие магазины были закрыты. Появился минут через сорок. С коробкой, в которой лежали югославские белые туфли. Откуда появилась белая сумка, не помню.

Если к нашим намерениям не «играть» свадьбу мама отнеслась с пониманием, то по поводу нашего намерения зарегистрироваться в Карпатах, она решительно возразила и сказала, что не отпустит нас из Киева без штампов в паспорте. У нее был нелегкий опыт во время войны, когда вдруг стали нужны зарегистрированные браки — молодежь до войны считала это мещанством.[9]

И тут нас вдруг ожидал отказ. Районный ЗАГС отправил в Горсовет — в Киеве тоже молодоженов «выдерживали». В Горсовете дородная тiтка вся в намистах, сказала, что наша бумага о том, что мы подали заявление месяц назад в Ленинграде, в Киеве и на Украине недействительна — «в нас незалежна республiка і ніякi російскi папери тут не чинні». Мои увещевания на нее не действовали, как и намеки на проявление национализма. Мы с ней разругались. Может быть и зря, так как моя надежда, что недоразумение разрешит первый зампред Горсовета Аркадьев (отец моего одноклассника) не оправдалась — он был в командировке. А тетка не поленилась и позвонила во все отделения ЗАГСов Киева, и нас везде ждал отказ. Некоторые находили и предлог: а вы здесь не прописаны. Мы застряли в Киеве.

Мама нашла выход из положения. В Боярке было одно из строительно-монтажных управлений, подчи-нявшихся «Укргазпрому» (ул. Ленина 6), в котором работала мама. Ее там уважали и устроили так, что тамошний ЗАГС нас принял и 25 февраля 1964 года выдал нам «корочки» — первый наш совместный документ на гербовой бумаге. Нина взяла фамилию Рогозовская (я предлагал Рогозовская-Галанова).

Роспись собирались отметить в узком семейном кругу, но школьные друзья прознали и ввалились вечером с шампанским, цветами и гитарой. Было дружно и весело. Шутили, пели и даже пытались танцевать. Помню, как раскрепостившаяся Нина под аккомпанемент гитары Вадика Гомона спела на грузинском песню «Мтацминда», чем удивила и обрадовала не только нас, но, кажется и себя.

Вадик Гомон в студенческие годы

На встречу в Карпатах мы безнадежно опаздывали, но «если я чего решу, выпью обязательно», и мы поехали. Как правильно ехать мы не знали, да и билетов не было, и мы сначала доехали до Станислава (так местные жители называли Ивано-Франковск), где нам, как новобрачным выделили номер с какой-то умопомрачительной ванной, в которой даже имелась горячая вода, и куда нужно было забираться по ступенькам, как на трон (или эшафот).

Когда мы, наконец, добрались до Ясиней, оказалось, что мест там нет наглухо, а остатки тех, кого мы надеялись встретить, перебрались в Яремчу. Туда мы не поехали и сняли хату где-то на горе. Подъемников тогда не было — нужно было забираться на гору пешком, оттуда скатываться и повторять эту процедуру до тех пор, пока не надоест. Нина вверх шла бодро, но вниз спускаться отказалась и сказала, что подождет меня наверху. Там она нашла себе развлечения — рассматривала соседние горы и долины. Зрение у Нины тогда было 2 (в два раза лучше единицы) — на Невском за 25 метров она видела лежащую на тротуаре монетку под ногами пешеходов. На мороженое в «Лягутшатнике» перед Мойкой всегда можно было набрать. Жаль, что этим воспользоваться не пришлось — не хватило времени.

В Карпатах она рассматривала детали нарядных зимних тулупчиков девушек и парней, стоявших на вершинах соседних гор — километра за два от нас. Я там видел при зрении единица только какие-то столбики.

К сожалению, день на второй у меня заболел зуб. Через день его вырвал чуть ли не кузнечными клещами какой-то местный эскулап — до зубного врача, да еще в какой-то местный праздник, было не добраться. Чтобы включить Нину в лыжный способ передвижения стали спускаться вниз по обочине дороги по проложенной лыжне, а обратно возвращаться на автобусе. Пока ждали автобуса, угощались «кипяченим» — горячим вином с кореньями и травами. На одном из спусков встретили двоих оставшихся из ленинградских ребят — назавтра они тоже уезжали. Так что отмечать было не с кем — просто выпили в колыбе кипячене за то, чтобы через пятьдесят лет встретиться на лыжах в горах.

Мы свое обещание сдержали — но оказалось, что пространственно-временное разделение, над которым мне приходилось работать в течение этого времени, самопроизвольно осуществилось.

В назначенное время мы отмечали это событие в Давосе, в надежде, что другие это время тоже проводят в горах. Сомнительно, что это было в Карпатах.

После Карпат мы заехали ненадолго в Киев и отправились в Ленинград. Прощались с друзьями. Приодетая Нина произвела впечатление на своих соседок по комнате. Особенно ее шуба. До первого дождя. После него шуба запахла, да так, что спать в одной комнате с ней было нельзя.

Наскоро простились с теми, кто еще оставался в общежитии. С ленинградцами как-то и не прощались — ведь они, как и город, оставались на месте — можно было вернуться и всех увидеть.

Собрали вещички — их набралось на половину маленького контейнера (включая книги и кофейный столик) и отправили их в Свердловск. За вещами поехал и я — обустраиваться. Нина уехала в Купавну. Где-то между делом выяснилось, что Нина институт бросила — она даже сессию не досдала. Все перебила другая новость — Нина ждала ребенка.

Ракетами будут управлять без меня

В Свердловске, в отделе промышленности Уральского совнархоза, «руководившего» оборонкой, выяснилось, что место, куда меня направили, находится в лесу. Правда, туда можно было добраться автобусом, который отправлялся не из центра — до него нужно было еще доехать.

Тихая опушка соснового леса. Стоит какой-то деревянный дом барачного типа, несколько новых трехэтажных зданий, два недостроенных. Вроде бы нет (по крайней мере, не помню) ни заборов, ни колючки. Какая-то приемная комната, куда бодрым шагом вошел молодой человек, чуть старше меня и радостно меня приветствовал — нашего полку прибыло! Заканчивал он то ли ЛГУ, то ли ЛИТМО, и стал увлеченно рассказывать, какие интересные задачи предстоит решать и все с нуля. Суть задач формулировалась в очень общем виде, но можно было догадываться, что, скорее всего, это управление ракетами.

Только потом (через несколько лет) до меня дошло, что речь могла идти о крылатых ракетах средней, а потом и большой дальности. Но в 1964 году о них еще конкретно не думали. Задачи там действительно решали интересные, сложнее, чем для баллистических ракет. И руководитель там был незаурядный — Л. В. Люльев (Л. В. Люльев biblio28.ru). Но, может быть, это было свердловское подразделение ОКБ Макеева в Челябинске-40, работающее совместно с НИИ Семихатова, делавшего для морских баллистических ракет Макеева системы управления.

Итак, заманивали глобальными (в прямом смысле) и перспективными задачами.

Энтузиазм моего собеседника угас, когда я сказал, что в фирме должно находиться мое письмо с согласием на работу у них при условии предоставления жилья семейным.

Оказалось, что для семьи здесь места нет. Мне с трудом нашли место для того, чтобы переночевать. С грустью показывал мой вербовщик недостроенные трехэтажные здания, среди них и общежитие. Хрущев снял деньги, сказал он. Кукуризация закончилась, теперь все брошено на ускоренную химизацию. О внутренних интригах среди ракетных баронов, принадлежавших разным ведомствам, и входивших в разные совнархозы он умолчал — скорее всего, и не знал.

Ни о каком другом жилье, кроме комнаты в общежитии мы и не думали. Но и без комнаты обойтись было нельзя. Мой собеседник посоветовал посмотреть частный сектор. Находился он километрах в двух-трех от фирмы, автобусы туда ходили раза три в день. Пройтись пешком в хорошую погоду по дороге среди соснового леса было не в тягость. Частный сектор являл собой татарскую деревушку, поразившую меня своей неблагоустроенностью по сравнению с деревнями в Татарии. Думаю, там жили высланные в тридцатые годы татары, только после 1956 года начавшие обустраиваться. За жилье — проходную комнатушку — нужно было платить чуть ли не треть зарплаты. Ни поликлиники, ни магазинов, ни почты, ни телефона.

Если бы мы были одни, то как-нибудь можно было перетерпеть, но в свете ожидавшегося ребенка и одной зарплаты это было малопредставимо.

Стал искать варианты. Если жить в самом Свердловске… В НИИ автоматики Семихатова меня не направляли. Но туда бы взяли, если бы это не квалифицировалось как переманивание молодого специалиста, на что решительно не был согласен отдел совнархоза, через который шло мое оформление. С жильем в НИИ было не лучше, чем в «лесной» фирме.

В НИИ автоматики работал выпускник нашей кафедры Виталий, на год раньше окончивший ее. Ничего хорошего он о фирме не рассказывал, как и о «социалке» в ней. Более того, он работал по проблемам прочности, что мне совсем было не в «жилу».

Возможность работы для Нины, чтобы заочно продолжить образование по специальности, тоже отсутствовала. Фирма подходящего для нее профиля возле Верх-Исетского металлургического комбината в кадрах не нуждалась — спрос был гораздо больше предложения. Об экологии в Свердловске тогда говорить не приходилось — получше, чем в Челябинске, не говоря уже о Челябинске-40,[10] но тоже неважно.

Пришлось еще и еще раз разговаривать в отделе совнархоза. Наконец его начальник, очень загруженный работой, уделил мне внимание (при отказе переадресовать мое назначение хотя бы в НИИ автоматики, я почувствовал, что его могла не устроить моя анкета). Подробно расспросив меня о специализации, у кого кончал — он, может быть, знал ленинградские вузы, поинтересовался, где живут мои родители, где жена, и ее родственники. Узнав, что все находится в треугольнике Ленинград — Киев — Москва, сказал: «Все равно здесь не останешься — нам до тамошних условий далеко, а учить тебя напрасно три года тоже нерационально. Все, выписываю тебе свободное распределение, после того, как вернешь подъемные».

Написал домой, обрисовал ситуацию. Получил ответ, написанный папой: «Мы тоже так начинали. Трудности для того и существуют, чтобы их преодолевать». Ни о каких деньгах речи не было. Не выдержал и поступил совершенно недопустимо: разорвал письмо на клочки и отправил их обратно домой.

Пришлось все объяснять Нине. На помощь пришла ее любимая тетка Надя, приславшая телеграфом немаленькую по тем временам сумму — 300 рублей (больше трех моих зарплат). По наивности я даже забыл, что нужно еще платить за еду. Где спал, что ел несколько дней, не помню. Наконец, получил свободное распределение (специальный бланк на гербовой бумаге). На билет в общем вагоне денег не хватило и пришлось занимать у физмеха из НИИ автоматики десять рублей. Он дал ценный совет: у него брат работал в Подлипках и мог меня если не протежировать, то, по крайней мере, просветить, как и что. Деньги я должен был отдать ему.

Двое суток я надеялся продержаться на чае и купленных сухарях. Лег на верхнюю полку и стал читать. Но сосредоточиться не мог: внизу ехала какая-то тетка, чуть ли не с Сахалина, непрерывно со всеми игравшая в дурака, а в перерывах рассказывавшая всякие истории, смеявшаяся над анекдотами и так далее. В конце концов, я слез вниз и принял участие в игре. Хотя она почти все время выигрывала, но карт не помнила. Желая как-то остановить этот хэппенинг, я выиграл у нее раз пять подряд. Она сильно увяла. Мне стало ее жаль. Вопреки натуре, я проиграл ей последнюю партию. Она очень обрадовалась и сказала — есть повод выпить и закусить. Пить было мало чего — по стопочке, а вот есть… Давно я не видел такого рыбного богатства, включая икру. Моим взносом был еще теплый лаваш, каким-то чудом продававшийся на какой-то небольшой станции кавказскими женщинами — бывшими ссыльными?

С теткой разговорились, я спросил, почему она едет в общем вагоне, а не в купейном или даже в мягком? «Люблю веселую публику» — сказала она — а где ее там найдешь? Мой желудок «разговение» выдержал и до Москвы я доехал благополучно.

В Москве работа есть, жилья нет

В Купавне я жить не хочу, сказала Нина; а ведь она до этого согласилась ехать к черту на кулички за «милым, с которым рай и в шалаше». В поисках работы с какими-то перспективами на жилье — хотя бы комнаты в общежитии я прочесал ближнее Подмосковье.

Конечно, сначала я поехал в Подлипки — теперь город Королев. Ехать было очень неудобно, с двумя или даже тремя пересадками. Брат свердловского физмеха Виталия сказал, что шансов мало, а жилья точно нет.

Я расстроился и забыл даже отдать десятку.

Хотел повидать папиного товарища еще по техникуму Илью Марковича Рапопорта, работавшего в Подлипках. То, что это называлось ОКБ-1 Королева, а он занимался динамикой ракет (и преподавал эту динамику в МАИ, по указанию шефа), я узнал позже. Его не было в городе, а жаль, так как он, в отличие от брата физмеха Виталия, говорившего обтекаемо, мог бы ясно сказать, что таких, как я, сюда не берут.

Куда идти и что искать, я не знал. Больше всего времени я провел в районе Балашихи — там много было всяких фирм, в том числе оборонных. В некоторые брали, но ни о каком жилье, даже в обозримом будущем, речь не шла. Через много лет испытал дополнительное удовольствие, узнав, что проект, в котором я участвовал («Камертон»), победил проект одной из успешных балашихинских контор, с академической поддержкой кафедры физики МГУ с профессором (тогда доцентом) Буровым.

Однажды в какой-то фирме, куда я хотел устроиться, встретился посетитель, который узнав, что я ищу, сказал: на кой ляд тебе автоматика, иди к нам — мы закупаем оборудование за рубежом и нам нужны толковые ребята. Через полгода — за границу, до этого какое-то жилье подыщем или будем оплачивать. Не знаю, насколько серьезно он говорил, но терять «специальность», которой на самом деле у меня еще не было, я не хотел.

С родителями после своего демарша я не общался — считал себя отрезанным ломтем. Жили мы пока у Нининой тетки Клаши — она отдала нам свою спаленку и кровать, а сама спала на диванчике, в комнате, ставшей проходной.

Нина с девятого класса, со времени экскурсии купавинской школы в Ленинград, хотела в нем учиться и жить. Для этого она не стала поступать в Московский вуз (училась хорошо, и проблем не ожидалось) и решила зарабатывать производственный стаж. Завод «Акрихин», на который она поступила, посылал своих сотрудников (в основном девочек) на обучение в ленинградский Химико-фармацевтический институт, обеспечивая их стипендией. Правда, после этого все равно нужно было вернуться в Купавну, но это было еще в «далеком» будущем.[11] Остаться теперь в ней без диплома и жилья рассматривалось всеми как неудача.

Мы повисли в неопределенности.

И тут, как всегда в трудную минуту, на выручку пришла мама. Не помню, письмо или телефонный звонок, но прозвучало: «Приезжайте!». Впоследствии выяснилось, что важную роль сыграла и Таня — она решительно поддержала маму.

Киев в пятый раз

Специальность подходит.

Ваша анкета — нет.

В этот раз торжественную встречу, да еще в будний день, не устраивали. Ехали мы в трамвае одни. «Тридцатка» ходила от вокзала до Печерского моста. В начале мая в Киеве, в отличие от Купавны, было жарко. Нина куталась в теплое пальто, я пару раз предлагал снять его. Ждали, когда мама приедет с работы. Дома мама почувствовала, что у Нины жар. Измерили температуру — оказалась под 40º. Вызвали врача. Это была не простуда — токсикоз при беременности. Здравствуй, Киев!

Нина достаточно быстро поправилась. Я пошел искать работу. Да, конечно, возьмем, но сначала прописка. В паспорте стоял штамп о браке, и прописываться нужно было вдвоем.

С моим будущим коллегой Лёпой Половинкой произошла следующая история. После института он был направлен на таганрогский завод «Прибой», серийно производящий гидроакустическую аппаратуру. Его маме удалось сохранить прописку, в Таганроге у него была временная в общежитии. Там он серьезно заболел: много работал, плохо питался, открылась язва. Его оперировали — не вполне удачно. С Лёпой работала чертежница со странным именем Ко́за, которая стала навещать его в больнице. Она уговорила маму, врача, привезти его после больницы домой — без ухода он мог не выжить. Родительница согласилась. Лёпа в квартире задержался. Ко́за ухаживала за ним уже не как за больным, а как за мужчиной в соку. Лёпа, «как честный офицер», посчитал себя обязанным жениться — к восторгу верной сотрудницы. Она уговорила Лёпу, не дожидаясь окончания отработки после диплома, вернуться в Киев, а медицинские обоснования она обеспечит. Лёпу отпустили.

В Киеве Лёпа, прежде всего, стал прописывать Ко́зу (а следовало устраиваться на работу). В милиции вежливый начальник в паспортном столе спросил, почему у него стоит временная таганрогская прописка. Лёпа бесхитростно ответил, что он там был по направлению после института. «Значит, Вы не выписались, как положено, в свое время, из Киева?». Лёпа смутился. О маминых усилиях сохранить возможность его возвращения в Киев он, может быть, и не знал. «А теперь хотите прописать и вывезенную из Таганрога жену?». Не знаю, присутствовала ли при этом Ко́за. Ее рыжие, выкрашенные в почти красный цвет волосы, респектабельности ей, как будущей киевлянке, в глазах начальства не добавляли. Начальник взял Лёпин паспорт и решительно перечеркнул его киевскую прописку. Без прописки нет работы. Возвращаться в Таганрог? — Но Ко́за не для того выходила замуж за Лёпу, чтобы вернуться домой. Помыкавшись месяца полтора без работы, Лёпа нанялся в единственное место, куда его взяли — в зоопарк, кормить зверей.

КПИ и зоопарк находятся напротив друг друга. Однажды на Лёпу наткнулся любимый профессор М. И. Карновский. Любовь была взаимной — Марк Ильич выделял Лёпу из группы. Он взял его на кафедру, но постоянной работой обеспечить не мог — прописка мешала. Но отношения кафедры гидроакустики и п/я 153, были довольно тесными. И директор НИИ, к тому времени уже Н. В. Гордиенко, взял не прописанного Лёпу на работу старшим инженером. С пропиской тоже вопрос решили — сотрудник НИИ Глазьев прописал Лёпу в генеральском частном доме своего отца на Нивках.

Эту историю я не знал, а выписали меня из Киева в 1958 году, когда я поступил в ЛПИ.

Освобожденный, как и Нина, от любой прописки, но со свежим штампом о браке, я начал искать работу. Меня тут же вернули к исходной точке — сначала прописка. Но для прописки нужно было и основание — например направление на работу, а у меня было свободное распределение. Площади трехкомнатной «распашонки» для прописки нас двоих не хватало. Папа послал меня к бабушке, которая, как он думал, знала пригороды Киева, где жили ее знакомые из сел, в том числе в собственных домах. Бабушка сказала, что за Киевом есть хутор Нивки, и там, где именно, она четко не помнила, жила до недавнего времени ее молочница. На окраинах Киева я давно не был и, хотя представлял, что там может быть, но все-таки туда поехал. Добрался с двумя пересадками. Нивки уже были «они», а не он (хутор). Застроены пятиэтажными домами, из-за которых кое-где выглядывали коттеджи. Не селян, конечно, а отставных военных высокого ранга. Правила прописки те же, что и в центре Киева.

Наш паспортный отдел там и находился — прямо на Крещатике. Я уж и не помню, зачем я туда пришел — не прописываться же. Понятно, что это было невозможно, а приемов типа «может, как-то договоримся» я и тогда не знал, и потом так им и не выучился. Кроме всего, этого «как-то» у нас и не было, да и обсуждать его прямо в паспортном столе смысла не имело. Все-таки я просунул голову в окошко и увидел капитана милиции со спокойным, внимательным лицом. Я рассказал капитану свои обстоятельства, показал документ о свободном распределении, не утаил и того, что ждем ребенка.

Может быть, это обстоятельство и сыграло роль.

Капитан Иванова покачала головой, подумала и сказала: «Вот Вам анкета, заполните правильно все графы. Принесите все документы, включая просьбу квартиросъемщика и согласие ведомства, за которым числится дом. Графу „состоите ли в браке“ не заполняйте. По правилам сын всегда может быть прописан на площади родителей. Дежурю я через день в это же время».

Через день, не веря, что меня пропишут,[12] я подал документы в окошко. Через двадцать минут получил штамп в паспорте.

Ну, теперь-то, какие проблемы? И я помчался в Институт Кибернетики, оптимистически забыв свою неудачную попытку сделать практику по автоматическим системам в отделе А. И. Кухтенко. Начал я с В. И. Тация (руководителя моей преддипломной практики). Когда я с трудом разыскал его новый телефон, его на месте не было. Виталий, оказывается, через день защищал кандидатскую диссертацию по теме, связанной с автоматической системой прочностных испытаний крыла самолетов АН, по которой, по сути дела, я писал диплом (см. [Рог15], стр. 304). Как-то мне удалось с ним связаться и коротко сообщить о желании работать в ИК. Он просил придти на защиту, при этом я недостаточно точно узнал, куда именно и как туда (по списку) пройти.

Поэтому попал я только на конец защиты — происходила она, почему-то в (актовом) зале Точэлектроприбора — вероятно на сборном разовом Ученом Совете, которые широко практиковались тогда в Киеве. Таций успешно защитился, никаких следов аналитического решения задачи, которое я получил на дипломе и этим пытался «украсить» его диссертацию на защите я не услышал — он и раньше говорил, что не успеет понять, освоить и правильно представить метод решения.

Расслабленные, в хорошем настроении в предвкушении банкета, сотрудники лаборатории и члены совета высыпали на воздух. Таций, возбужденный и радостный, тем не менее, заметил меня, пригласил на банкет и познакомил с заведующим лабораторией — Виктором Ивановичем Иваненко. Когда я девять месяцев назад был в его лаборатории, он отсутствовал — был в командировке в США чуть ли не как Master degree student — скрыв свою степень к.т.н.

Сейчас он стремился быстро закончить докторскую диссертацию, материалы для которой он привез из Штатов. Коротко взглянув на меня, он сказал, что сейчас сложное время и мест в лаборатории нет.[13] Таций позже объяснил, что работа с КБ Антонова закончилась и никого эта тематика больше не интересует, и ему самому придется искать соответствующее его новому статусу кандидата место. Я расстроился и на банкет не пошел.

Все же я решил попробовать еще раз у Кухтенко, в отдел которого входила лаборатория Иваненко. Он прореагировал стандартно: о, выпускник кафедры Лурье, сейчас оформим. Приходите завтра на работу. Назавтра он извинился, и сказал, что отдел кадров без его согласия и уведомления уже принял на это единственное свободное место другого молодого специалиста. Посоветовал подойти к А. Н. Голубенцеву в Институт Механики АН.

Александр Николаевич принял меня с энтузиазмом. Здание Института Механики еще достраивалось, и отдел кадров от приемной для посетителей отделялся какими-то звукопроницаемыми перегородочками. Голубенцев пошел с документами в отдел кадров, и сначала ничего слышно не было — разговаривали, видимо, спокойно. Потом громче, и, наконец, раздался раздраженный голос Голубенцева: «да написано же — русский. Ну, кто-то там еврей — отец или мать». Ему с сарказмом отвечал уверенный голос: «да, да, кто-то, а то неясно — Олег Абрамович».

Видимо, для обладателя спокойного голоса это было решающим аргументом — он, сам того не подозревая, в отличие от еврейских ортодоксов, был согласен с Баба Татрой (Вавилонский Талмуд): семья отца определяет национальность ребенка.

Красный и раздраженный, Голубенцев, еще недавно очень большой начальник, ворвался в кабинет, вернул мне справку и паспорт и попросил оставить анкету: я им еще докажу… Звонить ему я не хотел — зачем напрасно беспокоить человека, но все же на всякий случай позвонил и получил ожидаемое с порцией ругани в адрес «бюрократов».

Зашел в Институт Электротехники (тоже академический и тоже на Брест-Литовском проспекте). Ни Ивахненко, ни Кунцевича не было, зато на доске объявлений висел многозначительный приказ: «Ст. научному сотруднику Кунцевичу запретить в рабочее время заниматься работами, связанными с докторской диссертацией. Директор, академик АН УССР Ивахненко». Нет, подумал я, сюда меня не возьмут еще и по причине того, что «молодежь» кафедры Лурье не раз публично (на конференциях) делала из уроженца Кобеляк Ивахненко клоуна. У А. Г. Ивахненко с В. М. Кунцевичем, имелись принципиальные разногласия. Кунцевича, в отличие от его шефа, наша физмеховская кафедра привечала.

Побывал я еще в каком-то академическом институте, но понял, что делать это бессмысленно.

Кто-то посоветовал мне пойти к Г. С. Писаренко — известному механику, вице-президенту АН Украины. Рассказал про Институт Кибернетики — он поморщился. Когда же я рассказал об Институте Механики, он вышел из себя, попросил соединить его с кем-то оттуда: «Вы там у себя разберитесь. Выпрашиваете для себя кадры и выпускников, которых у нас больше нет, а когда к вам приходит выпускник кафедры Лурье — вы его не берете? В чем дело?». В чем дело, я ему постарался объяснить до этого, но он, видимо, решил не принимать известную, но неприятную действительность и «власть употребить». Увы… Его, видимо, по телефону попросили проконсультироваться с первым отделом Академии.

Он попросил меня перезвонить через два дня. Дозвониться ему после этого я не мог. Он все время отсутствовал.

Я ему благодарен — он попытался преодолеть систему.

Внизу меня подозвал секретарь Президиума Академии Денисов. Он попросил зайти к нему в небольшой кабинет и там спокойно объяснил, что есть установка ЦК — он дал понять, что не местного, а Центрального, о том, чтобы евреев в институты Академии Украины не принимать. «Вы знаете — сказал он доверительно — до войны на Украине в Академии Наук было около 40 % научных работников-евреев. И тогда это никого не волновало. Но потом присоединили Западную Украину, во время войны действовала нацистская пропаганда, после войны долго не могли справиться с бандеровцами. Для успокоения национальных чувств, чтобы не возбуждать антисоветских и антирусских настроений решили: евреев в Академию и в учреждения культуры не принимать, с руководящих постов убрать, но против русских все выступления пресекать. Это сработало».[14] Подтекст был — Вы же не хотите, чтобы была пища для пропаганды национализма. Я не хотел — папа чудом избежал после войны смерти от рук бандеровцев. Он был не ученым, а инженером, строил газопровод Дашава-Киев ([Рог], стр. 110). Денисов мог бы добавить, что в это время русскоязычных профессоров с украинскими фамилиями, (например, А. И. Кухтенко, И. Н. Коваленко, И. Л. Повха [Рог15] и т. д.) усиленно приглашали в Киев и на Украину для руководства отделами и Институтами Академии с предоставлением академических званий и квартир. А тех украинцев и русских, кто не считал нужным следовать установкам, усиленно выживали из Украины (например, Б. В. Гнеденко), а другие уезжали в Москву сами — Н. Н. Боголюбов, А. И. Ишлинский.

Невысказанным, но угадываемым пожеланием Денисова «звучало»: не приставать к Георгию Степановичу — может он и хочет (помочь), да не может.

Об опыте возвращения евреев в Киев после войны (фактически его запрета), в том числе моих родственников, я писал в книге первой [Рог]. Неожиданное подтверждение написанному там я нашел в солженицынском «200 лет вместе», в объяснении Хрущева чудом выжившей в Киеве при немцах старой коммунистке-еврейке Руже Годес: «На нашей Украине нам не нужны евреи. И мы не заинтересованы в том, чтобы украинский народ толковал возвращение советской власти, как возвращение евреев».

Что там говорить обо мне — среднем студенте из Ленинграда, когда блестящего студента Киевского университета, физика-теоретика «Эмика» Рашбу[15] «распределили» на строящийся завод «Прибой» в Таганрог. Выдающиеся ученые Н. Н. Боголюбов, С. И. Пекар, А. С. Давыдов договаривались с Министром высшего образования Украины и Академией Наук о направлении его к ним на работу.

Председатель комиссии по распределению проректор КГУ Шестаков сказал, что он в глаза не видел запрос из Института физики АН. В Таганроге стало известно, что имеется секретный приказ о привлечении к уголовной ответственности молодых специалистов, оставивших место назначения. Рашба и там, сидя фактически без работы, как и другие молодые специалисты (но получая все-таки зарплату), сумел отличиться, два раза найдя и исправив грубые ошибки разработчиков из ЦНИИ-10 (Альтаир) и НИИ-3 (Морфизприбор), через губу разговаривавшими с заводскими конструкторами. Когда его все-таки отпустили оттуда через полтора года, то Президент АН Палладин, пообещав поддержать его при зачислении в аспирантуру, не проронил ни слова, когда 10 аспирантских мест были отданы в Харьков с обоснованием: из-за отсутствия желающих поступать в аспирантуру. Указать Палладину «молчать» в то время мог запросто инструктор отдела ЦК.

«Обогащенный» негативным опытом, я начал тур второй — ящики. Ближним к Печерскому спуску, где мы жили, был «Арсенал». Там спросили про специальность, про прописку и предложили придти завтра с документами, включая шесть паспортов. Ну, четыре я еще мог насчитать, но шесть? «А еще паспорта родителей жены — мы организация серьезная».[16] Я поблагодарил за информацию. Беседовавшего со мной серьезного товарища позвали в соседнее помещение, а я, поймав показавшийся мне сочувственным взгляд его сотрудницы, спросил — а если отец жены пропал без вести? Она покачала головой — тогда вряд ли.

Бандеровцев и власовцев уже простили, а пропав-ших без вести, которых никто не искал — нет.

На завод Артема я не ходил, в какой-то конторе на улице Чкалова, где размещалась часть академи-ческих институтов (ранее и лаборатория Антомо-нова [Рог15]) мной заинтересовались, и спросили, а в радиоуправлении я что-нибудь понимаю? Я уже был готов на многое, в том числе и на это. И тут мне устроили форменный экзамен, заставивший вспомнить всю «военку» — весь радиотракт ракет В-750, все способы управления ими. Естественно, я многое забыл со времени лагерей после четвертого курса [Рог15] — мы надеялись никогда больше с этими ракетами не встречаться, а вот, поди-ж ты, пришлось. «Сел» я на транзисторных схемах — их в тех ракетах и не было. Понял, что не прохожу, но сказали позвонить через неделю.

Тут меня разыскал Виталий Таций. До перехода в Институт Кибернетики он работал в п/я 153 и был, кажется начальником Максима Цветкова — группы автоматического управления. Управления чего именно, он не сказал. Пришли. Вышел Максим, меня начал представлять Таций, но тут появился Глазьев и оттёр Максима. Он довольно подробно рас-спрашивал меня о кафедре, о дипломе, здесь слово вставил и Таций. Глазьев интересовался кругом чтения, моими увлечениями (слово «хобби» еще не употреблялось, по крайней мере, в серьезных разговорах). Узнав, что я прошел Пану и Варзугу на плотах на Кольском и Чуню в Сибири, тоже на «плотах» в виде сплотки резиновых лодок, он воодушевился, сказал Максиму — наш человек.

Мне Глазьев объяснил, что то, что делает Максим — это контур управления второго порядка с обратной связью и намного сложнее они ничего делать и не собираются. Зато у Глазьева в комплексном подразделении гораздо сложнее и интереснее. Он сказал, что сам из Ленинграда, закончил ЛГУ, но волею судеб очутился здесь и не жалеет. Глазьев меня весьма впечатлил. Он ушел с документами в отдел кадров, через некоторое время вышел ко мне несколько разгоряченный и сказал, что все в порядке, — увидимся после оформления. Потом меня долго мурыжили в отделе кадров, заставляли писать и переписывать анкеты, важным оказался номер специальности в военном билете. По ней они могли увидеть, что у меня уже есть второй допуск. Но сказали, что все будет проверяться — и не меньше месяца, а то и двух. Я это понял так, что интервал с «зайдите завтра» увеличился до «зайдите через два месяца».

И я пошел искать работу в третьем слое — в КБ, в которых не нужно было допуска.

Уже зная, где расположен «Точэлектроприбор», я решил начать с него. Не помню, то ли проехал лишнюю остановку, то ли там был перерыв, и я оказался на заводе «Реле и автоматики». Там со мной не стали церемониться — отобрали свидетельство о свободном распределении, подшили в папку и сказали: завтра выходите на работу. На мою попытку что-то узнать о возможном месте приложения моих слабых сил сказали — вы и так направляетесь в КБ новых разработок — какого рожна вам еще нужно? Оказывается, была еще и группа, потом КБ «новейших разработок», в которой работали энтузиасты под руководством Семененко. Но с ними я познакомился позже. В КБ Семененко двадцать лет проработала программистом моя племянница Юля Хасминская. Кажется, оттуда вышел и мой будущий коллега Айнварг.

И я вышел на работу. Пришлось делать то, что я больше всего не любил — чертить. Правда были еще и расчеты, но это много времени не занимало.

Что-то мы чертили (у меня кульмана, кажется, даже не было) и считали. Но было это так неинтересно, что оставляло много нерастраченной энергии. Знакомился с соседями по рабочему месту.

Одним из них был флегматичный парень по фамилии Мешик. Его как-то сторонились, я не понимал, почему. Был он со странностями. Как-то рассказал, что всегда покупает две одинаковые пары обуви, так как обычно из строя выходит «одна туфля». Поэтому носить их нужно попеременно, чтобы одинаково снашивались. Разумная привычка, только откуда у него, скромного инженера, имеется возможность покупать две пары, да еще приличной импортной обуви? Когда проявились еще какие-то удивлявшие меня подробности жизни отрока из семьи, не имевшей никаких материальных, правовых, да и моральных ограничений, я поинтересовался у других, а кто он такой? Мне и объяснили — сынок «того» Мешика, министра МВД Украины, расстрелянного вместе с Берией.

Кажется, с него я и начал блиц-тест проработавших в среднем по пять лет конструкторов, большинство из которых были женщинами. На вопрос: чему равен cos (90º) я получил полтора правильных, шесть неправильных, один шуточный ответ. Еще один меня послал. Кажется, это был местный «пылеглот» (энциклопедист) гордо носивший на пиджаке, в котором он ходил и летом, два поплавка.[17] Недавно назначенный начальник КБ, седой представительный мужчина, восседал на некотором помосте в конце довольно большого зала. На мой взгляд, он был уже старым — около 50. Это был пик его карьеры с хорошей зарплатой — 200 рублей. Мне назначили 85.

Отдушиной от рутины являлась возможность получить библиотечные дни. Народ кучковался по

«интересам» и практиковал групповые выезды. Однажды случайно попал в такую группу и я. Удивился, что едем не в ту сторону. Оказалось, на пляж. На Матвеевский залив, подальше от народа. Провели там целый день. Женщины запаслись едой, мужчины выпивкой. Уединялись, благо было где.

Были ли это привычные пары, или что-то делалось спонтанно, не знаю, но у меня участвовать в этом «развлечении» желания не было. Меня никто и не «нагружал», но больше в библиотечные группы я не попадал. Как объясняли дамы на работе и дома загар, полученный в библиотеке ниже декольте, не знаю. Лето 1964 года было теплым и длинным (об этом еще расскажу ниже). Кончилось оно для меня с летними каникулами.

Неожиданно пришло письмо из п/я 153 — явиться для переговоров. Допуск пришел. Но трудности еще оставались.

Нина в «Спирте»

После того, как меня прописали, прописка для Нины препятствий не встретила. Устройство на работу, казалось, не должно быть трудным. У Нины был двухгодичный опыт работы в химической лаборатории, два курса химико-фармацевтического института, и искала она должность лаборантки. Но оказалось, что это не просто. В академические институты ее не принимали. Говорили, что химиков и биологов в Киеве много, а «местов» мало. На самом деле дефицитные места лаборантов в академических институтах заполнялись «блатными» дочками, которых трудно было чему-то научить. В этом призналась Нине зав. лабораторией в Институте биохимии, попытавшаяся ее взять на работу. В академических институтах «кадрам» мог не нравиться и Нинин паспорт — вона була москалька.

На химфармзавод устроиться было еще сложнее — туда из-за льгот и относительно высокой зарплаты хотели устроиться многие, особенно матери-одиночки. Находился завод в начале улицы Саксаганского, и жуткий запах от него распространялся на несколько кварталов. Нина знала, что это такое по опыту купавинского завода «Акрихин» и поэтому туда не очень-то и хотела.

В 60-е годы Киев переживал научно-технический бум. Строились и расширялись заводы, КБ, институты, лаборатории. В новом здании Института спирта и биотехнологии продовольственных продуктов, недалеко от Брест-Литовского проспекта, завотделом Никитин принял Нину сразу, правда ее паспорт ему тоже не очень понравился — была замужем. При этом кому-то сказал, что надеется, что хотя бы эта девушка не забеременеет сразу. Нина была уже на пятом месяце — ее приняли на работу в мае, а я продолжал искать работу.

Ездить было далеко, зарплата небольшая, но в те времена прерывание стажа грозило существенным понижением выплат по больничному, что при ожидавшемся ребенке представлялось неизбежным. Кроме того, для продолжения учебы, пусть и не сразу, требовалось наличие работы.

Коллектив в лаборатории был дружный, никаких стычек в преимущественно женском коллективе не было — он управлялся твердой рукой заведующего.

Одна из сотрудниц — Тамила — справляла новоселье. Дом находился недалеко от института, никаких отговорок она не принимала, а открывать преждевременно уважительную причину отказа от визита Нина не хотела, и мы пошли.

Оказалось, что двухкомнатную квартиру получил муж Тамилы — капитан КГБ. Было жарко, в холодильниках стояли чувствительные к жаре вещи, включая Киевский торт, водка рядком стояла на холодильнике.

Женскую половину составляли в основном коллеги молодой хозяйки, мужскую — сослуживцы ее мужа. Я оказался инородным телом, что обнаружилось, когда я отказался от водки (теплая, в жару) и попросил сухого вина. Кисленького? — удивился мой сосед слева, с которым мы поддерживали беседу по поводу их ведомственной команды — «Динамо». Застолье шло своим чередом, тосты и шутки, правда, были специфическими, но терпимыми. Когда кончились основные блюда и девушки уже убрали стол, а мужики пошли к окнам курить, я остался за столом, прикидывая как бы нам благородно смыться — уйти по-английски здесь не понимали. Вдруг появился мой сосед и торжественно поставил передо мной киевский торт — весь. С чего бы это? — выразил я недоумение. «Раз человек не пьет водки, значит, он любит сладкое!» — провозгласил коллега капитана, удачно и к месту использовав почти забытую спецпсихологию. Мы поблагодарили, нашли правдоподобную для него причину отказа и откланялись. Крепко учили наших защитников — ни один подозрительный, вроде меня, мимо них просочиться не мог.

После того, как Нина стала работать, можно было думать о продолжении учебы.

Попытка перевестись на химфак киевского университета была решительно пресечена: вы учились в России, не знаете украинского языка, так что учитесь там — нам на Украине инженеры-биотехнологи не нужны, мы их и не готовим.

Уровень общения, как и уровень преподавания на химфаке [Фиал] не пробуждал ни малейшего желания там учиться. Да, Нина не смогла бы ответить на вопрос: що воно такэ: «платинка, занурена у лугу»,[18] но у нее это даже не спрашивали.

Оставалось надеяться на восстановление в Химико-фармацевтическом институте в Ленинграде. Этот вопрос решился только после того, как мне удалось устроиться на работу.

Рождение коренного киевлянина

Нина ушла в декретный отпуск меньше чем за два месяца до родов — врачи сэкономили одну неделю декретного отпуска (он был тогда, кажется, два месяца до и три после рождения). Насколько я помню, первое появление Нины в женской консультации привело к недоразумению — занятая врач выглянула в коридор, где сидело несколько ожидающих, посмотрела на Нину и спросила — «А ты что здесь делаешь? Иди домой и без мамы не приходи». Ей показалось, что Нине пятнадцать лет. Документы рассеяли ее подозрение, и она даже извинилась.

Носила Нина ребенка хорошо, мало кто до восьмого месяца догадывался, что она беременна.

По молодости и глупости мы этим злоупотребляли.

Так однажды (не в первый раз) мы с Ниной поехали вместе с моим другом Вадиком на пляж. Нужно сказать, что Вадик уделял нам и Нине особенно, довольно много внимания. Если Вадика Нина приняла сразу, то и Вадику Нина понравилась, что не всегда случается в отношении жен близких друзей. Добрались до Довбычки (метро и моста на нее еще не было, туда ходили «лапти»). Взяв напрокат лодку, отправились в наши «пристрелянные» места на Матвеевском Заливе. Там было достаточно тени, хороший вход в воду. За разговорами, едой, историями время прошло незаметно и тут мы поняли, что опаздываем на футбол.

Мы с Вадиком гребли изо всех сил. Но скоро стало понятно — опаздываем. Кому в голову пришла идея попроситься на буксир к моторным лодкам, нас обгонявшим, не помню — скорее всего, мне, у которого авантюризма было гораздо больше, чем у Нины и Вадика. Первая же лодка согласилась нас взять на буксир и мы, как короли, ехали на моторной тяге. Но тут буксировщики посмотрели на часы, и увидели, что тоже опаздывают. Мы пошли быстрее, но бурун перед носом лодки стал перехлестывать в нее. Наши крики и махания руками были поняты слишком поздно. Мы были уже на траверсе Довбычки, недалеко от лодочной станции, когда лодка наполнилась водой (мы шляпами вычерпывали ее поступление) и начала погружаться в воду. Буксир остановился — подводную лодку он буксировать не собирался, да и не мог. Мы уже были одеты, так что вещей у нас было мало, а вот лодочные весла почему-то плавать не хотели и утонули сразу. Конечно, основное внимание было приковано к Нине — по пляжу разнесся призыв: спасайте беременную! Но беременная на животе, который служил воздушным пузырем, держалась не только спокойно, но ее разбирал смех от всей этой суеты. Несколько гребков брассом и она уже смогла встать на дно. Мы же действительно суетились — нужно было спасать вещи, нырять за утонувшим веслом и поднимать лодку с водой. Нам повезло — она затонула неглубоко, и мужское население пляжа ее вывело поближе к берегу, перевернуло, чтобы вылить воду и даже подвело к пристани проката.

Когда, полуобсохшие, мы ехали домой, на нас снова напал смех. Инициатором была Нина. Она, пытаясь сдерживаться, так заразительно смеется, что я никогда не мог устоять и меня тоже разбирал смех. Присоединился к этому ни с чего взявшемуся веселью и сдержанный Вадик. Не помню, попали ли мы на футбол.

Насколько влияют пренатальные впечатления на ребенка, до сих пор спорят, но Дима занимался плаванием, потом водным поло и даже «был оформлен» кандидатом в мастера спорта.

Все шло более-менее нормально, мама успела вовремя отвести Нину в роддом возле Печерского рынка. Звонили мы в роддом чуть не каждые два часа, роды шли непросто, и, наконец, в воскресенье, четвертого октября в десять вечера сказали: в 21.45 родился мальчик — 51 см, 3, 5 кг.

Острый приступ радости, охватившей меня, был похож на приступ помешательства, я бегал с Таней вокруг дома, она подсказала, где можно сорвать цветы с клумбы — где же их достанешь в десять вечера в воскресенье. В роддом нас, конечно, не пустили, даже дверь не открыли.

Мама, Дима и Нина — все счастливы

Дима, в отличие от меня, при рождении стал коренным киевлянином — у него не только дед родился в Киеве, но прадед и прапрадед тоже жили в Киеве и имели собственные дома — дом прапрадеда на Керосинной сохранялся в Киеве еще в начале XXI века.

В понедельник, встретив по дороге своего старшего коллегу Витю Лазебного, я, как можно более спокойно, сказал, что у меня родился сын. Витя прореагировал как-то прохладно и сказал, что у него уже два, и он особой радости от этого не ощущает.

На работе, где я еще не всех знал (работал три недели) все были перегружены новостью — сняли Хрущева! Первый раз сняли, а не помогли умереть и не расстреляли.

Сына мы думали назвать Игорем (нередкая, как оказалось, связка Олег-Игорь), но нас отвадила от этого Лена — уборщица (потом продавщица) в молочном магазине, находившемся в нашем доме. Жила она на третьем этаже и, выходя на балкон, а иногда и прямо из окна кричала истошным голосом: Ииии-гор! … Ииии-гор! — пока ее отпрыск не вылезал откуда-нибудь, понимая, что количество шлепков будет зависеть от его задержки. И мы решили назвать сына Димой. Оказалось, что в эти годы так называли многих — нам-то казалось, что это имя нечастое. Но дома его неофициально звали Василием — Васей в память о пропавшем без вести отце Нины.

Проблемой тогда было все, включая детскую кроватку (пришлось вязать страховочную веревку в качестве ограждающей решетки). О приличной коляске и говорить не приходилось — она досталась от кого-то из знакомых за умеренную плату. Дом наш на Печерском спуске 17 стоял в стороне от проезжих улиц и транспорта. В ведомственные дома, составлявшие наш закуток, обязательно селили новоиспеченных представителей пролетариата — в недавнем прошлом сельских жителей. Среди них находились любители выпить на «халяву». Попав из села, где все с детства было под контролем родителей и соседей, здесь они почувствовали свободу и некоторые из них решили, что раз не увидят и не узнают, то можно. Обычно это не сопрягалось с проникновением в квартиру, но коляски, велосипеды и прочие табуретки нужно было, как мы убедились, заносить в наши очень малогабаритные квартиры.

Пятиэтажная «хрущоба» была, конечно, без лифта и Нине приходилось заносить сначала Диму, затем продукты, а потом коляску на четвертый этаж.[19] Однажды коляска оставалась внизу чуть дольше, чем обычно и когда за ней спустились, ее уже след простыл. Купить приличную коляску было нельзя, ее нужно было «доставать».

Нагрузка на Нину возросла многократно, но она все делала быстро и в «охотку», если так можно выразиться — все ее любили, атмосфера в семье была дружеская, у Нины появились любящие родители и сестры.

Первый визит участкового педиатра, точнее детской врачихи, стал прологом к дальнейшим неприятностям. Молодая, уверенная женщина, сняв пальто и не вымыв руки, прошла к Диме, просюсюкала «какой холосенький» и наклонилась над ребенком. При этом стетоскоп, свисавший с ее шеи, которым она так и не воспользовалась, с размаху ударил металлической головкой по голове Димы. Он обиженно заплакал, у Нины выступили на глазах слезы. «Ничего, ничего», успокоила врачиха, «вижу, что ребенок здоровый, пришлю патронажную сестру». Патронажную сестру не помню, но она, в отличие от врачихи, была профессионалом. А врачиху, по фамилии Воронежская, пару лет назад поймали на крупных взятках — она была инспектором санэпидстанции (заканчивала, по собственному выбору, факультет сангигигиены) и должна была сесть и лишиться диплома. Но у нее нашелся способ отмолить грехи — взятки натурой. И медицинское, а за ним и судейское начальство, после «апробирования», ее наказало, но без лишения диплома. Ей запретили работать в санитарной инспекции, т. е. лишили возможности жить как прежде, на широкую ногу. И она вынуждена была пойти на тяжелую и малооплачиваемую работу — участковым педиатром.

Дома Дима пользовался всеобщим вниманием. Все хотели его потетёхать. Помню себя, приходившего с работы усталым не столько от физических, сколько от ментальных нагрузок. Нужно было осваивать большой объем информации и производственных отношений — все для меня было новым — и при этом в короткие сроки. После ужина я брал Диму и ложился на тахту, кладя его на грудь. И мы засыпали. Оба. Я-то тогда готов был спать в любую свободную минуту — в трамвае, например, на что Нина сердилась — считала это неприличным. Как удавалось заснуть Диме, не знаю — он ползал по моей неширокой груди и как-то затихал.

В марте 1965 Таня (тогда десятиклассница) привезла из Белгорода бубу — мою бабушку по материнской линии. Она вынянчила меня, потом Таню, потом Веру — нашу двоюродную сестру, дочь маминого брата Андрея (см. книгу первую [Рог]).

Ей было 78, она уже стала слабенькой. Все равно просила хотя бы подержать Диму на коленях. Дима около года уже начал ходить и говорить. Интересовался домашними электроприборами и мы, «молодежь», это поощряли.

Очень хотел включать или выключать телевизор, но это ему было еще не по силам — ручки переключения[20] и выключения требовали существенных усилий. Когда Дима, только начинавший ходить, после включения телевизора начинал марш к нему, чтобы попытаться на него воздействовать, взрослые «издевались» над ним. Ползунки, в которых он ходил, завязывались у него на плечах «на бантики» и достаточно было незаметно (и коварно — сзади) потянуть за концы ленточек, как ползунки с него сваливались, и он вынужден был их подхватывать обеими ручонками и останавливаться. Его приводили в прежнюю позицию, завязывали тесемки, и он тут же начинал свой марш к телевизору. Тесемки снова развязывали, и все начиналось сначала. Дима понимал: что-то мешает достичь цели, но заподозрить родных в коварстве не мог и сердился из-за неведомых препятствий. Потом буба или мама просили прекратить «издевательство» над ребенком и его отвлекали от телевизора какой-нибудь забавой.

В воскресенье мы делали закупки (очень не люблю киевского словечка «закупались») на небольшом и недорогом Печерском рынке. Ходили мы туда вместе с Ниной и приносили полные десятикилограммовые «авоськи» овощей и фруктов, иногда я брал еще и абалаковский рюкзак, чтобы второй раз не ходить.

В мои обязанности входило также натирание полов — папа приучал меня к нему еще с детства. В квартире деда на улице Саксаганского 31 (см. книгу первую, стр. 51), где мы жили после войны, дореволюционные наборные полы после натирания[21] преображали комнату — она становилась праздничной, несмотря на то, что свободного пространства оставалось не много. На Печерском спуске такого эффекта добиться было невозможно, но квартира становилась опрятнее. Кроме того, уже был электрический полотер с ручкой.

Дима всегда с большим интересом наблюдал за этим зверем и норовил с ним поиграть в догонялки. Убедившись, что кожух полотера не нагревается, я посадил Диму на него, научив держаться за ручку, за которую я водил полотер. Восторгу ребенка не было предела — он ездил на настоящем моторе. Кроме того, он еще выполнял полезную функцию — увеличивал давление щеток полотера на пол, что повышало эффективность натирания. Все наблюдали эту верховую езду с разными чувствами: кто радовался вместе со мной и Димой, кто беспокоился, кто считал, что это до добра Диму или полотер не доведет. Я не предусмотрел одного. На кожухе, на котором восседал Дима, были отверстия для охлаждения мотора. Они были такого малого диаметра, что принести вред человеку работающий полотер не мог. Взрослому человеку, который ведет ручку полотера или ребенку, который держится за нее двумя ручонками.

Дима вполне освоился с ролью всадника и готов был натирать полы каждый день. Он уже держался одной рукой, размахивая второй и крича что-то вроде «ула».[22] Как и все дети, он был любопытным. Однажды, когда ему надоело кричать «ура» он решил исследовать, что будет, если попытаться засунуть палец в дырку. Указательный палец не прошел, водитель полотера на секунду отвлекся, и Дима засунул туда мизинец. Крик, шум, плач, кровь. На мизинце еще долго оставался шрам от пореза. Диму отстранили от езды, а я получил по полной за эксперименты над ребенком.

То, что у семи нянек дитя без глазу, проявилось в конце 1965 года. Я был на испытаниях в Феодосии, Нина поехала в Ленинград на первую после перерыва сессию в институт. Появились мы почти одновременно — в доме был бедлам — происходил ремонт, Димы не было. Впервые видел даже не плачущую, а рыдающую маму, повторявшую сквозь слезы: «Не у…бе…рег…ли!»

Замерло сердце. Нет, Дима был жив. В больнице, в тяжелом состоянии.

Предшествовал этому не вовремя начатый ремонт и наплевательское отношение работяг к жильцам — им почему-то нужен был сквозняк в квартире конце ноября.

Но главную лепту внесла «врач» Воронежская. Она успокаивала маму, что у Димы сначала легкое недомогание, потом, что простуда, потом что-то еще неопасное. Через пару часов после ее последнего посещения мама, наблюдая Диму, забеспокоилась и вызвала скорую. Повезло. Приехала хороший доктор. «Немедленно в больницу — у него двустороннее воспаление легких!». Больница была недалеко — на Цитадельной, скорая Диму туда и отвезла. Мы ринулись в больницу. Туда не пускали, было поздно. Сжалившаяся нянечка сказала, что ему делают горчичную ванну, можно даже заглянуть в окно первого этажа. Ничего толком видно не было, но врачи и медсестры не суетились, вели себя спокойно. Утром нам сообщили, что Диме стало лучше, через несколько дней его выписали.

Это был другой ребенок. Ставший заметно легче, спавший с лица, заторможенный. Уже активно употреблявший первые слова, Дима перестал говорить, и не говорил год. Невропатологи и педиатры в один голос говорили, что кора головного мозга настолько хорошо защищена в этом возрасте, что никаких изменений произойти не может. Мы как бы успокоились, патологии действительно не было, но сомнения о влиянии такого стресса на способности ребенка у меня остались.

В наших соседних пятиэтажных хрущобах на четыре подъезда каждый, у «педиатра» Воронежской в этот год умерло пять или семь детей. Она была на дружеской ноге с их мамами, большинство которых не так давно приехали из сельской местности, обедала и не отказывалась от стаканчика с ними, легко давала и продлевала им бюллетени. Советская медицина была самая бесплатная в мире.

Проблемы с местами в детских садиках в Киеве еще не кончились и нам посоветовали отдать Диму в ясли, тогда в садик он переходил автоматически. И Диму, и Нину было жалко, но мы почему-то не видели выхода из положения, а нанять приходящую няню уже не было возможности — все сельские устраивались на стройки или заводы и через несколько лет получали квартиры на массивах.

В ясли на бульваре Леси Украинки Диму отдали, когда ему еще не исполнилось двух лет. Привыкал он к ним долго и тяжело. Болел, и Нина часто сидела с ним дома — больничные врачиха давала и продлевала без проблем.

Пора вернуться к моим приключениям с работой. Напомню, что в конце августа я получил открытку с просьбой явиться в п/я 153 для переговоров.

Первые месяцы в ящике

Как рассказывал Максим Цветков, они с Глазьевым еще при первых переговорах, а может быть при оформлении, пошли к Пронищеву, который тогда был за главного и на режиме и в отделе кадров. Пронищев посмотрев в паспорт, сказал — что такое? — Олег Абрамович — русский. Тут Глазьев перешел в наступление — «а Вы классика пролетарской литературы Горького читали?» — «Ну причем здесь Мать?» ошарашено спросил Пронищев. «Да я не про нее, родимую. В пьесе „На дне“ действует представитель органов (Глазьевч выдержал паузу и Пронищев проникся) правопорядка, околоточный надзиратель Абрам Медведев. Он что, по-Вашему, тоже еврей? А люди нам нужны — сами найти не можете, а тут человек со вторым допуском». Аргумент сработал, и мое дело запустили по инстанциям. Вынырнуло оно через полтора месяца, и у меня возникли трудности с увольнением из «Реле и Автоматики». Они не хотели мне отдавать ни свидетельство о свободном распределении, ни трудовую книжку. Не помню, помог ли ящик, но через две недели меня освободили.

7 сентября 1964 года меня зачислили в лабораторию № 32 п/я 153.

Эту самую длинную главу моей биографии можно было бы назвать ортогонально к книге «50 лет украинской гидроакустике» — «О расс(ц)вете и закате гидроакустики на Украине». Рассвет я не застал, самый романтический период прошел без меня, а вот расцвет и сумерки я видел. Развал и, по-немецки точнее — не закат, а «Untergang», прошли без меня.

В первый день моего появления оказалось, что Глазьев отсутствовал — он был на дополнительных испытаниях «Оки». Меня принял начальник отдела Олег Михайлович Алещенко. Симпатичный, хорошо говоривший, расспрашивающий меня о бэкграунде, он предложил, пока не будет Глазьева, присмотреться к лаборатории и работе в ней, найти слабые места в том, что делается и выбрать себе интересную задачу. Такого я не ожидал. Я понятия не имел ни о гидроакустике, ни о гидроакустических приборах. Через месяц я должен был представить письменный отчет с предложениями. Одна соринка осталась в глазу: если Глазьев, походя, впечатлил при первой встрече, то Олег Михайлович хотел произвести впечатление. На меня, ничего из себя не представляющего юнца?

Лабораторию 32, в которую меня зачислили с 7 сентября 1964 года, еще недавно возглавлял сам Алещенко. Теперь ею руководил Глазьев.

Глазьеву, после успешных испытаний «Оки», в которых он принимал деятельное участие, разрешили создать группу точного пеленгования. Группа должна была выяснить некоторые принципиальные вопросы и провести эксперименты, которые подтверждали бы теорию (и могли бы быть использованы в его диссертации). Глазьев мне объяснил, что в лаборатории автоматики занимаются довольно примитивными вещами и реализуют только то, что задает им комплексный отдел и, в частности, его группа.

Сотрудники были молоды, жизнерадостны, атмосфера дружеская. Можно было расслабиться. Но мне предстояло выполнить завет Ленина комсомолу: учиться, учиться и еще раз учиться.

В 32 секторе шла напряженная работа по доводке и сдаче вертолетной гидроакустической станции «Ока» и ее модификации для кораблей. Ударной силой были Сережа Мухин, Витя Кирин, занимавшийся больше документацией, Костя Пехтерев, незаменимый настройщик Витя Костюк и Виталий Тертышный. У Виталия была дополнительная нагрузка — он должен был заканчивать вечерний факультет КПИ.[23] Уже приобретали опыт комплесников Юра Самойленко, Саша Москаленко. Кроме того, в секторе были созданы «научные» группы по направлениям: эхолокации (Леопольд Половинко), шумопеленгованию (Игорь Юденков) и точному пеленгованию (сам Глазьев). Кроме них была группа расчета гидрологоакустических условий (Эдит Артеменко) В ней работали математик Лида Горновскаяч, Люба Кришталь, Валя Тарасова, Лариса Педенко и Катя Пасечная. Числились в лаборатории в чем-то для меня похожие Таран и Тронь — брат автора известного военно-морского справочника. Второй из них был с большими претензиями, в чем мне скоро довелось убедиться.[24]

Виктор Львовичч Кошембар тоже числился в лаборатории, но он находился в распоряжении Алещенко и был во многих вопросах для него советником и учителем.

Самой яркой личностью лаборатории был Леопольд (Лёпа) Половинко. О нем, как и о Кошембаре, расскажу позже.

В первые месяцы моего пребывания на работе начальникам было не до меня. В отсутствии Глазьева мне дали месяц на вхождение в курс дела (какого?), а потом от меня ждали идей, куда идти (плыть) дальше. Моей специальностью (теорией управления) не пахло, и я погрузился в теорию оптимального обнаружения.

Забегу немного вперед. В конце 1964 года в Ленинграде проводилась конференция молодых специалистов оборонки, на которой рассматривались вопросы обнаружения и определения координат целей (имелось в виду радиолокационных) в условиях помех. Желающих поехать на нее не имелось, а я хотел воспользоваться представившейся возможностью и съездить в Ленинград, чтобы попытаться восстановить Нину в институте (перевести на заочное отделение) и повидать друзей.

Глазьева замещал Игорь Бойко. Игорь обратил на меня внимание, когда я «терзал» Троня на предзащите его диссертации. Контактов с Игорем у меня было немного, но все позитивные — мне он нравился манерой общения и принципиальностью.

Меня в это время «бросили» на составление сводной заявки на комплектующие детали на следующий год. Она должна была учитывать и потребности специализированных отделов, работающих по темам, которые вел отдел. Имелась «рыба» с прошлого года, какие-то отписки-дополнения от спецподразделений, но все понимали, что все это похоже на «туфту» — в новом году возникнут новые потребности, вспомнят и что-то забытое и дозаявлять комплектующие придется в оперативном режиме.

Врожденные пороки планового хозяйства проявлялись здесь как в капле воды. Со мной они были связаны следующим образом. Срок представления заявки еще не вышел, я свой участок закончил и больше этим не занимался. За сводную заявку отвечал Игорь Петрович Юденков. Он сказал, что отпустить меня не может — а вдруг что-нибудь случится — а ему отдуваться. Кажется, от него я услышал впервые: «умри ты сегодня, а я завтра». В лагере он не был, но жизнь его не баловала. В 1943, когда ему было четырнадцать лет, его угнали на работу в Германию. Задержали его за пределами села, где он жил и где могли документально подтвердить его возраст. Игорь был рослым мальчишкой и с ним никто не стал разбираться. Немцы тогда уже мало обращали внимание на формальности. Полтора года он провел в крестьянском хозяйстве — кормил свиней. Пришла Красная Армия, командир части пожалел его и зачислил в хозвзвод — свиней нужно было кормить и дальше. Игорь прослужил в хозвзводе до Победы около месяца и стал участником Великой Отечественной. Сколько-то времени дослуживал в армии после войны, но он был все еще несовершеннолетним и его отпустили домой. Ему удалось окончить вечернюю школу с серебряной медалью, но из-за принудительных работ в Германии дорога в большинство вузов ему была закрыта. В институт киноинженеров его все-таки приняли, но в гидроакустические группы он не попал. При Хрущеве ситуация смягчилась и его взяли в «Рыбу».

Игорь предложил пойти к ответственному за компанию заявок — заместителю начальника отдела Павленко. Он знал к кому меня вел — Павленко посмотрел на меня, как на назойливого насекомого и процедил — пока все не закончится, не поедешь.[25]

Выручил меня Игорь Бойко. Он сказал, что в такой работе меня легко заменить и назвал фамилии, удовлетворившие Павленко. Когда я через неделю приехал, ничего не изменилось, а потом собранные ведомости ушли в сводную заявку отдела снабжения.

На конференции, проводимой в Доме культуры п/я 49 (потом ЦНИИ «Гранит») было много интересного. Понимал я далеко не все, точнее очень мало. Мои сокурсники в ней еще не участвовали, хотя у многих уже имелись решенные задачи — ведь они уже работали полтора года в своих ящиках — в «Электроприборе», «Ленинце», «НИИ радионавигации и точного времени».

Запомнилось два доклада на пленарных заседаниях. Первым выступал, кажется, Французов. Он рассказывал о решении какой-то нечетко поставленной задаче в достаточно свободной манере. Но зато мастерски отвечал на все вопросы, в том числе каверзные. Другой выступающий четко сформулировал задачу, но изложить ее решение так же хорошо, как и первому оратору, ему не удалось. На вопросы он старался отвечать подробно, но звучало это выступление не так уверенно, как у Французова. Кроме того, сам Французов задал несколько вопросов, еще более осложнившее положение выступающего. Почти все были убеждены в правильности решения и важности задачи, но подача материала и ответы ставили его в невыгодное положение. С удивлением я воочию увидел, что можно блестяще доложить серую работу и казаться лучше того, который докладывал хорошую работу, но не владеет дискуссионными приемами. Урок запомнился, но, к сожалению, впрок не пошел — до решения задач и докладов было далеко.

Во время собравшегося по поводу моего приезда междусобойчика, ребята из группы рассказывали о своих фирмах и людях в них, удивляясь разнообразию ситуаций и типов, коротко рассказали про задачи, блюдя завесы закрытых тем. Мне это помочь не могло — у меня была другая среда — не только среда общения, но и среда распространения сигналов.

Зато в Химфарминституте пошли навстречу и восстановили Нину с начала следующего учебного года.

Они стояли у истоков п/я 153

За исключением цифр, нет ничего более ненадежного, чем факты.

Сидней Смит

Создатель американского атомного подводного флота адмирал Хайм Риковер

В середине пятидесятых годов СССР столкнулся с серьезной и все нарастающей опасностью, вызванной деятельностью американского еврея Хайма Риковера. Он, можно сказать, вынудил создать п/я 153 — Киевский НИИ гидроприборов, куда евреев изначально не брали.

Риковер умудрился, в условиях сильного противодействия, настоять на создании американского атомного подводного флота с ядерным оружием. Пентагон пытался «отблагодарить» Риковера — его собирались отправить в отставку, как офицера, выслужившего срок и не получившего повышения в звании (54 года и всего лишь капитан первого ранга). Первый раз это произошло на следующий день после спуска на воду в присутствии президента Трумэна первой в мире АПЛ — «Наутилуса».

Могила отца ядерного флота адмирала Риковера

Сотрудники Риковера обратились к Конгрессу и тот, при поддержке Трумэна, добился переаттестации Риковера в Совете адмиралов. Риковер получил звание контр-адмирала. Благодаря своим уникальным личностным качествам он, будучи высшим офицером, находился дольше всех на действительной службе в американской истории (63 года), дослужившись до высшего звания в мирное время — четырехзвездочного адмирала. Американский подводный флот называется на морском сленге в Штатах еврейским (Jewish Fleet). Сначала с презрительным оттенком, а теперь, может быть, и с чувством признательности.

Если местоположение тогда еще не столь многочисленных межконтинентальных баллистических ракет было с какой-то степенью точности известно, не говоря уже о ракетах в Европе, а основное в то время средство доставки — бомбардировщики — можно было обнаружить радиолокаторами, то атомные подводные лодки американцев могли незамеченными подходить близко к берегам Союза. Они несли при этом ракеты с ядерным оружием. Никакие шпионы и радары их отследить не могли. Лихорадочно принимались Постановления ЦК и Совмина — обеспечить, повысить, углу́бить…

Сопоставимой с Риковером фигуры в СССР не было. Научным руководителем атомного кораблестроения назначили соратника Курчатова А. П. Александрова (см. книгу вторую [Рог15]). За создание атомного флота отвечала еще дюжина руководителей.

Но то, что касалось обнаружения американских подводных лодок, было замкнуто на еврея — вице-адмирала А. Л. Генкина. Под его руководством и по его техническим заданиям были созданы первые гидроакустические станции и комплексы ПЛО. Он был последним из могикан — с начала пятидесятых евреев не принимали в высшие военно-морские училища.

Вице-адмирал Генкин

Исключения (как правило, по адмиральскому блату) допускались при приеме в радиоэлектронное ВМУРЭ им. Попова.

У Генкина был свой ангел-хранитель — вице-адмирал С. Н. Архипов, начальник 5 Главного управления флота. Когда в 1952 году за капитаном второго ранга Генкиным пришли к Архипову с требованием уволить «космополита», тот сказал — тогда увольняйте и меня.

До 1957 года Генкин работал у Архипова в 5-м Главном управлении — радиоэлектронного вооружения ВМФ. В 1957 году он возглавил в/ч 10729, а с 1959 года сменил Архипова на посту начальника 5-го Главного Управления.[26]

Военные, как правило, были инициаторами создания новых институтов, особенно, если видели, что старые с поставленными задачами не справляются и решительно возражают против новых задач и вызовов. Ленинградский НИИ-3 — будущий ЦНИИ Морфизприбор — с трудом справлялся с гидроакустическим вооружением нового атомного подводного флота, создаваемого в ответ на деятельность Риковера. Кроме того, они продолжали проектировать комплексы для больших (престижных) надводных кораблей. На противолодочную оборону с использованием самолетов, вертолетов и надводных (особенно малых) кораблей у них не хватало ни людей, ни площадей, ни средств, ни желания.

Одно из постановлений ЦК, подготовленное с участием команды Генкина, вышло 6 декабря 1955 — за номером 002028 «О развитии гидроакустического вооружения в СССР». В нем предусматривалось создание в Киеве п/я 753 — он же п/я 153, а позже Киевский НИИ гидроприборов. Киевлянам, особенно жителям Соломенки, он был известен под названием «Рыба». Если кто-то думал, что для киевлян осталось тайной, что на месте любимого соломенского базара строилось что-то секретное, то они ошибались. Звонки возмущенных чем-то местных жителей секретарше директора: «Это институт подводных лодок?» или «Это атомный центр?».

Киевский НИИ Гидроприборов, ул. Сурикова 3

Первое назначение киевского института — быть дублером ленинградцев, чтобы заткнуть дыры и взять на себя проблемы, которые чрезмерно нагружали ленинградцев, отвлекая их от главного — проектирования гидроакустических комплексов (ГАК) для атомного флота. Ленинградцы еще долгое время считали киевский институт своим филиалом, которым он организационно и фактически никогда не был.

Датой основания института считается 1 октября 1956 года, когда был подписан приказ 00207 Министра судостроительной промышленности А. М. Редькина пробышего министром всего год) о создании в Киеве научно-исследовательского гидроакустического института 753. В направлениях работы института были определены задачи гидроакустического обнаружения ПЛ и определения ее координат для надводных кораблей, авиации, береговых постов и даже для ПЛ. Киев быстро развивался как промышленный и научный город.

Боковой фасад НИИ Гидроприборов с якорями на окнах

Ломать голову, где взять строителей и средства не хотелось, и под новый институт отдали новые здания судостроительного техникума, с таким трудом и тщанием наконец-то построенных киевс-ким заводом «Ленинская кузница» для пополнения своих кадров.

Красивое главное здание с прекрасными двухсветными актовым и спортивным залами. На больших окнах парадной лестницы главного здания, выходящего боковым фасадом на улицу Богдановскую, чугунное литье с якорями и чем-то другим морским. Когда однажды какой-то отставной морской офицер фотографировал неожиданно возникшее посреди сухопутного Киева здание, его арестовала охрана ящика по звонку утомившихся на сверхурочной работе в воскресенье шутников — сотрудников 11 отдела.

До этого техникум ютился в каких-то привокзаль-ных развалюхах, а после был переведен в Николаев, в который многие студенты и большинство преподава-телей не поехали.

Ситуация, как с кальки, списана с рассказа Солже-ницына «Для пользы дела». Директором п/я назна-чили директора техникума судостроения П. А. Монету, о чем он очень пожалел уже через год, когда его использовали и «слили» в завхозы. Говорили, что неграмотности он был примечательной…

Даже героиня рассказа как будто списана с одной из сотрудниц института — комсорга Эдиты А.

Правда, сначала институт ютился в нескольких помещениях 4 этажа главного корпуса (там позже находилось патентное бюро) и в мастерской. А в новеньких, больших и светлых аудиториях учащиеся техникума (заметное большинство мальчиков) внимало известному остроумцу математику:

— Выделим треугольник ABC и заштри…

— *уем! — чувствуя себя крутыми парнями, дружно подхватывала аудитория.

— Нет, нет, — мягко уточнял математик, — мелом.

Для будущих лабораторий аудитории не были приспособлены, но они были удобнее, чем построенные потом в специальных зданиях.

Уже в 1957 году в институте было 247 человек — рассвет (в 1987–3400, расцвет с признаками увядания, а в 2006 — 150, из них больше 100 пенсионеров, закат).

Большим подарком для института был назначенный в январе 1957 главным инженером и заместителем директора по научной работе сотрудник «Морфизприбора» Игорь Николаевич Дымский, чуть ли не единственный гидроакустик в институте и единственный кандидат наук. Он стал наставником всех молодых специалистов, которых учили преподаватели, сами только начинавшие знакомиться с гидроакустикой. (Факультет акустики КПИ — бывший раньше факультетом Института Киноинженеров, год назад срочно начал осваивать новую для себя закрытую тематику).

Первыми зачисленными в ящик молодыми специалистами являлись двадцать выпускников техникума, среди которых был Виталий Тертышный — впоследствии главный конструктор вертолетных гидроакустический станций (ВГАС).

Выпускников из бывшего института киноинженеров, которые проучились на полгода больше, чтобы стать гидроакустиками, было в два раза больше, чем выпускников техникума. Из них сразу же рекрутировались руководители проектов — согласно установившейся при учебе иерархии, включая комсомольскую. Однако теперь нужно было нравиться не только профессору и комсомолу (а здесь главному инженеру Дымскому и парткому), но и вдохновлять (заставлять) товарищей делать работу, с которой никто знаком не был. Это удавалось не всем и поэтому многие сверху ушли вниз, кто глубже, кто под поверхность, кто время от времени выныривал.

Среди тех, кто с самого начала и до конца был наверху — отличники Юрий Бурау и Олег Алещенко. Зоя Головинская тоже (не сразу) была наверху — почти 30 лет начальник сначала сектора, а потом отдела научно-технической информации. Нужно сказать, что многие бывшие студенты института киноинженеров мечтали о карьере в кино. Алещенко, декламатор стихов Маяковского, провалился на экзаменах на актерский факультет (ему сказали: второго Ланового нам не нужно). Красавцами были и комсорг Кава, Борис Джигурда, его жена Ядвига. Фамилия Джигурда в кино прозвучала позже — благодаря их сыновьям. Даже Бурау, оказывается, мечтал об актерской карьере.

Были среди них владелец ЗИМа Виталий Ткачук[27] и его жена — «комсомольская богиня» Эдит Артеменко.

Из Института киноинженеров была возможность проникнуть в кино сначала звукооператором (а раньше и оператором), а затем уже сниматься или даже стать режиссером — и примеры тому среди выпускников киевского института киноинженеров были. Но и звукооператор в то время был немаленьким человеком в кино — входил в творческую группу с соответствующей оплатой.

По-разному сложилась судьба первых выпускников-гидроакустиков. Никто из них в кино не попал.

Олег Головинский стал выныривающим, А. К. Кизлинский почти всю жизнь проработал замом начальника акустической лаборатории, потом отдела.

Их друг, однокурсник и отличник Миша Барах в институт не попал. С самого начала было определено, что институт будет юденфрай. Пришлось Мише пробиваться на заводе киноаппаратуры в начальники цеха, а потом дожидаться значительного усиления его друзей в институте и нехватки специалистов, чтобы, значительно потеряв в зарплате, приобщиться к секретной технике. Не сразу попал в институт и украинец с подозрительной фамилией Игорь Юденков,[28] четырнадцатилетним мальчишкой угнанный в Германию. Не попали в институт и сотрудники кафедры акустики, которые учились, уча своих выпускников. В области обработки акустических сигналов известным специалистом был их любимый профессор Марк Ильич Карновский.

Через месяц была зачислена вторая группа молодых специалистов, в т. ч. В. И. Крыцын, В. П. Петелько, Юра Иванов, Гриша Коломиец, П. Т. Ковбасенко — будущие начальники, а также Сережа Мухин и другие выпускники радиофака КПИ.

Первые опытно-конструкторские работы (ОКР) были те, которые не хотел делать Морфизприбор — активные и пассивные автономные станции — гидроакустические буи с радиолиниями — «Эмба» и «Кура».

Конечно, это были кальки с американских систем.

Американцы к тому времени от них уже отказывались. Сбрасывались они с кораблей, внешне представляли собой металлические ящики со сторонами больше полуметра, весили больше сотни килограммов и сообщали данные об обнаружении сигналов по радио в основном на корабли.

Главным конструктором «Куры» был назначен Юрий Бурау.

Естественно, были задействованы все наработки Морфизприбора, но все равно молодым специ-алистам нужно было начинать с нуля. Они справились с новыми для них задачами и уже в 1962 году «Кура» была принята на вооружение — рекорд по срокам.

Позже пришли НИРы и ОКРы по более современной тематике — радиогидроакустическим буям для обнаружения ПЛ, уже широко используемыми американцами в авиационной системе «Орион». Эта тематика стала специализацией института.

В 1958 году в институт пришла «Вега» — еще один выкидыш Морфизприбора, первая буксируемая ГАС, определившая специализацию института в проектировании буксируемых станций для надводных кораблей.

Со многими своими разработками Морфизприбор расставался с тяжелым сердцем, по приказу свыше — СССР должен был стать великой морской державой и, прежде всего, надлежало обеспечить подводный атомный флот гидроакустическими комплексами. С большим трудом удалось сохранить разработки гидроакустических комплексов для больших (и престижных) надводных кораблей, но уже буксируемые части комплексов передавались в Киев.

Еще одной потерей для Морфизприбора явилась передача разработки новой ГАС для вертолета.

Ее несостоявшийся главный конструктор Маркус чуть не плакал, передавая Олегу Алещенко все, что он с командой успел наработать. Н. И. Камов (для его вертолета Ка-25 делалась «Ока»), разговаривать с Алещенко отказался. Он привык иметь дело с серьезными людьми — такими, как Маркус, а не с пацанами, только что окончившими ВУЗ, да еще киевский.

Доверие нужно было заслужить. Сначала в НИИ выполнялась НИР «Вязьма», а с 1959 года началась ОКР «Ока». Молодежь не знала, что эта задача считалась практически нерешаемой, и сделала невозможное. Им поверили, а Камов стал их защитником.

Разработка вертолетных ГАС стала второй доминантой в специализации института, вплоть до болезненной передачи этой тематики во Львов уже во второй половине восьмидесятых.

В конце 1959 года начался ОКР по разработке системы радиогидроакустических буёв[29] «Беркут» с дальностью обнаружения 2 км и передаче данных по радио на 40 км. Кто только не возглавлял многострадальный «Беркут», и когда всех поснимали за срыв сроков и параметров (не получалось, не знали как), его возглавил Бурау. Вместо вечно оправдывающихся руководителей (а там, кроме П. Г. Карпенко, побывали и такие малопредставимые на этой должности люди как Ткачук и Недельский), Бурау стал доказывать, что все в порядке. К тому времени большинство неполадок действительно было устранено, но они еще оставались. Заслуга Бурау была в том, что он сумел убедить заказчиков и головных исполнителей, не понимающих в гидроакустике, что все уже в порядке. Ему поверили, а в это время буи на ходу дорабатывались. Бортовая аппаратура самолета (к Ил-18 приделали антенный хвост, после чего он стал называться Ил-38) тоже не поспевала вовремя, поэтому тактика была оправдана, а потом и вознаграждена.

Уже в 1968-м году мне пришлось (случайно) стать свидетелем при рапорте пилота Ил-38 авиационному генерал-лейтенанту в присутствии Бурау.

— Товарищ председатель комиссии! Все бомбы легли в заданный квадрат и взорвались у поверхности. (Это про приводнявшиеся буи, которые должны были красиво, избавившись от парашюта, войти в воду).

Бурау тут же что-то уверенно стал объяснять генералу и тот согласно кивал головой. В конце года советский аналог американского «Ориона» приняли на вооружение. В 1969 году большая группа сотрудников получила правительственные награды — в Кремле, в Георгиевском зале,[30] а Ю. В. Бурау — орден Ленина. По рангу ему полагалось «Трудовое Знамя», которое у него уже имелось, или «Октябрьская Революция» (она предназначалась для партийцев со стажем). Ильюшин (главный конструктор Ил-38) уже имел восемь орденов Ленина, а «Октябрины» у него не было. И он махнулся не глядя. У него для этого был свой человек,[31] вхожий в наградной отдел Президиума Верховного Совета, с соответствующими связями в ЦК и ВПК. Когда этого человека обидели вознаграждениями (м.б. недостаточно премировали), он ушел (кажется, к Милю). Орденов в КБ Ильюшина стало заметно меньше, а в КБ Миля заметно больше.

В 1960 году в НИИ Гидроприборов был образован вычислительный центр во главе с моим будущим недоброжелателем Виталием Петелько. Под вычислительные машины был перестроен двухсветный спортзал с баскетбольной и волейбольными площадками — в нем сделали два этажа и уставили его несколькими ЭВМ Минск-2 (22).

Мои старшие коллеги еще успели в нем поиграть. А на моих глазах разрушили открытую волейбольную площадку — вместо нее установили массивную Доску Почета. Большинство сотрудников составляло молодежь, молоды были и начальники, которые с удовольствием на перерыве играли — Эдик Филиппов, Олег Алещенко, Быстрик и другие (сначала играл и Бурау). Команда института была чемпионом профсоюза, района и т. д. Но начальство считало, что это слишком возбуждает сотрудников и мешает им после игры сосредоточиться (так наши учителя запрещали игры младшим школьникам на переменках).

К 1961 году стало ясно, что в институте бардак. Сменивший Монету директор Иосипенко работу организовать не сумел, темы в срок не выполнялись, особенно плохо шел «Беркут», да и по «Веге» было не все в порядке. Молодежь, почувствовав себя взрослыми, подвергала испытаниям советскую мораль. На 25-летии института директор дубненского НИИ «Атолл» Виль Петровский сказал, что тогда в воздухе ящика витала атмосфера всеобщей влюбленности. На работе задерживались без «необходимости», благо в бывших учительских были мягкие диваны. В командировках (на юге, на море) влюблялись и потом разводились с остававшимися дома женами.

Грянула комиссия. Причин было много, но поводом послужили, как всегда, доносы. Через тридцать лет я узнал, что Украина является вице-чемпионом Европы по доносам (первая Германия). А в Советском Союзе Украина занимала безусловное первое место. Председателем комиссии назначили С. Ф. Андреева, членами — многих ленинградцев из НИИ-3 (Морфизприбора). Комиссия признала работу п/я 153 неудовлетворительной и в качестве меры исправления ситуации предложила поменять руководство и основных начальников. Эту рекомендацию выполнили — начальников заменили некоторыми членами комиссии с предоставлением киевских квартир. Зам. директора по науке и главным инженером стал сам Андреев, начальником комплексного отдела — Д. И. Ибраимов. В акустический отдел вместо Юрьева из КПИ пришел Л. Н. Селезнев, еще один ленинградец с нередкой там «вредной привычкой».

К сожалению, козлом отпущения сделали Игоря Николаевича Дымского, заложившего основы проектирования гидроакустических станций и комплексов в институте. Его долго вспоминали теплыми словами наши еще молодые начальники.

Андреев, получив квартиру в Киеве, быстренько сполз в начальники техотдела, который в нашем институте был тихой заводью.

Джевдет Иззетович Ибраимовч был яркой личностью и знающим специалистом с непростым характером. «Вредная привычка», к сожалению, тоже была одной из особенностей его характера, хотя он был потомственным петербургским татарином. В отличие от московских татар, большинство которых когда-то были дворниками, многие из петербургских были людьми образованными. Джевдет был умным, интеллигентным и остроумным человеком. Когда все аргументы по поводу требований Технического задания в споре с исполнителями из спецподразделений исчерпывались (им всегда не хватало времени, кадров и квалификации), он предъявлял «последний довод королей». Молча вынимал из ящика стола миллиметров 40 в диаметре и длиной 250 мм блестящий, из нержавейки, болт и, не расшифровывая всем понятного эвфемизма, говорил: «А вот вам болт…» и выкладывал его на стол.

Ибраимов сначала возглавлял комплексный отдел, потом выделившийся из него первый комплексный отдел авиационных противолодочных радиогидроакустических буёв и еще через год, в 1964, видимо после очередного провала «Беркута», лабораторию 11 (затем 111). Начальником отдела стал Ю. В. Бурау. Ему и удалось вывести «Беркут» «в люди». До этого Бурау возглавлял привычный для него отдел стационарных и автономных гидроакустических систем — его автономная станция «Кура» была одной из первых успешных разработок института. Вместо него начальником стал Вася Тарасевич.

Третий комплексный отдел (впоследствии отдел 13) возглавил О. М. Алещенко, подвинув (по особой договоренности) Ф. Ф. Павленко, ставшего на какой-то период его заместителем.

В 1964 году, в год моего прихода, институт достиг относительной зрелости. Перестройка и перетряска закончились, в институте (вместе с опытным заводом) работало более 2,5 тысяч человек. Текучка была большая — увольнялось больше половины (иногда две трети) от числа вновь принятых. Правда, касалось это больше работяг. С квартирами в институте было туго. С зарплатами тоже не очень, но лучше, чем в других министерствах (пока еще комитетах), не принадлежавших к «девятке». Институт пробивался от второй категории к первой. Зависело это, не в последнюю очередь, от численности работающих. Механизм экстенсивного развития в СССР был запущен давно. Под каждую новую проблему выбивалась новые рабочиеместа. При этом старые задачи и численность никто не снимал.

Вообще-то в институте было всего три комплексных отдела. Чтобы не путать 1-й комплексный с «настоящим» первым, в котором хранилась вся секретная документация (а перед праздниками сдавались все пишущие машинки), комплексным отделам, а затем и всем остальным, прибавили десятичный разряд — они стали 11-м, 12-м, 13-м. Одно время существовал и самый экзотический 10-й (арктический) отдел, о котором в «50 годах» «скромно» умалчивается.

«Настоящий» первый вместе с «режимом» и охраной считал себя самым важным в институте. Формировался он из жен и близких действующих и отставных офицеров КГБ, работали там и несколько проштрафившихся (как правило, за аморалку) офицеров, переведенных в запас или резерв.

К вопросу, «которого не было»

Еврей готов забыть, что он еврей,

Но это помнят все вокруг.

Игорь Губерман

Прошло пару месяцев в ящике, и я попал в ситуацию эпиграфа. Произошло это в большой комнате лаборатории 32 с «фреской» Леонардо да Винчи, нарисованной Лёпой Половинкой на торцевой стене. От двери до окна перед столами было свободное пространство, на котором иногда спонтанно зацеплялись несколько человек для трепа. Я сидел в третьем ряду столов, стоящих, насколько помнится, в два-три ряда и грыз гранит науки, переплетенный в отчеты с грифом «секретно». Треп слышал как фон, его не фиксируя, но, видимо, отсекая фильтром с задержкой. Разговор вел Валентин Твердохлеб,[32] чем-то манерой поведения напоминавший Тарапуньку. Он был несколько странным малым, скорее раздолбаем, нередко попадавшим в какие-то переплеты, иногда двусмысленные, но не терявшим при этом уверенности в себе и своих возможностях. Вдруг наступила тишина. И у меня медленно проявился конец фразы: …если бы они решили задачу уничтожения до конца, не пришлось бы сейчас возиться с евреями. Выплыло и начало фразы: да, не всегда немцы работают хорошо: вот если бы они…

Если бы я стоял близко, то одним мордобоем дело бы не ограничилось — покалечил бы. А так я даже не успел вскочить с места — Твердохлеба вывели в коридор и он на пару дней исчез. Оставшиеся двое ребят заговорили о каких-то срочных делах, и ушли тоже. Я сидел, тупо глядя в отчет, и не знал, что делать. Все сделали вид, что ничего не случилось и неизвестно, что они скажут, если я подниму шум.

Против меня лично Валентин вроде бы ничего не имел, даже не знаю, знал ли он, что я «причастен». Может быть, мне действительно послышалось?

Посоветоваться было не с кем. В. Л. Кошембар отсутствовал. И я сдался — тоже сделал вид, что ничего не было. Дело еще в том, что евреев, известных мне, ни в отделе, ни в институте тогда не было. Чистоту рядов блюли. И по анкетам все было в порядке — институт оставался юденфрай. Да, имелись некоторые с подозрительными фамилиями и отчествами, но самый известный пример — конструктор Садовый Иван Абрамович являлся чистокровным украинцем. Не вылезал в ту пору из командировок Вадим Юхновский из лаборатории 33, тоже Абрамович, но судя по дальнейшему карьерному взлету с документами у него все было в порядке. Хотя такие, как я, являлись нежелательным элементом, но в статистику, по-видимому, не входили, хотя отделы кадров и руководство за это все-таки как-то отвечали. (Известен донос на И. В. Кудрявцева, директора НИИ «Квант», «окружившего себя евреями», имевший последствия для работников «Кванта» — в начальниках отделов евреев не осталось ни одного).

«Инвалиды пятой группы», лучше сказать «пятой графы» делились на ступени, соответствующие принятым в СССР группам инвалидности. Первая ступень (евреи по отцу и матери, достаточно было и по паспорту[33]) соответствовала первой группе настоящей инвалидности. Инвалидам первой группы в СССР работать не разрешалось, и они получали довольно приличную пенсию (1100 дореформенных рублей в 1952 году). Соответствующей первой ступени пятой графы в ящиках работать не разрешалось, они должны были подолгу искать работу в других, не престижных отраслях народного хозяйства, и никакая зарплата им не гарантировалась.

Вторая группа инвалидности по здоровью имела ограничения по работе (если не работали, то пенсия составляла 900 рублей). Она соотносилась со второй ступенью инвалидов пятой графы — евреями по отцу, русскими или украинцами по паспорту, но с выраженными фамилиями или отчествами (ограниченная возможность работы в ящиках). Эта возможность зависела от позиции директора и его отношений с «режимом», блюдущим державные интересы, как он их понимал. Третьей группе инвалидности соответствовала третья ступень — евреи по матери, особенно без выраженных внешних признаков — у них ограничений было меньше. Была еще и четвертая ступень, не имеющая соответствия с несуществующей четвертой группой инвалидности — «евреи по жене».[34] У них ограничения сказывались при назначении на высокие должности или награждении высокими орденами и званиями.

Совсем уж экзотической была пятая ступень — когда один из родителей жены или мужа претендента на работу был евреем, хотя в ее (его) паспорте следов этого не было. Недаром в киевском «Арсенале» с меня потребовали предъявить шесть паспортов.

Состояние юденфрай в нашем ящике объяснялось тем, что он был создан недавно и на него ограничения на инвалидов пятой графы действовали в полной мере. В более старых организациях, таких, как ленинградский «Морфизприбор» и киевский «Квант», их присутствие было заметно. Объяснялось это тем, что те, кто уже работал, согласно тому же решению Политбюро, по которому инвалиды пятой графы («лица, национальность которых совпадала с основной национальностью буржуазных государств»[35]) на работу не принимались, но увольнению они также не подлежали. Их рекомендовалось убирать с руководящих постов. Сначала это касалось заместителей министров, потом директоров и главных инженеров, затем, с каждой новой волной государственного антисемитизма, вызванной победами Израиля в арабо-израильских войнах, дошло до главных конструкторов и начальников отделов, а кое-где (например, Киевский радиозавод) и до начальников секторов (лабораторий).

Через пару лет после снятия Хрущева (не знаю, вследствие ли этого) положение в нашей фирме начало меняться. Не знаю, связано ли это было с острой потребностью в кадрах в связи с новыми ОКР, принятыми по Постановлениям ЦК КПСС и Совмина. В их обеспечение, как говорили, неявно разрешалось принимать определенное число евреев. С началом «Роси» в 13-м отделе появился Миша Барах, потом — Володя Прицкер и Илья Перельман,[36] не говоря уже о «Бронзе» и не числящимися евреями Саше Бундалевским (вторая ступень) и Саше Суворове (третья).

О том, что Виталий Иванович Тертышный тоже причастен, я тогда и не догадывался (как и он до сих пор про Эдика Филиппова). Да если бы «инвалиды» и были, то говорить об «этом» среди них было как-то не принято. Да и повода не было. До следующего раза. Зато непричастные этим вопросом интересовались. Однажды, когда старшего военпреда ВВС Шепелева не оказалось на месте, я остался в коридоре, отойдя от двери его кабинета, чтобы не торчать под ней. Из-за соседней с его кабинетом полуоткрытой двери, услышал заинтересованное чтение сотрудниками Шепелева[37] нашей ящиковой телефонной книжки: «так, кроме Бараха вот еще Перельман, Бундалевскийч, Рогозовский, да и Тертышный, хотя и Виталийч Иванович, но тоже аид. Так, в 12 отделе меньше — Майхровский, наверное, Цеккерт, там еще есть Пинсон, но в книжке его нет».

Через пятьдесят лет я посетил «родные пенаты», сидел в садике перед «ящиком» с бывшими коллегами. Встречался и с «неящиковыми» приятелями. Удивило меня то, что даже «чистые», (неящиковые) евреи настоящими евреями себя не считали. «Ну, какие мы евреи — идиша, не говоря уже об иврите, не знали, воспитаны в русской культуре, живем на Украине». Некоторые «ящиковые» просили не упоминать об их еврействе третьей степени, хотя они уже давно на пенсии. Может быть, что-то в анкетах писали не так, и до сих пор боятся?

Про мои проблемы самоидентификации я писал в книге первой и понял еще в школе, что от русско-еврейской дуальности мне никуда не деться. Однако ограничения на мою жизнь в Союзе устанавливались наследниками Сталина и многими из окружающих в соответствии с эпиграфом к этой главе.

В 1932 году ввели паспорта с той самой графой — тогда она была третьей, но известность она получила как пятая. Замечу, что фотография тогда еще была в паспорте необязательна, не было и графы для личных примет.

Паспорта вводились для прикрепления рабочих и служащих к местам жительства и работы (прописка обязательна, с тех пор и стало актуальным «где родился, там и пригодился»). Крестьянам паспорта не выдавались вообще, и они оставались «беспасспорточными», т. е. бесправными до 1974 года.

На «простых» евреях это тогда не сказалось. Многих из них больше беспокоила графа четвертая — «социальное положение», до этого в анкетах и удостоверениях личности — «социальное происхождение». Таких евреев при НЭПе было не меньше 30 %, а в некоторых местностях 60–70 %. После НЭПа торговцы оказались «людьми без определенных занятий», а ремесленники — «кустарями» (иногда добавлялось — одиночками).

В удостоверениях личности (до паспортов) писали: частник. Герой автобиографической книги Израиля Меттера [Мет] четыре года поступал в ВУЗы, но его не принимали из-за происхождения — он был сыном кустаря, кормившего многочисленную семью, жившую крайне бедно. В этой книге описано отношение к дореволюционной ассимиляции нищего еврейского двора на Рыбной улице в Харькове. Речь шла об отце приятеля Саши, крещеного еврея, ставшего видным адвокатом. «К таким людям в моем дворе на Рыбной относились путано: их уважали, но с оттенком презрения. Осуществленная мечта дореволюционного еврея — высшее образование, купленное ценой измены, это и порождало двойственное отношение к Сашиному отцу. В те далекие времена предательству еще умели удивляться, да и платили за него дороже, чем нынче».

После февральской революции креститься было не нужно. После октябрьской евреи ухитрялись обходить или менять графу четыре (она, как и пятая, меняла свою нумерацию). Например, приобре-тением трудового стажа рабочего и последующим рабфаком (так поступила сестра отца Боня, см. книгу первую, стр. 61).

Ассимиляция евреев в советскую жизнь шла полным ходом. Советская социалистическая пропаганда добилась того, что молодежь («великое поколение» — 1901–1925 годов рождения) приняло идеи интернационализма всерьез.[38]

Папа в 1932 году поступил в Ленинградский автодорожный институт, был комсомольцем и общественным активистом.

Несмотря на то, что папа еще успел поучиться в хедере, никаких заповедей из Закона Моисеева (по крайней мере, со ссылкой на источник) он не артикулировал. Папа был укоренен в русскую культуру. Главным поэтом в семье был Пушкин. Дочери были названы Татьяной и Ольгой. Он знал много стихов и поэм наизусть, один из любимых поэтов был Есенин, дома он читал его стихи, которых прочесть тогда школьнику было негде.

При этом он не забывал и про еврейские корни. Правда, еврейская тема появлялась в революционной интерпретации Уткина, чью «Поэму о рыжем Мотеле» в исполнении папы помню не только я, но мои друзья детства. Вспоминал папа и стихи Саши Черного.

Введенная паспортная система изменила многие еврейские имена. Мой дед Хайм Ноевич стал Ефимом Наумовичем. В свидетельстве о моем рождении мой отец — Абрам Хаймович. Свидетельств о перемене имен тогда никто не давал, так что я, сын Рогозовского Абрама Хаймовича, отношения к Рогозовскому Абраму Ефимовичу, по мнению теперешних киевских властей, не имею.

Папа не менял своего имени, так как, во-первых, он был назван в честь рано умершего деда по матери. Во-вторых, антисемитизм в советском обществе и государстве, в отличие от партийной верхушки, явно еще не проявлялся, а имя Абрам (в отличие от имени Хайм из анекдотов) было привычно русскому уху, имелось в святках, встречалось у православных.

В 1930-х положение евреев начало изменяться. Двоемыслие, насаждавшееся Сталиным, позволяло ему инструктировать партийную верхушку в избавлении от евреев в высших и средних эшелонах власти и одновременно проповедовать идеи интернационализма.[39]

В 1934 году вместо развития еврейских поселений в Крыму, финансируемых Джойнтом (их там было в три раза больше, чем украинских), он создал в малярийном округе Дальнего Востока Еврейскую Автономную Область, чтобы евреи, по его определению (единство языка, территории, экономики) могли бы считаться народом.

В 1937–38 годах евреи из НКВД, особенно из руководства, были вычищены — ими заполнили рвы на даче Ягоды в Коммунарке (книга 2, приложение Г: НКВД и физика).

В 1939 году настала очередь НКИДа (МИДа). Сталин назначил туда вместо еврея Литвинова Молотова. В известной книге-интервью с Молотовым Чуев приводит слова Сталина, сказанные Молотову при назначении: «Убери из наркомата евреев». Молотов продолжал: «Слава богу, что сказал. Дело в том, что евреи составляли там абсолютное большинство в руководстве и среди послов. Это, конечно, неправильно. Латыши и евреи…».

Изгнание евреев из НКИДа послужило сигналом для нацистской Германии. Она предложила СССР дружить против Англии и Франции. Риббентроп уверял Гитлера, что Сталинч готов ввести Нюрнбергские законы и вводит их уже де-факто.

Сталин восхищался внутренней (расправа со штурмовиками и тогда еще жесткие ограничения, а не уничтожение евреев) и внешней политикой Гитлера. Но думал, что он хитрее и переиграет его. На заседании Политюро ЦК 19 августа 1939 г. Сталин произнес речь, в которой настаивал на заключении мира с Германией и поддержке ее в будущей войне против Франции и Англии[40] до истощения противников к пользе СССР [Ст. 39].

В 1940 году Берлинское и Венское бюро по переселению евреев обратилось к Председателю советского комитета по переселению с предложением забрать (без выкупа) немецких и австрийских евреев в Западную Украину, Белоруссию и Биробиджан.

Советский Союз (Сталин) отказался. Евреев не хотели брать ни Англия, ни Скандинавские страны, ни Швейцария, ни Северная Америка.

Сталин заставил евреев вспомнить, что они не такие, как все, и должны за это отвечать. Но открыто это проявилось и стало государственной политикой только в 1949 году. Во время войны евреи стали опять нужны. Но уже с осени 1942 года ЦК партии (Щербаков, Александров) выпускали одну за другой секретные инструкции по ограничению евреев (награждение за подвиги на войне, занятие руководящих постов в искусстве и даже в оборонной промышленности, где директора-евреи были организаторами массового производства самолетов, танков, артиллерии и успели стать генералами и гертрудами).

Настоящее подавление евреев началось после войны. Поводом для открыто антисемитской политики партии, с удовлетворением встреченной «народом», стал провал надежды сделать Израиль не просто социалистическим государством, а сателлитом Советского Союза, по примеру стран Восточной Европы. Государственный антисемитизм с разной степени интенсивностью просуществовал до развала Советского Союза.

Инициация в комплексники. Экспедиция в Сухуми

Глазьев одобрил мое погружение в теорию обнаружения, но просил не забывать о связи ее с точностью определения обнаруживаемого объекта.

Тогда доступны были три книжки, написанные по следу американских исследований и устоявшихся курсов: Вайнштейна и Зубакова, Фальковича и Гуткина. Мне понравился Гуткин — у него стиль приближался к американскому. В отличие от немецких и старавшихся им подражать русских авторов, американский стиль преследует главную цель — понятность, для этого автор все время старается убедить читателя, что все просто, и он в состоянии все это постичь. В немецком и перенятом у немцев русском и советском стиле авторы стараются показать читателю, насколько трудна и сложна наука и как умен автор, а читатель, если и сподобится понять написанное, то с большим трудом и не все. Слава богу, были важные исключения.

Преподавал Гуткин в артиллерийской Академии в Харькове. Известно, что для военных все нужно излагать четко и понятно, иначе они строем ходить не будут. Думаю, что позже, когда я уже и сам что-то делал самостоятельно, я ничего не потерял, не встретившись с ним лично. Говорили, у него был непростой характер, и с ним бывало сложно в общении. А вот Фалькович оказался приятным и контактным человеком, жаль, что я его узнал поздно, когда он уже был на «гражданке», профессором Харьковского института радиоэлектроники. Мы собирались делать совместную работу, но не получилось.

Открытия я делал в теории обнаружения только для себя, мои старшие товарищи помочь мне не могли, и Глазьев послал меня к киевскому гуру и учителю большинства наших сотрудников, профессору Карновскому. Марк Ильич (М. И.) во время войны в тридцать с небольшим лет защитил докторскую диссертацию по звуковым сиренам. Он заведовал кафедрой электроакустики КПИ (а до этого Института киноиженеров — КИК). М. И. проявил ко мне интерес, он, один из немногих в Киеве, знал и ценил Лурье. После встречи с Марком Ильичем у меня осталось чувство некоей неудовлетворенности — и своими знаниями и тем, что быстро помочь мне нельзя. Карновский напутствовал меня хорошими и ободряющими словами. Он понимал, что нам всем (и его кафедре тоже) нужно будет еще многому учиться в области обработки гидроакустических сигналов.

Через пару месяцев я, весь в машинном масле, прервал, извинившись, его беседу с Глазьевым, чтобы спросить у последнего точный адрес станции назначения для груза в Сухуми (Кодори) и получить другие ц.у. (ценные указания). М. И удивился. «Я думал, он у вас оптимальным обнаружением занимается». «Он у нас всем занимается — самодовольно ответил Глазьев, — мы, комплексники, все такие».

Ударной силой в группе был Виктор Лазебный, переведшийся из киевского института Инженеров гражданского воздушного флота. Там он был старшим преподавателем (чин капитана-майора по шевронам), а к нам пришел старшим инженером. Он был креативным человеком; считал, что вся теория (и по пеленгованию в том числе) давно известна и изложена в учебниках по радиолокации. Вопрос только в том, как воплотить то, что известно, в металл для гидроакустических применений. Этого умения окружающим не хватало. Но акустики не знали радиолокации, а ему ее теоретические основы в Институте инженеров гражданской авиации уже надоели и он стал рисовать схемы и паять. Так как Глазьеву требовалась и «наука», некоторое время мне позволили еще ею заниматься, а потом я погрузился в организацию экспедиции для проверки принципов пеленгования в морских условиях.

Экспедицию проводили в Сухуми. Я занимался ее подготовкой, начиная от сбора всего необходимого, упаковки, транспортировки и т. д..[41] При этом пришлось повесить на себя материальную ответственность почти за все, включая 1000 метров стального троса на катушке и ручную лебедку на две тонны. Некоторые приборы отправлять поездом было нельзя (или были не готовы, или секретны). Тут же мне оформили разрешение на оружие (пистолет ТТ) и в феврале 1965 я отправился в Сухуми на грузовой машине сопровождающим секретного груза. Опытный водила сказал мне, что моя главная задача — охранять пистолет, так как этот груз никому и на хрен не нужен. Все было под брезентом и под пломбами и милиции досматривать груз не разрешалось. Каково же было удивление водилы, когда на затяжном подъеме уже в Абхазии, когда наша тяжелогруженая машина еле тянула, встречный водитель знаками дал понять нашему водиле, что в кузов кто-то проник. Я дал приказ остановиться, выскочил из машины, на ходу вытаскивая пистолет и снимая предохранитель, увидел, как какая-то согбенная фигура в несколько прыжков добралась до придорожного леска и пропала в густой поросли. Я-то бежал за ней, лихорадочно думая, стрелять сначала в воздух, а потом? Но мой запоздалый крик: «Стой, стрелять буду!» отдался только эхом. Осмотрев машину и убедившись, что пломбы на ящиках целы, мы отправились дальше. Оказалось, что здесь было известное и очень удобное место, чтобы «чистить» машины. А караваны грабили здесь веками, стоит только заглянуть в абхазские героические сказки.

С прибытием на Сухумскую станцию[42] приключения не кончились.

Очередное совещание на Сухумской станции (руководство и наша группа) было прервано начальником охраны с вопросом:

— Товарищ начальник, разрешите обратиться к т. Рогозовскому.

— Обращайтесь.

— Товарищ Рогозовский, разрешите воспользоваться вашим пистолетом для проведения учебных стрельб силами личного состава, так как у нас нет современного оружия — только винтовки Мосина (1896/1938 гг.) и револьверы системы Наган. Все будет зарегистрировано и оружие после стрельб будет приведено в первобытное состояние.

Рогозовский, Коломиец, Глазьев

Сейчас (да уже сразу после экспедиции) я этого ни за что не разрешил бы. Что могло быть повешено на этот пистолет, я не знаю. На нем были мои отпечатки и отпечатки Димы — моего годовалого сына. Но тогда я об этом не думал и даже был польщен своей «значительностью».

Сухумская станция жила своей жизнью, у нее были свои планы и мы, как гости, должны были подстраиваться под ее график. Построенный в конце эстакады павильон был часто занят, и мы получали время для работы в нем по остаточному принципу. Основными приборами были тракты гидроакустической станции «Ока», основные испытания которой закончились в прошлом году и блок «точного пеленгования», который спаяли «на коленках» по схемам, нарисованным Витей Лазебным.

Витя считал, что проблемы пеленгования сигналов уже решены в радиолокации, и нужно только найденные там методы и технические решения перенести в гидроакустику. Поэтому он выбрал в качестве ос-новного самый точный метод радиолокационного пеленгования — фазовый.

Увы, море оказалось неподходящей средой для этого метода — фаза «не стояла», и получить положительные результаты не удавалось. Прежде чем перейти к другим методам, попытались выполнять измерения пеленга от объекта, расположенного дальше от берега, где влияние прибрежных волн и отражение от границ сильно влияло на изменчивость фазы,[43] когда отрицательный результат сыграл положительную роль в проектировании следующего поколения опускаемых гидроакустических станций. Оно началось через год после получения результатов экспериментов.

Хотя мы максимально использовали отведенное нам для экспериментов время, но море и выделенное нам корабельное обеспечение (малое научно-исследовательское судно «Зея») ограничивали наш энтузиазм. Море волновалось, приходила и штормовая погода. «Зея» была занята под другие проекты, а иногда и выходила из строя. Майские праздники выключили нас на неделю.

Экспедицию возглавлял Глазьев, кроме него в группе состояли Виктор Лазебный, Эля Коломиец (Акопян), занимавшаяся гидрологическим обеспе-чением, Эдик Роговский (радиомонтажник) и я.

У Глазьева предрассудков не было. Он считал, что праздники нужно провести по-особенному. Окрестности Сухуми мы уже «освоили» и Глазьев решил, что мы можем погостить у родственников Эли в Ереване. Папа Эли — генерал-майор авиации Акопян — был начальником факультета Киевского Высшего Инженерного Авиационного Училища (КВИАВУ) и родственники в Ереване им очень гордились. Кроме того, они хотели увидеть Элю, пусть даже с нагрузкой в виде сотрудников. Эдик уехал в Киев (кажется, сдавать экзамены в техникуме) и поехали мы вчетвером. Так как все решалось в последний момент, билеты пришлось брать перед отходом проходящего поезда. Мне понадобился мой ленинградский опыт добывания «лишних» билетиков на концерты звезд, чтобы в толпе жаждущих «вырвать» билеты в плацкартный вагон до Тбилиси. Лазебный был недоволен — нужно было брать билет сразу до Еревана — это было бы дешевле. Глазьев его осадил: ты же сам видел — или такой билет, или никакого. В Ереван мы ехали уже в более комфортных условиях.

Тбилиси мне «глянулся» сразу. Кура, Метехи, Мтацминда, Старый город, серные бани, в которые мы только заглянули, армянский район Авлабар, проспект Руставели с сохранившимися еще духанами.

К Еревану нужно было привыкать. После Тбилиси показалось холодно и, в смысле архитектуры, сурово. Это с избытком компенсировалось теплым и даже душевным отношением к Эле и к нам, ее коллегам. Нам показывали Ереван и Эчмиадзин. Там, в резиденции армянского патриарха — Возгена II, прямо в соборе был устроен небольшой музей, где под стеклом хранились щепки от Ноева ковчега, найденные на горе Арарат, когда она уже была не на территории Армении. На наш вопрос, а каким образом это можно верифицировать, аспирант духовной Академии, ведший экскурсию на английском (сам он был французом, знал армянский, но русского еще не успел выучить) выдал, не задумываясь, следующее. «Радиоизотопный анализ показал, что щепе 5200 лет, а порода дерева — эндемик, растущий в междуречье Евфрата и Тигра, что подтверждено международным научным сообществом». Среагировать мы не успели, и аспирант через пару минут закончил свою блестящую экскурсию.

Побывали мы в доме-музее Сарьяна и, конечно, в Матенадаране. Уже тогда, а позже, при более длительной командировке в Ереван, еще больше, поразило знание армянами своей истории, истории семьи и страны.

Ленина ненавидели больше всего, но эта ненависть была табу. Сталина ненавидеть уже было можно, но не за то, что он лично отдал равнинный и горный Карабах азербайджанцам, которые до революции назывались тюрками (передачу Нахичевани Азербайджану еще ранее одобрило Политбюро).

Молотова же ненавидели открыто (за публичный отказ от требований вернуть Карс и другие районы из состава Турции в Армению). Правда, исторический анекдот, который я слышал, может быть и в Армении, несколько меняет это представление. Якобы на ноту Турции о недопустимости изображения горы Арарат в гербе Армении (Арарат, хорошо видный из Еревана, до 1920 года находился на территории Армении) Молотов ответил, что еще более недопустимым является нахождение полумесяца на гербе Турции — луна-то уж никак Турции не принадлежит.

Вернулись мы в Сухуми, полные впечатлений. Готовы были на трудовые подвиги, но погода и выделяемое корабельное обеспечение нам не благоприятствовали.

По сравнению с Тбилиси и Ереваном Сухуми, особенно во внесезонное время, был провинцией. Его достопримечательности можно было обойти за день, а для более далеких экскурсий в горы и в пещеры (Афонские еще были не открыты) времени у нас не было. Жили мы в гостинице «Тбилиси», которая находилась между центром города и маяком, возле которого располагалась Сухумская морская станция.

В конце марта «пляжников» еще не было и туда, в отличие от помпезной «Абхазии», можно было еще поселиться. Обедали/ужинали мы в скромном ресторане своей гостиницы. Меню там было довольно однообразным, и однажды я попросил залить жареную картошку яйцом, как делала буба (бабушка по маме). Когда повар принес огромную сковороду картошки фри, залитую яйцом и украшенную зеленью, две компании грузин, сидевшие неподалеку от нас, возбудились и потребовали — и нам такое!

Завтракали, мы, как правило, почти на ходу, в какой-то забегаловке в центре: кефир или мацони, сметана, булочка. Витя Лазебный добавлял в кефир ложку сахара. Она стоила одну копейку. Толстый усатый повар, получив чек, выдавал оплаченное. Не в первый раз получив от Вити чек, он вдруг спросил: а что такое — один копейка? Ложка сахара — ответил Витя. Какой ложка — нужен сахар — бери сахар! И он вместо ложки зачерпнул из бака, стоявшего возле него, стакан сахара и подал Вите. Спектакль этот он сыграл для самого себя — зрителей в кафешке, кроме нас, не имелось.

Все-таки две вылазки в «злачные» места у нас случились. Глазьев из вызова на телефонные переговоры на главпочтамт узнал, что у меня 18 мая день рождения и решил, что это стоит отметить. Денег, чтобы повести всех в ресторан вечером, у меня не было, и Глазьев предложил сброситься.

Достойным признали ресторан на горе. Кухня там была обыкновенная южная, но зато играл оркестр румынских цыган, каким-то образом зацепившийся в Сухуми. Глазьев пытался расшевелить нас после напряженного трудового дня. Он предложил разыграть право на ухаживание за нашей единственной дамой Элей, и оно досталось мне. Ее посадили справа от меня, и я мог рассчитывать на ее эксклюзивное внимание. К Эле я относился хорошо, но мне как-то стало грустно — днем успел поговорить по телефону с Ниной и Вадиком, который сопровождал Нину на переговоры, и я после двухмесячного отсутствия остро почувствовал тоску по дому. Писал домой редко, письма шли долго. После моего отъезда и десятидневного отсутствия вестей мама даже позвонила на работу и спросила, все ли со мной в порядке, что в отделе долго помнили.

Итак, на своем 26-м дне рождения мне пришлось извиниться перед Элей и передать право ухаживания Вите Лазебному, который хотел этого больше остальных.

Вовремя, так как к паре Эли и Вити подплыл толстый и кудрявый скрипач и стал играть для нее соло. Я бы в этой ситуации не знал, что делать (казалось, нужно было одарить скрипача особыми чаевыми), но Витя просто шуганул его, и он отплыл к другой, более «перспективной» паре.

В Сухуми еще сохранялись старые обычаи. На станцию приехала на два дня подруга Эли из 11-го отдела, чтобы получить гидрологические разрезы прежних лет в районе станции. Единственный раз мы прошлись с ними днем по центральной улице. Они несколько отстали от нас, чтобы обсудить свои «женские секреты». Вдруг мы услышали какие-то возмущенные возгласы и басовые ноты кавказского говора. Обернувшись, мы увидели, что девушек растаскивают в разные стороны, а рядом припаркована «Волга» с открытыми дверями. Хорошо, что девушки отстали недалеко, и мы успели на помощь. Драки не было, грузины сказали, что женщины одни у них не ходят. (В фильме Антониони «Не промахнись Ассунта!» с Моникой Витти сцена сцепившихся по-трое женщин, выходящих из дому в соседнюю аптеку за аспирином, тоже соответствовала местному колориту).

В Сухуми еще оставались греки: часовщики и продавцы кофе, жарившие зерна и варившие чудесный кофе в джезвах, погружаемых в горячий песок.

Через некоторое время греки исчезли, и мне повезло, когда через много лет я нашел еще последнего греческого часовщика на набережной. Он посмотрел на мои электронные часы (одни из первых) и сказал, что во влажном климате они работать не будут. Когда я показал, что на циферблате написано о возможности погружения на глубину 30 м, он сказал, что я неправильно понял — на самом деле это значит не подходить к морю ближе 30-ти метров.

Вообще Абхазия представляла собой типичную кавказскую автономную республику. Практически на всех руководящих постах (включая директора «атомного» института в Агудзерах) находились грузины. Но на титульном посту первого секретаря обкома всегда находился абхаз. Многое об Абхазии можно узнать из чудесных рассказов и повестей Фазиля Искандера, но «Созвездие Козлотура» появилось позже.

Письменность на основе кириллицы появились в Абхазии в 1920-х годах. Многие названия начинались на букву а (ареспублика, авокзал, акафе и т. д.).

При объявленной Дружбе народов в Абхазии дружно (под присмотром партии и КГБ) жили представители разных национальностей (греков выселили). В армянской школе (семилетке) дети учили пять языков: армянский, абхазский, грузинский, русский, ну и какой-нибудь английский.

Несмотря на теплое море, фрукты и природу, русские приживались в Сухуми не просто.

Недалеко от гостиницы «Тбилиси» показывали нечто среднее между коттеджем и виллой, принадлежавшей недавнему выпускнику ленинградского Первого медицинского Сергею. Он был хирургом и хотел набраться профессионального опыта. Но ему, кроме аппендицитов, ничего самостоятельно оперировать не давали. Как-то по скорой в больницу попал один из местных начальников, да еще с перитонитом. Медлить было нельзя, и операцию провел ленинградец. Она прошла успешно, в отличие от такой же операции у друга оперируемого, которую проводил «правильный» хирург. По требованию начальства теперь многих из них оперировал Сергей. Все бы хорошо, одно не устраивало местных врачей: он не брал за операции денег. Ему объяснили. Он не понял. Его отстранили от операций и сказали — будешь жаловаться — до конца срока отработки (он был молодым специалистом) на свободе не доживешь. Он понял, ему разрешали оперировать все более сложные случаи, регулируя оплату и его вознаграждения. Скоро у него появилась «Волга», потом коттедж, потом «шале» в горах. Потом он запил (или сделал вид, что запил) и через несколько лет уехал.

Еще одна запоминающаяся вылазка организовалась по моей наводке. Чей был день рождения, не помню. В Эшерах, деревушке неподалеку от Сухуми, к ожидаемому приезду Эйзенхаура в 1960 году был построен ресторан «Ущелье». Между двух нависающих над ущельем и почти смыкающихся вверху скал протекал ручей. По дну ущелья устроили террасы для столиков, в скалах выдолбили гроты для полуоткрытых «кабинетов», ручей одели в гранит, сделали запруды с плавающей в них форелью. Эйзенхауэра в СССР не пустили — он обидел Хрущева, снова разрешив полеты У-2. Пауэрса сбили над Уралом 1 мая 1960 года (интересные подробности об этом в книге 2, стр. 278). Визит был назначен на осень, но Эйзенхауэр и улучшающиеся отношения с Америкой перестали интересовать Хрущева. Он, по-видимому, решил, что нового, в любом случае молодого президента (Никсона или Кеннеди) он сумеет перехитрить (см. кн. 2, стр. 190).

Возвращаясь в «Ущелье» вспоминаю, как мы выбирали форелей в запруде, и пили вино, пока их жарили. В конце мая в Эшерах было жарко, но здесь, в скалах, прохладно.

На выходе из ресторана помещался фрагмент фольклорной деревни с плетеными заборами и коптившимися на них сулугуни и бараниной.

Копченый сулугуни стоил непомерно дорого. Модерная гостиница с террасами в сторону долины предназначалась для высоких гостей, туристов туда не пускали.

В Сухуми вернулись к вечеру — транспорт в Эшеры практически не ходил, а вечером можно было нарваться на излишне гостеприимных хозяев частных машин. Кто-то подбросил нас до маяка, возле которого находилась Станция. В разнообразных частных домах вокруг маяка ютились сотрудники Станции. Где-то среди них обретался и киевлянин Феликс Соляник, но мы его тогда не знали. На единственной культурной точке поселка при маяке — кинотеатре «Маяк» — висела реклама пародийного вестерна «Лимонадный Джо». На ней крупным шрифтом выделялась надпись: «Хочешь драться как в кино, пей грузинское вино!». Разнообразием грузинских вин Сухуми не блистал, но абхазские (качеством пониже) присутствовали. В список 29 номерных грузинских вин (книга 2, стр. 142) входили два абхазских: «Чхавери» и «Усахелаури».

Кругом разруха, но маяк 1864 года работает и сейчас

Чхавери можно было в нашем ресторане пару раз получить, а насчет «Усахелаури» я поспорил с официантом-грузином, с публичной фиксацией спора свидетелями, что оно красное. (Вся обслуга в ресторане была грузинской, абхазы в нее не стремились). На ящик его или «Чхавери». Он проспорил, но достать «Усахелаури» не мог — весь виноград был уничтожен филоксерой. Но «Чхавери» он тоже не поставил.

Легенды о всеобщем кавказском благородстве подверглись в Сухуми испытаниям. Однажды в бане (горячей воды в гостинице не было, а в номере не было и душа — зато был балкон) услышал разговор двух водил. Один был, судя по акценту, армянином, второй абхазом. Старший говорил младшему: «Как это — денег нэт? Сейчас уголь для отопления котельных вожу — одну машину вместо детского сада хорошему человэку привез — вот и деньги!». «Дык дети же замерзнут» — недоумевал второй. «Савсем неумный — кто ж детей без тепла оставит — еще машину дадут!».

Однажды мы с Эдиком Роговским (тогда он был у нас радиомонтажником) договорились с Глазьевым, что уйдем пораньше из Павильона на отборочный матч чемпионата мира по футболу. (Обычно сидели допоздна, пока не темнело).

Лазебный, Коломиец, Роговский, автор у развалин на Иверской горе

«Что, в Сухуми?» — удивился Глазьев. А мы удивились его наивности — в Сухуми не было ни приличной команды, ни, тем более, приличного стадиона. Матч был в Москве, с Грецией. Проверили телевизор в гостинице. Он не работал. Эдик сказал: нет проблем, починим. Но старшая из наших коридорных — седая грузинка с прямой спиной и княжеским профилем, сказала, что она разрешить ремонт не может — этот вопрос может решить только директор. Директор не появлялся несколько дней, и коридорная сказала — меня уволят, если что-нибудь выйдет не так, приходите лучше ко мне домой.

Глазьев, который не проявлял никакого интереса к футболу, в гости к грузинке тоже захотел пойти. Купили цветы, Глазьев настаивал на бутылке шампанского и из-за этого опоздали.

Семья (наша «княжна», ее сын, его жена и двое прелестных детей) ужинали. Не так, как у нас, на кухне, а в большой комнате за хорошо накрытым столом. Без вина. Наш приход нарушил семейную идиллию. Детей увели и докармливали на кухне. Жена тут же ушла из-за стола и стала нас обслуживать. Мать некоторое время посидела с нами, потом ушла к внукам. Шампанское мы, конечно, выпили, но хозяин вынул бутылку «Енисели». Нас стали угощать, приговаривая, что отказываться неудобно. Уйти было невозможно. Я все-таки попросил включить телевизор, и мы вполглаза следили за развитием игры. Начались тосты хозяина и ответные тосты Глазьева. Присевшую было жену, муж довольно бесцеремонно послал за какими-то припасами. Дружеская трапеза была мужским делом. Футбольную передачу, звук которой уменьшили, а картинку на маленьком экране не настраивали, смотреть было невозможно. Сын вынул еще какую-то бутылку и, несмотря на наши протесты, заставил нас выпить. Я надеялся, что Глазьев не станет восхищаться кинжалами, висящими на персидском ковре на стене — вдруг начнут дарить? Обошлось.

Мы с Эдиком не знали, куда деваться от стыда. На следующий день извинялись перед коридорной. Спросили как же так, мы нарушили покой семьи, муж грубовато повел себя по отношению к жене и т. д. Она нас успокоила — он неделю будет просить у нее прощения, вести себя с ней, как с невестой, но это без свидетелей. Но не показать себя джигитом и хозяином в доме при гостях грузинский мужчина не может. Почему же Вы не сказали, что живете с семьей сына — мы бы поехали на Маяк. Она ответила, что ей было стыдно, что она не может проявить положенное гостеприимство — предоставить в гостинице телевизор или разрешить починить его. И выбрала из двух зол меньшее — пригласить в недавно еще ее дом, в котором после смерти мужа хозяином стал сын.

Вылазка в Новый Афон особенного впечатления не произвела. Монастырь был закрыт, как и его главный полуразрушенный собор. На его территории размещалась (в основном в палатках) туристская база. Мы поднялись на Иверскую гору в поисках остатков разрушенной Анакопеи, но нашли только остатки часовни Иконы Иверской Божьей Матери.

Последнее, что запомнилось из сухумской экспедиции, был «подвиг» Глазьева по добыванию движущейся цели для эксперимента по точному пеленгованию. Корабли станции («Зея» и «Стрела») уже были для нас недоступны. Глазьева свели с местными «колхозными» рыбаками, у которых был малый сейнер.

Вместо иконы была надпись

На встречу Глазьев собирался тщательно: надел галстук и процедил остатки спирта со следами ржавчины из последней нашей канистры со спиртом. Рыбаки приняли его дружески, спирт проигнорировали — пили замечательную чачу из винограда «Изабелла». Сам факт общения столичного ученого с простыми парнями с сейнера и его просьба пройти пару раз мимо измерительного павильона станции был для них поводом для самоуважения.

Появился Глазьев под утро, без галстука и держась за стенку. Утром он сказал, что пил со многими — со строителями, летчиками, военными моряками, но здесь было что-то из ряда вон выходящее. Особенно, если учитывать, что после пьянки, выведший его из строя, рыбаки в пять утра вышли в море на костоломно тяжелую и опасную работу.

Через день эксперименты с пеленгованием с помощью рыбаков были завершены, а еще через день они взяли его с собой на утренний лов…

На мой взгляд, эксперимент положительного результата не достиг, но Глазьев думал по-другому. Кроме того, имелись сроки выполнения других работ, о которых я не знал. Мы срочно уезжали в Киев. Все, как «белые люди», улетали на самолете. Я, как вооруженный охранник, сопровождал секретный груз на машине. Что-то мы отправили по железной дороге, что-то оставили на станции. Незадолго до нашего отъезда нас попросили оставить бухту стального троса, намотанного на двухметровую катушку. Причем не руководство, а военизированная охрана, состоящая в основном из местных джигитов. Трос был использован для проведения экспериментов, в частности постановки на дне излучателей. Но основная его часть оставалась на катушке. Кроме того, мы привезли и использовали двухтонную лебедку. Про нее разговора не было. За трос (который был страшным дефицитом при обустройстве виноградников) предлагали две бочки вина. Мы (с внутренним сожалением) отказались. Откровенных угроз не помню, но какие-то намеки были. За день до отъезда катушка с тросом с территории станции, находящейся под военизированной охраной, пропала. Разбирательство с руководством станции и охраной результатов не дало. Пропажу лебедки, которую отправляли железной дорогой, заметили только в Киеве. Обе они были записаны на меня, как материально ответственного. Трос на катушке с помощью справки со станции, подписанной Ильичевым, списали быстро. А вот лебедка «висела» на мне несколько лет и грозила мне большими потерями, если бы при очередной инвентаризации институтского оборудования ее не списали.

Последним аккордом в Сухумской эпопее был конфликт с водилой. Он предложил (по наводке той же охраны) загрузить в машину тонну мандаринов.

Вывозить мандарины из Грузии частным лицам было запрещено. Водила надеялся, что опечатанный груз, его путевой лист и я, как сопровождающий с оружием и со справкой о недопустимости вскрытия секретного груза, освободят нас от досмотра. По крайней мере, в Абхазии, а в Краснодарском крае и дальше он уже умел договариваться и помимо справки. Обещано было довольно много — несколько месячных зарплат. Ни минуты не сомневаясь, я отказался. Я так и не проникся главным принципом развитого социализма — что охраняешь, то имеешь.[44]

Особых приключений в дороге не было, за исключением того, что машину все-таки вскрывали — на Кубани милиция не верила, что кто-то может упустить возможность заработать на мандаринах и тем самым лишить их «отката».

Подготовка к вертолетным испытаниям

Побыть дома и окунуться в семейную жизнь мне не дали. Готовились летно-морские испытания с вертолетной гидроакустической станцией (ВГАС) «Ока» для получения экспериментальных данных для ее модернизации и проектирования нового поколения вертолетных станций.

Аппаратуру, которая у нас была в павильоне Сухумской станции, предстояло теперь разместить в вертолете Ми-4. Вертолет Ка-25, для которого предназначалась «Ока», был еще не готов. Заводские и Государственные летные испытания 1963 года для ее сдачи уже проводились на Ми-4. Переоборудование вертолета под испытания, выделенного летно-испытательным центром (ЛИЦ), только что созданом Гризодубовой, проводились в спешке. Никакой документации о переоборудованном вертолете не сохранилось, хотя с тех пор прошло меньше года.

Эскиз размещения аппаратуры в кабине Ми-4, который мы с Лазебным нарисовали в Киеве, в ЛИЦ был забракован. В этот раз все планировалось делать «правильно». Чертежи переоборудования вертолета должны были выполняться в КБ ЛИЦ и утверждены в КБ Миля.

Не помню, принимал ли участие в работе отдел главного конструктора п/я 153, но в КБ Миля возникли претензии.

С конца 50-х и до 70-х, когда упали цены на нефть, почтовые ящики бурно размножались, почковались и переименовывались в НИИ и заводы.[45]

Коснулся этот процесс и Комитета по Радиоэлек-тронике (с апреля 1965 г. Минрадиопрома). Его инсти-туты, разрабатывающие радиоэлектронику для авиа-ции (в подавляющем большинстве военной) нужда-лись в летных испытаниях своих приборов и проби-вали их через свои отделы летных испытаний.

Приборы Оки-2 в разрезе на выставке

Заместителем директора по летным испытаниям одной из ведущих в этой области организаций — НИИ-17 на Кутузовском проспекте — была Валентина Степановна Гризодубова. Воспользовавшись союзным статусом Комитета, она, при поддержке его председателя В. Д. Калмыкова, и пользуясь широкими связями в авиационных кругах, создала научно-исследовательский летно-испытательный центр (НИ ЛИЦ). Располагался он возле деревни Суково, вскоре поглощенной поселком Солнцево, возле одноименной ж/д станции и тамошнего грунтового аэродрома. Основными самолетами на нем были Ли-2 (см. книгу 2, [Рог15]) и вертолеты Ми-4.

Дело в том, что для многих приборов в испытании на еще не готовых новых самолетах необходимости не было. Например, Марк Галлай отработку слепого полета по радиолокационным данным и радиопри-борам отрабатывал для бомбардировщиков на Ли-2.

Гидроакустическая станция «Ока» (получившая серийное наименование ВГС-2) разрабатывалась для вертолета Ка-25ПЛ. Вертолет был еще не готов, и испытания решено было провести на Ми-4. Так как наш ящик и НИ ЛИЦ были тогда в одном Комитете по радиоэлектронике, то отсутствие ведомственных барьеров способствовали быстрому заключению договора на выполнение государственных испытаний «Оки» на их Ми-4, успешно проведенных летом 1963 г.

Итак, проект переоборудования выполнялся в ЛИЦ. На первый взгляд сложного там ничего не было: в кабине нужно было разместить пару стендов для стандартных радиоизмерительных приборов, а также прибора управления и индикации Оки, генератора и усилителя. Кроме того, предусмотреть их крепление и питание (на вертолете сеть 400 Гц). Труднее было разместить и укрепить довольно тяжелую лебедку с кабель-тросом, соединяющим опускаемый под воду прибор 10 «Оки» с прибором управления и индикации, генератором и усилителем.

Самым сложным оказалось сконструировать и разместить устройство для приема опускаемого устройства внутрь вертолета. Оставлять его вне вертолета было нельзя по двум причинам: во-первых, даже его внешний вид был секретным, во-вторых, при посадке вертолет мог его раздавить.

Для его размещения внутри вертолета нужно было делать в полу кабины вырез диаметром около 70 см и конструировать так называемую «юбку» для приема прибора 10.

Помог случай. Однажды я, спеша в монтажный участок, столкнулся в дверях КБ с невысокой, но очень корпулентной немолодой дамой в модном крепдешиновом платье. Несмотря на мою скорость, дама не пошевельнулась, а я отскочил от нее, как теннисный мячик от стенки. Дама была очень плотной. Приняв мои извинения, она поинтересовалась, кто я такой и что здесь делаю. Я представился, она тоже, хотя в этом не было необходимости — ее все знали. Это была легендарная Гризодубова. Пожатие у нее было мужским, взгляд проникающим. Благосклонно мне кивнув, она что-то спросила у Левина и царственно покинула КБ.

Через день она пришла в бюро и сказала, что их жалобы на нехватку места и скученность — там на человека приходилось около 3 м^2 (меньше санитарной нормы) не подтвердил ее заместитель. «Душно» — запричитали девушки — лето было жаркое.

«Я узнаю, что можно сделать, сказала В. С., но у меня нет аргументов». Тогда я, извинившись за вмешательство в чужие дела, сказал, что эти нормы составлялись для канцелярий, а не для конструкторских бюро и для потолков не менее 3,5 м высотой. Не помню, откуда во мне всплыли эти цифры, а сейчас и не могу узнать, сколько тогда было в СНИПе (строительных номерах и правилах). Мое нахальство недовольства у В. С. не вызвало; конструкторы мое вмешательство одобрили.

Еще один эпизод повлиял на мои отношения с КБ и В. С. Когда чертежи переоборудования были готовы, ребята в КБ мне объяснили, что к каждому документу должны прилагаться ноги, иначе результата можно не дождаться. Чертежи предстояло согласовывать в КБ Миля. Находилось оно в Томилино, в получасе езды от Курского вокзала.

Приняли меня там без восторга. У них была своя работа. Потом нашли кого-то, кто был связан с морским применением Ми-4, и дело сдвинулось. Но тут они увидели 70-сантиметровое отверстие в «полу» вертолета и зашумели: «ну, это нужно согласовывать с прочнистами, и это будет нескоро». И указали на довольно молодого человека, подключившегося к беседе.

К этому времени я уже знал, что прочность вертолета обеспечивают его «шпангоуты» и балки, а палубу-пол можно даже снимать. Но она нам была нужна для размещения приборов, лебедки и исследователей — все это было по весу меньше 12 десантников с оружием, для транспортировки которых и был создан вертолет.

Понимая, что испытания могут сорваться, я пошел ва-банк.

— Давайте я сам это рассчитаю, а Вы проверите — обратился я к прочнисту.

— Вы не сумеете, Вы же приборист — удивился он.

— Нет, — ответил я, — я инженер-физик, по специ-альности «динамика и прочность машин», кафедра Лурье физмеха Лениградского Политехнического.

Это был в известной мере покер. Конечно, потерю прочности из-за круглого отверстия в плите я рассчитать мог, но для этого мне требовались данные, которые знали только в КБ Миля.

Но и они явно завысили «ставку», как часто делалось в организациях, рассматривающих данную работу как дополнительную. Что-то «пробило» прочниста (как потом оказалось, выпускника МВТУ той же специальности) и он сказал, ладно, приезжайте через пару-тройку дней, мы позвоним.

Думаю, подобные расчеты они уже делали. Может быть, это был тот же вертолет, на котором проходили госиспытания «Оки», для которого уже делали дырку полу. Тогда летно-испытательная база Миля в Феодосии ничего ни с кем не согласовывала и, может быть, сделала «дырку» сама.

Это был единственный раз в жизни, когда я воспользовался названием полученной специальности, от которой отпихивался в институте.[46] Через год кафедра стала называться «Механика и процессы управления», чем на самом деле она и занималась и чему нас учила. Именно по системам управления (техникой, естественно) я надеялся стать специалистом.

Через три дня мне позвонили, и я был ошарашен, когда увидел чертежи Ми-4 в кальке с нашей аппаратурой и «дырой», где в правом нижнем углу в подписях разработчиков под фамилией Миля стояла и моя. Тушью на кальке я расписался, кажется, в первый раз. Миль расписался сам! Чертежи (синьку) я долго хранил, как свидетельство незаслуженного приобщения к делам и людям большого масштаба.

Чувствовал я себя неловко после удавшегося блефа, но дело удалось продвинуть.

Следующий барьер пришлось брать в монтажном цехе ЛИЦ. Там была своя специфика и люди проще и суровее. Даже спирт их интересовал не очень — при подготовке самолетов к испытаниям новых приборов заинтересованные московские фирмы широко пользовались расходным материалом «для промывки оптических осей».

Пришлось вызывать подмогу из Киева. Слесарь-механик привез стальные полосы и винты для крепления приборов, а Эдик Роговский начал монтаж приборов и подключение их питания через преобразователь.

Нас в фирме еще не знали и на мою телеграмму «Гранит, Гордиенко: Прошу продлить командировку Роговскому. Рогозовский», я получил ответ «Рогозовскому: Вам командировка продлена». Пришлось звонить в ящик и просить приделать «ноги» к телеграмме.

Вообще-то на территории ЛИИ, огражденной от окружающих полей и аэродрома невысоким забором, порядок соблюдался весьма относительный. Вохра и работяги вовсю пользовались «мягкотелостью»[47] В. С. по отношению к ним.

Механики заметили, что бензина для заправки самолетов иногда не хватает. Учинили проверку. Обнаружили слабо замаскированный шланг, перекинутый через забор. Из цистерны через него перекачивали бензин в запасные баки студебеккеров, подъезжающих с другой стороны забора. Воровали понемногу, но иногда не вовремя.

Второй случай. К проходной изнутри подъезжает трактор с новеньким прицепом, в котором гремит слабо привязанная бочка. Охрана строго справшивает: «Что в бочке? Документы есть?» — «Документов нет». — «Выгружай». Выгрузил и проехал через проходную. Увозя новенький прицеп.

На монтажный цех угрозы пожаловаться Гризодубовой не производили того действия, как на КБ. Пришлось ей действительно пожаловаться, благо на примере Эдика и нашего механика можно было сопоставить квалификацию и объемы работы. В. С. вздрючила не только начальника, но и мастеров. После чего рабочие на меня косились, но вертолет в срок сделали.

Пока делались чертежи и монтировались приборы, готовилась и утверждалась программа испытаний.

В нее, помимо экспериментов по точному пеленгованию, вошли измерения шумов, исследования следящей системы электропривода антенны, наблюдения за динамическим поведением опускаемого устройства.

Гризодубова познакомила меня с экипажем. Летать с нами должен был первый пилот Толя Соловьев, два года назад отлетавший на Госиспытаниях Оки. На тех испытаниях второй пилот менялся, в конце появился Юра Хрущев. С нами он был с самого начала. Важную роль в экипаже играл бортмеханик Виталий (фамилию, увы, забыл), он единственный, кто помнил, как раньше был оборудован вертолет и успел подсказать несколько полезных вещей при монтаже.

Возник вопрос и о назначении ведущего инженера по летным испытаниям. Планируемая кандидатура из ЛИИ Гризодубовой экипаж не устраивала. Человек этот действительно симпатии не вызывал — он был каким-то инородным телом в ЛИИ — скорее всего «засланным казачком» из органов, со связями и с обычной русской слабостью, которая делала его еще более зависимым от органов и не помогавшим, а мешавшим экипажу.

Хотя меня экипаж видел еще мало, но я им, видимо, «показался», и они предложили меня в экипаж как ведущего инженера-испытателя. Это требовало записи (м.б. в полетном задании) и требовало согласования с п/я 153. Признаюсь, я волновался, отправляя телеграмму Алещенко-Гордиенко, с запросом на их согласие с моей кандидатурой, или выделение другого человека (которого еще могла не принять Гризодубова). Конечно, я хотел летать. Мне было все равно, в каком качестве, но запись в полетном задании повышала мои шансы. После некоторой задержки согласие пришло.

Уже до этого я начал проходить подготовку для допуска к летным испытаниям. Кроме теории, сведений о вертолете, специальной техники безопасности с правилами спасения на водах, нормативов по плаванию и прыжков с парашютом предстоял главный экзамен — врачебно-летная экспертная комиссия (ВЛЭК). Два года назад ребята (Мухин, Пехтерев, Глазьев, Филиппов) ее проходили. Олег Михайлович (О. М.) тоже хотел летать, хотя оператором на станции он быть не мог — не обладал достаточной квалификацией, как и знанием приборов, которое позволяло что-то исправить в них во время полета или в перерывах между ними. Однако он был главным конструктором и, летая даже в качестве наблюдателя, смог бы сам, а не со слов ребят, почувствовать станцию в работе. Его не пустил летать ВЛЭК.

Вообще ВЛЭК был ужасом для стареющих и травмированных пилотов, в мое время и для космонавтов. Он выносил приговоры их летной карьере.

Какие конкретно выявили изъяны у О. М., я не знаю. Рассказывали о визите к невропатологу, к которому зашли все вместе. Первым проверяли Алещенко. После проверки реакции ноги на молоточек, дрожи в расставленных пальцах рук и других проверок, доктор перешла к обычным вопросам, а потом спросила о трудностях в общении с коллегами.

— Понимаете, доктор, я иногда не могу сдержаться и делаю разнос подчиненным, хотя и сам не без вины.

— В присутствии других тоже? — спросила доктор.

— Бывает и в присутствии.

— А на своих начальников Вы тоже кричите?

— Ну, — замялся Алещенко, — тоже, но редко; это ведь не болезнь?

— Нет, это не болезнь, это просто невоспитанность.

Присутствующие подчиненные грохнули. Олег быстро оделся и, не став ждать других, исчез.

Всех обычных врачей я прошел, казалось, без замечаний. Самым сложным испытанием оказалась центрифуга. Выйдя из ее кабины, я встал, но покачнулся. Потом сделал, как просили, три шага вперед. Меня проверили, попросили поприседать, что-то еще измеряли и спрашивали. Это была довольно примитивная центрифуга, не скоростная.

Если до этого по поведению врачей можно было догадаться, что противопоказаний к полетам не ожидается, то после центрифуги этого наверняка сказать было нельзя.

В день объявления результатов, нас собирали группами и, после выдержки в креслах перед дверью, приглашали в зал комиссии, заседавшей за столом, покрытым бархатом. Перед нами вышла стайка молодых людей, похожих на футбольную команду, состоящую из одних нападающих. «Космонавты» — проронил кто-то. «Будущие» — поправил другой. Запомнить их не было возможности, да и охоты — летчики ожидали решения своей судьбы. Несмотря на то, что они уже неоднократно бывали на разных обследованиях, и, судя по всему, успели полетать, все волновались, хотя и пытались это скрыть незамысловатыми шутками и подколами. ВЛЭК занималась серьезными делами — космонавтами и летчиками-испытателями. Наконец, нас ввели в зал, разбили на более мелкие группы и стали вызывать к главному столу или к боковым. Меня позвали к боковому. Там сидел подполковник медицинской службы ВВС, который поинтересовался, откуда я и кто по профессии. Когда я ответил, он облегченно улыбнулся и спросил: «Скажите, для Вас не будет большой трагедией, если я оглашу ограничения на Ваши полеты?». Я подумал, что все — не гожусь. А он продолжил: «Вам нельзя будет летать на сверхзвуковых самолетах и пикирующих бомбардировщиках». — «А на остальных?» — «На остальных можно. Кстати, на чем и кем Вы собираетесь летать?» — «На вертолете, инженером-испытателем». «На всем таком — без ограничений».

На «всем таком» (Ми-4, Ли-2 и Ан-2) я уже летал в Сибири (книга 2, глава Геология II).

Впервые в жизни я почувствовал, что я здоровый человек — официально признано ВЛЭКом!.[48]

Заключительным в «курсе молодого бойца» для инженеров-испытателей были прыжки с парашютом. Два года назад ребят (Мухина, Пехтерева, Глазьева, Филиппова) от этого освободили — посчитали, что при низкой высоте полета и на самом опасном режиме — висения, парашют им не нужен. Но там все решалось на летно-испытательной станции (ЛИС) Миля в Феодосии. Меня же допускал НИ ЛИЦ Гризодубовой, и у них уже начали возникать трения и с КБ Миля и с Авиапромом.

Первый раз я прыгал с самолета Ан-2 стартовавшего прямо с аэродрома Суково (Солнцево).

Уже ввели почему-то второй прыжок, и нужно было ехать (или лететь) куда-то подальше. Инструктор, мастер спорта с аэродрома Суково, еще молодая и симпатичная, готовившая и сопровождавшая меня на первом прыжке, перенесла почему-то второй прыжок, потом я был занят у Миля, и второй раз должен был прыгать через две недели. Погода была облачная и дул сильный ветер. Когда инструктор узнала, где предстоит прыгать, она помрачнела и стала рассказывать, как вести себя при ветре, что нужно делать, и почему перед прыжком нужно быть одним из первых у двери самолета. Настроение у нее быстро портилось, потом она заплакала и сказала: «Нет, прыгать ты сегодня не будешь». Немного успокоившись, она рассказала, что в этом районе недавно погиб ее муж — заслуженный мастер спорта по парашютному спорту. Прыгая с группой летчиков, он кого-то успел перенаправить в безопасное место, но ему самому времени уже не хватило. Порывом ветра его бросило на высоковольтную линию. «Все, давай твой формуляр, я тебе отмечу второй прыжок».

Хотя мы потом летали без парашютов, но опыт и сведения, которыми нас тогда «накачивали» были полезными. Например, рассказывали, как покидать тонущий вертолет. Нужно дождаться, пока давление воды снаружи и изнутри сравняются (уровень воды дойдет до половины высоты двери). Затем открыть дверь наружу. Не выныривать! Ждать, пока пузырь воздуха начнет покидать вертолет и вынырнуть вместе с ним на поверхность. К сожалению, применять на практике теоретические положения, не подкрепленные тренировками,[49] могут немногие.

Уже после испытаний меня впечатлил случай, произошедший с секретарем какого-то учреждения из Штатов. Ее автомобиль упал с моста в реку. И она действовала спокойно и по всем правилам. Когда еспросили, как же она могла в такой момент вспомнить все инструкции и не запаниковать, она ответила, что привыкла ответственно относиться к своей работе и в круг ее профессиональных обязанностей входит внимательное чтение документов и их запоминание. А стрессовых ситуаций и на работе хватает, и она привыкла их «разруливать».[50]

Прежде чем покинуть Суково (ставшее уже Солнцевым, но еще не превратившееся в один из центров криминального мира — «солнцевских»), расскажу о женщине, приведшей нас в эти места — Валентине Степановне Гризодубовой.

До войны она была известна всем советским людям — первая женщина — Герой Советского Союза за знаменитый полет на Дальний Восток, в результате которого был установлен женский мировой рекорд дальности полета (около 6500 км). Летела она с Полиной Осипенко и Мариной Расковой на самолете АНТ-37[51] «Родина». Главный конструктор ОКБ, Алексей Николаевич Туполев (АНТ) в это время (1938 год) уже сидел. Правда, в приличных условиях, в «шарашке» ЦКБ-29. Ведущим самолета был П. О. Сухой, получивший известность как конструктор самолета «Иванов».[52]

Героинь перелета редко видели в платьях. Самая стройная слева — Гризодубова, в центре Осипенко и полная Раскова

Из-за грубых штурманских ошибок Марины Расковой Валентине Гризодубовой пришлось сажать самолет на брюхо в тайге на заросшее болото. Она лишь «покорежила законцовки винтов». Ее муж, летчик-испытатель Соколов вернул самолет, сумев поднять его в воздух из болота после полевого ремонта.

«Раскрыв объятья, ждет страна любимых дочерей», восклицал в «Правде» будущий автор «Василия Теркина». Стране пришлось ждать дочерей больше месяца.[53]

Прямо с поезда их привезли в Грановитую Палату Кремля, где их ждало Политбюро. На интимном, но торжественном приеме в Кремле первый тост был не за героинь, а за Коккинаки.[54] Он в июне установил мировой рекорд дальности полета по прямой на ильюшинском ДБ-3, практически по тому же маршруту, только на 1000 км дальше.

Гражданским пилотом была только Гризодубова.[55] Полина Осипенко была майором ВВС. Выпускница музтехникума Марина Раскова — старшим лейтенантом НКВД.[56] По разному сложились их судьбы. Наставник пилотов-истребителей Осипенко погибла 11 мая 1939 года вместе с комбригом Серовым — мужем актрисы Валентины Серовой.[57]

Марина Раскова нелепо погибла в январе 1943 года, не успев совершить ни одного боевого вылета.[58]

Валентина Степановна в оставшееся до войны время работала начальником Управления между-народных авиалиний Гражданского Воздушного Флота. Оно было создано вместо советско-германской авиационной компании Deruluft,[59] официальная деятельность которой была прекращена в марте 1937 года.

Начало войны застало В. С. врасплох. Она попросилась в пилоты к Голованову,[60] но, по его словам, она сначала занялась эвакуацией семьи (матери и сына). Муж с начала войны был пилотом, потом командиром авиаполка истребителей. В апреле 1942 года генерал Голованов, уже командующий авиацией дальнего действия (АДД), попросил, на всякий случай, одобрения Сталиным назначение Гризодубовой в качестве командира 101 транспортного полка АДД. Сталин, до этого разрешивший майору Расковой создание трех женских полков, удивился, что Гризодубова будет командовать мужским полком. Голованов напомнил, что она до недавнего времени была начальником Управления ГВФ и командовала большим мужским коллективом пилотов. Сталин согласился дать ей звание майора ВВС.

Про войну Гризодубова вспоминать не любила.

В. С. Гризодубова

Воевала они бесстрашно, сама часто показывала пример, как надо, особенно в первые недели, пока летчики гражданского воздушного флота привыкали летать на практически безоружном против немецких самолетов Ли-2 (Дугласе) ночью, в облаках, или на бреющем полете. Особенно трудно было над Ладожским озером, когда она уходила от Мессера, почти касаясь винтами воды.

Запомнились ей и партизанские Брянские леса, где часто приходилось летать над верхушками деревьев.

«Прославилась» Гризодубова в войну и тем, что не отдавала СМЕРШу летчиков, самолеты которых сбивали над вражеской территорией, и которым удавалось спастись и выйти к партизанам. Оттуда ее же летчики вывозили своих товарищей и коллег из других полков. Она кратко с ними беседовала, загружала в грузовую кабину самолета на очередной боевой вылет. После возвращения представляла их вместе с экипажем к орденам и передавала в госпиталь или санчасть. И только потом докладывала по команде. Орден, как правило, вычеркивали, но летчика оставляли в полку.

После войны она проявила не меньший героизм, когда отказалась уволить евреев из летно-испытательного подразделения НИИ-17 в разгар антисемитской компании (среди них героя Советского Союза Лунца, оставшегося под ее началом со времен войны). Кроме того, она взяла на работу уволенного из ЛИИ Авиапрома Марка Галлая, вывезенного ее летчиками от партизан после того, как его сбили (см. книгу вторую [Рог15]) и летчиков из ЛИИ ВВС.

Бригаде нашего п/я, участвовавшей в подготовке Ми-4 к госиспытаниям «Оки» 1963 года запомнился полет на Ли-2, на котором доставлялась из Жулян часть аппаратуры на Ми-4. С оказией полетели Мухин, Пехтерев, Филиппов, кто-то еще, может быть Кирин (у каждого вспоминался разный кто-то). Но все помнят, как возле Брянска Валентина Степановна, летевшая пассажиром, взглянув в окно, воскликнула: «Как раз здесь я летала!». Вошла в кабину, передвинула первого пилота на место второго. После того, как «почувствовала» штурвал, она ринулась вниз и на бреющем полете прошла все леса и даже дальше, потом освободила кресло и раскрасневшаяся и помолодевшая вернулась в пассажирскую (она же грузовая) кабину. Аплодировать было некому, ребята были в состоянии «грогги». Когда самолет приземлился, молодые тогда еще ребята высыпали из самолета и улеглись на траву. В. С. подкрасив губы и наведя марафет, спросила их, не хотят ли они с ней поехать в Москву — сейчас ее «Волгу» к трапу подадут.

Все дружно отказались. Некоторые хотели подольше остаться на травке.

А вот я, по неопытности, предложение В. С. подбросить меня в Москву однажды принял. «Вот и хорошо — сказала она — поможешь шампанское донести — мне Новосветовское коллекционное прислали». Она села за руль «Волги» цвета «белой ночи», я рядом и почему-то мне захотелось пристегнуть ремень безопасности. Она стартовала в конце дороги от админздания, ведущей прямо к воротам для автотранспорта. Они были закрыты. Скорости она не снижала и, казалось, сейчас врежемся. В последний момент ворота открылись, и я успел заметить перепуганные лица охранников по сторонам ворот.

Ехали мы, скорее всего, по Внуковскому шоссе. Это была правительственная трасса, и милиционеров на ней было достаточно, но В. С. их игнорировала — скорость была намного выше разрешенной. Правил явно она не нарушала, но ехала она, как теперь выражаются, агрессивно. На поворотах я несколько раз хватался за кожаную петлю, висевшую над дверью. Пару раз я видел, как ей отдавали честь, иногда пытались поднять полосатую палку, но потом, видимо, узнавали. Перед красным светом тормозила в последний момент, на желтый проезжала не задумываясь. Если она хотела подготовить меня морально к испытательным полетам, то она своей цели достигла. На Ми-4 было гораздо спокойнее, несмотря на опасные ситуации.

На этом мои испытания не кончились. В. С. напомнила о ящике шампанского, и я взялся было нести его сам, но она подхватила второй конец и мы дошли до лифта профессорского дома Академии Жуковского. Я собирался занести ящик в квартиру и удалиться, но она сказала, что не отпустит, пока не напоит чаем. В стометровой квартире никого не было. В гостиной поблескивал рояль с раскрытыми нотами. В шкафах и на столах много книг и альбомов.

Памятная доска на доме Академии Жуковского, где жила Гризодубова

К чаю были бутерброды из сырокопченой колбасы и лососины (остатки кремлевского пайка), и вкусные пирожные типа «картошки». Мне они понравились. Она объяснила, что самолично накрутила их из остатков пражского торта, орехов, печенья и сгущенного молока. Я боялся ей надоесть, но она с удовольствием общалась — видно было, что с недавними студентами она встречается не часто. Я расспрашивал об их знаменитом полете, о Кремле.

Она рассказывала с юмором, который в ней трудно было предположить. Критических слов в адрес «самых высоких» товарищей я от нее не слыхал. Запомнилось, что Сталин после войны ограничивал свой круг общения уже знакомыми и проверенными людьми. В частности, на приемы часто приглашались Орлова, Серова и Гризодубова.

В общении между собой у них были свои заморочки. Сама Валентина Степановна, несмотря на то, что уже имела внушительные размеры, продолжала хорошо одеваться и понимала толк в одежде и тканях. Ее мама была высококлассной модисткой еще в Харькове, что позволяло отцу без оглядки тратить все заработанные им — а часто и ей — деньги на строительство самодельных самолетов. На одном из них запечатлена Валентина. Этот самолет не поднимался четырех метров над ипподромом. Так что Валя в полете с отцом на самолете в двухлетнем возрасте, если он и был, особой опасности не подвергалась (по легенде, он привязал ее к себе).

Валентина Гризодубова на самолете отца

От нее я услышал впервые про историю с платьем Серовой, ставшую широко известной, особенно после фильма про Любовь Орлову.[61]

Больше я с Гризодубовой не встречался. Потом, на испытаниях я еще слышал про нее разные истории, и не все они укладывались в сложившийся образ.

Покидая Москву 60-х, расскажу о некоторых ее достопримечательностях, открытых для себя.

Вокруг Курского вокзала

Так как в Москве раньше я бывал наездами, то знал только ее главные достопримечательности. В этот раз приходилось ездить в Томилино к Милю с пересадкой на Курском вокзале. Если электричку доводилось ждать больше получаса, то я бродил в его окрестностях, и увиденное меня заинтересовало. Например, на доме 14/16 по улице Чкалова (теперь она носит старое название Земляной Вал) висели три мемориальные доски с характерными для Софьи Власьевны (С. В. — советской власти) текстами.

По ним можно проследить не только отношение С. В. к известным жителям дома, но и менявшуюся стилистику увековечивания памяти.

Если Чкалова в СССР и так знали почти все, то установка времени по его величию была ненадежной — оно быстро кончилось, несмотря на фильм о нем.

Вскоре оказалось, что он не только герой (без приглашения целовал Сталина в губы, чем в первый раз напугал его), но и воздушный хулиган, способный украсть (или не возражать против этого) мотор у друга и учителя Громова, чтобы опередить его в полете в Америку.

Прокофьева знали меньше, и оценивали, несмотря на шесть Сталинских и Ленинскую премии, ниже. Маршак в оценках, видимо, не нуждался — он был просто поэт. Эти надписи напоминали старый анекдот.[62]

Дом 46 по ул. Чкалова

Дома 48 «а» и «б» по ул. Чкалова

По той же улице за Курским вокзалом стояли дома в стиле «сталинского ампира». Дом 46 назывался «репрессированным». Его обитатели — сотрудники МГБ (КГБ) сами широко применяли репрессии против советских граждан. То, что произошло с ними после ареста Берии, называлось «восстановлением социалистической законности». Дом, как архитектурное сооружение, был репрессирован в 1955 году, после выступления Хрущева против архитектурных излишеств, в котором он обругал этот дом с башенками, эркерами и 200-метровыми квартирами. После этого у архитектора дома Рыбицкого отобрали Сталинскую премию первой степени 1949 года, а квартиры превратили в коммунальные. Хуже было тем, у кого жилье осталось индивидуальным — их переселили в одиночные камеры.

В доме 48б тоже жили известные люди, например, академик Сахаров. Семиэтажная арка между домами «а» и «б» выглядит нелепо, если только не предположить, что она предназначалась для упражнений Чкалова в пролете под ней.

Возле улицы Чкалова на сегодняшнем Воронцовом Поле в Ильинской церкви я открыл для себя чудесный музей Востока. В Киеве тоже был неплохой музей, но этот намного превзошел мои ожидания, и я потом еще бывал в нем, пока его не закрыли в связи с переездом.

Недалеко от музея и Курского вокзала находилось еще одно здание, ничем не примечательное конструктивистское, в которое я заходить не собирался, но довелось…

Не помню, что я делал вечерами в Москве (театры разъехались по гастролям), но один вечер я запомнил. 4 июля 1965 года в Лужниках должен был состояться товарищеский матч по футболу между сборными СССР и Бразилии. Билеты достать было невозможно, и я решил убить двух зайцев сразу: попробовать поселиться в гостиницу «Юность», от которой два шага (но очень больших) до Лужников. Идея заключалась в том, что если не достану «лишнего» билетика, то успею к цветным (редким тогда) телевизорам в гостинице К130. Оказалась, что «Юность» находится в ведении ЦК комсомола. Я вспомнил о бывшем секретаре комсомола Украины, которую перевели на повышение в Москву — Любови Балясной (книга первая, стр. 217). С десятого класса и до окончания института я старался с комсомолом дела не иметь. Более того, в ящике (и райкоме) даже не было моей учетной карточки — она затерялась в Свердловске. В Киеве, в мое отсутствие, меня избрали секретарем комитета комсомола НИО-13. До сих пор не понимаю, почему, но видимо свежий человек приглянулся не только Алещенкоч, Кошембару и Глазьеву, но и недавним комсомолкам отдела, которых я, жертвуя обеденным перерывом, обучал современным танцам (твисту, чарльстону, рок-н-роллу). Комсомольцы мужского пола особой активности не проявляли. Повод для разговора с Балясной я выдумал как вопрос об особенностях работы в комсомоле в ящиках. Инициативу нам вроде бы проявлять было негде — только с энтузиазмом выполнять свои служебные обязанности.

Правда, холодный душ, под который я попал, поведав Лазебному о рождении сына, не прошел даром и я понял, что такие и другие события в жизни нашего отдела нужно как-то отмечать. Дружный коллектив КБ в ЛИИ Гризодубовой, показал мне, как это делается. Там отмечали, не дожидаясь обеденного перерыва, а во время него, и после него продолжали со всякими вкусностями и бутылками. Бутылки для нашего отдела я предлагать не собирался, но они появились стихийно сами.

Итак, я вошел в ЦК комсомола, но комсомольского билета при мне не было. Я решил предъявить более солидный документ — разрешение на ношение оружия. Постовой на входе проникся и провел меня сразу в приемную, где сидели секретари секретарей ЦК. Рабочий день уже кончался, занавеси были почему-то опущены, хотя свет сквозь них еще пробивался. Одна из секретарш, узнав, кого я ищу, сказала, что, к сожалению, Любовь Кузьминична у них больше не работает, она теперь зам. министра просвещения РСФСР. Она написала мне ее телефон и, видя мое разочарование, спросила, по какому вопросу я пришел. Я рассказал про тему и даже успел рассказать про то, что хотел бы поселиться в «Юности». Разговаривала она со мной тихо, тихо было и в приемной, хотя там сидела еще одна секретарь. Вдруг распахнулась дверь в приемную, и через нее проследовал походкой робота человек с красным лицом и белыми глазами, чуть ли не ногой открыл другую дверь и пропал там. Вторая секретарь тихо закрыла дверь за ним. «Это кто — Павлов?» — некстати спросил я. Из жеста моей собеседницы я понял, что спрашивать не нужно. Она тут же подписала мне какой-то бланк и сказала, что тот, кто мне нужен, будет через два дня, а сейчас мне лучше… испариться, догадался я. На бланке было направление в «Юность» на неделю. Поблагодарив симпатичную девушку, я вышел из ЦК. Из комсомола так просто выйти не удалось, о чем расскажу позже.

Здание ЦК комсомола на Маросейке

В гостинице жило много спортсменов молодежных и взрослых сборных. Видимо, тренировки были тяжелыми, так как периодически многие из них, включая кавказцев, «расслаблялись» по-русски и тогда появлялись тренеры и рассерженные «молодые люди» из комсомольских органов.

Наступил день долгожданного матча. Проверив в холле, что телевизоры работают, я пошел к стадиону. Билеты спрашивать не пришлось. Они были. По цене в пять и в десять раз выше номинала. Покупали их не очень. Время до начала еще было, и я решил подождать, надеясь, что когда матч начнется, то пока я добегу до «Юности» много не забьют.

Билеты стремительно дешевели — москвичи не верили, что можно достать лишний билетик. Перед самым началом они продавались по полцены. Чуть раньше я купил билет за полную цену, но зато в центральный сектор. Газеты у меня с собой были, и я выбрал любимый 18 ряд — сидеть пришлось на ступеньках.

Сичинава, Воронин и Пеле

До игры Пеле в ответ на вопрос, как сложится матч, ответил: «Вы забьете, сколько сможете, а мы — сколько захотим», что показалось мне самоуверенным. Игра поначалу складывалась напряженно. Пеле персонально опекал Георгий Сичинава, которого подстраховывал на непривычной позиции свободного чистильщика Валерий Воронин. Затем оказалось, что напрягалась только сборная Союза. Бразильцы немного пообвыкли в Лужниках, и Пеле забил первый гол. Как будто случайно, хотя до этого он спокойно уходил от защиты и бил по воротам. Потом он отдал голевой пас Флавио (мог забить и сам). Как и многие, я в основном следил за Пеле. Во втором тайме вышли Банишевский и Биба и наши «нажали». Выходили на отличные позиции. Но скорость, за счет которой им это удавалось, не соответствовала технике. Достойно выглядел только Метревели. А Пеле, о котором начали уже «забывать», ушел от Сичинавы, и, дождавшись, когда Воронин начнет его атаковать, поймал его на противоходе, пробросил мяч вперед, и, выйдя на Кавазашвили, ударил без подготовки. 3:0. Все так и произошло, как говорил Пеле. Они забили, сколько хотели. Сложилось даже впечатление, что они нас даже пожалели — могли забить еще.

Урок пошел на пользу. В следующем году сборная под руководством Н. Морозова добилась лучшего результата в своей истории — четвертого места и «бронзоватых» медалей.

Вертолет, наконец, был готов к испытаниям, и мне удалось до начала испытаний в Феодосии побыть пару дней дома в Киеве.

Посмотрели с Ниной и Димой впервые в проводившейся в Киеве матч по легкой атлетике между СССР и США — так называемый матч гигантов. Правда гигантами, точнее гигантшами, до матча в Киеве были только советские женщины, которым удавалось отыгрывать все проигрыши мужчин-легкоатлетов.

В Киеве эта «традиция» была нарушена и мужчины впервые тоже выиграли у американцев.

И Нина и Дима в какой-то розовой пелерине и таком же берете с интересом смотрели матч. Одна из моих одноклассниц подошла к нам во время перерыва и подарила «комплимент»: не ребенок, а просто кукла.

Не помню, скорее всего, во время эстафеты 4×400, которую наши мужчины тоже выиграли, стоял такой шум, а в конце просто вопль, что Дима испугался и заплакал. Нина унесла его со стадиона.

Летно-морские испытания 1965 года в Феодосии

Еще недавно Феодосия являлась закрытым горо-дом, как Керченско-Феодосийская военно-морская база. К явному облегчению ее жителей Хрущев при сокращении армии и флота ее открыл. Но в городе населению, особенно женскому, работать еще было негде. Одним из главных работодателей являлась гостиница «Астория».

Если отдел 11 предпочитал гостиницу «Феодосия» на горке, а монтажники и настройщики к ним прикомандированные, частный сектор, то отделу 13 каким-то образом удавалось селиться в «Астории». Правда, уже начинался учебный год, море остывало, что нам было только на руку — образовывался подводный звуковой канал, лежащий на глубине, доступной нашим гидроакустическим станциям с опускаемыми антеннами.

В этот раз вертолет на летно-испытательную базу Миля не пустили, и он базировался на аэродроме в Кировском. Пока шло согласование полетов и не начались первые из них, Глазьев принимал активное участие не только в их организации, но и в вечернем досуге. Кажется, жили мы вместе с ним и Лазебным в одном номере еще в гостинице «Феодосия». Вечерами к нам заходили еще люди из лаборатории — шли работы по сдаче «Оки» на вооружение. Глазьев поддерживал довольно высокий уровень общения — он слыл в нашем ящике интеллектуалом.

Глазьев выписывал «Новый мир» и «Юность», последний номер которой, как мне помнится, со стихами Пастернака, лежал у нас в номере. Как-то в один из вечеров, услышав от меня какую-то цитату из Пастернака, он удивился, заметив, что я до этого говорил, что страдаю некоторой глухотой к печатной (в отличие от устной) поэзии. Я ответил, что мне нравятся описания природы у Пастернака, всегда связанные с личными переживаниями. Он попросил пояснений, на примере каких-то стихов из журнала, я что-то ответил, неожиданное для него. Думаю, что неосознанно привел и пример стихов из «Доктора Живаго», которые, в отличие от самого романа, мне нравились. Роман был запрещен, и читать его в открытой прессе я не мог, как и сам Глазьев. «Да, — сказал Глазьев — я Вас недооценивал». Чего именно он не ожидал, не знаю. Стихов Пастернака я практически не знал. Может быть того, что я как бы проверяю его — любителя и знатока поэта на знание этих поздних стихов и, значит, знакомство с романом?

Судя по всему, эти стихи он знал. Остальная компания, включая Эдит Артеменко, «знатока» культуры и искусств, в разговоре участия не принимала.

Феодосия стала для меня и «школой жизни» — там меня учили тому, о чем в книгах не писали.

Один из уроков Глазьев преподал мне после рассказа о том, как попали на 3-е Всесоюзное Совещание по автоматическому управлению Алещенко и Гордиенко. Они не успевали сесть на пароход «Нахимов» в Одессе и решили сесть в Ялте. Но тоже опоздали. Пользуясь связями с командованием авиации Черноморского флота, они «выбили» вертолет Ми-4 и догнали пароход в море. Так как вертолет сесть на пароход не мог, пришлось им спускаться по веревочному трапу. Алещенко еще продолжал играть в волейбол и для него спуск проблемой не был. Но для «Гордея», по прозвищу «носорог», к этому времени спортивную форму утратившего, а корпулентность прибавившего, это было не легкой задачей, на потеху удивленной публике на «Нахимове».

Отбор на совещание, как я понимал, был жесткий.

Там участвовали все будущие корифеи и академики теории управления. На этом совещании делали доклады и преподаватели моей кафедры «Механика и процессы управления». Уровень Алещенко в теории управления я себе представлял из наших бесед с ним. Наш директор вряд ли мог усилить этот тандем. О чем же мог быть их доклад? «А им доклад и не нужен, их включили в число участников и без доклада» сказал Глазьев.

Как же можно было тратить столько средств (не своих), чтобы попасть на мероприятие, на котором ты понимать ничего не будешь, а все будут относиться к тебе как к купцу-молодцу, решившему показать свою удаль и возможности? Выразил я эту мысль гораздо мягче, но все равно получил отповедь Глазьева: «Они имеют право (заслуги?) и возможности, которыми они и воспользовались». Тяга к «высокой науке» Алещенко была известна, а Гордиенко примеривал на себя «шинель» остепененного директора НИИ — до этого он командовал станцией испытания торпед в Пржевальском на озере Иссык-Куль и почтовым ящиком № 2 — заводом им. Петровского, производящим приборы для управления торпед. Ящик находился на Шулявке, в Киеве, в двух кварталах от чудом сохранившегося двухэтажного дома моего прадеда (книга первая). Забегая вперед, скажу, что науку Гордиенко уважал, хотя через два года при обсуждении сложной научной проблемы произнес фразу, которую следовало бы выбить на фронтоне нашего института золотыми буквами: «Работать надо, а не исследовать»!

Возвратимся к испытаниям. Погода нам сначала благоприятствовала, и мы смогли сделать бо́льшую часть программы по исследованию ошибок определения координат цели. Летали мы с аэродрома Кировский, подчинявшегося вместе с полигоном Чауда третьему научно-испытательному управлению ГКНИИ ВВС (в/ч 36851)[63] — службе летных испытаний авиационных комплексов противолодочной обороны.

в/ч 36851 (Овчаренко) находилась в здании б. гимназии

Моряки, включая подводников (часть Котова) находились в Феодосийском порту, у них, кроме прочего, был полигон в Двуякорной бухте Орджоникидзе (полигон № 232 в/ч 31303). Вспоминаю о них потому, что и тогда и позже немало времени пришлось провести в их штабах, «выбивая» (согласовывая) сроки испытаний и корабельное обеспечение. Авиаторы находились в одном из лучших зданий Феодосии — бывшей мужской гимназии. На пьедестале памятника Александру III, установленному перед зданием, стоял теперь революционный матрос.

Пока стояла хорошая погода, стремились провести как можно больше вылетов. Подводную лодку мы заказывали раз или два, нам для точности определения координат она была нужна не очень. В основном пользовались вспомогательными судами. Никаких теодолитов или дальномеров (не говоря уже о лазерных) у нас не было. Помню, что если один из нас (Лазебный или я) сидели за прибором управления и индикации, то другой, визуально пеленгуя цель по шкале, установленной в блистере[64] Ми-4, одновременно записывал и показания компаса вертолета, который передавал непрерывно второй пилот Юра Хрущев. Точность по дальности поверять было нечем. Если удавалось выбить лодку (ПЛ), то она обычно ходила несколько часов. А вертолет Ми-4 мог висеть над морем, используя эффект воздушной подушки только 2–4 минуты! Он на висение и рассчитан не был — мощности мотора явно не хватало.

Этот недостаток устранили в специальном противолодочном корабельном Ка-25 — но тогда он еще не был готов — делал первые полеты на Южной точке. А мы добывали экспериментальные данные для проектирования следующих станций — «Оки-2» и «Роси-В». За это время нужно было опустить прибор 10 с антенной — желательно на максимальную глубину — 65 м, произвести поиск цели и ее сопровождение. Хотя звук в воде распространяется в пять раз быстрее, чем в воздухе, получить большое количество эхосигналов от цели было проблематично. Так как нас больше интересовало сопровождение, то лодка шла с параваном (буксируемым телом, удерживаемым у поверхности воды), чтобы ее можно было заметить и не тратить время на ее круговой поиск. Как и в 1963 году договорились о «точке», в которую приезжал бензовоз и в которой дозаправлялся вертолет, чтобы не летать 30 км (а с полигона Меганом и больше) в Кировское. Запас горючего Соловей брал минимально необходимым, чтобы подольше можно было висеть.

На вертолете не было даже радиовысотомера, и Соловей должен был держать вертолет над водой на глазок. Чем ближе к поверхности моря, тем эффективнее использовалась воздушная подушка, но тем опаснее было висеть, кроме того, забрызгивалось стекло кабины, лишая летчика ориентировки.

Полеты вошли в рабочий режим. Летали с перерывами на погоду, которая в октябре начала существенно портиться. В сроки мы не укладывались и, когда погода позволяла, летали по два раза за день. Однажды, когда выделили лодку, даже три раза.

Сначала мы привыкали к полетам и, так как были заняты работой, то непривычные условия мешали, но не сказывались на самочувствии. Однако вскоре мы стали ощущать воздействия вибрации и шума, которые были намного больше, чем на самолетах. Помню Витю Лазебного, сидящего на каком-то камне возле точки «подскока», где мы дозаправлялись для следующего полета, сдиравшего с себя кожаный шлем со шлемофоном (переговорным устройством), как бы стараясь избавиться от окружавшей голову шумовой сферы.

Еще два года назад военными летчиками в районе Качи и Очакова исследовались шумы в кабине «морского» вертолета Ми-4М.[65] При работе с гидроакустической станцией «Клязьма», ввиду высокого уровня шумов в кабине экипажа (двери грузового отсека и кабин летчиков на висении из соображений безопасности держались открытыми), оказалось, что штурман-оператор не может работать в штатном шлемофоне, а нужен специальный, с шумопоглощающими заглушками. Они изготавливались из пластического материала и заполнялись глицерином. Однако и такой шлемофон помогал мало, учитывая, что шумы и вибрации воспринимаются не только органами слуха.

Мы ни об этих исследованиях, ни о «глице-риновых» шлемофонах даже не слыхали.

Для Вити Лазебного еще одной проблемой была вынужденная диета: после завтрака наспех мы не ели ничего иногда до позднего вечера. Мы с ним стали брать с собой по бутылке кефира и булочке. Экипаж такие нежности игнорировал.

Толя Соловьев со своим боевым конем

Не улучшала самочувствия ранняя побудка в дни полетов и тряска в каком-то подобии автобуса до аэродрома в Кировском, тридцать киломметров до которого он преодолевал около часа. Разговаривать из-за тряски было трудно. В первые недели я пытался в автобусе читать книжку по Калмановской фильтрации — все еще надеялся продвинуться в теории управления, которая от меня уходила все дальше. Больше всех удивлялся Юра Хрущев — как ты можешь читать при такой тряске (в автобусе) да еще такие вещи, которые без поллитры… Очень портишь зрение! Через пару недель я перестал — укатали сивку крутые горки.

Вся наша экспедиция зависела от умения и возможностей одного человека — Толи Соловьева, Соловья, как его любовно называли. Дело в том, что вертолет Ми-4 для висения не предназначался — у него был слишком слабый для этого двигатель. Ресурс висения составлял менее 4 минут, да и то с использованием «воздушной подушки», действие которой заканчивалось выше 11–16 метров. На такой высоте пилоту мешали брызги, поднимаемые с моря винтом вертолета.

В этих условиях Соловей добивался висения около 7–9 минут. Это было искусство на кончиках пальцев.

После того, как выбиралось место для висения, второй пилот Юра Хрущев бросал бомбу с желтой краской, которая маркировала желаемую точку, тут же превращающуюся в расплывающееся пятно цвета детской неожиданности. После маневра Соловей подходил к ней против ветра и зависал. Так как блистер для визуального наблюдения за целью был с левой стороны, то и подходили мы так, чтобы цель была видна.

Для обеспечения правильной работы гидроакустической станции вертолет должен был висеть, сохраняя вертикальное положение кабель-троса, соединявшего ее бортовые приборы с опускаемым прибором 10 «Оки». Автомат, сохраняющий положение вертикали был установлен уже на вертолете Ка-25 (и последующих носителях станций — Ми-14 и Ка-27). Не помню, кричал ли бортмеханик по внутривертолетной связи об отклонении троса от вертикали, или была у нас какая-та самоделка, показывающая пилоту отклонение от вертикали, когда кабель-трос касался кольца, установленного вокруг него.

Вертолет не мог сохранять неизменное положение вокруг троса, если не компенсировать вручную воздействия, оказываемые на него нестабильностью самого режима висения, ветром, волнами, атмосферным давлением и т. д.

Поэтому Соловей непрерывно парировал действующие на вертолет силы не только рычагом системы «шаг-газ» и педалями, воздействующими на рулевой винт, но и ручкой управления, чтобы дать вертолету ход вперед против ветра, иначе на висении вертолет относило бы назад со скоростью ветра.[66]

После висения Толя всегда был мокрым от пота. После набора высоты и поворота вертолета в направлении на аэродром он передавал управление Юре. Висение он ему не доверял, что Юру обижало. Еще больше его обижало, что взлет и посадку производил тоже Соловей.

Пора рассказать и о Юре. То, что он родственник Н. С. мы вроде бы знали, но он в поездках в Америку не светился и поэтому кем он ему приходится, не ведали. Отцом Юры был старший сын Хрущева, Леонид, пропавший без вести (погибший) во время войны. Пропавшие без вести считались людьми подозрительными еще долго после войны. Авиационные командиры, НКВД, а потом КГБ скрывали имеющиеся свидетельства о гибели Леонида в бою [Кук].

Юра родился бастардом. 18-летний Леня ухаживал сразу за двумя девушками и женился не на той, которая родила Юру. Н. С., когда увидел свидетельство Лени о браке с Розой Тревайс, артисткой мюзик-холла, разорвал его и выгнал сына из дома: он чуть ли не лично подписывал разрешение на арест (и тем самым смертный приговор) своему партийному коллеге, ее отцу.

Мама Юры, Эсфирь Наумовна Эттингер, дочь авиаконструктора, сначала авангардистсткая худож-ница, потом портниха, воспитывала сына одна.

Юра окончил суворовское училище, учился в «Кремлёвке», потом в ВВА им. Жуковского. Дед явно не помогал — помогала фамилия. На каникулы семья деда иногда брала его к себе. Юра унаследовал многие черты отца — хулиганил, дед иногда орал на него, называя Леней. ВВА он одобрил, как инженерное, да еще и военное образование. Но Юра хотел летать и, вопреки чаяниям деда, окончил школу летчиков-испытателей. Женился на дочке маршала Судца — командующего ПВО страны. Но к серьезным полетам его не допускали, и он нашел прибежище у Гризодубовой, будучи прикомандирован к ее ЛИЦ в звании майора от Генерального штаба.

Юра комплексовал от своей зависимой роли, но своих способностей проявить не мог: во-первых, его летная карьера не нравилась деду, а во-вторых, в испытательных полетах действовал гамбургский счет: нужно было не просто уметь летать, но и летать лучше остальных. И капитан запаса Соловьев был мэтром, а майор Генштаба Хрущев учеником. В Феодосии он не выделялся и в быту. Но его рассказы о жизни золотой молодежи 60-х годов звучали чуть ли не фантастически. Так, у него, например, был американский автомобиль «Паккард».

Владеть советским гражданам иностранными автомобилями запрещалось. И хотя у нас все были равны, но «некоторые были равнее». И таким иметь иностранные автомобили разрешалось. Условие было одно: они должны были иметь легальную возможность покупать (добывать) импортные запчасти и ремонтировать автомобили в двух-трех мастерских, имеющих право и возможности это делать. Управление по обслуживанию дипломатического корпуса МИДа (с участием КГБ) покупало у отъезжающих дипломатов не нужные им машины и распределяло их «правильным» людям. Юру к таким людям причислили.

Удивляли и рассказы Юры о быте персон, обслуживаемых в УпДК. Так, Надежде Надеждиной (Бруштейн), руководителю ансамбля «Березка», позволялось заказать себе в США, где гастроли ансамбля проходили с большим успехом, золотистого цвета «Линкольн Континенталь». Через месяц «Линкольн» пришел. Когда вскрывали контейнер, обнаружили, что разбита фара и украден приемник. Составили акт и отправили претензии к фирме Форд. Еще через месяц пришел ответ: «Госпожа Надеждина, Америка в битых автомобилях не нуждается. Укомплектованный автомобиль Вам будет выслан. Позаботьтесь об охране контейнера после прибытия груза». Надеждина продала «целый автомобиль» за полную сумму в валюте кому-то из арабских дипломатов-шейхов, сама ездила (недолго) на «битом». В Москве она бывала редко и продала его, на этот раз через УпДК, кому-то из очень нуждающейся в битых автомобилях советской элитной богеме. Кому и за какие спецзаслуги его разрешили купить, Юра не рассказывал.

Золотая молодежь его круга передвигалась на авто, нередко на иномарках, и проблем с запчастями у них не было — для этого существовали УпДК, КГБ и другие серьезные организации. Если кто-то приезжал позже на именины и другие мероприятия, то первый вопрос, который ему задавали, был: «Ты на машине»? За утвердительным ответом следовало: «Надеялся на штрафную? Сегодня ты дежурный, всех развозишь по домам, и, значит, не пьешь!». Через 15 лет это не удивляло, но в 1965 году, о молодежи между двадцатью и тридцатью это звучало как бы из другой жизни.

Возил нас на аэродром в Кировское и на точки Жора К-ский (фамилию его не помню). Однажды он поехал кого-то встречать с поезда, останавли-вающегося во Владиславовке. Не встретил. Но девушка, сошедшая с поезда, высокая, стройная и огненно-рыжая ему понравилась, и он предложил подвезти ее до центра Феодосии. Чтобы убедить ее, что он человек приличный, рассказал, что он летчик-испытатель (он всегда ходил в летчицкой кожаной куртке). Назвал своих знакомых-пилотов (Соловьева, Гарнаева, других). Не помню точно, но может быть представился Юрой Хрущевым. Девушка заинтересовалась, и когда узнала, что он довезет ее до гостиницы «Астория», согласилась с ним поехать. По дороге он рассказывал ей об опасностях испытательской жизни и как он героически выходил из сложнейших ситуаций. Приехали к «Астории», где ее ждал еще один Юра Хрущев — ее муж. А она была вовсе не Судец, и тем более не телеведущая Татьяна Судец, на которой женился ее брат, а простая и веселая девушка, парикмахер. При разводе Юра получил очередную выволочку от деда, но в 1965 году тот уже был не при делах, и контроль над Юрой ослабел. В испытательных полетах его не ограничивали, но нужно было им отдавать всё, а этого всего, видимо, не хватало.

Отцовские гены брали свое, и он позволял себе на пути к точке висения или на обратном пути то пролететь низко над женской частью нудистского пляжа Дома писателей Коктебеля, то приблизиться на скорости к скалам Карадага, так что нас бросило близко к ним. После этого Соловей какое-то время его в полетах ограничивал.

Женский пляж, как и бочка с «Солнечной долиной», стоящая возле его забора, привлекали внимание мужской части отдыхающих и командировочных.

Нет на свете прекрасней одёжи, чем бронза мускулов и свежесть кожи. На женском пляже Коктебеля.

Выпить кружечку «Долины», потом подойти к дырке в заборе, из которой часто можно было увидеть Бэллу Ахмадуллину, про поэтическое творчество которой любопытные знали мало, если знали вообще, но её фигурой восхищались все. Материальное свидетельство той поры осталось в скульптуре Бэллы, изваянной сначала в бронзе, а потом в массовом количестве продававшейся в виде статуэтки безымянной девушки из черной пластмассы. И к бочке с вином и к дырке в заборе образовывались очереди и некоторые по несколько раз переходили из одной очереди в другую.

До своего далекого общедоступного пляжа после этого доходили редко. Мужской писательский пляж тоже был огорожен — на него пускали только отдыхающих писателей. Юлий Ким запечатлел это в своей песенке 1963 года, (в это время там проводились госиспытания «Оки»).

В Коктебеле, в Коктебеле,

У лазурной колыбели —

Весь цвет литературы СССР.

А читательская масса

Где-то рядом греет мясо —

Пляжи для писателей,

читателям же — нет.

Это не Бэлла, но тоже с Коктебельсого пляжа

На мужском пустынном пляже

Предположим, утром ляжет

Наш дорогой Мирзо Турсун-заде.[67]

Он лежит и в ус не дует,

И «заде» свое «турсует»,

Попивая коньячок или алиготе!

А все прочие узбеки,

Человек на человеке,

То есть, скромные герои наших дней,

Из почтенья к славе генья

Растянулись на каменьях,

Попивая водочку, иль думая о ней.

Но! кое-кто из них, с досадой

Озираясь на фасады,

Там, где «звистные письмэнныки» живут,

Из подлейшей жажды мести

Сочиняют эти песни,

А потом по всей стране со злобою поют.

132-я лаборатория предпочитала отдыхать по-другому. Еще был открыт Карадаг и по воскресеньям, пока стояли теплые дни, мы отправлялись туда под водительством Эдит Артеменко. Она приехала для измерения шумов вертолета в воде, но ее очередь на полеты еще не наступила. Всем давались инструкции по поводу одежды (плавок, кед, полотенец, еды), поведения на Карадаге, еды и питья (кажется, запрет на выпивку). Сережа Мухин, естественный лидер походов, появился позже. Эдит никто особенно не сопротивлялся (она любила командовать), но один диссидент нашелся.

Это был соломенский житель, бывший матрос, а теперь монтажник Колян, прибившийся к нам, как осколок бригады из 11 отдела. Он сказал, что у него собственное понятие, как нужно одеваться в воскресенье. Кроме тельняшки и рубашки на нем были брюки-клеш и туфли на кожаной подошве. Разговаривал он на соломенском сленге, постепенно исчезавшем со строительством Чоколовского жилого массива. Туда переселяли соломенских аборигенов из сносимых халуп и поселяли новых киевлян, которых было гораздо больше. Из его соломенского сленга (близкого к железнодорожно-уголовному) запомнились его рассказы о дочке, которую он называл мочалкой и жене, которую он называл шваброй. Как он называл тещу, я не помню, но скетч из «армянского телевидения» про жену и тещу я узнал от него.

Ходить по каменистым тропинкам и расселинам Карадага Коляну не понравилось. Ни туфли, ни клеши для этого не подходили. А вот плавал Колян хорошо, прыгал со скал. Но, видимо, рожденный плавать ходить не может. Что вскоре и подтвердилось. Он поскользнулся и подвернул себе ногу. Пришлось ему помогать карабкаться обратно и вести по дороге до Коктебеля.

Эдит шла на Карадаг не одна, а в сопровождении молодого подполковника ВВС из Москвы Т. После того, как все разделись и искупались (несколько тесноватый бикини Эдит подчеркивал ее уход от спортивности в женственность), они с Т. от нас отделились и появились только во время трапезы, незадолго перед уходом. Осенним солнышком и поиском сердоликов мы наслаждались без них.

Личные отношения меня никак не касались, если бы не саркастические замечания Эдит по поводу ее мужа Виталия Ткачука, которого мне позже довелось довольно хорошо узнать. Кроме того, связь с Т. помогла понять успешные действия Эдит в/ч 36851. Отец Т. был большим человеком в ВВС, а генерал-майору Овчаренко приятнее было видеть на планировании вылетов симпатичную молодую женщину, да еще со связями, чем надоевших гражданских — ведущих по испытаниям или зам. главных конструкторов, всегда спорящих с его офицерами, «знающими» лучше разработчиков, как должна работать их техника.

Летчики на Карадаг с нами тоже не ходили. Может и они думали, что летать рожденный не должен ползать — на Карадаг становилось все труднее попадать, а иногда, когда поднималась вода, и из дальних бухт приходилось добираться если не ползком, то цепляясь за скалы.

У них была своя компания и свои ритуалы. Нередко кто-нибудь приезжал или уезжал — в Крыму и Феодосии испытывалось много авиационной техники.

Обычно собирались недалеко от «Астории» и вокзала, где в каком-то уголке стоял высокий стол (раньше там, видимо, наличествовал и ларек). «Инжектором» являлся бывший летун, уже с сединой и с рыжими усами. Его прозвище «Таракан Тараканыч» (ТТ) произносилось в его присутствии только в подпитии — он обижался. Когда никто не приезжал и повод для встречи и проводов отсутствовал, ТТ выпускал из спичечной коробки прирученного таракана, привязанного ниткой за ногу и выпускал его на стол. Таракан быстро перебегал его в длину и все восклицали: «С приездом!». Потом таракана утягивали обратно и снова приветствовали: «С отъездом». После второй обычно находились и другие поводы выпить, так что таракана больше не беспокоили.

Но бывали и настоящие приезды и отъезды, как например, неожиданный приезд жены Юры.

Однажды там довелось увидеть Юрия Гарнаева. Он был проездом, торопился, но на вопросы постарался ответить. А его было о чем спрашивать.

У летчиков в памяти была катастрофа Ка-22 [Ка-22] — винтокрыла (автожира), рекорды которого для вертолетов по скорости и отношению полезного веса к достигаемой высоте до сих пор не побиты.

16 июля 1964 года Гарнаев после успешных совместных испытаний выполнял последний их пункт: качественная оценка машины экипажами ВВС и ГВФ, так называемый «облет». После первого полета, где он сидел в левом кресле, он пересел на правое, а в левое сел полковник ВВС С. Г. Бровцев.[68] Что именно послужило причиной катастрофы, до сих пор до конца не выяснили. Гарнаеву тогда удалось спастить — он дал приказ покинуть вертолет и прыгал в последний момент. Спаслось еще двое. Бровцеву отрубило голову винтом, инженер-экспериментатор КБ Рогов прыгать не стал и упал вместе с винтокрылом. Программу Ка-22 после этого закрыли, победил Ми-6. Через месяц после катастрофы Гарнаеву присвоили звание Героя Советского Союза. Если бы он раньше отобрал управление у Бровцева, может быть, Ка-22 удалось бы сохранить.

До этого Гарнаев испытывал покидание вертолета Ми-4 при отстреле лопастей винтов, которое должно было обезопасить летчика от встречи в воздухе с винтами (а еще раньше его посадку на авторотации, когда двигатель вертолета выключался).

В июне 1965 года он был на выставке в Ле Бурже, после которой летал на Ми-6, демонстрируя его возможности как монтажного средства для установки опор для ЛЭП в горах.

Слушали его и смотрели на него летуны в Феодосии как на летного бога, а он был простым парнем и в общении и в поведении. Через год он погиб при тушении пожаров во Франции.

На этих посиделках (скорее «постоянках») за «столом встреч» запомнился мне рассказ, как знаменитый летчик-испытатель Султан Амет-Хан недавно посетил свои родные места под Алупкой (жить ему в Крыму было запрещено).[69] Столетний дед выполз из какой-то щели и стал целовать полы его шинели, прося заступничества у хана (которым он не являлся).[70]

Рассказываю это потому, что однажды мне довелось присутствовать при регистрации или продлении командировочных в паспортном отделе милиции — хотя Феодосию «открыли», но паспортный режим здесь оставался усиленным. Довольно вежливая паспортистка при проверке паспорта инженера с Казанского вертолетного завода вдруг возбудилась и набросилась на него — «Вы же прекрасно знаете, что Вам здесь находиться не положено!». Внешность парня «выдавала» в нем татарина, но я возмутился — «Вы что, не знаете, что в Казани тоже татары живут?». «Все я прекрасно знаю, но и он знает, что ему здесь не место. Увозите его отсюда, пока в комендатуру не позвонила», сказала она его начальнику, который надеялся, что парня удастся здесь оставить. Евреи и даже немцы в Феодосии, хоть и редко, но попадались, а тут…

Меня она обслужила быстро и вежливо, и я поинтересовался — почему она так обошлась с казанским татарином. Она объяснила, что никакой он не казанский, а крымский. Да, место его рождения в Крыму не находилось, он родился в эвакуации в конце 1941 года — но в семье крымских татар. А они тоже считались депортированными, хотя в коллаборационизме участия принимать не могли. Въезд в Крым им был запрещен. Хорошо еще, что ему удалось поступить и даже окончить Казанский авиационный институт.

— Как же Вы это узнали? — спросил я.

— А вот видите в номере бланка паспорта (не в номере самого паспорта), который возле корешка, стоит шестерочка на нужном месте? Это и значит, что он крымский татарин. Таким же образом (другими цифрами) кодируются все, кто перед советской властью виноват — власовцы всякие, троцкисты, вся 58-я статья и другие.

А я-то думал, что после XX и XXI съезда с тотальной слежкой за «незаконно репрессированными» покончено.

После того, как большая часть экспериментов по точному пеленгованию была проведена, Лазебного отозвали в Киев. Я остался «на хозяйстве». Кроме окончания «наших» экспериментов оставалось еще измерение шумов, исследование системы управления положением характеристики направленности, сопутствующие наблюдения за положением прибора 10 при различном волнении, при входе и выходе его из воды.

В наших экспериментах по ошибкам определения координат мне помогал Сережа Лень, техник из группы Эдит.

Настала очередь измерения шумов. Мы слетали пару раз при тихой погоде (малом волнении). Дальше Эдит ждала моря при 2–3 баллах и другой высоты висения, а хорошую погоду мы один раз использовали для группы Цветкова и Одинцовой. Потом погода испортилась настолько, что летать было нельзя. Причем ограничения для обеспечивающих кораблей наступали нередко раньше, чем для вертолета — они часто отказывались выходить уже при трех баллах. Шторм и его последствия продолжались больше недели. Сроки испытаний заканчивались. Каждый вылет был на счету. У Эдит еще должны быть около десятка вылетов, а Цветков ждал хотя бы одного. Максим пробыл в Феодосии уже около трех недель, и ждал когда же дойдет очередь до него. Старался он для дела и для Розы Ивановны, которой не хватало данных для диссертации. Я спросил Эдит, решит ли один полет ее проблемы или ей все равно нужно будет проводить всю серию. Она сказала, что нужно будет делать все, но этот полет она отдавать не хочет. Такая позиция мне не понравилась, и я решил отдать один полет Максиму. Летчики, позицию которых мы игнорировать не могли, меня поддержали — они видели «страдания» Максима. Максим сказал, что с него причитается — куда нести? Планы полетов и их результаты обговаривались вечером у меня в номере. Ребята сказали, приходи к Олегу, стучи ногами. «Почему ногами?» — удивился наивный Максим. «Потому что руки у тебя должны быть заняты». Что в обеих руках должны быть бутылки, Максим догадался сам.

Эксперимент прошел успешно, Максим пришел вечером, хорошо посидели. На следующий день Эдит устроила демарш — теперь мой эксперимент, я хочу летать вместо Олега — он свои задачи отработал. Формально я мог бы ее послать — в полетных листах, которые я сам заполнял, место ведущего инженера было закреплено за мной. Но отношения у нас были неформальные, и Эдит я уважал — она уже работала семь лет, была старшим инженером, руководителем группы гидролого-акустического обеспечения. До сих пор она тоже относилась ко мне с респектом.[71]

Но летчики ее присутствие на борту расценили как вызов. По рассказам Сергея Леня это был не полет, а демонстрация возможностей вертолета и мастерства пилотов. Особенно старался Юра. Вертолет делал виражи, кренясь попеременно на левый и правый борт, горки, в результате которых ты сначала как бы повисал в воздухе, а потом съеденое подступало к горлу. На висении вибрации и шум достигали такого уровня, что хотелось содрать с себя шлем вместе с головой (это мы терпели каждый день, да еще и не по одному разу). Кроме того, делать на вертолете ей было нечего — шумы записывались автоматически, управлять положением антенны для снятия анизотропии шумов я предложил позднее.

Ведущий пилот Анатолий Соловьев, бортмеханик Виталий, техник Сергей Лень, Эдит Артеменко, вед. инженер-испытатель Олег Рогозовский, второй пилот Юрий Хрущев, Максим Цветков. Между Юрой и Максимом — прибор 10 станции «Ока»

По трапу Эдит сошла сама, но от дальнейших полетов отказалась.

Было еще пару полетов, а потом наступили шторма́. Летчики «расслабились». Нужно отдать им должное — во время полетов они практически оставались «сухими» — пару стаканов сухого вина выпивкой не считались. Стало понятно, что программу измерения шумов выполнить не удастся.

Срочно составили дополнительную программу на

30 полетов для измерения шумов. Уже из проведенных экспериментов стало ясно, что шумы вертолета существенно снижают помехоустойчивость станции, антенна от них защиты не имела. Тем не менее, антенна Оки пошла без изменений на Ка-25, а потом с Окой-2 и на Ми-14. Электронным способом для Роси (ВГС-3) от шумов отстроиться тоже не удалось. Антенна для Оки-2М, разработанная позже Виталием Тертышным, имела форму не конуса, а несимметричного рупора с экранированием звука сверху. По его словам, в ней, благодаря форме, существенно снижались шумы вертолета. К сожалению, внедрить ее не то, что не успели, но не захотели — награды и премии получили и без нее.

Судьбу программы решали в Москве без нас. Авиаторы из части Овчаренко и моряки Котова нас поддержали — работы у них в ноябре — декабре было мало. Экипаж вместе с вертолетом улетел в Солнцево, мы уехали в Киев.

Интермедия. Защита Алещенко

В Киев мы вернулись в самый канун большого события в отделе — защиты кандидатской диссертации Алещенко. Это была одна из первых защит не только в отделе, но и в институте. Ящик был задуман как конструкторско-технологический и научно-исследо-вательский институт. От первых прилагательных быстро отказались — до конца было неясно, что конст-руировать и какие технологии развивать.[72] На первых порах институту разрешили делать научно-исследовательских работ (НИРов) заметно больше, чем опытно-конструкторских (ОКР). Тем более ценным был выход первых ОКРов. Первой в 1962 году была принята на вооружение система пассивных радиогидроакустических буев «Кура», сбрасываемых с кораблей и передающих на них и береговые посты информацию об обнаруженных ПЛ. Руководителем ОКР был Бурау, но он диссертацию по ней защищать не стал — во-первых, было некогда, а во-вторых, хотел сделать полноценную научную работу.

Главный конструктор ОКРов «Ока-В» и «Ока-К», (их госиспытания успешно завершились в 1963 году) Олег Михайлович Алещенко решил защищаться по совокупности работ, что, по правилам Высшей Аттестационной Комиссии (ВАК), лишало его права на защиту докторской диссертации таким же способом. Кроме того, Киевскому высшему инженерному авиационному училищу (КВИАВУ) было запрещено, как и другим военным институтам, в том числе НИИ, заниматься конструкторскими и научно-исследователь-скими работами по созданию военной аппаратуры. Такие работы были переданы в промышленность. Но Технические задания (ТЗ) на ОКР, вместе с соответствующими управлениями армии, авиации и флота выдавали с их активным участием, нередко и по их инициативе. Специализация же Научных Советов высших военных инженерных училищ по техническим наукам называлась «снабжение и эксплуатация вооружения» и диссертации, которые они принимали к защите, тоже должны были соответствовать этой специализации.

Алещенко защищался не первым. Нас впустили в зал в перерыве между защитами. Дежурные офицеры развешивали отпечатанные в типографии цветные плакаты. На них изображались приборы «Оки», принципы их действия, структурные и некоторые принципиальные схемы. ВВС и флот готовились к эксплуатации «Оки» в войсковых частях и озаботились об учебных пособиях для освоения новой техники. Офицеры удалились, и принесенные нами пара плакатов осталась лежать на столе Совета, покрытом красной бархатной скатертью. М. И. Карновский и я первыми догадались, что никто их развешивать не собирается, и мы подошли к большой доске, чтобы их «прикнопить». Возле нас никого не было, Алещенко, которому, может быть, хотел дать последние напутствия Марк Ильич, его научный руководитель, уже был погружен в предстоящий доклад.

— А где же писать формулы, или рисовать графики, если потребуется? — спросил я.

— Формул, к сожалению, не будет, — ответил Карновский. — Моя вина, не настоял, чтобы он получил и научные результаты, почувствовал, как добывается «легкий» научный хлеб. Боюсь, что это потом и на всех вас отзовется, так как он уже становится большим начальником.[73]

Члены Совета сели в первых рядах зала. Отдельно и несколько в стороне в кресло сел украинский академик Г. Н. Савин. Стол на подиуме, накрытый бархатной скатертью пустовал. Вдруг раздался почти истошный даже не крик, а вопль: «товарищи офицеры…!». Прозвучала дробь — стук не одновременно поднимающихся откидных сидений — все даже не встали, а вскочили, хотя среди них были и рядовые необученные (из пришлых гражданских). Только два человека не шелохнулись. Это были женщины — одной из них была Эдит Артеменко.

Вошел начальник училища — генерал-лейтенант Н. Н. Максимов. Удовлетворенно оглядев собравшуюся публику, он выдержал небольшую паузу и разрешил сесть. Сам он сел за стол на подиуме, с которого трудно было наблюдать за частью плакатов и доской.

Защищался Алещенко хорошо. Он вообще умел и любил выступать, тщательно готовился к выступлениям. Только раз или два за много лет я слышал его неудачные выступления, когда он «плыл».[74]

Невольно обратил внимание на его костюм зеленого цвета в рубчик, несколько устаревшего покроя. Нагрудный карман на нем был с другой стороны.[75]

Вопросов было немного. Типографские плакаты объясняли все ясно для младшего сержантского состава. Максимов задал вопрос о зависимости шумов от длины кабель-троса. Началось обсуждение. Говорили о значении вертолетных гидроакустических станций.

Максимов сказал, что не понимает, почему, если шумы так зависят от высоты висения вертолета, не сделать кабель в 1000 метров — и все проблемы решены. В зале повисла гробовая тишина, как будто кто-то громко испортил воздух.[76] Как-то вопрос Максимова закопали. Работу хвалили. Говорили, что заслуживает степени. Тут дал о себе знать Савин, до этого демонстративно дремавший в кресле. Открыв глаза, и, как будто увидев с удивлением, где очутился, он произнес: «Я не согласен с выступавшими. Это не кандидатская диссертация…». Тут вперед рванулись Сева Геранин и Андрей Белоусов, чтобы отстоять, опровергнуть Савина, поддержать Олега. Но Савин всех остановил рукой и, выдержав театральную паузу, закончил: «Я считаю, что это не кандидатская, а докторская диссертация!». Геранин снова вскочил и сделал попытку пройти к подиуму, чтобы и в этот раз не согласиться, но его удержал Карновский, который, видимо, знал актерские штучки Гурия Николаевича. Совет не имел права рассматривать докторские диссертации. Возвращаясь в студенческое время, я вспомнил рассказанную Ко́маром байку про то, с каким юмором отнеслись участники докторской защиты к рецензии неизвестного на единственном сов. секретном, особой важности плакате, где красным карандашом кто-то жирно написал: «х. ня» (книга 2). Забегая вперед, скажу, что докторскую Алещенко защищал через 20 лет, нарушая действующие правила ВАКа — опять по совокупности работ.

Праздник кончился. Наступили будни. С некоторым удивлением я узнал, что испытания продлили еще на 30 полетов — в основном для измерения шумов вертолета в воде. Формально я к этой задаче отношения не имел — но я был вписан и в договор и в состав экипажа как ведущий инженер-испытатель и был призван продолжать испытания. С одним изменением — главной в экспедиции становилась Эдит Артеменко. Она с триумфом сообщила мне об этом, а потом и о той выволочке, которую она получила от Алещенко, за то, что не смогла обеспечить ложку, которая, как известно, дорога к обеду — снятие шумов вертолета к защите.

После защиты у Алещенко ни шумы, ни другие данные для «Оки» — этой и следующей, насколько я знал, особой заинтересованности не вызывали. Его призвали быть главным конструктором гидроакустических станций малых кораблей. «Оку-2» он отдал Мухину и Пехтереву, а «Рось-В» — Глазьеву. Но они проектировались под другие вертолеты: Ми-14 и Ка-25, у которых шумы и длина кабель-троса были другими.

Окончание испытаний 1965 г

Условия для работы стали хуже. Иногда ждали погоды неделю, а потом летали по два-три раза в день, а дни становились все короче.

Кроме того, все устали и не только от работы, но и друг от друга. Жена Юры и Т. — спутник Эдит уехали. Сезон, включая бархатный, закончился.

Эдит, до этого «задиравшаяся», стала вежлива и даже предупредительна со мной — она получила «верховенство». Кроме того, была и еще одна причина, по которой она чувствовала себя не совсем в своей тарелке, о чем расскажу ниже.

Еще на первом этапе испытаний, как раз в бархатный сезон мы с Юрой Самойленко, который под руководством Мухина «подчищал хвосты» для подготовки принятия «Оки» на вооружение, занимали один из лучших номеров в «Астории», на третьем этаже, с балконом и с видом на море.

Однажды, вернувшись довольно рано после полетов, я приехал в гостиницу и увидел, что наши вещи выставлены в коридор, а Юра сидит и сторожит их. «Приехала какая-то партийная шишка и для него освободили наш номер» — поведал он. Вообще-то в ту пору существовали какие-то странные нормы для экспедиций, когда ты мог пробыть в гостинице не больше тридцати дней, потом нужно было выселяться (или даже уезжать в Киев), а потом заселяться, если оставались места, снова. Как-то эти «нормы» обходили, особенно в несезон.

Нас выселили без объяснения причин — по распоряжению директора гостиницы, которого в Феодосии все знали. Случайно я увидел того, кто был причиной нашего выселения — довольно потасканный мужик со следами былой удали и привлекательности, в сопровождении фифочки «секретутской» наружности, лет на сорок его моложе. Во мне взыграло «ретивое» и я, не добившись у дежурного администратора «правды» и не добравшись до директора, отсутствовавшего «по делам», решил пойти искать справедливости в новый советский орган — «Комитет народного контроля». Размещался он рядом с «Асторией», народу там не было никого, и меня тут же принял сам председатель Комитета.

Выслушал он меня внимательно и, как показалось, сочувственно. После чего набрал номер директора гостиницы. Не помню, кто из них — директор или председатель комитета носил фамилию Волков. По мере развития разговора его выражение лица заметно менялось — от благожелательного до возмущенного. Но возмущение это было обращено не на собеседника, а на меня. Положив трубку, он сказал: «Что же Вы тень на плетень наводите? У Вас были значительные нарушения правил проживания и Вас выселили законно. А вот то, что Вы на заслуженого человека напраслину возводите, можно сказать, клевещете, за это можете и ответить!».

Я задохнулся от возмущения. К тому времени выяснилось, что это был инструктор по пропаганде Алуштинского райкома партии, увольняемый чуть ли не за моральное разложение. В последний раз решил «шикануть» — и не смог найти ничего лучше «Астории» — на южный берег его, вероятно, не пускали.

Председатель Комитета не дал мне выразить возмущение. «Вижу, что Вы кипите от несправедливости и хотите добиться правды здесь и сейчас. Послушайте меня. Я пошел на этот почетный и ничего не значащий пост, чтобы остаться в местной номенклатуре и спокойно дожить до недалекой уже пенсии. В местной иерархии я ниже Волкова — он член бюро горкома партии, я — только член горкома. У него и на него работает много людей, у меня — меньше десятка. Если он позволил себе такие действия, значит, у него были резоны, и он всегда сумеет их обосновать. Я Вам, видя Вашу молодость, неопытность и горячность искренне советую пойти к товарищу Волкову и поговорить с ним по-хорошему. Я ему перезвоню, и он Вас сразу примет».

Я понял, что это говорилось с целью уберечь меня от непродуманных поступков, которые могут принести и им какие-то неприятности, но я хотел узнать, какие неприятности это сулило мне — как раз классический случай «любопытной Варваре нос оторвали».

Волков меня принял. Чувствуя мое несогласие с происходящим и недоверие к его безнаказанности — мы вроде были на важной «государевой» службе и нас должен был защищать «закон» и нарождающаяся демократия «социализма с человеческим лицом», он решил быть со мной откровенным.

«Понимаешь, мы все встроены в систему. Ты можешь думать, что если из столицы, из „ящика“, и шьешься с летунами, то тебе и сам черт не брат. Но это не так. Я здесь поставлен для того, чтобы блюсти государственные интересы в сотрудничестве с органами. Да, вы все выполняете здесь важные работы для оборонки, тем самым и для государства. Но „горя на работе“, в свободное от нее время вы позволяете себе расслабляться и забываться. Мы часто закрываем на это глаза, но есть рамки, выходя за пределы которых, ты нарушаешь пределы допуска. В буквальном смысле. Один зам. главного и лауреат напился до положения риз и потерял допуск по форме 2. Мы помогли — у нас известно кто, где, когда, с кем и чего. Нашли его в выгребной яме частного дома — от подробностей тебя избавлю. Плакал, благодарил, стал сотрудничать, а раньше презрительно отказывался.

По поводу визитера. Мне позвонили из Алуштинского райкома, просили его принять с дамой — это его прощальная гастроль. Его тихо уйдут — не так давно он был на довольно приличном посту и много знает. Так что эта акция санкционирована сверху. Ты в этот номер[77] попал не по чину — тут и космонавты жили и сам Королев. Кроме того, на тебя много чего есть, а чего не достает, соберем».

Мне стало интересно, и я спросил — что же может на меня быть? Он вынул какие-то бумаги, где против номера комнаты и моей фамилии стояли какие-то записи.

«Во-первых, пользовался запрещенными электронагревательными приборами». — ″?″ — «Чуть ли не каждый вечер включал кофеварку!».

Да, был такой грех. Я ее привез из Киева, вместе с чашками для кофе, самим кофе и даже кофемолкой. На стене в правилах пользования гостиницей строжайше запрещалось пользоваться нагревательными приборами. Поэтому кофеварку я старательно прятал в шкаф, в коробку. Видимо, номер не только убирали, но и «шмонали».

«Во-вторых, вы чуть ли не каждый день выпивали и говорили о своей работе, спорили, иногда громко, так что было слышно в коридоре. А мы, после открытия города, не можем гарантировать, что вас кто-нибудь не слушает».

Я возмутился.

— Откуда Вы знаете, о чем мы говорили? Я точно помню, что никаких данных мы не называли и не обсуждали!

— А вот Шура и Маша — наши комнатные девушки — скажут другое — ″?!″

— В Феодосии работать негде и они скажут то, что мне нужно.

— Так у меня свидетели есть — Юра Самойленко (он, правда, уже уехал), Эдит Артеменко.

— «Ах, ваша Эдит — не думаю, что после того, как я с ней поговорю, она будет тебя защищать — да ты сам ее спроси.

Я уже все понял, и беседовать с Эдит мне не хотелось. Но спустя недели две, после наших продвижений в испытаниях, в расслабленной атмосфере, я поинтересовался у Эдит, как бы она поступила в случае такого наезда на меня. Думал, что она, пусть и неискренне, скажет, что заняла бы „принципиально комсомольскую“ позицию. Каково же было мое удивление, когда она сказала, что защищать меня не стала бы. „Каждый отвечает за себя“ — сказала она, хотя почти всегда присутствовала во время обсуждений — что я дура, чтобы идти против Волкова». Я понял, что к ней у Волкова еще до моего появления были претензии, и она понимала, на чьей стороне ей лучше быть.[78]

Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх

вас, беззащитных среди этой ночи

к предательству таинственная страсть

друзья мои, туманит ваши очи

написала Белла Ахмадуллина в 59 году своим друзьям, а Василий Аксенов сделал третью строчку названием своей книги воспоминаний [Акс], где много про этот и 1968 год в Крыму (Планерское и Карадаг).

«Так что если хочешь остаться в командировке, пиши объяснительную, все равно какую, поспишь недельку в зале Чайковского, потом я тебя определю» — подытожил воспитательную беседу Волков.

«Зал Чайковского» представлял собой ночлежку на 30 коек на втором этаже гостиницы. Там действительно когда-то выступал Чайковский, но вряд ли он играл на разбитом рояле, приткнувшемся в углу. В зал поселяли тех, кто приезжал на день-два или работяг, приезжавших бригадами на неделю. Наши монтажники и настройщики из 11 отдела обычно селились в частном секторе. Случайные люди часто после работы «принимали на грудь», ссорились, иногда дрались, потом засыпали, жутко храпя, потом чуть свет поднимались и уезжали на далекие точки.

Через два дня директор дал мне ключ от двухместного номера на том же этаже, с окнами на просторный двор, далеко от центральной лестницы, зато с возможностью выхода через черный ход.

«Ну, осознал? Я ведь по-отцовски с тобой поступил, вижу, что ты молодой, необъезженный, можешь чего-нибудь учудить, а этот урок, думаю, ты запомнишь и не будешь потом необдуманно выступать». Урок я действительно запомнил, но, увы, «выступать» не перестал. Получая по «заслугам» после «выступлений за правду», часто вспоминал директора «Астории», но потом наступал на следующие грабли.

Вылеты шли по утвержденной программе и ни я, ни летчики от нее отступать не собирались. Вынужденные и довольно длительные перерывы мы делали из-за погоды. Когда шторм не проходил за один день (значит, продолжался 3, 5 или 7 дней), летчики позволяли себе расслабляться. Слава б-гу, без нас. Их «выносливость» была гораздо больше обычной и нашей в том числе. В этом мне пришлось убедиться, когда в Феодосию прибыла знаменитая в провинции эстрадная певица Тамара Саркисян (точно фамилию не помню) со своим небольшим оркестром. Зал был полон. Песни были современные, в джазовой обработке.

Почему-то летчиков она заинтересовала, и они решили с ней поближе познакомиться. Ее и пару сопровождающих ее из оркестра молодых людей привели в ресторан за наш стол. Вблизи оказалось, что она уже не первой молодости, но держалась она великолепно. Ее молодые люди претендовали на роли мачо, которым сам черт не брат, не говоря о каких-то летунах, раза в полтора старше их. Их довольно быстро напоили (сломил их, кажется, шебетовский спирт). Потом кого-то из них бортмеханик Виталий отнес в Асторию, перекинув через плечо. Певица, не пившая ничего кроме шампанского, была сопровождена туда же, но под ручки.

На Карадаг в это время ходить было опасно. Вместо него Эдит организовала еще одну вылазку противоположного направления и содержания — в древнейший город Крыма — Пантикапею, столицу Боспорского царства, современную Керчь. Автобус к тому времени «сдох» окончательно и тот же Жора К. повез нас туда на КУНГе.[79] Его достоинством было наличие печки и сидений, недостатками — жуткая тряска и малая скорость. В Керчь мы приехали, когда все ее достопримечательности тонули в тумане, а музей и церкви были закрыты. Было зябко и сыро.

Развалины Пантикапеи на горе Митридат, VI век до н. э.

На Митридат мы не пошли, храм Иоанна Предтечи только обошли. Но главная цель нашей поездки — ресторан Азово-Черно-морского рыбного флота был открыт. Суда только вернулись из дальнего лова, и в ресторане было много свежих морепродуктов. Особенно вкусными (и сравнительно недорогими) были лангусты, которые я пробовал впервые.

К ним привлек мое внимание Юра Хрущев, для него они были не в диковинку.

Юра вообще был продвинутым во многих вещах.

Он познакомил нас с песнями Галича, широко ходившими среди детей номенклатуры и продвинутых полковников КГБ. Ему особенно близка была песня о товарище Парамоновой — он недавно пережил развод с женой — товарищем Судец, и получил по полной и от высоких родственников и от парторганизации. С тех пор песни Галича появились у меня на кассетах магнитофона «Весна». Близкое родство с командующим ПВО маршалом Судцом проблемы Юры с испытательными полетами не решило, а через полтора года после отставки Хрущева отставили и Судца. Отношения между «сватами» особенно родственными не назовешь.[80] Забегая вперед, скажу, что с Юрой потом пару раз почти случайно встречался в Москве. Однажды, на Сретенке зашли в кафе выпить по чашечке кофе с коньяком. Юра показал мне на представительного человека «не нашей» наружности, который, уходя из кафе, поздоровался с Юрой, похлопал его по плечу, кивнул мне и удалился. Видя мое любопытство, Юра сказал — это Григулевич. Сейчас — латиноамериканист, а раньше — посол Коста-Рики в Ватикане. Единственный, кто вывез все свои деньги оттуда. Потом, может быть, узнаешь больше. Больше о нем я узнал только через четверть века.

Обратная дорога из Керчи в Феодосию показалась намного короче — сначала шутили и смеялись, потом спали.

Легендарный И. Р. Григулевич

Оформляя и подписывая полетные листы, я включал туда, в качестве аэродромного обслуживания, всех сотрудников 13 отдела, появлявшихся в это время на аэродроме в Кировском. Реальную помощь оказывал Сережа Мухин. Он не чурался никакой работы, учил меня (вернее напомнил в детстве выученной и забытой) вязке морских узлов. Они понадобились для крепления поврежденной «юбки» для приема прибора 10. Сережа делился особенностями работы с прибором управления и индикации станции «Ока», которую лучше него никто не знал.

Иногда мне приходилось задерживаться на аэродроме, когда экипаж после полетов отправлялся в Феодосию на нашем автобусе, тогда меня отвозил на бензовозе или на КУНГе Жора. Однажды у проходной проголосовал скромный подполковник, которого Жора решил проигнорировать, но я попросил его остановиться. Что-то знакомое показалось в нем. Он сел в бензовоз и проехал с нами до Владиславовки. Был он как-то весь в себе, и я особенно с разговорами к нему не приставал. Это был Валерий Быковский[81] — космонавт № 5. Явных признаков того, что он космонавт (звезды Героя, например) у него не было (что, кажется, является нарушением устава). При случайных встречах со знаменитыми людьми (а их за последующую жизнь накопилось немало) у меня, вопреки экстравертности, возникало чувство необходимости защиты их личного пространства. Разговор шел на общие темы, и он заинтересовался некоторыми культурными событиями, о которых я ему сообщал. Простились дружески, он, возможно, был благодарен, что я не раскрывал его инкогнито — Жора бы его так просто не выпустил.

Летать мы начинали еще в теплые дни и не прерывали бы полеты и в воскресенье (тогда единственный выходной день в неделю), но авиация и флот, имеющие к нам отношения, в этот день отдыхали.

Насколько опасен был режим висения над морем, и даже подъем после него, мы имели возможность убедиться. Первый случай произошел уже после отъезда Вити Лазебного. На Ми-4 отсутствовал высотомер малых высот (радиовысотомер) и Соловей определял ее на глаз. Однажды резкое изменение высоты (вероятно, после «проседания» вертолета) привело к захлестыванию кабель-троса за «лапу» прибора 10.

Лететь с выпущенным прибором было нельзя — он был секретным. Кроме того, нужно было бы по прилете еще и выпустить станцию на землю отдельно с немаленькой скоростью, а потом сесть в стороне, не повредив ее. На случай опасных для вертолета ситуаций предусматривался отстрел прибора 10 при помощи пиропатрона. Прибор при этом тонул, и выловить его с большой глубины не представлялось возможным.

Обе ситуации грозили не только прекращением испытаний — второго прибора 10 не было, но и мучительными разборками с режимом, а для летчиков и отстранением на какое-то время от испытательной работы.

Бортмеханик Виталий, несмотря на средний рост, обладал медвежьей силой. Он высунулся в отверстие для приема прибора 10 и, держа лапу одной рукой, другой стал отжимать кабель от нее. Вертолет при этом увеличивал скорость и набирал высоту. Преодолевая не только вес прибора 10, но и поток встречного воздуха, Виталию удалось освободить лапу от кабеля. Он вылез из дыры (мы держали его за ноги) и сказал — давай! Я втянул прибор 10. Крепление лапы было прочным — я боялся, что он его может оторвать. Но он его только слегка погнул, и после приземления его исправили.

Нам нужно было «поправиться». На вертолете был специальный бак с надписью «Антиобледенитель». Первую букву е кто-то время от времени менял на я. Виталий уверял, что в этом есть элемент сермяжной правды — после дозы из бака никакая б… не страшна, а часто и не нужна.

Из крымских сортов винограда производился обыкновенный спирт, которым пользовались, как техническим. Помню, что один раз мы приземлились в Шебетовке и залили в бак антиобледенителя сто литров спирта (предварительно слив оставшийся в канистры). Мы успели — тогда в Шебетовке впервые спирт начали ставить на хранение для коньяков.

Как раз из этого шебетовского спирта через 40 лет меня угощали очень дорогим «Крымский юбилейный». Спирт шел лучше. Он являлся валютой для разнообразных ремонтных операций, требовавшихся на аэродроме — например приведения в порядок крепления лапы.

Еще один ремонт возник после повреждения «юбки» во время посадки вертолета. Кажется, Соловей доверил тогда посадку Юре. «Юбка» смялась, и прибор 10 в нее уже правильно не заходил. Бутылка спирта, так и не ставшего коньяком, решила дело.

Второй случай, когда мы чуть не упали в море, произошел в конце испытаний — уже в декабре. До этого из-за штормов мы не летали дней десять.

Погода улучшилась, мы полетели, и первый полет прошел успешно. Ко времени второго полета погода стала портиться, но мы думали, что успеем, шторм ожидался не раньше вечера. Соловей провисел, сколько смог, и собирался уже взлетать, но тут вертолет «просел». Висел он низко (исследовалось влияние шума в зависимости от высоты висения) и Соловей понял, что его не удержит. Прибор 10 был опущен на максимальную глубину. Соловей приказал его выбирать, а сам отдал ручку управления от себя. Вертолет клюнул носом вниз и стал набирать скорость. Показалось, что он коснулся верхушек волн, но отведенная к себе ручка шаг-газ и набранная скорость позволили вертолету набирать высоту — сначала медленно, потом быстрее. Прибор 10 вынырнул из воды, когда мы уже были метрах в сорока от поверхности, после чего вертолет получил дополнительное ускорение вверх. Соловей вышел из вертолета в состоянии «грогги». Только он ясно понимал, чего мы избежали. Атмосферное давление во время второго полета по сравнению с первым резко упало. Если уж лететь, то нужно было бы уменьшить время висения и увеличить его высоту. Сказался и перерыв в полетах.

На вертолетах Ми-4 исследовались некоторые проблемы безопасности полетов в связи с их выполнением над морем. И для этого были очень серьезные основания. Было известно, что вертолет Ми-4 в случае вынужденной посадки на воду довольно быстро переворачивается и через минуту-полторы полностью уходит под воду. При этом процессе приводнения, переворачивания и погружения безопасный выход экипажа не обеспечивался ни из одной двери, а оказывался возможным только после полного затопления кабин. Естественно, это требовало железной выдержки от экипажей, проведения специальных интенсивных тренировок и находилось на пределе их физических и моральных возможностей. Почти все свидетельствовало о том, что экипаж при вынужденной посадке вертолета на воду погибнет [Ми-4(1)].

Об этом мы и сами догадывались, но детали были нам неизвестны. В СССР секретилось все, и КГБ, с подконтрольными им первыми отделами на предприятиях, заботилось, чтобы в любой лаборатории не знали, чем занимаются соседняя лаборатория или группа через стенку, не говоря уже о передаче данных, полученных ВВС «гражданским» испытателям Гризодубовой.

Еще одна опасная ситуация, возникла при возгорании кабеля питания одного из приборов. Сережа Лень кинулся к огнетушителю, но бортмеханик Виталий заорал: не смей! И стал снимать с себя куртку. Я догадался, и, сорвав с себя свою, совсем не летчицкую, накрыл кабель с прибором. Подоспел Виталий и огонь потушили. Пожар на вертолете — вещь труднопреодолимая и быстро ведущая к необратимым последствиям — воздух в нем насыщен парами бензина и масла. Обошлось. Потушили. Куртку списали.

А вот украденный у нас на аэродроме в Кировском ЛАТР (лабораторный автоматический трансформатор) пришлось списывать долго и трудно. Помню начало объяснительной: «Во время рулежки самолета Як-28 по металлизированной дорожке произошло короткое замыкание…»

Экипаж, соблюдавший сухой закон во время полетов, в бесполетный период расслаблялся. Соловей, любитель традиционного русского «отдыха», беря в руки какой-нибудь незнакомый предмет, спрашивал: «а как из этой штуки можно выпить?». Если предмет этой функцией не обладал, заметная доля интереса к нему пропадала. Соловейч рассказывал о своих полетах на севере, где в какой-то довольно неплохой гостинице, когда они уже улетали и все остававшиеся деньги ушли на прощальное застолье, «хозяйка» гостиницы пришла самолично проверять наличие одеял, подушек, простыней и стульев. Все оказалось целым. Тогда она сняла с полки вазу, которую никто давно не трогал, перевернула ее и сказала: вот, на дне видно, склеена! Разбили, а теперь хотите удрать, не заплатив за ущерб. Баба была скандальная, и Соловей понял, что с ней лучше не связываться. Он спросил, сколько ваза стоит. «Тридцать рубликов», не смущаясь, ответила директриса. Соловей собрал у всех, у кого что оставалось, торжественно вручил деньги хозяйке, после чего взял вазу и грохнул ее об пол. С хозяйкой случилась истерика — она лишилась чуть ли не еженедельного твердого заработка.

Конец нашей экспедиции был необычным. Летчики предложили лететь со всем оборудованием и станцией «Ока» в Киев, а там все демонтировать, после чего они пустыми полетят в Суково. Эдит уехала поездом раньше. Вылетели очень рано. Сразу долететь не получалось — пришлось садиться в Днепропетровске и дозаправляться. В Киев прилетели после полудня. На аэродром в Жуляны приехала грузовая машина и автобус. Сначала демонтировали «юбку» и вынули Оку из нее. Потом погрузили аппаратуру, для которой привезли ящики. Обычно для таких работ присылались свои люди из отдела, но в этот раз прислали еще и монтажников. В кабину вертолета проникло много людей. Все что-то делали, откручивали, уносили. Моей главной заботой было сохранение Журнала испытаний и магнитных записей экспериментов. Не смог уследить за всеми и, как оказалось при вскрытии ящиков, в результате пропали фотоаппарат «Зенит», записанный на Витю Лазебного и очень удобный тестер фирмы Brüel&Kjœer, записанный на меня. Сережа Лень больше боялся за свою аппаратуру той же фирмы и уехал, сопровождая ящики в грузовике, я же дождался автобуса. Успел доехать до фирмы и сначала услышал знакомый рев, а потом увидел наш Ми-4, летящий над Воздухофлотским проспектом — думаю, Юра Хрущев упросил Соловья попрощаться с нами — мало ему было упражнений на Карадаге. Жалоба была — от нашей соседки Академии ПВО сухопутных войск. Вообще-то это была не их зона ответственности — сухопутных войск на Воздухофлотском проспекте не наблюдалось. Мог ли, и хотел ли помочь бывший тесть Судецкого, ответственный за ПВО страны, не знаю, но выволочку, как потом стало известно, получил Толя Соловьев.

Забегая вперед, скажу, что Алещенко, подписывая ведомость на выплату «полетных» — у меня, летавшего ведущим инженером по летным испытаниям, участвовавшего во всех полетах, кроме одного (вместо меня летала Эдит) была самая большая сумма — больше тысячи рублей, воскликнул: «Ого, не нужно быть главным конструктором темы, можно получить такую же премию за полеты!». «Олег Михайлович — нашелся я — это не плата за работу, это плата за страх». Не знаю, насколько осведомлен он был о случаях, происходивших с нами, но объяснения принял, тем более, что в ведомости широко и весомо были представлены сотрудники лаборатории — не только Витя Лазебный, и Сережа Лень, но и Сережа Мухин, Юра Самойленко и даже Костя Пехтеревч, случайно оказавшийся в один из полетных дней на аэродроме.

Память у Олега Михайловича была хорошая, и он всегда держал в уме эти полетные при назначении мне зарплаты на следующие должности. Первый персональный компьютер, появившийся в отделе через 20 лет, был предназначен, прежде всего, для фиксации зарплат сотрудников, включая когда, за что и насколько повысили предыдущую зарплату, с учетом премий и других выплат. (Отдел очень разросся, да и память О. М. если не ослабела, то нужна была для другого).

Лыжи и горы

А ну-ка попробуй, подобно стреле,

Лететь не по небу и не по земле,

По солнечным граням,

Под лунным лучом

И ветер таранить упрямым плечом

А водные лыжи скользят по воде,

А горные лыжи приводят к беде[82]

Но только не к той, за которой КИТО,[83]

А к той, что косыночкой машет с плотов.

Из Ю. Визбора

От кого мы с Кондрашовым получили путевки в альплагерь Уллу-Тау в начале 1966 года, и была ли Лида Горновская одним из передаточных звеньев, не помню. Может быть, нас и выпихивали в зимний отпуск — в 64–65-м годах я в отпусках не был. Но помню, что хотел в горы и на лыжи.

Альплагерь Уллу-Тау (по названию горы, замыкающей ущелье Адыр-Су с одноименной речкой, впадающей в Баксан) для новичков не предназначался. Зимой туда путевки распределялись целенаправленно — в это время там готовились перворазрядники и кандидаты в мастера, чтобы зимними восхождениями закрыть следующую ступень в своей зачетной книжке. Уллу-Тау — самый высокогорный лагерь на Кавказе — расположен на высоте 2400 м. Мы проникли в этот закрытый клуб в период пересменки — на две недели туда ехать не хотели — можно не успеть зайти на вершину, и смена пропала. Правда, можно было сдать зачет по горным лыжам — тоже обязательная с некоторых пор дисциплина для высоких разрядов.

Гора Уллу-Тау (мать-гора)

От Минеральных Вод ехали автобусом в Баксанское ущелье. Там, напротив поселка Верхний Баксан шла налево короткая дорога до подъемника. Сейчас его модернизировали, и он поднимает небольшие автобусы и даже группы. В наше время на нем можно было перевозить несколько сотен килограммов. Кажется, взяли наши рюкзаки, а мы пошли вверх по крутой тропе недалеко от него.

За подъемником проложена дорога, по которой ходят как-то попавшие сюда машины. Через 12 км дорога приводит в альплагерь.

Отдыхать нам не дали. Стали проверять нашу физическую готовность. Для этого нужно было присесть 50 раз и отжаться 30. Потом у тех, кто это выполнял, измеряли давление.

Если бы не высота 2400, задача для молодых и здоровых людей, даже специально не тренировавшихся, несложная. Для девушек норма была полегче. Я, хотя и справился с задачей, но с большим трудом. Витя — легко. На следующий день, тем, кто не справился, дали возможность реабилитироваться. Несколько человек отчислили и отправили грузовиком до подъемника. Девушек не отчисляли — их и так было немного.

Потом нас распределили по группам — в соответствии с предыдущей лыжной квалификацией и результатами тестов. Витя попал в первую — старшую группу. Я во вторую — среднюю. В третьей группе народу было больше всего — туда вошли почти все девушки.

Никаких подъемников тогда нигде, кроме Чегета, не было, и мы шагали с лыжами вверх на горку, спускались с нее и опять поднимались.

Учебная часть не могла быстро перестроиться, и нам пришлось изучать то, что должны были знать кандидаты в мастера про зимние горы. Образование лавин, как различать лавиноопасные склоны, как вести себя при возникновении лавин. Это была теория, и проходили мы ее при снегопаде или после обеда.

В один из первых погожих дней нас вывели на склоны. Кроме лыж мы знакомились с лавиноопасными склонами на месте.

Первая группа была повыше, и мы ее не видели. Солнышко время от времени выходило из-за облаков, и тогда становилось тепло. Во время пауз хотелось раздеться. Но инструктор строго сказал, что здесь раздеваться нельзя, и мы послушались.

Лавиноопасные склоны

В первой группе инструктором была молодая женщина, заменявшая старшего инструктора. Витя Кондрашов во время паузы разделся до пояса и, несмотря на замечание, оставался полураздетым и некоторое время после паузы. Он сказал, что ему, мастеру спорта, можно — он к снегу привык.[84]

Вечером у Вити повысилась температура, он выпил пару кружек чаю, принял пару таблеток и сказал, что свой организм знает — к утру все пройдет. Утром температура не спала, измерять ее он отказался, умолял нас не сообщать в санчасть, не предавать его, иначе тут же отчислят, а он примет еще таблетки, отлежится, и все будет в порядке.

После занятий, очень усталые и голодные, мы возвращались в лагерь. На крыльце главного здания стоял начальник лагеря. Увидев нашу группу, спросил, кто живет с Кондрашевым. Узнав, разразился речью, в которой, среди сплошного мата можно было различить слова: говнюки, всех отчислю, человека погубили, как таким в Уллу-Тау путевки дают. У Вити температура была выше 40º, двухстороннее воспаление легких.

В горах все процессы, связанные с простудными заболеваниями, резко ускоряются. Обычные лекарства не успевают подействовать, нужно срочно переместить больного на обычную высоту. Хотя Уллу-Тау был «всего» на высоте 2400 м над уровнем моря, эффект для не успевшего акклиматизироваться Вити проявился в полной мере.[85]

«Кто к нему ближе всех?» — спросил начальник.

Я поднял руку. — «Собирайся, будешь его провожать. Собери свой рюкзак. Можешь не возвращаться». Витю уже укладывали на «качалку» в кузов грузовичка. Он был в бреду и без сознания. От сбора рюкзака меня освободил инструктор, назначенный старшим в группе по доставке. «Нет ни времени для сбора, ни места для рюкзака — будешь помогать в транспортировке больного».

В январе темнеет быстро, и пока мы доехали до подъемника, было уже темно. Подъемнкик, как всегда в нужные моменты, не работал. Да и в то время на нем людей перевозить было запрещено — после несчастного случая при их перевозке. По короткой крутой тропе возле подъемника, занесенной снегом и льдом, спускать Витю было опасно. Поэтому не доезжая до подъемника, выгрузили Витю и пошли по другой, более длинной. Она тоже была довольно крутая, но льда на ней было меньше. Несли качалку с Витей сначала четыре, потом шесть человек — для четырех он в снаряжении и ботинках на зимней скалистой тропе был тяжеловат. Сначала я нес его рюкзак, потом его взял кто-то из инструкторов, а я встал под «качалку». Было тяжело; главным было не потерять равновесие. Мне показалось, что тропа не меньше, чем несколько километров — шли мы по ней минут сорок.

Наконец мы вышли к шоссе. Там нас ждала скорая помощь. Витю перенесли в нее, с ним поехал один из инструкторов и я. С прожектором и сиреной машина помчалась в Тырнауз. Витя то терял сознание, то бредил. Когда приехали, Витя очнулся. Его что-то беспокоило, он что-то бормотал, я расслышал: «пи-ить». Пить ему было нельзя, я смочил платок и вытирал ему губы, но он мотал головой и продолжал шептать «пи-пи-ть». Потом собрался с силами и достаточно ясно прошептал: «пить в минус первой…». Наконец, до меня дошло — он хотел писать — пить в минус первой степени. Вот как засела в нем алгебра! Кажется мы не смогли удовлетворить его желание — его раздевали и клали в горчичную ванну. Он уже был без сознания.

Нас выгнали из процедурной и отвезли к подъемнику. Обратно мы шли по более короткой дороге. Налегке, но было тяжело. Молодой инструктор был мастером спорта и даже свежеиспеченным чемпионом СССР прошлого года в классе высотно-технических восхождений. Они прошли по новому маршруту северную стену «Ушбы», насколько я помню. Со мной инструктор не очень-то считался, но потом понял, что придется везти еще одного, и сбавил темп. Краем сознания я отмечал, что кругом необыкновенно красиво. Громадные, почему-то лохматые звезды, горы в лунном свете, снег необыкновенных оттенков — вспомнилось, что у эвенков двадцать три слова обозначают снег в разных состояниях. Грузовик за нами прислали — радиотелефон сработал. Ребята из комнаты оставили мне какую-то еду, есть я не стал, выпил чаю из термоса и заснул, не раздеваясь.

Утром я пошел на завтрак, а потом с группой на гору. Меня, видимо, простили и не отчислили. Может быть, я прошел какой-то их тест, а может быть, не хотели выносить сор из избы — то, что Витя простудился, можно было заметить гораздо раньше.

Во время его транспортировки вниз один из инструкторов (тоже молодой чемпион), костерил нашу систему, при которой ему, такому умелому, приходится возиться с такими говнюками и за такие мизерные деньги. Вот на Западе такие, как он, получают большие деньги и работают только с состоятельными заказчиками. Если бы мы оба были на Западе, сказал я ему в ответ, ты бы меня в рюкзаке на гору заносил — вспомнил я свою недавнюю работу ведущего инженера по летным испытаниям и сопоставимые заработки альпийских проводников и летного состава испытателей.

Оставшиеся десять дней я пребывал в двойственном состоянии — тяжелая работа на горе доставляла удовлетворение, а тревога за Витю не позволяла расслабиться. Как-то после обеда с оказией удалось добраться до больницы, но у них был какой-то карантин и до Вити меня не допустили, но заверили, что опасности для жизни уже нет.

Без подъемника и подходящих склонов учили нас очень медленно. Дальше косого спуска и «плуга» мы не продвинулись. Но что-то узнавали о лавинах. Однажды всех нас по тревоге вывели с утра откапывать попавших под лавину. Более напря-женной и тяжелой работы я не помню. Через довольно большое время нам сказали, что это учебная тревога. А держали нас в неведении, потому что между инструкторами происходило соревнование — чей отряд больше снега выроет и найдет «жертв». После этого можно было расслабиться, но вошли в азарт уже и участники. Возвращались мы в лагерь полностью обессиленные.

Конечно, в молодой компании были и шутки и розыгрыши, возникали какие-то симпатии. Но дальше товарищеских отношения не заходили. Тем неожиданнее была попытка нападения на девушек в последнюю ночь перед отправкой со стороны обслуги и инструкторов из местных кадров. Нам пришлось вооружиться ледорубами и альпенштоками и кого-то из девушек перевести в мужские комнаты. Начальство узнало об этом с «опозданием», нападавших утром уже в лагере не было. Оставаться и разбираться, пропуская свои рейсы, не хотел никто — на это и был расчет нападавших. Думаю, они это делали не впервые.

Мое участие в Витиной транспортировке в Киев окзалось ненужным. Больница сама сдала его билет и оставила там его на месяц. При посещении его мужской палаты перед отъездом заметил возле его постели симпатичную девушку-горянку. Она приходила к его соседу по койке (то ли дочка, то ли внучка). Как я узнал позже, Витя мог надолго задержаться в Кабардино-Балкарии. Он ведь не все время лежал, выздоравливая, гулял по коридору, провожал девушку до автобуса. Знаки внимания, которые он оказывал девушке, были восприняты как интерес, требующий матримонального оформления.

Как он выкрутился, не знаю. В отличие от свободного, часто слишком свободного, иногда связанного с насилием, обращения кавказских мужчин с девушками, приезжающими на Кавказ без мужского сопровождения, любой интерес к их девушкам строго регламентировался. Равнинные девушки должны были вести себя безупречно — никакой открытости, персонального интереса и ознакомления с достопримечательностями и обычаями с помощью местных мужчин, в целях личной безопасности лучше было не проявлять.

В отношении приезжих мужчин местные правила обычно соблюдались самими девушками, но как известно, слабый пол слаб именно в этом аспекте. Тогда наказывались обе стороны. Но Вите повезло — его отпустили без последствий.

Видимо, Витя правила нарушал. С него, постепенно, по мере укоренения в Киеве, улетучивался флёр романтизма. Он все больше проявлял себя, как мачо.

В Киеве в общежитии была гитара, которую он нещадно терзал, и пел чуть ли не фальцетом туристские и студенческие песни, которые в Москве и Ленинграде уже не пели, а в Киеве только начинали узнавать. Слушательниц и поклонниц хватало.

Про подвиги Вити на горных лыжах я больше не слышал, а я в ближайшие годы дальше Карпат не ездил. Однажды Лида Горновская сообщила, что на Яблонецком перевале открывается новый отель (пансионат) по вполне приемлемым ценам.

Отель Беркут

Лида уговорила Катю Пасечную и еще кого-то из девушек, а я — Колю Петровича, который тогда еще был Гажеманом, и мы поехали в Беркут, считая, что где-то поблизости есть гора и, может быть, с подъемником. Увы, мы жестоко ошиблись. Девушки катались в овраге поблизости отеля, а мы с Колей ходили подальше или спускались на лыжах вниз, а потом поднимались на автобусе на перевал.

Зимой по дорогам в Карпатах кататься и ходить опасно

Мы с Колей жили вдвоем в четырехместном номере, в котором стояли две двухэтажные кровати.

Примечательным был двух-этажный ресторан. Там не только была деревянная мебель местных мастеров, но и гигантская резная люстра из дерева с инкрустациями. Внизу под ней был танцпол. В галереях вокруг него сидели на первом и втором этаже посетители. Меню было небогатое и если вы отказывались от каких-то блюд или переносили обед в ужин, как мы, то нам на двоих была положена бутылка шампанского. Как говорил Женя Тертышный, повторяя Мухина, советское — значит шампанское — оно точно было лучше компота.

Обедали-ужинали мы в сумерки, когда кататься уже было нельзя. Так как кроме нас в это время ели еще несколько пар, то мы даже не переодевались после лыж — снимали только лыжные ботинки.

Но так как присутствовало шампанское и новый еще пахнущий деревом зал выглядел празднично, то естественно было проявить не то, что куртуазность, но соблюсти какие-то элементы этикета. Мои попытки поухаживать за дамой справа — Катей, как это делается в застолье, блокировались ее полной пассивностью. Ну да, у нее были трудные времена, семейный разлад, но она и приехала в эту глухомань, чтобы от всего отрешиться. Причем и она и я понимали, что это не флирт, а просто знаки внимания воспитанного человека за столом.

Однажды перед «Беркутом» разгрузился автобус «ЛАЗ», и через ресторан прошли какие-то не наши люди, в основном женщины в брюках, что тогда было редкостью. «Литва» — пояснил официант. Мы не спешили кончать трапезу. Их долго не было, и вот они появились. В прическах, на высоких каблуках, в платьях. Платья были хотя и не вечерние, но открытые, а в зале ресторана недаром сидели в свитерах — было холодно. И тут откуда ни возмись, заиграл оркестр, который появлялся по субботам.

Я предложил девочкам и в первую очередь Кате, как соседке, пойти переодеться и принять участие в хэппенинге. Но они дружно отказались. Может быть и потому, что платьев они не взяли.

В то время мы симпатизировали друг другу. Кроме не очень тесного общения по работе, мы сталкивались на культурных мероприятиях. Где-то во второй половине 60-х в Киеве в кинотеатре «Довженко» был фестиваль итальянских фильмов. Была зима, билетов было не достать, мы с Ниной поехали в надежде купить лишние билетики. Но тут даже мое умение их добывать сработало не полностью. Достался только один билет на фильм, который хотел посмотреть больше, чем другие — «Ночь» Антониони. Нина была еще в отпуске по уходу за ребенком и возможностей «выхода в свет» у нее было мало. Билет я отдал ей без колебаний, считая, что у меня еще будет возможность посмотреть фильм. Встретил Катю, увидел промелькнувшего Сережу Пасечного. Они, как и я, добыли один билет — им продала его какая-то пара. Катя тоже была еще в отпуске по уходу. Когда я удивился, почему же пошла не она, а Сережа, Катя с грустью сказала: «А мы его разыграли — кому идти». ″?″ — «Да, у нас так — равноправие…», сказала Катя и исчезла.

Фильм я увидел через пару лет, он и тогда произвел на меня большое впечатление, Антониони стал одним из любимых режиссеров, а Моника Витти — одной из любимых актрис. Еще раз я восхитился ею позже — когда поначалу не узнал ее в фильме «Не промахнись, Ассунта».

Незадолго после этого, когда Катя уже была на работе, я привез Нине красивое шерстяное (джерси) французское платье (отстоял в очереди в Гостином Дворе в Ленинграде). Увы, как и предупреждала продавщица, оно к славянской фигуре Нины не подходило — Нина после рождения сына Димы располнела. Везде было нормально, но в бедрах тесновато. Пришлось его продавать. Кате оно подошло идеально — у нее бедра были западные. Вообще Катя могла бы считаться красавицей если бы не одно но — у нее не было выраженной сексапильности.

Отношения были настолько хорошими, что мы в шутку решили обручить наших детей и даже обменялись их фотографиями (им тогда было не больше пяти).

Кстати, в «Беркут» я ездил по студенческому билету Сережи, который он не только сохранил, но и сумел продлить.

Отношения наши стали портиться позже — во время проведения НИР «Ромашка».

Следуя совету Высоцкого менять коньки на санки, Витя поменял лыжи на лыжи. Следующим его увлечением стали лыжи водные. Он и тут проявил себя героем. Быстро осваивая технику катания, он не мог позволить себе на глазах у девушки, «которая машет косынкой с плотов» упасть в воду сразу после неудачного старта. При старте он ушел под воду, и нужно было выпустить трал и всплыть. Но он его не выпустил и пытался силой ног преодолеть сопротивления воды и тягу лодочного мотора. Мотор оказался сильнее — перелом бедренной кости. Как следствие — Институт травматалогии и ортопедии (КИТО). Пазл по Высоцкому мог бы сложиться, если бы его будущая жена — Нина — оказалась той самой девушкой с плотов или практикантом Института травматологии, но историю их знакомства я не знаю.

Свадьба их была многоступенчатой. Один из этапов проходил в Матвеевском заливе летом 1968 года. Гости должны были приплыть туда на байдарках — следующем увлечении Вити. «Привела» Витю в байдарку, как и многих из нас, Лида Горновская (о ней ниже). Но Витя быстро перешагнул уровень профсоюзных и районных соревнований и поплыл дальше. Помню одно из его пояснений успешного старта. «Чтобы соперники не мешали, нужно вовремя ударить их по башке». Головы уже были в шлемах, но не все пользовались пластиковыми веслами, у некоторых (и Вити) были и дюралевые.

Алещенко нередко увлекался новыми людьми, по преимуществу обладающими качествами, которых ему не хватало. Мало кто из них долго пользовался его благосклонностью, особенно, если он начинал проявлять самостоятельность, или еще хуже, независимость.

Возможно, какое-то время и я был в числе тех, кому уделялось больше внимания. Кончилось это довольно быстро — метками были полетные, которых неожиданно оказалось много, мое доминирование в жюри отдельского КВНа и публичное выступление против неподготовленности Глазьева к очередной идеологической накачке. Интересно, что даже на КВН Алещенко считал, что награждать нужно «правильных» людей, а не тех, которые случайно в этот момент оказались лучше.

Кондрашов ходил в фаворитах дольше других. Алещенко не мог устоять против тех, кто обладал свойствами мачо и при этом подчинялся ему.

Второй этап свадьбы или медовый месяц проходил в Орджоникидзе, куда Витя поехал в командировку с молодой женой.

В этом действе принял участие и Алещенко, который играл роль посаженнго отца невесты. А в это время я названивал в Киев в поисках начальника — у меня были трудности с экспедицией в Феодосии, но никто (ни Кава, ни Павленко) не сказал, что искать его нужно поблизости.

Увы, благословление Алещенко на пользу браку не пошло. Одной из причин были разные взгляды Вити и его жены на воспитание ребенка.

Витя считал, что главное, чему он должен научить сына, это работать локтями — успешная жизнь несовместима с интеллигентским поведением.

Вообще действие его локтей стороннему наблю-дателю было не всегда заметно. Например, он опередил очередников на защиту кандидатской на кафедре профессора Н. Ф. Воллернера, будучи «наблюдающим» от нашего ящика (отдела) за работами кафедры (потом Лаборатории и КБ «Шторм» по темам отдела). Объяснялось это неожиданно возникшей привязанностью Воллернера, безвременно потерявшего талантливого сына Фреда, к Вите. Они были совсем непохожи — выраженный еврей Фред, очень похожий на своего отца — брюнет с темными глазами и белокурый и голубоглазый, кровь с молоком, Витя. Витя подвинул «очередь на защиту», соблюдавшуюся на кафедре. Сроки окончания работ перекрывались и тот, кто внес большой вклад в предыдущую тему, иногда вынужден был защищаться по следующей, используя, в том числе, результаты товарищей. Но при этом, тот кто раньше начинал работать, раньше и защищался. Витя пришел позже, а защитился раньше.

Одной из фишек, которые Витя почерпнул на кафедре Воллернера, была датировка диссертации — он напечатал обложку с годом, когда она еще не была вполне готова и представил ее в следующем году. Он говорил, что ему это помогло ускорить прохождение работы. Посоветовал мне. Мне не помогло.

Общественные и другие обязанности

То, что меня избрали (назначили) секретарем комсомольской организации 13 отдела я узнал, когда готовил вертолет к испытаниям в Москве. К этому времени из комсомола выбыл первый призыв — отцы-основатели — и начали выбывать пришедшие в ящик на пару лет позже. О какой-то комсомольской деятельности я не слышал, но взносы платил. Никаких ценных указаний ни от парторга Кошембара, ни от Алещенко я не получал и поэтому, познакомившись с членами бюро, предложил комсомольцам заняться простыми вещами, укрепляющими межличностные связи.

Я был впечатлен дружеской атмосферой в КБ фирмы Гризодубовой — у них в день рождения сотрудника с самого утра на столе лежало поздравление, и стояли цветы (летом — полевые).

Трудно себе представить, но до этого у нас в отделе именинников с днем рождения не поздравляли.

Во время краткого перерыва в московской командировке я предложил комсомольцам отдела начать нашу «деятельность» с этого. Инициатива привилась и, во всяком случае, в лабораториях, где я работал, она с тех пор соблюдалась.

Теперь у именинника с утра на столе лежала поздравительная открытка, написанная его симпатизантами, и стоял букет или букетик (зимой) цветов.[86]

Обложка трудов Михайловского и автографы благодарных читателей-юбиляров

Вторым запомнившимся мероприятием по сплачиванию отдела стали КВНы и вечера с последующими небезалкогольными буфетами (ничто так не спаивает коллектив, как совместная выпивка). Начались они уже в 1966 году, когда я освободился от испытаний.

Один из вечеров проводился в нашей столовой. Мне он запомнился тем, что Алещенко проявил интерес и попытался ухаживать за Ниной, не будучи с ней знаком. Нина, тоже не зная, кто это, отшила его и довольно бесцеремонно. В этом была и моя вина, так как я оставил на какое-то время ее одну, так как был занят организацией вечера. Лёпа и Витя Кондрашов, которые у нас дома бывали и Нину знали, тоже были заняты.

На вечере разрешено было пиво, но появилось вино и, вероятно, водка, так как в очередной раз быстро «вышел из строя» Толя Степаненко.

Второй вечер прошел веселее и запомнился своим КВН. Проводили его в кафе на Чоколовке, на Питерской, в пешей доступности от фирмы. Хотя в отделе лабораторий было три, но участие 133-й я в КВНе не помню. Среди прочих выделялись два задания — акробатические этюды, в которых в одной из команд отличились одетые в трико начала века атлеты, а во второй — пирамиды.

Из увиденного мной еще в студенчестве номера МЭИ слепили пирамиды, последними из которых были планер, истребитель и бомбардировщик. Объявлял номера выпускник МАИ Витя Кондрашов. Тому, кто изображал верхнюю часть фюзеляжа планера (второй этаж пирамиды), Витя передавал шест и объявлял: «истребитель». Тот, кто был на втором этаже пирамиды, начинал его вращать под аплодисменты публики. После перестроения, когда на «крыльях» появлялись два «мотора», объявлялся «двухмоторный бомбардировщик». Но пропеллер был только один. Тогда ведущий эффектно ломал шест через коленку и передавал два винта на «моторы», которые начинали их быстро вращать. Простой клоунский прием, но все смеялись и хлопали, как дети.

Запомнился и конкурс ног. Надежды тех, кто надеялся увидеть наших девушек в откровенных купальниках, не оправдались. «Участницы» выстроились за специально изготовленной ширмой спиной к залу, и зрители могли видеть только их ноги от щиколоток до нижнего края «нижнего бюста». Мы знали, что мужские ноги красивее женских,[87] и прекрасная половина в конкурсе не участвовала. Но публика этого не знала, и поначалу возникло некоторое возбуждение. Наибольший интерес вызвали полные, волосатые, кавалерийского типа ноги. Публика стала выяснять, кого же из претенденток нет в зале — та, может быть, и стоит на сцене. Кто-то догадался о «подмене». Приз получили именно эти ноги и их «обладательница» — Виталий Тертышный.

На этом для него конкурс не кончился. Когда он приехал домой, то жена обнаружила, что он не в семейных трусах, а в плавках. Объяснения, что служил обществу, забыл в кафе и завтра принесет, приняты не были и Виталий поехал обратно добывать из закрытого уже кафе семейные трусы для (с)охранения семейного счастья.

В жюри сидели Кошембар (парторг), Алещенко и я, как комсорг и организатор этого действа. По ходу конкурсов выяснилось, что Кошембар затруднялся отдавать кому-либо предпочтения, Алещенко хотел, чтобы побеждали «правильные» люди и мне пришлось навязывать им «объективные» решения, объясняя их мотивировку. Кошембар со мной соглашался, Алещенко не возражал, но затаил на меня, как я позже понял, «некоторую грубость». Перестать, даже на малое время, быть начальником ему было «не до вподобы».

Себя я ловил на раздвоенности чувств. Хотя я уже был в лаборатории Резника и в несколько неясных отношениях с Глазьевым, вызванным моим уходом из его лаборатории, симпатии мои принадлежали прежним коллегам. Они и выигрывали большинство конкурсов. А вот в конкурсе капитанов Резник переигрывал Глазьева. Но в последнем «упражнении» Глазьев совершил не предусмотренный регламентом поступок и надел шутовской колпак на Резника.[88]

Моим соратником (зам. секретаря бюро) была Саша Разумова. Она и вела практически комсомольскую работу и внедряла наши разработки в жизнь. Взносами я тоже не занимался. Заседания бюро если проводились, то спонтанно.

Третий вечер, кажется в конце 1967 года, мы провели в кафе «Мрия» на улице Леонтовича.

Там мы решили культурно организовать застолье. На каждый стол заказывалась бутылка вина, какая-то нехитрая закуска, печенье, конфеты, кофе-чай. Мы рассчитывали, что народ будет дозаказывать то, что ему не хватает, но ошиблись — кому не хватало, тот принес с собой.

Культурную программу нормально организовать не удалось. Кто-то в последний момент отказался, что-то не сложилось. Пришлось мне затыкать дыры самому. Были даже какие-то фокусы, один из которых состоял при разрезании платочка из публики при условии абсолютной тишины для того, чтобы его можно было восстановить. Так как абсолютной тишины достичь не удалось, то платок обратно «склеился». Платочек, который передала Саша Разумова, был с кружевами, бабушкин. В последний момент оказалось, что подменить его нечем — не мог найти приготовленный платок на замену. Пришлось резать Сашин. Разрезал, и сославшись на отсутствие тишины перешел к основному номеру — телепатии. Подробно я его описывал в книге второй [Рог15]. Здесь мы отрепетировали его с Лёпой — он был «медиумом». Нужно было отгадывать известных людей — поэтов, писателей, композиторов, ученых. Все шло как обычно, довольно успешно. Но тут кто-то решил загнать нас в тупик и попросил отгадать не слишком известного ученого. Сообщение передавалось мне запиской. После обычного «медиум спокойно, медиум спокойно», я предупредил, что случай сложный, и я сужу область поиска. «Загадан известный гидроакустик». При видимом напряжении нас обоих при передаче и приеме — прекрасно подыграл Лёпа, изображая муки прозрения. Наконец, он произнес: это наш любимый директор Гордиенко. Публика была в восторге. Чепчики в воздух не бросала, но аплодировала. Все хотели узнать, как это делается — у меня была одна отговорка: для этого нужны выдающиеся способности медиума. С Половинко, как с медиумом, никто сравнивать себя не решился. Тут начались танцы — мы вахту сдали.

Мы с Сашей Разумовой на первомайской демонстрации. Слева от меня — Пинсон, справа от Саши — Кирин, Эля Коломиец и Лазебный.

Как часто бывает, вместо благодарностей последовали упреки и сплетни. Особенно остро восприняла их Саша — они касались бюджета вечера. Саша вложила туда и свои деньги — а отдельные дамы, включая Э. и Л. спорили, сколько она на этом «наварила». На моей памяти это был последний вечер отдела.

Это был и закат моей комсомольской «карьеры».

Упреки ко мне заключались в развлекательстве, вместо инициативного решения задач, нужных для народного хозяйства. Шли они из райкома комсомола и райкома партии. Эти упреки были на грани допустимого — мы занимались оборонкой, которая отнимала у народного хозяйства практически все средства. И чем успешнее мы работали, тем меньше оставалось для народного хозяйства.

Кроме того претензии ко мне были и персонального свойства. Во-первых, обнаружилось, что на учете в комсомоле я не состою. У райкома не было сведений обо мне — секретаре комсомола одного из ведущих отделов института. У них на учете я не состоял — моя учетная карточка с татарской страницей, где я именовался Олег-оглы Абрам-улы, из Свердовска так и не пришла.

Во-вторых, кто-то, вероятно, «стукнул», что взносы за полученные полетные я не заплатил (я даже не знал, нужно ли их платить) — а они составляли больше моей месячной зарплаты. Никто меня этим не попрекнул, но намеки были.

В-третьих, я совершил политическую ошибку. Нас неожиданно оставили после работы, чтобы прослушать политинформацию, которую проводил Глазьев. Он не нашел ничего лучшего, как даже не пересказать своими словами, а почти прочесть статью из «Юности» на какую-то общественно-политическую тему. Статья была большая и не совсем тошнотворная, но Глазьев превысил назначенный временной лимит. Сидевший рядом Бархах все время подзуживал меня. Глазьев закончил и спросил, есть ли вопросы или замечания. Я не удержался и «заметил», что у нас народ грамотный, «Юность» многие читают и отнимать время у нас после работы таким образом нецелесообразно — готовиться нужно лучше. На этом собрание закончилось.

Кошембар на следующий день разъяснил мне тяжесть моего проступка. Глазьев выступал не по собственной воле — таково было задание партии. И мой, пусть справедливый упрек в подготовке к мероприятию, да еще прозвучавший из уст комсомольского секретаря, неприемлем. Тем самым я дискредитирую руководителя ведущей лаборатории. Виктор Львович не поведал мне о реакции Алещенко на мое выступление, а она была бурно негативной. После этого меня решено было с поста секретаря убрать. О. М. решал одновременно и другую задачу — в ответ на недовольство райкома нашими развлечениями новое руководство комсомолом должно было выдвинуть полезную инициативу.

Кроме того, райком решил убрать из секретарей Олега Абрамовича и назначить человека с хорошей русской фамилией Суворов, именем Саша и отчеством Алексеевич. Они не знали, что меняли еврея второй ступени на еврея третьей, а по Галахе так вообще русского на еврея.

Происходила смена караула зимой. Как и раньше, в Киеве я раза два в год заболевал — иногда ангина, иногда грипп. Зимой 67/68 года у меня была ангина. Комсомольское собрание по перевыборам бюро 13 отдела было назначено как раз, когда я был еще на бюллетене. Вообще-то я еще в мае достиг предельного возраста пребывания в комсомоле, хотя этим никто не заморачивался, когда дело касалось высоких должностей (Е. М. Тяжельников возглавлял комсомол в 50 лет). На самом деле меня «снимали». Но, решили все сделать кулуарно. Я болел, мне о собрании не сообщали, и узнал я об этом за день до собрания. Честно говоря, я рад был избавиться от секретарских обязанностей, свалившихся на меня неожиданно и так же неожиданно (наконец-то!), с меня снимаемых.

Но я захотел присутствовать на собрании, чтобы отчитаться и поддержать Сашу Разумову, которую считал своим естественным преемником. Не тут-то было. Собрание прошло как по нотам. После короткого отчетного доклада никто меня не критиковал.

Выборы прошли быстро. На должность секретаря был выдвинут, и прошел вместо предложенной мной Саши другой Саша — Суворов.

Учившиеся с ним ребята его знали. Успел узнать его и Алещенко. Главным достоинством Саши был очень ценимый начальством зонг: «Скажи Суворову — он сделает». Так что выборы спланировал и предрешил О. М., блистая своим отсутствием на них. В частном случае перевыборов это отразилось, как в капле воды. Суворов не просто возглавил отдельский комсомол — он повел его на решение народно-хозяйственных задач. Комсомольцы-добровольцы стали как бы в нерабочее время разрабатывать рыбопоисковую станцию «Кумжа». Возглавлял разработку друг Саши — его тезка Бундалевский. Сам Саша занимался «Бронзой» и стал, по сути, ее главным конструктором. Его блестящие организаторские способности оценили, и в 80-х его назначили главным конструктором гидроакустического комлекса «Звезда-2».

Переход от Глазьева к Резнику. Кибернетика

Коль подчиненный пыл утратил,

Перед тобой не гнет хребет,

Дави его к чертям собачьим —

Незаменимых нет!

Из наставления для начальников, со временем воспринятым О. М. Алещенко как руководство к действиям.

В лаборатории Глазьева уже начались новые темы: Ока-2 для Поисково-прицельной системы (ППС) «Кальмар» и она же в корабельном варианте. Главными конструкторами стали Сережа Мухин и Костя Пехтерев.

Это была модификация «Оки» с устранением замеченных недостатков — на глубокую модернизацию времени не хватало — уже вышло Постановление ЦК и Совмина о разработке нового «морского», но, увы, берегового базирования вертолета В-14 (Ми-14). Миль вертолеты делал быстрее Камова. На самом деле это была модификация Ми-8 для задач ПЛО. В этот раз испытания затянулись на семь лет из-за неготовности поисково-прицельной системы (ППС) и разработки нового модифицированного двигателя, так как мощности старого не хватало для устойчивого висения.

За это время Виталий Тертышный успел сделать и испытать новую антенну для Оки-2М, эффективно демпфирующую шумы вертолета, но она уже никого не интересовала.

Из олимпийских лозунгов: «Быстрее, выше, дальше» главным для руководства страны, армии и флота был «быстрее». За срыв сроков снимали с работы. То, что быстро хорошо не бывает, воспринималось с трудом.[89]

Мои предложения Глазьеву, направленные на развитие исследований ошибок определения дальности и пеленга с целью их уменьшения, вызвали неожиданную для меня реакцию. «Исследования закончены, для диссертации мне результатов достаточно. Теперь на очереди железо. Готовится важная новая работа. Вот и станете настоящим комплексником». Имелась в виду вертолетная, а потом и корабельная станция «Рось», которая должна была сменить «Оку» на вертолетах Ка-25, Ми-14 и малых кораблях. Но успела она только на Ка-27 и следующих версиях кораблей.

Что такое «комлексник» я уже представлял, готовя экспедицию на вертолете и участвуя в ней. В ближайшем будущем мне предстояло участвовать в выдаче технических заданий на разработку новых приборов для новой станции. К этому я был морально не готов. Я хотел понимать, что делаю. Стать комплексником, не имея какой-то специальности или специализации, возможно, что показывал опыт ребят старше меня на пару лет по возрасту и на несколько по выпуску. Но они заканчивали прикладные специальности, где их учили разработке и производству гидроакустических и радиоэлектронных приборов. Моя институтская специальность — механика и процессы управления — позволяла мне без подготовки выдать задание на систему управления положением антенны. А она была едва ли не самой простой в станции. Все остальное предстояло узнавать с самого начала — от особенностей гидроакустики до разработки технической документации и настройки приборов.

В этот момент возник, как искуситель, Александр Михайлович Резник. Он сказал, что я потеряюсь на предназначаемой мне работе, а он предлагает мне исследования, связанные с распознаванием образов и построением кибернетических систем, решающих задачи обнаружения и классификации подводных целей.

А. М. Резник не изменился и через 40 лет

Да, опять кибернетика, но теперь техническая — нереализованная два года назад мечта. Все вопросы по переводу к нему в создаваемую лабораторию он брал на себя. Мне было неудобно перед Глазьевым — я вроде подводил его, хоть он мне и обещал исследо-вательскую работу, которая быстро свернулась, не решив ни одного вопроса, поставленного мною перед собой в результате знакомства с теорией обнаружения и бесед с Карновским.

Прежде чем покинуть лабораторию 132 Глазьева, расскажу немного о том, что мне в ней запомнилось.

Коллектив был молодой, дружный, веселый. Сформировал его Алещенко, Глазьев пришел в отдел инженером. Позже я случайно обнаружил в столе, доставшимся мне от кого-то из старших (может быть и от Павленко) характеристику на Глазьева. В ней, после перечисления достоинств и достижений Глазьева отмечался какой-то его недостаток (может быть разбросанность) и делался вывод, что переводить его в старшие инженеры не следует — а ведь Глазьев был старше всех «молодых» в институте.

Характеристика была подписана Ф. Ф. Павленко — тогда начальником отдела. Не знаю, как преодолел этот барьер Глазьев, но у Алещенко, оставившего ему лабораторию при переходе в начальники отдела, сомнений в компетентности и надежности Глазьева тогда не возникало.

Почетное угловое место в большой комнате лаборатории 132 занимал Сережа Мухин. Очень основательный в работе, соратник Алещенко по «Оке», он стал главным конструктором ее модификации «Ока-2». Сережа являлся признанным вожаком в далеких туристских походах. Кроме всего, он обладал природным чувством юмора. Среди прочего он собирал перлы из ошибок и описок, просочившихся в отчеты или присланные в материалах для пользующейся популярностью отдельской стенгазеты «Исследователь» (о них — в следующей книге). Над головой у Сережи висел красочный плакат с крымским пейзажем — горы и море — с врубелевской гаммой красок, утверждающий, что «Лучший отдых — полет на вертолете»! Он уже «отдыхал» на вертолете в Феодосии в 1963 году и воспоминания об этом отдыхе его не вдохновляли.

У Лазебного даже взгляд на плакат должен был вызывать неприятные ассоциации — он непросто переносил полеты на изображенном на плакате Ми-4 над крымскими горами и морем.

Сережа, полеты тоже не считал приятным отдыхом, на этом противоречии и проявлялся юмор.

Шутки попроще тоже были в ходу. Витя Кирин был образцом в обращении с документами, он учил нас (молодых), что портфель с секретными документами и записями в специальных блокнотах нельзя оставлять лежащим на столе даже на короткое время. Портфель нужно запирать и прятать в ящик стола, даже когда тебя вызывают к телефону в соседнюю комнату или, особенно, к начальству, если ты идешь к нему без портфеля. И на старуху бывает проруха — однажды Кирина срочно позвали и попросили сохранить чей-то черновик большого отчета. Кирин просьбу выполнил, но стал жаловаться на то, что портфель стал непропорционально тяжелым. Продолжалось это дней десять, пока в первом отделе не попросили Кирина сверить содержание портфеля с записями выданных ему материалов. И тут оказалось, что в совершенно секретном портфеле он уже десять дней носит совершенно несекретную гантелю весом в четыре килограмма. Витя очень расстроился и разозлился. Автором шутки он считал Пехтерева, и жаждал мести.

Но тут Косте вдруг «подфартило». Из Главка пришла бумага с просьбой срочно подготовить документы для его заграничной командировки. Костя однажды уже выходил на высокий уровень представительства, когда должен был демонстрировать на Кольском один из вариантов «Оки» самому Хрущеву. До рукопожатий дело не дошло, но Костя гордился оказанным ему доверием. И вот оценили! В авральном порядке писались, подписывались и переделывались характеристики. За день до назначенного срока, когда Костино напряжение уже достигло высокого уровня, и он уже надоел окружающим с просьбами о помощи в ускорении оформления, ему посоветовали обратить внимание на дату письма-запроса. Там стояло первое апреля. Костя очень обиделся. Не только разочарование, но обида, что он попал в нелепое и смешное положение, ему перенести было непросто. А ведь посмеяться и пошутить он любил. Вот так и проверялось чувство юмора в английском (исходном) его значении.

Думаю, что без участия Сережи Мухина дело тут не обошлось — характеристику подписывал первым Алещенко, а его уговорить на такое мероприятие было непросто.

Несколько в стороне от основного коллектива находилась группа, занимавшаяся гидролого-акустическим обеспечением проектов и расчетами достижимых дальностей станций. Руководителем группы назначили Эдит Артеменко, хотя ее основная деятельность была связана с вертолетными шумами. Обстановка в группе была сложной. Часто расчеты нужны были «вчера», и девочки не успевали. Виновных назначала Эдит. Помню слезы Лиды Горновской, заплаканные глаза Ларисы Педенко, громкие ссоры с Любой Кришталь.[90]

Инну Воронину[91] Эдит трогать опасалась.

Основными инструментами для расчетов поначалу были арифмометры и логарифмические линейки. Потом приобрели ЭВМ «для инженерных расчетов» «Проминь» с вводом программ и данных на металлизированные перфокарты и выводом на цифровые лампы на пульте. Машина была ненадежной, часто «сбоила». Случались ошибки и при вводе. Приходилось возвращаться к старым способам расчета.

Большим событием в жизни отдела стал визит министра судостроительной промышленности Бутомы. Его ожидали в самой большой комнате отдела, где размещалась лаборатория 132.

Лабораторию оформлял самый креативный человек в отделе — Лёпа (Леопольд Николаевич) Половинко. Он обладал разнообразными талантами. Мог придумать, спаять и настроить довольно сложную схему. Был чуть ли не кандидатом в мастера по прыжкам в длину. Обладал и живописным талантом. Стенку между входной дверью и окном Лёпа выкрасил в голубой цвет и сделал на ней белой краской фреску — портрет Леонардо да Винчи в старости. Я помню там еще и черных летучих мышей, а Саша Разумова — высказывание Леонардо типа «Прежде чем переходить к опыту, нужно договориться о понятиях».[92]

К визиту Бутомы «Проминь» тоже переставили в эту комнату. Расчеты, выполняемые на нем, должна была представлять Эдит Артеменко. За день до визита провели генеральную репетицию. Вместо ожидаемых представительных гостей вошел хорошо одетый молодой человек и сразу подошел к Эдит. Она была одета в парадный костюм джерси и сделала даже перманент, в котором ни до, ни после я ее не видел.

Первая же ее реплика: «ЭВМ „Проминь“ разработана в киевском институте Кибернетики для…» была прервана референтом министра: «Вы что, думаете, что министр „Проминь“ не видел и не знает, что это такое? Расскажите лучше о задачах, которые на нем решаете, и есть ли у вас оригинальные решения». Эдит начала рассказывать о расчетах, он спросил, какие методы и формулы используются. Эдит сказала, что все берется от ведущих организаций — АКИН и «Морфизприбора», а программы составляет Горновская, которую она сейчас, если нужно, позовет. «Уже не нужно» — ответил хам, нахал, нехороший человек. Увы, ее любимым словечком обозвать его было нельзя.

Когда кто-то, по мнению Эдит Артеменко, поступал или думал неправильно, или не разделял ее мнение о книге, фильме, спектакле, она восклицала «Колхозники!» («Козлы!» по отношению к мужской части появилось у нее, как усиление, позже). Однажды ее спросили (кажется, Воронина), ну ладно, они колхозники, а ты-то сама кто? «Я — интеллигенция!».[93]

Для меня это звучало явным диссонансом — ведь именно интеллигенция бралась нести культуру в народ и объяснять ему, что хорошо, а что плохо и почему. Так как как подобные вопросы возникали часто, я решил объяснить (хотя бы себе), кто же такая интеллигенция. С написанным эссе (Приложение А) никто не соглашается, но никто не может привести значимых возражений, в том числе и к моему определению интеллигенции. До сих пор жду не эмоциональных возражений, а рациональной критики.

Возвращаясь в лабораторию 132 должен сказать, что Бутома к нам не пришел. А скоро Эдит освободили от руководства группой, и ее «поглотили шумы», а девочки «разошлись по темам».

Инженер с. 132 Л. Горновская, фото с доски почета отдела 13

Хочется сказать еще несколько слов о Лиде Горновской. Про нее ходило много легенд, начиная с того, что она — грузинская княжна. На самом деле у нее был прадед, граф Горновский, который принимал участие в одном из восстаний в Польше, за что был сослан на Кавказ. Там, после многих приключений его женили на крестьянке, отнюдь не на барышне. И Лида, судя по всему, унаследовала свой фенотип по бабушкиной линии. А от папы — учителя физики и математики — Лида унаследовала способности к точным наукам. Отличницей закончила школу, мехмат киевского университета и попала в ящик.

Здесь математические задачи ставить было некому, и Лида переквалифицировалась в программиста.

Вторая легенда о Лиде — сватовство после похода на Тянь-Шань. Группа спустилась с гор, ждала автобуса возле чайханы. Рядом были хлопковые поля, на них трудились не только женщины, но и молодые мужчины. Один из них, симпатичный, в далеко не новом халате, подошел к группе и попросил познакомить его с девушкой из группы — у него серьезные намерения. Кроме Лиды в группе была блондинка. Обычно на Кавказе и в Средней Азии на нее обращали внимание в первую очередь. Группа приготовилась в очередной раз сыграть на единстве и борьбе противоположностей, но парень их остановил — мне вон та нужна — черная. На удивленные вопросы он откровенно ответил, что здесь калым за невесту очень большой — деньги собирать нужно долго. Гостей на свадьбе будет больше сотни. Расплачиваться придется пять-десять лет. «А так вам заплачу, ей заплачу, и свободен». «И что будешь делать?» — «В чайхане сяду, чай пить буду, а она в поле работать будет». — «Ну а дети пойдут?» — «Детей родит, потом в поле работать будет. Я видел, как она рюкзаки с арбы бросает. Выдержит. А блондинка — та нет, не выдержит».

Спортивный туризм с тяжелыми рюкзаками Лида, после похода в Северное Забайкалье, уже оставила и стала для многих гуру в физически культурном образе жизни.

Нас она приохочивала к водному туризму. Лида привезла на метро «Гидропарк» разборную двухместную байдарку типа «Таймень», помогла ее собрать, и мы с Ниной и Димой загрузились в нее и, помахав Лиде, ушли в Матвеевский Залив. Дима, которому не было и трех лет, воды опасался, но его к ней тянуло. Перегнувшись через борт байдарки на сильном течении возле Довбычки, он, опуская ручонку в воду, лепетал: «Ой, уплыву, уплыву…». Происходило это как раз напротив того места, где он плавал вместе с Ниной, в ее животе, (Нина была на девятом месяце и наша лодка утонула). Позднее Дима связал себя с водными видами спорта, но это была не байдарка.

Более успешным было привлечение в байдарку (водный слалом) Вити Кондрашова.

Возвратимся к моему переходу к Резнику. Я чувствовал не то, что вину, но неудобство перед Глазьевым. Хотя обещание исследовательской работы ему сдержать не удалось, пробил в ящик меня именно он.

Через тридцать лет, оставляя кафедру, поначалу принявшую меня на Западе, я попытался объяснить заведующему, почему я ухожу, не закончив работ, которые мы с ним начинали. Он удивился: «при чем тут я — вы же нашли более интересную для Вас работу, а контракта у нас нет, Вы ничем мне не обязаны».

Вопрос о переводе Алещенко решал со мной лично, несмотря на то, что Резник тогда был у него в фаворе, и он создал под него новую лабораторию — под номером 131.

Видимо, ему больше хотелось, чтобы я остался у Глазьева. Все-таки он предоставил решать это мне, но привел аргумент, который, по его мнению, должен был подействовать на меня в пользу Глазьева.

— Вы ведь инженер, хотя и физик — что Вам больше по душе — работать с приборами и видеть свой труд в металле или работать с бумагой и надеяться принести пользу?

— Писать формулы и рисовать структурные схемы на бумаге, надеясь воплотить их в металл — ответил я, ни минуты не сомневаясь. Олег Михайлович удивился, но переход подписал.

Через полтора года все кардинально изменилось, но, удивительным образом, позже мне удалось выполнить казавшуюся тогда нереальной самонадеянную заявку.

Александр Михайлович Резник был романтиком. Он искренне верил в могущество кибернетики и считал, что если создать правильные структуры, то они сами обучатся как решать задачу.

Геранин и Карновский на кафедральном междусобойчике

В КПИ на электроакустическом факультете он слыл звездой. Втянувший его в студенческие исследования молодой ассистент, а потом доцент кафедры электроакустики, Геранин помог «пробить» ему всесоюзный диплом за лучшую студенческую работу и надеялся, что он будет на него пахать — но тут его ждал облом. После чего Геранин выставил Резнику четверку по специальности и этим лишил его красного диплома.

Резник, как и его жена Алла, заканчивал кафедру электроакустики. На специализацию гидроакустика его не взяли — в кадрах показалось, что фамилия неподходящая, хотя его отец был свiдомим украинцем. Не взяли туда и Аллу, хотя ее девичья фамилия была правильная — Когут, но вот национальность папы для гидроакустики не подходила, поэтому она тоже училась на электроакустике.

Саша получил известность уже в студенческом возрасте и Алещенко, уделявший большое внимание подбору кадров, пробил их обоих в свою лабораторию 14 (потом отдел 13). То, что у Аллы хромала анкета, ей, ради Резника «простили» — фирма была с самого начала настроена на семейственность.

Что делал Саша, будучи инженером, не знаю, но к моменту нашей встречи он уже был повязан с кибернетикой — точнее с Институтом Кибернетики (ИК) АН Украины.

К работам с ИК Резника привлек Алещенко. Будучи общительным и привлекательным собеседником, он где-то пересекся с Зиновием Львовичем Рабиновичем. З. Л. был участником создания первой на континенте ЭВМ МЭСМ под руководством академика Лебедева, потом сотрудником ВЦ Института математики, преобразованного пришедшим туда Глушковым в ИК. Ко времени знакомства с Алещенко Зиновий Львович уже стал заведующим отделом ИК. Ранее ему, среди прочего, пришлось заниматься задачей вторичной обработки радиолокационных сигналов, на почве чего и возникли обсуждения задач гидроакустики. Незадолго до этого Алещенко поручили руководить созданием вертолетной гидроакустической станции. В результате возникла идея беспилотного вертолета — всю обработку на корабле или на берегу Рабинович обещал сделать на ЭВМ. Это была смелая идея, увы, нереализованная и до сих пор — через 55 лет после ее возникновения. «Виноваты» обе стороны — сначала казалось, что вертолет создать можно — но прилетать обратно и садиться он не хотел. Потом оказалось, что нельзя создать ни устойчивые алгоритмы, ни бортовую ЭВМ, их реализующую.

Слона решили «есть по частям».[94] В ИК создали группу по разработке алгоритмов обнаружения гидроакустических сигналов. Потом их стало две, но их руководители — И. Г. Мороз-Подворчан и В. Н. Коваль сработаться не смогли. Курировать их работу поручили Резнику.

У Резника были хорошие результаты в статистической гидроакустике, в частности, опубликована статья в «Акустическом журнале». Используя свой опыт, в частности в шумопеленговании, Резник пытался упорядочить их работу, но эти группы были слабо поддающимися для управления объектами.

Кроме этого, возникла новая задача классификации гидроакустических объектов. Вообще-то она остро стояла перед гидроакустикой на подводных лодках. Но так как в СССР все решали глобально, то обязали ее решать и на надводных кораблях — а вдруг РЛС работают не так, как надо.

Не знаю, почувствовал ли Резник, что подходит к пределу своих возможностей или интересов в области статистической гидроакустики, но он решил видимо, решить задачи обнаружения, алгоритмизации и классификации одним махом — методами кибернетики.

В новую для себя область — кибернетику — он погрузился не с головой, а по грудь, но с широким бреднем — грести все, что можно выловить, по крайней мере, в нашем «пруду».

Но сначала о людях лаборатории. Самым «взрослым», но и самым активным был Георгий (Константинович) Борисов (Жора). В комлексники он пришел из группы автоматики, не выдержав, может быть, конкуренции с Розой Ивановной Одинцовой — та была ленинградской выучки и не стеснялась говорить то, что думала по поводу компетенции сотрудников. Исключением был Максим Цветков, к которому Роза питала некоторую слабость — он действительно был хорошим человеком и болел за порученное ему дело.

Судьбу Жоры, хоть он и родился в 1927 году, определила война. По возрасту он на нее не попал, но призванный в конце 1945 года, прослужил на Дальнем Востоке чуть ли не семь лет — не кем было менять выпускника школы — серебряного медалиста. Ему еще хватило запала не только закончить КПИ, но и аспирантуру у членкора Украины Ивахненко. Но в конце аспирантуры дрогнул и женился. И взял у Ивахненко взаймы пять тысяч старых рублей. Сказал, что отдаст после защиты — в том, что она будет, не сомневались оба. Потом семейная жизнь засосала, и он понял, что нужно зарабатывать деньги. Устроился в ящик. Нужно было делать аппаратуру. ТЗ выдавали комплексники, которым нужны были общительные и образованные люди. Его взяли в отдел Алещенко. Диссертация уплывала, но мечты о науке оставались. Как только организовалась лаборатория Резника, первым туда определился Жора. Под руководством не только Резника, но и Ивахненко, он собирался делать α—персептрон для распознавания образов (классификация). Персептрон был однослойный с дюжиной элементов, в отличие от уже сделанной за рубежом «адаптивной» машины Madeline, содержащей 102 элемента. Главным вопросом было определение адаптивных весов элементов. Все мои приставания к Жоре, а потом и к Александру Михайловичу, каким образом будет производиться подбор весов, наталкивались на один и тот же ответ: машина будет обучаться. Вопрос «как?» повисал в воздухе. Жора отвечал просто: сама.

Удивительно, как взрослые люди, инженеры с опытом проектирования реальных устройств, верили в чудесную силу науки кибернетики. Борисов считал, что все неудачи с персептроном связаны с тем, что элементов мало и персептрон однослойный. Вот если бы элементов и слоев было больше, он бы сам обучался — без нас. При этом признаки, по которым производилась классификация можно не знать. Хорошо бы, конечно, иметь записи сигналов с шумами, уже кем-то надежно классифицированные, но это отступало на второй план. Сначала нужно было создать систему.

К сожалению, такую позицию во многом разделял и Резник (он до сих пор (2016 год) верит в возможности мемисторов).

Наиболее заметным в лаборатории был Саша Сныткин. Бывалого вида заядлый курильщик, цыганистого типа весельчак, без которого не обходился ни один перекур. В отдельской настенной газете так и не появилось задачка: «Определить плотность табачного дыма на лестничной площадке третьего этажа возле мужского туалета, если платино-иридиевый топор массой 1 кг висит неподвижно под табличкой „Не курить!“». Редакция газеты опасалась, что начальство сразу же запретит все перекуры и примется выпытывать, где находится платино-иридиевый топор.

Чем конкретно занимался Сныткин, я не помню. Он любил обсуждать безграничные возможности кибернетики и философские проблемы с этим связанные. Участвовал в совещаниях, ездил на конференции. Однажды, после одной из таких конференций в Баку он делал о ней сообщение.

Алещенко, устав от различных новых терминов, спросил его после доклада: «Скажите, пожалуйста, что же такое кибернетика в вашем понимании и как ее применить к нашим задачам». Ответ был «классическим». «Понимаете, Олег Михайлович, кибернетика — это очень сложное понятие. Трудно быстро объяснить. Да и не каждый сможет понять».

Олег Михайлович принял это на свой счет. И Сныткину вскоре пришлось это объяснять в другом месте — при устройстве на новую работу.

В общем-то Сныткин потерей для дела не был. Думаю, что и Резник его не особенно защищал — Сныткин дискредитировал кибернетическую идею. Никто не услышал первого звонка. О том, что Олег Михайлович начал осваивать правило, изложенное в эпиграфе к главе, Резник не мог и подумать. Тем более о применении его к себе.

Еще одной колоритной личностью был Саша Чупаков. До этого он был, кажется в 10 отделе под начальством Барицкого. О существовании такого отдела почти все забыли, «50 лет гидроакустике на Украине» о нем ничего не сообщает.

У Саши от работы в отделе и пребывания на Севере осталась кожаная, «лакированная» для водонепроницаемости, куртка на медвежьем меху с расстегивающимся капюшоном. Эта куртка предназначалась для командиров (старших офицеров) подводных лодок Северного флота. Такая была еще только у Майхровского.

У многих, участвовавших в летных и морских испытаниях были куртки попроще — «летчицкие» меховые без капюшонов, разного покроя и из разных материалов, в зависимости от летных должностей. После командировок их сдавать не спешили и многие, как и Саша, зимой ходили в них на работу. Для новых командировок курток не осталось. После строгого приказа их пришлось сдать всем, или платить штраф в пятикратном размере первоначальной стоимости.[95]

Кроме эксклюзивной куртки (в отличие от других, Саша ее купил на Севере за большие деньги — или за ящик коньяка), у Чупакова еще был в распоряжении студийный магнитофон с возможностью записывать высокие частоты. Его дядя — доцент Лауфер с кафедры электроакустики курировал магнитную запись и мог способствовать получению НИИ Гидроприборов дефицитной студийной техники.

Саша был одним из редких автовладельцев — тогда сотрудникам института, благодаря северным командировкам, позволяли покупать вне очереди «горбатые» Запорожцы. Он был флегматичным человеком, любившим блеснуть если не цинизмом, то пофигизмом. Рассказывал о своем методе избегать штрафов и проколов в техталоне. После того, как его останавливал гаишник, он поджидал его, не выходя из машины, приоткрыв окно. Как только недовольный тем, что ему приходится самому подходить к «Запору», гаишник начинал на высоких тонах предъявлять претензии, Саша спокойно прерывал его «просьбой»: «Представьтесь, как положено». Это сразу же снижало на порядок накал «претензий». После еще одной вежливой просьбы предъявить документы, в большинстве случаев Саша уезжал без замечаний.

Не помню, какими Саша занимался научными изысканиями, если вообще занимался, но то, что касается студийного магнитофона, магнитных записей и их анализа, он знал. Эти знания и магнитофон пригодились в еще одном направлении исследований Резника — анализе ультразвуковых сигналов дельфинов.

Как и когда соединились усилия биологов, военных моряков и акустиков не знаю, но помимо известной базы в бухте Казачьей под Севастополем с прикладными целями по обучению дельфинов боевой работе, существовал еще и группа, изучающая дельфинов на биостанции, располагавшейся к юго-западу от Карадага. Они интересовались коммуникационными возможностями дельфинов и особенностями их эхосигналов. Каким образом и через кого они вышли на НИИ Гидроприборов, мне не известно. Здесь, думаю, тоже не обошлось без Алещенко. Во всяком случае, Резник с Чупаковым, студийным магнитофоном и аппаратурой анализа проводили два-три летних месяца на биостанции в 66–67 годах. Алла Резник тоже была с ними. Кроме законного отпуска она брала, видимо отпуск за свой счет.

Достижений по части раскрытия структуры сигналов дельфинов с возможностью их использования в наших гидролокаторах не помню. Но одна из попыток заинтересовать общественность перспективами этих исследований имела последствия.

Видимо на биостанции группу изучения дельфинов посетил некий корреспондент, который беседовал с сотрудниками станции и Резником. Расссказ Саши ему настолько понравился, что он записал часть интервью с ним чуть ли не для радио Иновещания. А потом была статья в одной из московских газет. Про эхопеленгование Александр Михайлович благоразумно не рассказывал, а вот про сигналы дельфинов и их разговоры — «свисты» рассказал увлекательно. Резник (не он первый) связал эти свисты с «сигнальным языком» канарских аборигенов, которым ранее пользовались местные племена для созыва своих вождей на острове Гомера, а потом пастухи в горах для общения. Свист «Сильбо гомеро» распространялся далеко — три километра для него пределом не являлось.[96]

Занимался Резник и инфразвуковыми сигналами. Генератор сделать быстро не удалось. Зато ему удалось «добыть» в АКИНе пьезоэлектрические пластины, чувствительные к инфразвуку. Вместе с Тимошенко и Савчуком он отправился на Камчатку изучать сигналы от атомных ПЛ. Ему даже удалось побывать на ней, когда почему-то срочно нужно было возвращаться в Петропавлоск, а лодка после выполнения задания как раз туда уходила.

Леня Тимошенко и Валера Савчук ярко рассказывали о своих приключениях на Камчатке — у них было довольно много времени для путешествий, так как сроки выхода судна с приемной аппаратурой переносились. На Дальнем Востоке время течет по-другому, в чем и мне через 15 лет пришлось убедиться. Правда их путешествия носили самодеятельный и неподготовленный характер. Натерпелись трудностей, когда решили пройти напрямую к горе через стланик, добирались и туда, где были медведи.

Если по поводу работы на Биостанции у меня не было никаких мыслей о возможном участии, то на Камчатке мне, конечно, побывать хотелось бы. Но понимал, что не с чем. Выполнять подсобную работу для наспех подготавливаемой аппаратуры для записи сигналов было как-то не с руки.

Среди кибернетических увлечений Резника я себя не видел. Понял, что нужно искать самостоятельный путь. Основной задачей лаборатории была классификация. Я стал искать инвариантные физические признаки объектов классификации и методы их выделения. Классификация по эхосигналам казалась мне менее актуальной — данные РЛС надводных кораблей и вертолетов, дальность которых, как правило, превышала дальность и точность ГАС, позволяла исключать контакты с надводными целями. Кроме того, записей эхосигналов было мало, и находились они в группе эхопеленгования Половинки. В нее входили тогда Виктор Кондрашов и Виктор Чередниченко, которые не спешили делиться записями «своих» сигналов.

Информации по шумовым сигналам от целей имелось значительно больше. Но она была плохо структурирована и зачастую противоречива.

У меня тогда еще были надежды на то, что обучающие программы смогут сами отобрать признаки, по которым можно классифицировать цели. После изучения большого объема литературы и всего нескольких показавшимися правдоподобными реляций об успехах применения алгоритмов обучения и затем распознавания целей, я пришел к выводу, что наиболее продвинутые результаты получены группой Лунца-Браиловского.[97]

По моей просьбе мне выделили программистку — Таню Шубину. Волшебницей она не была — только начинала учиться программированию. Будучи довольно уверенной в себе персоной, она часто злилась, что у нее не получается. Не помню, кончала ли она гидроакустику или радиотехнику, но у нее родился ребенок, и она решила переквалифицироваться в программистки. Жила она в доме на улице Богдановской, напротив фирмы, и ходила домой кормить ребенка. Взяли ее в отдел по блату — отец ее был начальником и полезным для Алещенко человеком. Отказаться от нее у меня не хватало решимости, хотя я понимал, что без места ее не оставят. Пытался ей помогать в освоении азов программирования, не имея для этого ни квалификации, ни склонности. Не знаю, поняла ли она, что программирование не ее дело, но я понял, что оно не мое.

Уровень программного обеспечения и банк данных, на которых основывались результаты Лунца и Браиловского были намного выше не только моих возможностей, но и возможностей института. Банк их данных содержал хорошо документированные геофизические измерения с параметрами сигналов и привязкой к условиям их получения.

Наши записи гидроакустических сигналов были отрывочными, плохо документированными и малочисленными.

Пришлось самому искать значимые признаки. Среди немногочисленных доступных исследований сигналов наибольшее впечатление произвел на меня отчет Царева (кажется, из АКИНа). Ему удалось проследить шумовые сигналы от подводной лодки непрерывно от сотен метров до сотен километров. Это были спектры сигналов в инфразвуковом диапазоне и спектры огибающей шума в диапазоне от сотен герц до нескольких килогерц.

Классификационными признаками являлись дискретные составляющие в спектрах. Более того, эти сигналы являлись полигармоническими. Порождены они были «вальной» или «лопастной» частотой, соответствующими числу оборотов вала или умноженному на нее числу лопастей.

Обращало на себя внимание «вырождение» спектров с увеличением дистанции. Для спектров огибающих его можно было объяснить в первом приближении затуханием несущей сигналов с дистанцией (в первую очередь его высокочастотной составляющей). Для инфразвуковых сигналов известные зависимости затухания вырождения его спектров не объясняли. Объяснений у доступных мне акустиков я получить не смог. Царев тоже был недоступен — не помню, кажется, он был в очередной экспедиции.

Итак, если признаки в виде дискретных составляющих (кстати, различающихся для отечественных и американских ПЛ) выявились, то методы их получения и анализа не могли влезть ни в какую аппаратуру.

Интересовался и появляющимися новациями. Так, узнав о конференции по новой дисциплине — «Системотехника», понял, что это близко к нашим интересам и заинтересовал этим Резника. Саша загорелся и на основе моих не очень внятных объяснений и набросков возможных тезисов сообщения уже на следующее утро пошел к Алещенко с отпечатанной аннотацией и предложением командировать его на конференцию. Не знаю, что произошло, но Резник возвратился взъерошенный и разъяренный: «Ведь ничего не понимает и о системотехнике в первый раз слышит, а берется судить, нужно это или нет, и кто должен в конференции участвовать». Последнее могло означать, что Олег Михайлович интерес проявил, но посчитал, что достойно фирму и ее проблемы должен представлять, по крайней мере, как соавтор, лично он.

Противоречия между Алещенко и Резником нарастали. Время для абстрактной и «фундаментальной» науки заканчивалось.

Резник понял, что нужно оформить официально свой научный статус и потом, с укрепленных позиций, штурмовать научные и руководящие вершины.

На 17 февраля 1967 года была назначена предварительная защита Александра Михайловича. Она происходила в актовом зале, пришло много народа. Резник подготовился. Хороший доклад, плакаты, пояснения на доске с формулами. Но еще лучше подготовился к его защите Алещенко. Он председательствовал на защите и сделал так, чтобы «коллективное» мнение выработалось без его явного нажима.

Не помню всех выступающих. Кажется, Андрей Белоусов оценил работу положительно. Ему тут же возразил его ненавистник Борис Марченко. Математик Саша Деменин неожиданно выступил с кислой оценкой работы. Разгромный и не очень обоснованный отзыв, в котором явственно звучали эмоции вместо аргументов, прозвучал из уст Глазьева. Я просил слова, но меня отодвинули — другие были записаны раньше. Выступить я не успел.

Вошел кто-то из отдела, разыскал меня и сказал, что звонили из дома — я опаздываю на похороны.

Защита была в понедельник, а в субботу умерла моя любимая бабушка — «буба» (см. ниже). Точное время похорон было неизвестно — папа «выбивал» место на кладбище и организовывал все остальное.

С защиты я ушел, на что Резник обиделся — он всерьез думал, что я могу убедить начальство в значимости его результатов. Все было решено заранее. Алещенко считал, что порядок защит в отделе имеет право определять только он — в зависимости от полезности, заслуг (в немалой степени лично перед ним) и занимаемой должности. А Резник вышел из поля его превалирующего влияния — позволял себе несогласие и вольности. И вообще выходил во внешний мир, не спросясь, и без соавторства с распределителем благодеяний. Судьба его в отделе была решена — в соответствии с эпиграфом к главе.

Умные люди учатся на ошибках других. Я к таким не принадлежу — не мог представить, что ко мне, лояльному по отношению к шефу, хотя и старающемуся сохранить чувство собственного достоинства (служить бы рад, прислуживаться тошно), О. М. тоже применит этот завет. Но произойдет это еще не скоро.

Кончина бубы

Буба — Попова Антонина Владимировна, урожденная Знаменская, моя любимая бабушка, умерла во сне в ночь на 14 марта 1967 года. Бог послал ей легкую смерть. В отличие от жизни. Родилась она в 1887 году. Рано лишившись отца, росла вместе с шестью сестрами и братом в доме моей прабабушки Ольги Афанасьевны. Закончила с серебряной мдалью казеную гимназию в Орле, что дало ей возможность преподавать в ней в младших классах. Вышла замуж за поручика Звенигородского полка Григория Андреевича Попова. Родила двух детей Андрея и Ксению (Асю — мою маму).

Буба — учительница

Буба с Андреем и Асей

Пережила шесть войн (японскую, Первую мировую, гражданскую, финскую, Отечественную, еще одну японскую). Вынянчила и вывезла меня из блокадного Ленинграда в конце 1941 года и была с нами до 1951 года, успев вынянчить и сестру Таню.

Ей довелось увидеть своего правнука — Диму и даже подружиться с ним. Ее подругой стала и Нина, с которой она делилась давними воспоминаниями и секретами. Пыталась ей помогать в хозяйстве — например, мыть посуду. При этом она была практически слепая и мыла посуду «до скрипа». Ее положили в больницу для удаления катаракты, и на операционном столе обнаружили воспаление аппендицита. Аппендицит вырезали, глаз она потеряла. Вторым глазом она практически не видела. Пыталась еще чистить картошку, прося Нину потом убирать глазки. Если мыть тарелки (до скрипа) Нина ей иногда разрешала, то чистить картошку и стирать пеленки — нет.

Буба и Олег 1948 г.

Бубина могила на Байковом кладбище

Ее могила на Байковом кладбище стала нашей семейной могилой.

ХХ век и советская власть тяжело прошлись по судьбам бубы и ее сестер. Все они потеряли мужей. Тем не менее, они вырастили детей, помогли получить им образование, воспитали внуков.

К сожалению, отдать им должное при их жизни не удалось ни их детям, ни внукам. Осознали это мы (внуки) только после их смерти.

Семья

Со дня приезда в Киев жили мы в квартире, полученной папой в 1962 году. Это была трехкомнатная «распашонка» жилой площадью около 43 м^2 с шестиметровой кухней. На родителей и девочек по тем временам вполне прилично. В мае 64-го приехали мы с Ниной, а в октябре у нас появился Дима, а еще через полгода Таня привезла из Белгорода бубу. Стало нас восемь. Когда в квартире снова остались родители с сестрами, вспоминали, что жили мы дружно.

Заслуга в этом, в первую очередь, принадлежала маме. Нина тоже была важным элементом стабильности. В отличие от меня, проявлявшего наибольшее возмущающее воздействие.

Первая ссора была с Таней, которая, будучи еще в школе, открыто позволяла себе курить, когда родителей поблизости не было. На мое замечание она отреагировала неадекватно, и я не сдержался, вырвал у нее сигарету изо рта, выбросил с балкона и шлёпнул по губам, забыв, что она уже не маленькая девочка.

Ссоры с Ниной были в основном из-за того, что она чувствовала себя обделенной моим вниманием.

В 65-м году дома меня практически не было, а потом я пытался укорениться в ящике — найти интересную для себя и полезную для фирмы работу. Да еще отнимали время комсомольские мероприятия.

Нина целиком погрузилась в домашнее хозяйство. Почти год у Нины была «подружка» — буба. Если к маме у бубы были претензии, то с Ниной у нее были доверительные отношения, и она рассказывала ей то, что не рассказывала никому и никогда — например, об отношениях, в том числе сексуальных, с мужем — Григорием Андреевичем Поповым.

По субботам мы ходили с Ниной на Печерский рынок и загружались на неделю. Картошка, овощи, летом фрукты. Двух огромных авосек килограмм по 8–10 иногда не хватало, и я брал «абалаковский» рюкзак. Рынок был дешевый и яркий. Любили его и молдаване, привозившие виноград и вино и дававшие его пробовать. После рынка мама освобождала Нину от домашних забот на выходные. Участия сестер в хозяйстве я не помню.

Нина после ночной смены на фоне ферментеров в Институте микробиологии в Феофании

На Нину выпала огромная нагрузка: Дима, которого она укачивала ночью на руках — папач не выносил детского плача, хозяйство, да еще я восстановил ее в Химфарминституте. На первую сессию она поехала в конце 1965 года. Вернулись мы одновременно: она из Ленинграда, я из Феодосии. Диму мы дома не застали — он был в больнице с двухсторонним воспалением легких. Я считал себя виноватым — может быть, не нужно было так рано восстанавливать Нину в институте (я боялся, что ей трудно будет учиться после еще одного года перерыва). Через два года институт потребовал, чтобы она работала по специальности.

В 1967 г. Нина поступила старшим лаборантом в Институт микробиологии и вирусологии в Феофании, в отдел физиологии промышленных микроорганизмов Е. И. Квасникова, членкора УАН. В лаборатории Малашенкоч, впоследствии членкора, был дружный коллектив. Входил в него и будущий академик и директор института «Валечка» Подгорскийч.

К сожалению, Нине часто приходилось дежурить ночью у ферментеров, биологически чистящих воду. Анализы чистоты воды нужно было делать вручную каждые 2–3 часа. Ночная смена начиналась поздно — в автобусе на дежурство Нина ехала чуть ли не одна. В Феофании тогда были случаи нападения маньяка на одиноких женщин. Кроме того, приезжая утром домой Нина находила себе дела, и поспать удавалось ей немного только перед работой — в кровать загоняла ее мамач. Мне условия, в которых Нина работала, не нравились, но уговорить ее изменить место работы было трудно.

Наиболее сложные отношения сложились у меня с папой. Виноват был я, не понимавший, что в отношениях с родителями правила общения со сверстниками и коллегами неприменимы.

Вообще-то, в квартире мы с Ниной задерживаться не собирались. Получив прописку, можно было снимать комнату. Но тут родился Димач, потом я почти год был в командировках, в результате чего появились деньги на кооператив. Но тут нам не везло — по разным причинам кооперативы от нас уплывали. И был момент, когда мамач сказала, что папач больше не выдерживает — я стал искать комнату. Но рассосалось.

Вдобавок у папы был сложный период. В конце февраля 1964 года ему по решению райкома партии за выдуманные недостатки в производственной деятельности и неправильном поведении в коллективе (создании антипартийной группы!) объявили партийный выговор и сняли с должности главного инженера киевского управления механизации № 603. Управляющему трестом Царенкову указали трудоустроить папу в тресте. Попытки апелляции, обреченные на неудачу, отнимали у него много сил и нервов.[98]

В конце концов, его перевели начальником отдела труда и зарплаты с сектором научной организации труда. В качестве «золотой» пилюли сделали ремонт в квартире, в процессе которого Дима заболел двухсторонним воспалением легких.

Оля еще пионерка

У Оли наступил переходной возраст. Дома ее любили, но ей не хватало внимания — она «среди семьи своей родной казалась девочкой чужой». В 1965 году Таня привезла из Белгорода бубу.[99] Для нас с Таней буба была родным человеком, воспитывавшим нас с рождения.

Оля увидела ее чуть ли впервые и отношения у них не сложились. Буба помнила свое и мамино детство и ждала от Оли активного участия хотя бы в уборке квартиры. А у нее был облом. Может быть, Олю угнетала Танина экстравертность и иррациональность. Ее (да и мои) увлечения культурой шестидесятников были от Оли далеки. Она еще любила читать сказки. Больше всего ей мешала жить школа (№ 45 на Владимирской улице), в которую мама перевела сначала Таню, поддавшись обаянию моей последней учительницы литературы Иды Яковлевны (см. книгу первую, стр. 245). Ну а потом отдала в эту школу и Олю. Для Тани Ида Яковлевна была свет в окошке, а у Оли она не только не была классным руководителем, но и не преподавала. Ни одного учителя в этой школе, кроме Иды Яковлевны и химика Сан Саныча, способных вдохновить учениц на учебные подвиги, я не помню [Рог].

Оля с удовольствием пропускала школу. Однажды Дима (года в три) заболел стоматитом. Оля заразилась от него. Они ходили в детскую поликлинику на улице Цитадельной. Оля возила туда в коляске Диму на процедуры, (ее только наблюдали) и была очень довольна — на ногах, при деле и без школы.

Мама работала в Укргазпроме, Всесоюзном объединении, основным поставщиком газа в Европу. Строил Укргазпром и магистральные газопроводы на территории Украины. Много сил мама отдавала работе — она была старшим инженером сметного отдела и участвовала в обосновании и реализации многих проектов газопроводов. Нередко ездила в Москву на их согласование. Если под сметой стояла ее подпись, начальство могло не волноваться. На работе ее любили, хотя ее начальник А. В. Юрлов иногда называл ее язвой. Ни заискивать перед начальством, ни делать так, как начальству «нужно», если это не позволяли расчеты, она просто не умела. Ценил ее и начальник объединения Туманов. Бывала мама и на совещаниях в Москве у министра А. К. Кортунова — основателя системы газоснабжения СССР. Черномырдин тогда еще делал партийную и хозяйственную карьеру в Зауралье.

Мама была, никак не показывая этого, центром и скрепой семьи. Я уже писал в книге первой, как однокурсница Вадика Лариса Харченко, не застав меня дома, имела время познакомиться и побеседовать с родителями и, встретив меня уже на лестнице, убегая (опаздывала) прокричала: «Мама у тебя чудесная, а ты похож на папу». Она считала, что это двойной комплимент в одном флаконе, но папа обиделся.

Как-то в Киев приехал дядя Сеня (Ковлер) — муж папиной сестры Бони (Брониславы). Гуляя с Сеней по Киеву, показывая ему его родной город, мама спросила, почему он развелся с Боней.

— Ну, ты знаешь, она же не ангел, сказал Сеня.

— Да, не ангел. А ты ангел?

— Я тоже нет. А ты ангел?

— Я — ангел — сказала мама.

Сеня был огорошен. Подумал и согласился:

— Да, ты ангел.

Родители были еще молодыми, но мы об этом не задумывались. Как то Нина, рассказывая о ком-то, сказала, что она уже старая женщина. Мама спросила, сколько ей лет. Нина ответила, что уже за пятьдесят, спохватившись, что это мамин возраст. Мама улыбнулась и сказала: «запомни и посмотри, как ты себя будешь чувствовать в пятьдесят».

Лина Корешева, Коля Петраш, Борис Кетриц, мама, Ляля и Сергей Тищенко, папа на Владимирской горке.

У мамы с папой был свой круг друзей — в основном папиных приятелей техникумовских и институтских времен. Лина Корешева была другом дома и восхищалась мамой. Настолько, что после смерти ее мужа Коли Петраша, она, будучи знакомой с маминым братом Андреем, уехала к нему и бубе в Губкин, оставив работу в геологоразведочном техникуме и двоих, уже взрослых детей. Увы, семейное счастье продолжалось недолго: у Андрея и бубы характеры были не мамины. Лина вернулась в Киев.

Друзья родителей по ночам в преферанс при нас уже не играли, любили гулять на Владимирской горке, слушать филармонические концерты в Пионерском (Купеческом) саду. Если собирались, то пили армянский коньяк (предпочитали 5 звезд), крымские вина, шампанского.

Друзья

После приезда в Киев выяснилось, что из школьных друзей [Рог] в Киеве остался только Вадик. Женя еще учился в Москве, Дима после университета остался в Харькове, Саша Захаров и Юра Дражнер — в Ленинграде. Мы привычно встречались на студенческих каникулах в Киеве. Теперь студенчество кончилось, мои институтские друзья остались в Ленинграде.

Друзей на фирме не появилось. Очень симпатичным был Лёпа Половинко, он нередко приходил к нам на Печерский спуск, но, к сожалению, более тесному общению мешала его жена — Ко́за. Кроме того, он был старше по выпуску, и у него было много сокурсников-коллег на фирме. Пытался как-то подружиться Витя Кондрашов, заходивший к нам с Лёпой, но он как-то не пришелся ко двору — в нем и тогда просматривались характерные черты мачо.

Вадик с Димой около 1967 г.

Большой поддержкой нам, особенно Нине, во время моих командировок, был Вадик Гомон. Дима знал его с младенчества. Однажды, когда мы не начинали какое-то семейное мероприятие, объясняя Диме, что вот придет Гомон, Дима, как-то сопоставляя эти firstand last name, когда появился Вадик, привет-ствовал его вопросом:

«Здравствуй Вадик, а где же Гомон?», что запомнилось и вошло в семейные анналы.

Еще в студенческие времена Вадик познакомил меня со своими друзьями из группы, которые стали и нашими приятелями. Среди них была уже упомянутая Лариса Харченко, Саша Томашевский и Алик Зельцер.

У Ларисы существовал со времен студенчества обычай отмечать дни рождения в ресторане «Прага». Ресторан был недорогой и отвечал молодежным вкусам: пиво Пилзень Праздрой, Дипломат, Сенатор, шпекачки, утопенцы, кнедлики. Вместо подарков каждый платил за себя. Рассказываю об этом из-за вошедшего в семейную историю случая, когда я вернулся домой на Печерский спуск в сильном подпитии. В «Прагу» мы пришли с Ниной, вручили букет имениннице, и нам пришлось догонять других гостей. Я пришел прямо с работы, да еще не успев днем пообедать.

Ресторан Прага в Киеве

Нашему застолью сильно мешала соседняя компа-ния, состоявшая из крепких мужиков и не уступавших им женщин не только статью, но и крепостью выражений, что нашим девушкам понравиться не могло.

Кто-то (еще до нас) попросил их быть потише — его послали. Услышав (не сразу), что именно они говорят, я встал, чтобы призвать их к порядку. Меня стали отговаривать, особенно девушки — не хотели скандала.

Я только что вернулся из экспедиции и считал себя человеком бывалым, умеющим договариваться с разными людьми. Когда подошел к столу, понял, что переоценил свои возможности. Компания, как я и предположил, состояла из водил и их подруг. Но они были уже сильно выпившими. Что я им говорил, не помню, но меня почти сразу прервал их «главный» и предложил в знак установления хороших отношений стакан водки. Выпил я его залпом, может быть, занюхал рукавом, и, получив одобрение, услышал обещание, что будет все спокойно. Не помню, упоминал ли я в тосте их подруг, но именно они меня заверили, что все будет в порядке.

Слово они сдержали, мата (по крайней мере, громкого) больше не было. Но мне наслаждаться порядком не довелось — меня на голодный желудок скоро развезло. Закуска подоспела поздно, да и я был «растренирован»: в последнее время в Феодосии мы все время летали и, естественно, не пили. Как мы добирались домой, не помню, кроме одного эпизода, когда на углу Красноармейской и Саксаганского я «обнимал березку» — молодое тогда еще деревце возле гастронома «Московский». Там мы, наверное, пересаживались на трамвай. Направляла меня Нина. Дома раздевали меня сообща. Нина еще пила чай на кухне и ее расспрашивали, как мы добирались. Она рассказывала: «Ну, доехали до Невского, а потом уже понятно, на трамвае». — «Ну а ты-то сама как»? — «Нормально, я — как дынька»! Эпизод запомнился, потому что был единственным.

Дима Емцов и его невеста Саша

«Приходит время», птицы с юга прилетают… У каждого «это» приходит в разное время. Я имею в виду потребность в создании семьи. Из моего круга я был первым, решившимся на такой шаг, вопреки всем обстоятельствам. Не исключено, что наша с Ниной семейная жизнь ускорила женитьбы друзей — во многом благодаря примеру Нины.

Первым женился мой ленинградский друг Дима Емцов [Рог 15]. Я тогда мотался по экспедициям, но успел увидеть его избранницу и даже одобрить ее, что для Димы было важно. Меня поразило, с каким обожанием смотрела на ассистента Емцова Саша — студентка металлургического факультета. Дима вел у них упражнения по теормеху.

Потом пришла очередь Вадика. Его женой, после довольно длительного периода ухаживания, стала Ира Пугачева. Она закончила Харьковский строительный. Познакомилась они в одном из проектных институтов. Свадьба была в кафе «Мрия» на улице Леонтовича. Место было выбрано удачно. Особенно, если учесть, что в этот день (27.09.67) был решающий матч чемпионата СССР по футболу Динамо Киев — Динамо Москва, что устроители проигнорировали. Но в кафе на втором этаже была служебная комната (как бы радиоузел), в котором имелся телевизор.

Болельщики, представляющие друзей жениха, время от времени бессовестно покидали стол, чтобы посмотреть хотя бы часть матча.

Вскоре женился и Женя, но его московская свадьба и наше знакомство с Дилей — его женой, произошло позже.

За год до свадьбы Вадика Ира с мамой построили двухкомнатную кооперативную квартиру на улице Курской.[100] В ней и стал жить Вадик. Квартира оказа-лась недалеко от его будущего места и от нашего ящи-ка. В этой квартире собиралась иногда наша «физтеховская» компания:[101] Женя Гордон (со времен поступления в Физтех Джон), Вадик, Дима Лехциер, я и примкнувшие к нам Ира с Ниной.

Это не семейная ссора. Нина с Джоном обсуждают философские вопросы семейной жизни.

Пока готовился стол и в перерывах застолья спонтанно возникали разговоры вдвоем, втроем, да и беседа и споры за столом были общими.

Женя довольно часто приезжал в Киев к родителям, бывал у нас на Печерском спуске. Однажды он присутствовал при купании Димы, которое происходило каждый день в кухне — на стол ставилась детская цинковая ванночка, наполнялась горячей водой (она тогда в отопительный сезон поступала практически без перебоев) и туда погружали Диму. Мама измеряла температуру воды, которая не должна была превышать 36ºС, погружая в нее локоть, и научила этому Нину. Купание Димы было развлечением — он бурно радовался воде, расплескивая ее. Может быть, повлияло его плавание на Довбычке в пренатальном периоде.

Женя. И чего в ней находят? Раскурить — тоже проблема. Дима. Джон, ты не прав — с сигарой нужно обращаться бережно.

Вадик. Чего это вы тут делаете?

Женя с интересом наблюдал за купанием и произнес: «мне бы так — чтобы каждый день меня мыли в теплой воде» (он страдал от отсутствия бассейна в Долгопрудном). И мечтательно добавил: «если бы еще и книжку держали и страницы переворачивали…».

Но тут наш Дима прервал его мечтания струей, доставшей до его лица. Очков Женя, в отличие от Вадика и Димы Лехциера, не носил, пришлось ему умы-ваться. О «конкуренции» двух Дим расскажу позже.

Юра Дражнер женился позже Димы Емцова и раньше Вадика. Происходило это в Ленинграде и мы об этом как-то знали. Появившись с Ниной у Юры на Лахтинской, хозяйку — Риту — мы не застали, но зато Юра с гордостью демонстрировал способности своей полуторогодовалой дочки, которая, прыгая в детской кроватке, напевала: «Зоя, Зоя, зачем давала стоя, в чулочках, что тебе я подарил»? У Юры, конечно, были свои «закидоны», но развивать способности ребенка таким образом нам с Ниной показалось несколько необычным.

Изображенная выше встреча у Вадика происходила в 1968 году. Еще одна была годом позже. В 71-м родилась Юля, женился и переехал в Черноголовку Женя (Джон) и встречи стали реже.

У Вадика 8 ноября 1969 года. Олег, Нина, Дима Лехциер.

Время от времени навещали нас с Ниной ленинградские друзья — мои однокурсники. Братья Владимирские были в мое отсутствие. Боб Синельников и

Игорь Долгинцев заехали на мотоцикле по дороге в Тбилиси. Когда они, отмывшиеся и отдохнувшие, сидели уже за столом, Дима, которому было года два, услышав, что дверь квартиры открывается, молча подлез под стол и сдернул с ног Игоря мои тапочки — папа пришел! Где гостей размещали для ночевки в квартире, ума не приложу.

В Тбилиси их приглашал аспирант Физтеха, делавший диссертацию по материалам завода «Светлана». Практически они написали ему диссертацию, и он обещал им теплый прием. Приехали. Дозвонились. Спросил как дела, где будут останавливаться. Когда они сказали, что с этим у них затруднения, посоветовал палаточные кемпинги недалеко от Тбилиси — километров тридцать. Такая же история произошла в ленинградском Физтехе с Акаевым — будущим президентом Киргизии. Те, кто ему писал докторскую, тоже были одарены обещаниями и тоже пролетели. Так что не всегда кавказское (среднеазиатское) гостеприимство проявлялось во всем блеске (см. например [Жит]).

Навещали меня и ребята из физмеховской группы. Они тоже работали в ящиках, но более старых и солидных. Валера Гусев в том, который стал НИИ точного времени — напротив Смольного (там же работала и Наташа Иванцевич. Валеру с его молодыми сотрудниками, как потом и Игоря Горчакова, я водил по Киеву. Город им нравился, и они отмечали, что Киев живет заметно лучше, чем Ленинград. Валера познакомил с коллегой, защитившим кандидатскую в 25 лет. Он закончил ЛГУ, и, в отличие от многих математиков, имел интерес и вкус к решению технических проблем. А в области аэро- и астронавигации проблем, в том числе требующих сложного матаппарата, тогда было множество.

Игорь Горчаков работал в «Ленинце», размещавшимся в ленинградском «Доме Советов» на Московском проспекте. Его реакция на киевские «фишки» была очень непосредственной. После посещения погребка в «Троянде Закарпатья» на Красноармейской (и кому она мешала?) он с товарищем был в восторге.

— «Киев»! — восклицал он — каштаны, пляжи, красивые девушки, закарпатские вина почти задаром, и фильмы, которых у нас никогда не покажут!

— Ну, а фильмы-то такие где ты видел?

— Да вот, только что проходили мимо кинотеатра «Киев» — афиша нового фильма «Жинки с ходу».

Так они поняли афишу фильма «Женщины Востока».

С Валерой и Игорем пересечений по работе не было, они возникли позже с другими физмеховцами.

Вернемся к работе в ящике.

Своя тема

После провала на предварительной защите Резник понял, что прозвенел второй звонок, в отделе 13 у Алещенко ему жизни не будет и стал искать другие возможности для реализации своих идей.

Но пока все шло (катилось) по прежней колее. Летом он с Чупаковым месяца на два уехал в командировку на Биостанцию изучать сигналы дельфинов, осенью с тремя сотрудниками в экспедицию на Камчатку для записи сигналов АПЛ, в том числе в инфразвуком диапазоне частот (об этом в главе «Переход к Резнику»). На одной из этих подлодок он срочно возвращался в Петропавловск, а оттуда в Москву — там, в АКИНе состоялась его, чуть ли не импровизированная, предзащита, устроенная его руководителем, профессором Григорьевым. Защита намечалась в следующем году.

Мне летом какое-то время приходилось его замещать — Борисова не было, Бондарь был очным аспирантом (совершенно невообразимая привилегия) и в институте практически не появлялся.

Одно из «ответственных» решений, которые меня вынуждали принимать, было решение о степени осведомленности Люды Бойчун в закрытых работах института. Запрос пришел из ЦК комсомола Украины на предмет возможности длительной командировки её супруга — комсомольского деятеля — вместе с ней в Югославию. С чистым сердцем я подписал бумагу, что Люду можно спокойно туда отпускать — никаких секретов она не выдаст. И даже не потому, что она не занималась секретными работами (у нас все было секретным, включая то, что «мы» — и она тоже — занимались дельфинами), а потому, что она и под пытками рассказать то, что в лаборатории делалось, не сможет. Последнюю фразу я в Справке, естественно, опустил. Люда была милой девушкой, полноватой брюнеткой с голубыми глазами, доброй и отзывчивой. На работу ходила с удовольствием. После Югославии она к нам не вернулась.

Еще одно «преступление», с точки зрения Алещенко, совершил Резник, когда, по легенде, он без его разрешения на две недели улетел на Север. Позвал его туда Игорь Бойко, близкий товарищ и заместитель О. М., который в одночасье стал «предателем», так как перешел в отдел 12, готовивший экспедицию на Северный Полюс. Участие в экспедиции давало возможность через год получить автомобиль «Москвич», о чем Игорь мечтал давно, но понимал, что в 13 отделе заработать его он сможет очень нескоро. Кроме того, автомобиль был аргументом в непростых отношениях с его женой, симпатичной и умной женщиной.

Резник должен был помочь Игорю Бойко и его команде разобраться с причинами неудовлетворительной работы подледной гидроакустической системы, которую экспедиция «Северный Полюс 15-ф» установила на точке подскока в Северном Ледовитом Океане, на полпути до Полюса. Заброска осуществлялась в два этапа — сначала до точки подскока, а потом уже на Полюс. Из-за погодных условий и проблем с самолетами тянулось это долго. Ребята решили не тратить времени до полной заброски и проверить идеи и аппаратуру на точке подскока. Не знаю, насколько помог им Резник, но через два-три года, когда появились отчеты и статьи членов экспедиции, их проблемы стали для меня очевидными. По американским следам они использовали одноразрядную систему обработки сигналов на сдвиговых регистрах. Динамический диапазон такой системы менее 20 децибел, что в условиях частого торошения на подскоке маскировало даже сильные сигналы.

Пока Резник отсутствовал, я мучительно искал свою тропинку в джунглях прикладной гидроакустики, казавшимися мне тогда непроходимыми и свое место в деятельности ящика, ставшего к тому времени институтом — НИИ гидроприборов. Название было дано не без влияния КГБ — чтобы запутать противника и отвлечь его внимания от ЦНИИ Гидроприбор — основной организации, занимавшейся проектированием торпед. Она размещалась в Ленинграде на левом берегу Большой Невки, напротив крейсера «Аврора».

Одновременно я углублялся в статистическую теорию обнаружения. Доцент кафедры гидроакус-тики КПИ В. А. Геранин вел курсы для сотрудников предприятия, на которых рассматривались вероятностные аспекты измерения характеристик сигналов, и я пару лет назад стал их активным слушателем.

Постепенно я понял, что статистическая теория измерений, основной идеей которой является уменьшение дисперсии оценки измеряемых параметров для обнаружения гидроакустических сигналов не релевантна. Например, при обнаружении гидроакустического эхосигнала имеется единственная реализация, и при оценке его параметров дисперсия составляет 100 %. Если цель и носитель с локатором неподвижны, то можно улучшить оценку параметров сигнала. Но эти условия нереальные. Если же надеяться, что эхосигналы будут регистрироваться и дальше с перемещением цели и носителя, то методами вторичной обработки можно улучшить оценку параметров сигнала (его координат). Но данные могут понадобиться уже при первом контакте — неизвестно, как долго вы будете обнаруживать эхосигналы от цели. Кроме того, сигналов и целей может быть несколько.

В пассивном режиме, когда обнаружение производится по дискретным составляющим в спектре сигнала и его огибающей, ситуация несколько иная. Здесь сигнал состоит из многих компонентов — составляющих спектра — налицо многоальтернативное обнаружение.

В поисках подходящих методов представления сигналов я обратился к классической задаче выявления скрытых периодичностей, которую решал еще Лаплас. Тут на помощь пришла родная кафедра, точнее А. А. Первозванский, который как раз издал книжку «Выявление скрытых периодичностей».[102] Она послужила мне стартовой площадкой для поиска эффективного способа обнаружения сигналов. Среди нескольких описанных там способов меня привлек несколько экзотический метод Бюй-Балло, который мне удалось усовершенствовать. Он требовал существенно меньше вычислительных затрат, чем используемые алгоритмы спектрального анализа, но уступал им в универсальности. Сравнение методов требовало большой и монотонной работы по вычислению их характеристик обнаружения.

В 1967 году на раскладке новой литературы, которая устраивалась по четвергам в читальном зале институтской технической библиотеки для начальников секторов и техинформаторов, я увидел «свежий» журнал американского общества радиоинженеров (секция звук и электроакустика — IEEE Transaction Audio Elektroacoustics, AU-15, 2, 1967). Относительная «свежесть» журнала объяснялась тем, что его, после получения в Союзе, копировали, выбрасывая рекламу аппаратуры и приборов, объявления о предстоящих конференциях и правила направления статей в журнал. Копии, чуть ли не на газетной бумаге, рассылались в крупные НИИ и центральные технические библиотеки. Помню, что стоило трудов уговорить руководство НТИ и библиотеки подписываться на такие журналы — они не пользовались у нас читательским спросом — в немалой степени из-за «трудностей перевода». Английский многих читателей тогда не позволял даже понять, о чем говорится в статье.

В журнале была статья Кули, Льюиса и Уэлча про алгоритм быстрого преобразования Фурье (БПФ). Меня как обожгло — это было то, к чему я сам стремился, но о таком результате не мог и мечтать. С трудом оторвавшись от журнала, перед закрытием раскладки я попросил его записать на меня и потом читал дома до ночи.

Карл Рунге

Еще раньше появилась статья Cooley J. W. and Tukey J. W. An algorithm for the machine calculation of the complex fourier series. Mathematics Computation, 19:297–301, 1965. Но этот журнал был нам недоступен. Когда пошли потоки откликов на статьи Кули, он написал обзор, в котором определил как первоисточник работу Рунге и Кёнига [Runge]. Тут же нашлись «археологи», выкопавшие заметку Гаусса на латыни, в которой говорилось о возможности ускорения вычисления рядов Фурье. Но Рунге сделал это в таком виде, что Томас, руководивший Кули еще в студенчестве, проделал это в 1948 году в IBM на табуляторе с перфокартами, найдя его метод в справочнике. Рунге стал первым ученым, для которого создали кафедру прикладной математики (его пригласил знаменитый Феликс Клейн в Геттингский университет). Ранее кафедры занимали только чистые математики. Прикладная математика наукой не считалась. Несмотря на то, что профессором стал поздно, жил в свое удовольствие — любил природу, играл на виолончели, интересовался искусством и литературой. Почти сибарит.

Утром я написал ТЗ с алгоритмом в вычислительный отдел и дня через два, согласовав его со всеми, стал ждать результатов вычислений спектра мощности полигармонического сигнала, заданного в качестве тестового для проверки алгоритма. Ждал я довольно долго и, когда стал разбираться, в чем трудности, понял, что программистка выполнить задачу не может — она умеет программировать только вычисления по известным и не очень сложным формулам. За программирование взялась руководитель группы, эффектная женщина Софа Шлях. Довольно быстро она показала мне результат. Полученный спектр мощности состоял из положительных и отрицательных значений. Я показал ей последнюю строчку алгоритма, где синусные и косинусные составляющие преобразования Фурье возводятся в квадрат и складываются, и попытался освежить ее знания по поводу физического смысла ожидаемого результата. Софа обиделась: до сих пор все были ею довольны. Она пожаловалась Петелько. Петелько познакомил меня с молодой скромной девушкой комсомольско-туристского вида, и мы начали работать. Вид оказался обманчивым — Валя Петкевич уже была замужем и закончила аспирантуру у А. И. Кухтенко в Институте кибернетики. Но узнал я это позже. А тогда мы довольно подробно разбирали весь алгоритм БПФ. Я сумел убедиться, что понял его правильно. Валя тоже вникла в его тонкости и поняла его основную фишку — так называемую «бабочку». Основная идея процедуры БПФ заключается в том, что дискретное преобразование Фурье (ДПФ) реализации в N отсчетов (возьмем для примера N=2m) выражается как сумма двух ДПФ по N/2 отсчетов, а те, в свою очередь как сумма ДПФ по N/4 отсчетов каждая и так далее. Так как прямое вычисление спектра для N отсчетов требует затрат порядка О(N2) умножений, то m-кратное рекурсивное разбиение исходной последовательности с вычисление ДПФ меньших размерностей приводит к возможности выполнять порядка О(Nlog2N) операций умножения для вычисления спектра. Для N=1024 выигрыш составляет 100 раз.

Мы получили спектры на модели, а потом на реальных сигналах. Все работало.

Спектр шумовых сигналов, преобразованных в дискретную форму (1000 отсчетов) считался на имеющихся в то время в институте ЭВМ «Минск-2» порядка 40 минут! Вычислялся он через корреляционную функцию (согласно американской «библии» Блэкмана и Тьюки по спектральному и корреляционному анализу).

Теперь его можно было считать за полминуты — отпала необходимость в ночных сменах, на которых считались спектры сигналов, записанных в арктических экспедициях. Это были километры магнитных пленок, большие бобины которых ставили и снимали каждую ночь молодые девочки-лаборанты. Резко сократились отпуска по беременности и пособия матерям-одиночкам — коротать ночь с лаборантками приходили заинтересованные в результатах эксперимента сотрудники и их друзья.

Может быть, поторопились отбирать баскетбольный зал бывшего техникума.

Петелько, не очень-то поддерживавший разработку алгоритма, подсуетился, и оформил рационализаторское предложение — столько сил и средств освобождалось! Мы с Валей получили (через полгода) по сто рублей, он — двести. Если бы он хоть посоветовался со мной, то я бы, пользуясь опытом папы, насчитал бы подлинные десятимиллионные эффекты. Мы могли бы получить тысячи рублей премии. Но без одобрения начальства это было невозможно, а для этого нужна была их заинтересованность — не в само́м деле, а в материальном их поощрении при одобрении дела. То есть нужно было включать их в соавторы. Мы тогда были в море, и Петелько решил, что лучше синица в руках, чем журавль в небе. Наверное, он был прав.

Валю премия обрадовала, в том числе и своей неожиданностью.

Последствия внедрения БПФ выглядели (и были) революционными для обработки гидроакустических сигналов. Оно должно было привести к полному пересмотру принципов построения трактов обработки в гидроакустических станциях.

Для меня это сразу же стало ясно. Я и представить себе не мог, сколько потребуется времени и усилий, чтобы это стало понятно ведущим коллегам и людям, принимающим решения.

Теперь я знал, чем хочу заниматься. Не просто доведением алгоритма БПФ до аппаратной реализации, но и выявлением связи преобразований Фурье с оптимальной обработкой. Резникч мне не мешал, но и особенно не интересовался моими занятиями.

После трех лет работы я созрел для поступления в аспирантуру. О том, чтобы поступить в очную аспирантуру, не было и речи. Такие счастливчики, как Бондарь или Ластовченко, имели, видимо, особые таланты или особые связи. В отделе Алещенко очных аспирантов, кроме Бондаря, не было. Кроме того, поступать нужно было к кому-то, а этот кто-то еще не появился. Связи с Гераниным по «случайному семинару» (оценка параметров сигналов при наличии помех) были если не случайными, то слабыми. О быстром преобразовании Фурье он еще не знал.

Основное препятствие состояло в том, что в институте были две или три аспирантские стези — гидроакустика (гидроакустические приборы), радиоаппаратура и математика. Становиться специалистом в этих дисциплинах и сдавать весь институтский и аспирантский курс по ним ни времени, ни желания у меня не было. Я решил пойти путем «нормальных героев», которые, как известно «всегда идут в обход».

Для этого я сочинил аспирантскую программу экзамена по специальности «техническая кибернетика», согласовал ее с Институтом Кибернетики и нашел поддержку в лице титулованного уже специалиста (см. комментарии к стр. 57) — В. П. Троня. Тронь возглавлял самый «кибернетический» отдел — вычислительный центр. Он зла не помнил (скорее всего, его тогда даже не заметил) и согласился быть во главе экзаменационной комиссии в заочную аспирантуру. К программе у него замечаний не возникло, и он подписал ее у директора.

Конкурсов в нашу аспирантуру не было, желающих нужно было еще поискать. Аспирантура, да еще заочная — хлопот много, а привилегий никаких. Я был единственным поступающим на «созданную» мною специальность.

Экзамен был до известной степени комедией. Дело в том, что ответы на вопросы программы я знал, а Тронь — нет. Некоторые термины и названия его заинтересовали — он о них слышал, но не очень хорошо представлял себе, что это такое. Помню, что долго рассказывал ему про машину и тест Тьюринга. Тронь сказал, что сделать программу, которая пройдет тест, по его мнению — раз плюнуть. Боюсь, что плевать пришлось многим и много раз — сравнительно недавно поступили сообщения о том, что «Женя Густман», программа под видом 13-летнего пацана из Одессы, успешно прошла тестирование — через 50 лет! Тронь был энтузиастом, а кибернетика находилась в фаворе не только у «образованцев».

Неожиданно мои планы оказались под угрозой.

Предварительная защита Резника в АКИНе прошла с большим успехом, и на начало следующего, 1968 года была назначена защита на Ученом совете. Саша стал собирать отзывы. И вот тут-то оказалось, что отзыв родного предприятия — отрицательный. Алещенко организовал команду, в которой участвовал и математик Боря Марченко из 11 отдела, и отзыв с виду казался обоснованным. Тем не менее, АКИН принял диссертацию к защите — на моей памяти единственный такой случай.

Резник услышал третий звонок, понял, что в 13 отделе при Алещенко будущего у него нет и начал переговоры о переходе в отдел 12, руководил которым Вася Тарасевич.

Отдел 12 занимался проектированием автономных гидроакустических станций, сбрасываемых с кораблей и передающих информацию на корабли, самолеты, а позже и на береговые станции через систему спутников. Какое-то время он еще продолжал заниматься и стационарными станциями, размещаемыми на Севере и Дальнем Востоке. Целью разработок являлось создание барьеров для обнаружения подводных лодок вероятного противника.

На совещание с участием ведущих сотрудников лаборатории: Борисова, Бондаря, Чупакова пригласили и меня. Общее настроение было — уходить. Горячо за уход выступал Борисов, хотя и заикнулся в конце о своем возможном посредничестве в урегулировании конфликта с Алещенко.

Впервые в жизни я, выразив поддержку Резнику в том, что его несправедливо преследуют в диссертационных делах, сказал, что мне нужно подумать. Обычно я решал все сразу, включая предложение руки и сердца на третий день знакомства с Ниной.

Но тут я просто не знал, что делать. В 12 отделе все было другое — носители, средства, дальности обнаружения, объем и сложность размещаемой аппаратуры. Другими были и люди. Может быть, сказывалось и нечто похожее на снобизм, свойственный некоторым сотрудникам 13 отдела — считалось, что в 13 отделе все самое передовое — и начальники (Алещенко, Глазьев, Резник) и тематика — более сложные и более дальнодействующие гидроакустические средства.

Сам Резник в 12 отделе собирался строить аппаратуру обнаружения и классификации сигналов на основе развития идей персептрона для автономных станций.[103] Мне казалось это задачей нереальной. Но для Тарасевича это являлось имиджевой задачей — он только что возглавил разработку системы «Нептун» — важнейшей в ту пору для института и приносившей большие деньги и ресурсы. Вася нуждался в науке и «научниках».

Но и в отделе 13 мое будущее с уходом Резника оставалось неясным. Тут включился другой механизм.

Во-первых, Алещенко не хотел терять лабораторию — при уходе с Резником большого количества людей лаборатория 131 прекращала свое существование (хотя судпромовская норма численности 30 человек для лаборатории не всегда выполнялась, но имелась в виду, а в 131 лаборатории и до ухода Резника людей было заметно меньше).

Во-вторых, задачу классификации никто с отдела не снимал и тут каждый боец был на счету, в том числе и я, формально к ней приписанный.

Каким был разговор Алещенко с самым горячим сторонником ухода в 12 отдел — Борисовым, неиз-вестно; пообещал ли он что-нибудь Жоре, или, может быть, его припугнули партийной ответственностью, но Борисов остался. Без Резника α— персептрон у него вскоре зачах. Его знамя подхватила в 12-м отделе под руководством Резника Лена Коваль, о которой, совсем не в связи с персептроном, придется рассказать в следующей книге.

Мне Алещенко пообещал, что я смогу заниматься намеченными мною исследованиями. Правда, намекнул, что придется взять на себя некоторые обязанности, связанные с сопровождением работ Института Кибернетики. Так как Резник этим сопровождением, как мне казалось, занимался левой ногой, то подвоха я не почувствовал.

Девушек с собой Резник и не звал. Куда девались Тимошенко и Савчук, не помню. А вот Белецкий, к несчастью, остался.

Лабораторию удалось сохранить. Может быть, уже тогда ее дополнили гидролого-акустической группой. Начальника в лаборатории не было еще несколько месяцев, во всяком случае, я его не помню. Может быть, им числился сам Алещенко.

Я продолжал заниматься развитием метода БПФ, искал подходы к его аппаратурной реализации. Основным моим внутренним продвижением было осознание связи преобразования Фурье и его дискретного варианта с оптимальным обнаружением сигналов. Оказалось, что над этим никто не задумывался, и мне пришлось формулировать критерии и обоснование. Забегая вперед, скажу, что когда все это было опубликовано — увы, в наших секретных отчетах, некоторые стали говорить, что это и без объяснений понятно.

1968 год. Начало

Бывают годы, когда время для наблюдателя уплотняется. Для меня таким был 1968 год. Хотя в этот високосный год в мире происходили знаковые события: Пражская весна (попытка установления «социализма с человеческим лицом»), студенческие волнения в Париже,[104] Олимпиада в Мехико.[105] Все это привлекало внимание, но было осознано позже, так как этот год для меня тоже был богат событиями.

Сначала меня догнало вскользь упомянутое Алещенко сопровождение (скорее руководство) работами Института Кибернетики. Более того, меня тут же назначили научным руководителем темы «Рыбак-УН», связанной с этими работами.

В качестве золотой пилюли или эрзаца медали «За веру и верность» меня повысили — я стал старшим инженером с окладом 140 рублей. В общем-то, это продвижение ожидалось, но Олег Михайлович проявлял сдержанность в отношении повышения моей зарплаты. Двумя годами раньше, после вертолетных испытаний и в период моей активной комсомольской деятельности, мне повышали оклад с минимального в 90 рублей. В комиссии, решавшей эти вопросы, предложение лаборатории было 120, институтский комсомол и совет молодых специалистов предлагали 125, Алещенко имел другие соображения по этому поводу. Его попросили объяснить почему, ведь скромного сотрудника лаборатории Ваню Деревянко (фамилия условная) он же повышает до 120, хотя предложение лаборатории было ниже, и Ваня выполняет чисто механическую работу. Алещенко, по словам Кондрашова, сказал: «Деревянко выполняет работу, которая ему не нравится, но он терпит и делает ее добросовестно. А Рогозовский делает работу, которая ему нравится, а теперь он и сам ее выбирает, то есть работает в свое удовольствие. Ему можно платить по минимуму, он все равно будет работать. А таких, как Деревянко, нужно поощрять, других стимулов у них нет. Так что Деревянко — 120, Рогозовскому — 115». Кондрашов, как Председатель Совета молодых специалистов, еще до этого сумел выбить себе 130 — т. е. зарплату, соответствующую нижнему уровню старшего инженера.

Ничего этого я не знал, в ведомости на выплату зарплат не заглядывал — это как-то было не принято, хотя некоторые этим интересовались.

Но до того как погрузиться в новые для меня обязанности, мне удалось получить кайф.

В апреле 1968 года в Ленинграде, в ЦНИИ Морфизприбор, проходила одна из первых в отрасли конференция молодых специалистов. Я решил побаловать Нину и взять ее в Ленинград — хоть раз не на сессию.

Мы отлично провели время в Ленинграде — Нина в «свободном плавании», а я на конференции. Там были интересные ребята и доклады, которые я уже понимал. Вечерами мы встречались с друзьями, ходили в театры. Жили, кажется, у Тани Неусыпиной на Кировском — по утрам нас будил писк цыплят, выращиваемых в ящике.

В день окончания конференции ленинградцы устроили вечер с торжественным закрытием, концертом и даже танцами. На этом вечере мне собирались вручать приз за один из лучших докладов. Узнал я об этом позже — мы в этот день уехали из Ленинграда. Я удивился — мой доклад слушали со вниманием, задавали вопросы, но особого ажиотажа не было.

Вместо участия в вечере мы улетели не домой, а на запад — мне захотелось показать Нине Таллин. Мест в гостиницах не было. Не помню, кто посоветовал попробовать устроиться в «Интуристе». В небольшом холле сидели люди, судя по их виду, долго. У стойки бушевал майор: «У меня должна быть броня, ищите». Ему спокойно отвечала дежурная: «Вы не можете здесь жить, здесь живут иностранцы». Майор распалялся все больше, его семейство тоже сидело в лобби. Наконец, дежурная сказала, что сейчас позвонит в комендатуру. Майор притих, сам куда-то позвонил из автомата, и, забрав семейство, ушел. За ним потянулись и остальные.

Вспомнив свой скромный таллиннский опыт, надев улыбку, я подошел к окошку администратора. Начал с «тере»,[106] сообщил, что мы с Украины и что, по несчастью, Сусси [Рог15] нет в Таллинне, а то бы мы, конечно, в гостиницу, да еще такую, не осмелились бы, вабахунд[107]… И вообще я мечтал хотя бы два дня побывать с моей молодой женой в Европе…

Что послужило причиной или поводом того, что нас пожалели, пустили в интуристовский номер и позволили пожить «как в Европе» два с половиной дня, не знаю. Может быть, то, что мы «не из России», а из «угнетенной», как и все республики, Украины, в которой при Шелесте нарастала четвертая волна украинизации. Скорее, подействовала фамилия Сусси — папа моей однокашницы работал чуть ли не директором завода «Пунане Рэт», гордости эстонцев, выпускавшим, среди прочего, радиолу «Эстония».[108]

Симпатичный номер, без шика, все функционально, в скандинавском стиле, но с шикарным мягким ковром, занимающим немаленькую свободную площадь. Ненавязчивое обслуживание. Но имелась и оборотная сторона «европейского» образа жизни. Освоившись в номере, мы поняли, что голодны. Из лобби была дверь в ресторан, откуда пахло вкусной едой, и звучал рояль, игравший джазовую мелодию. В предвкушении хорошего вечера мы открыли дверь в ресторан и встретили метрдотеля, которая сказала, что нас в списке гостей нет, и свободных мест тоже нет.

— Как — да вон же много свободных мест!

— Все столики зарезервированы.

— Но мы же живем в гостинице.

— Вы можете пользоваться рестораном в любое время, кроме вечеров в weekend. У нас в Таллинне любят культурно проводить вечера в ресторанах и заказывают столики заранее. А вас покормят в номере и за обслуживание в номере лишних денег не возьмут.

— А потанцевать?

— Танцевать — пожалуйста.

Мне хотелось показать Нине атмосферу в Таллинском ресторане — приятные дружеские беседы под негромкую музыку, чередующиеся с перерывами на танцы в сопровождении отличного танцевального джазового оркестра. Ни пьяни, ни красных лиц, ни громких выяснений отношений. Но эстонцы вовсе не разделяли моего желания к ним присоединиться, пусть и за отдельным столиком. Мы были чужими.

Мы все-таки потанцевали (больше двух танцев подряд с незнакомой дамой или даже дамой из своей компании в Эстонии танцевать не принято, после чего оркестр делает небольшую паузу). Воспользовавшись ею, мы удалились через нашу дверь в холл и в номер, попросив метрдотеля прислать официанта. Он тут же вручил нам меню. Официант появился почти сразу. Мы не стали привередничать и разбираться в хитросплетениях английско-эстонского меню. Заказали салат, омлет, бифштекс и вино. Другой официант принес воду, вино и хлеб. Еще минут через пятнадцать официант на тележке вкатил еду. Зажег свечи. Потушил свет. Поджег омлет. И удалился. Такого вкусного омлета я и не упомню (даже с пометкой: чем дольше не ел, тем вкуснее).

Потом спустились вниз. Нине танцевать не хотелось, да и оркестр отдыхал. Обнаружили небольшую гостиную с большим телевизором. Показывали какой-то английский телефильм. Оказалось, что это одна из серий «Саги о Форсайтах», которую в урезанном виде стали показывать в Союзе через два года — в 1970 году. А здесь транслировалось финское телевидение с финскими же субтитрами. (Эстонцы финский, особенно письменный, понимают без труда).

Мы присели, и я еле успевал переводить Нине шепотом, что понимал. Интересно было следить за игрой актеров. Портер блестяще играл Сомса, нравилась Ирэн. Следующую серию мы не досмотрели.

С утра нас ждал Таллинн. Я еще не забыл его со времени военных лагерей [Рог15], и показывал Нине Ратушную площадь, Черных братьев, башни толстую Маргариту, длинного Германа и Кик-ин-де Кёк, с которой скучающие стражники могли наблюдать за кухнями таллиннцев, кирхи и соборы. Время от времени мы присоединялись к немногочисленным русскоязычным экскурсиям. Когда уставали, заходили в кафе. Это тоже был кусочек Запада. Завитые и причесанные старые дамы, вкушающие вдвоем-втроем кофе по-венски, со сливками, по-турецки, даже по-ирландски. Алкоголь (ликеры, коньяки) не возбранялся, а от свежей выпечки — круассанов и печенья трудно было отказаться. Пирожные тоже были свежими, но они не так впечатляли — мы еще помнили питерские. Можно было и просто выпить стакан горячего молока, какао или сока с булочкой.

В музеи мы не заходили, а вот художественные галереи с современными картинами и всякими художественными поделками производили впечатление. Мы даже купили композицию из двух металлических фигур на доске для спальни, которой у нас еще не было. Зашли и в универмаг — и там Нина не удержалась от покупки громадной чугунной сковородки, на которой можно было приготовить яичницу сразу для всей нашей семьи из семи человек. А я купил восемь узких и высоких ликерных рюмочек, из которых три до сих пор сохранились.

Где мы обедали, не помню, но пришли в гостиницу усталыми. Вечером никуда уже идти не хотелось, и мы с удовольствием продолжили знакомство с «Сагой о Форсайтах». Интуристовская гостиница имела разрешение на антенну и приставку к телевизору, позволявшие ей принимать сигнал непосредственно из Финляндии — сигнал над водой залива (меньше 80 км) распространялся хорошо, а через спутники еще вещания не было. «А все прочие узбеки» ставили «незаконные» антенны и с помощью тех, кто работал на радиозаводах, добывал нужные детали или готовые устройства для приема и мог не только слышать, но и смотреть — без помех! — что делается в мире. С этим «боролись», но вяло.

Не помню, как мы узнали о том, что рейс, на котором мы должны были вылететь в воскресенье во второй половине дня, переносится на утро понедельника. Боялись, что не оставят в гостинице. Но оставили и даже взяли только за половину дня, но попросили покинуть отель до 10 утра. Вещи можно было оставить в камере хранения. Мы рассчитались за все до понедельника и утром встали не рано.

Позавтракали в ресторане. Завтрак тогда в плату за гостиницу не включался, но я уже знал, что в хороших гостиницах в ресторанах утром можно поесть недорого и вкусно. Творог, рисовая каша с изюмом, свежеиспеченные булочки с корицей, сок, кофе из только что смолотых зерен — в кафе, да еще в воскресенье утром так не позавтракаешь.

Молодой Митрополит Алексий

Побродив по дальним уголкам Старого Таллинна, съездили в Кадриорг и на Певческое поле — там были репетиции каких-то будущих праздников; поразило массовое добровольное участие поющих. Вернулись в Старый город, обошли Вышгород и неожиданно для себя попали в собор Александра Невского. Сейчас не вспомнить, было ли это Вербное воскресенье или мы попали туда в Великую субботу, но столпотворения в храме не было. Посредине собора на возвышении происходило странное действие — разоблачение епархиального архиерея Алексия. Вокруг облачального места (архиерейского амвона) суетилось несколько клириков, снимая с него одежды до белого (нет, не белья, а подризника). Затем совершалась обратная процедура — облачения.[109] Снимали с него богатого фиолетового цвета саккос, а одели какого-то другого, неинте-ресного цвета (зеленого, если это действительно было вербное воскресенье). Пожилые прихожанки восхищались молодым архиереем, Алешей Ридигером, недавно ставшим митрополитом. Он действительно удивлял своей молодостью и статностью — был больше похож на мушкетера, чем на благообразного пастыря (правда, Арамис тоже стал Ванским епископом). Когда в 1990 году патриархом в борьбе с местоблюстителем престола митрополитом Киевским Филаретом стал митрополит Ленинградский и Новгородский, получивший имя Алексий II, мы не узнали в нем молодого таллиннского священника — только по датам нашего пребывания в Таллинне мы поняли, что это он.

Так и не вкусив пищи духовной, мы озаботились пищей земной. Понимая, что в ресторан нам не попасть (да на него уже не хватало денег), я повел Нину в кафе «Вана Таллинн» — модное когда-то заведение. Оно помещалось в полуподвале под сводами какого-то старинного здания. Заказали мы салат, свиные ножки с бобами и пивом, что-то еще. Нам подали их горячими, темное пиво в бокале было холодным. Сначала пива не хватило мне, и когда я поднял глаза, чтобы поискать официанта, он появился из-за бархатного занавеса и наполнил бокал. Потом это повторилось с Ниной — она даже не успела поднять голову, как официант был уже у нашего стола с пивом. Никаких систем телевизионного наблюдения тогда не было, как они нас видели, неясно. Перед тем, как заказать кофе, я поинтересовался у официанта, делают ли они еще коктейль «Вана-Таллинн» — в меню я его не видел. Он ответил утвердительно, через пять минут принес кофе и два коктейля, которые я не заказывал — помнил, что они стоят дорого. Что было делать? Мне не хотелось «потерять лицо» и я промолчал. Коктейль выглядел празднично — он делался на основе ликера, который когда-то изобрели в этом же кафе. С 1962 года он стал выпускаться на заводе, но я-то пил коктейль в 1961 году в «Вана Таллинне». Так как бокал был большой, они, видимо, разбавляли ликер, в основе которого был ром, коренья с шампанским и что-то еще. Перед тем, как приготовленную смесь вливать в бокал, смачивали водой его верхний край и макали в сахар. На верхней кромке образовывался «снежный» бордюр. Все было красиво, вкус замечательный. Нина не любитель коктейлей, но этот ей понравился. Мне вкус был знаком, но удовольствие снижало подозрение, что денег рассчитаться нам не хватит. Хватило, но больше ничего не осталось.

Ликер и рюмочки (целы до сих пор)

В отеле мы обыскали все карманы, и нашли еще рубль и мелочь. С гостиницей мы рассчитались заранее. Утром выпили по стакану молока и съели по булочке. Билеты до аэропорта в Таллинне стоили копеек двадцать. В самолете нас накормили. При подлете к Киеву увидели уже зеленые поля. В Борисполе оказалось, что теперь экспрессы до аэровокзала на площади Победы обслуживают комфортабельные мягкие автобусы (тоже ЛАЗы), в которых нужно платить еще за багаж, а прежние, не мягкие, на одном из которых мы и приехали, больше не ездят. А мы-то рассчитывали на билеты по 70 копеек.

Добрые люди подсказали, что по Бориспольскому шоссе ходит автобус Борисполь-Киев и билеты на него стоят 30 копеек. И мы потащились от аэропорта до шоссе со всеми нашими шмотками и приобретениями. Особенно досаждала большая чугунная сковорода, которая никуда не входила. Кроме того, в Киеве уже было жарко. Мы и снимали наши демисезонные пальто и снова их надевали, но шли все равно с шутками и песнями. Нина даже не особенно сердилась на меня за пижонство в «Вана-Таллинне». Дошли, сели в ПАЗик, который с многочисленными остановками доставил нас до Ленинградской площади, конечной остановки трамвая 27, который довозил нас прямо до дома. Народу было не очень много, но он, в отличие от Таллинна, беспорядочно толпился на остановке. Когда подошел трамвай, водитель открыла только задние двери. Все ринулись в них, толкаясь и ругаясь. У меня был опыт борьбы за места — ехать нам было около часа — и я попросил Нину подождать, пока схлынет вал желающих ворваться в вагон первыми. Мне удалось занять место и отстоять свободное для Нины. Мы сели, но водителя что-то не устраивало, и вагон не трогался с места. Наконец, послышался ее хриплый голос: «Хромадянэ, суньтесь уперэд!». У Нины брызнули слезы: «Здравствуй, Киев!». Сказка кончилась.

В этот день на работу я не пошел. Назавтра, как только я появился, меня позвали к начальству, предуведомляя: «Где ты был, тебя уже второй день ждут». Ничего не понимая, вошел в кабинет Алещенко. Перед ним сидели двое: мужчина лет 35–40 и женщина, чуть помоложе. Они что-то рассказывали Алещенко, а он с интересом их слушал. «А, вот и он. Ну, рассказывай, что ты там натворил». — ″?!″ — Оказывается речь шла о докладе в Ленинграде, о котором я уже забыл. Коротко изложив суть доклада, увидел неподдельный интерес у москвичей. Алещенко отпустил нас для подробного выяснения деталей, попросив москвичей зайти после удовлетворения их интереса.

Общаться с ними было одно удовольствие. Они проявляли заинтересованность и компетентность. Это были программисты из АКИНа, недавно перешедшие туда из ОКБ-1 Королева. Там они занимались баллистикой, в том числе пилотируемых полетов и находились постоянно в стрессе. Например, когда Терешкова два часа не выходила на связь (просто заснула, см. комментарий к стр. 173) срочно считались орбиты баллистического спуска. Ошибка в расчетах могла привести к приводнению в океан или приземлению не на нашей территории (в этом случае предусматривался подрыв спускаемого аппарата). Сталина уже не было и их бы не расстреляли «за вредительство», но… Машины, даже новые тогда БЭСМ-6, на которых они считали, все же были недостаточно быстрыми, чтобы просчитать несколько вариантов несколькими методами для исключения ошибки. В КБ уже были случаи, когда люди становились инвалидами. Так как у мужчины случился инфаркт, а у женщины нервный срыв, они решили оттуда уйти, потеряв в зарплате, но надеясь сохранить здоровье. Стало понятно, почему я ошибся по поводу их возраста — они были лет на пять моложе.

АКИНовцы быстро поняли идею алгоритма, я снабдил их уже появившимся к тому времени списком литературы. Они были очень заинтересованы в повышении быстродействия вычисления спектров в сотню раз — в АКИНе массив записей, подлежащий анализу, был гораздо больше, чем у нас. Не помню, ходили ли мы к Вале Петкевич для уточнения деталей нашей программы. Думаю, они в этом не нуждались — они имели доступ к БЭСМам, позволяющим пользоваться американским Фортраном. Только через восемь лет появившийся из Кванта и Атолла «варяг» Лапий сумел подвигнуть наше руководство на приобретение БЭСМ-6.

Очень довольные москвичи в тот же день уехали. Что они рассказали Алещенко, не знаю, но мои «акции» у него и в отделе взлетели высоко. Он доверял информации, полученной из внешних и независимых источников, да еще таких компетентных. Думаю, что они много ему рассказали и о характере работ у Королева, после чего у него появилось чувство масштаба, и он более зримо увидел разницу между нашими организациями.

Поощрять меня было преждевременно: меня перевели месяц назад в старшие инженеры, я уже был в аспирантуре. Наградили меня тяжелой и опасной службой — руководством (сопровождением) работ Института Кибернетики в интересах гидроакустики.

Феодосия 1968 г. Морские испытания комплекса ГАС-ЦВМ

Не могут волны, не может ветер

Шутить с подводной лодкою.

Брошенное вскользь в начале года замечание Алещенко о некоей дополнительной нагрузке, приобретало зримые и пугающие очертания. Оказалось, что на 1968 год намечены морские испытания комплекса ГАС-ЦВМ для проверки работы алгоритмов Института Кибернетики (ИК) по автоматическому обнаружению и сопровождению целей. Участники морских испытаний раннего алгоритма ИК 1964 года Резник и Юденков по разным причинам в этой работе не участвовали. Кроме прочего, они полностью были погружены в свои диссертационные дела. Так что передавать опыт мне было некому.

З. Л. Рабинович

Штудирование отчетов ИК, с целью понять принципы обработки и разобраться в алгоритмах, успеха не принесло. Из отчетов ничего понять было нельзя, кроме того, что вот раньше мы не все учитывали, а теперь все будет хорошо.

Стал знакомиться с людьми. Инициатор этой работы З. Л. Рабинович[110] был очень загружен. Кроме всего, он дописывал докторскую диссертацию и готовился к защите. Ни времени, ни внимания он мне уделить не смог (ему эта работа, как оказалось впоследствии, была уже совершенно неинтересна). Говорил я с ним раза два,[111] и он произвел на меня большое впечатление. Его отделу работа была нужна для «связи с промышленностью» и финансирования оплаты сотрудников.

Ее выполняли две группы — Коваля и Мороза. Они работали то вместе, то разделялись, пока окончательно не рассорились и не разбежались по разным лабораториям, оставаясь в отделе Рабиновича. Идеологом работы был Николай Николаевич Дидук, математик. Он ко всему подходил основательно. Начинал с аксиоматики, введения терминов, формулирования и доказывания теорем, начисто игнорируя радиолокационный опыт вторичной обработки. Беда в том, что на каждом новом этапе работы или по мере осмысления им задачи и обнаружения связи с другими интересными разделами математики, он начинал все сначала: менялась аксиоматика, терминология и т. д.

Опыт радио — гидролокационной вторичной обработки, когда по нескольким эхосигналам от цели строят ее траекторию и прогнозируют ее будущее положение для выработки координат для оружия, Дидук игнорировал. Он (может быть, вслед за Рабиновичем) развивал идею обнаружения цели, чья энергия меньше пороговой, но достаточна, чтобы подозревать, что там что-то может быть. Возникала гипотеза, что цель проявляется в данной точке в данный момент времени и следует продолжать ее наблюдение. Далее на основе предположения о характере ее движения (сначала равномерного и прямолинейного) с учетом ограниченной скорости перемещения, строилась траектория цели и накапливалась энергия от ее сигналов. Когда суммарная энергия накопленных сигналов превышала порог, необходимый для обнаружения с заданной вероятностью, цель считалась обнаруженной и дальше к ней применялись процедуры предсказания ее координат.

Беда в том, что подпороговое обнаружение требовало построения многих возможных траекторий, которые рождались, развивались и умирали, оставляя в живых только одну, правильную. Но поиск новых целей не прекращался, и алгоритм работал с полной нагрузкой все время. Все это требовало значительных вычислительных затрат, которые на имевшейся технике — ЭВМ «Днепр» исключали обработку информации в реальном масштабе времени.

Более, чем сомнительными выглядит многочисленные упоминания Б. Малиновским о непрерывном многочасовом слежении за ПЛ, продемонстрированном на испытаниях 1964 года [Мал]. Участники испытаний Юденков и Резник этих сведений не подтверждали.

Оборудования и аппаратуры было существенно больше, чем в испытаниях 64 года. Число задействованных людей тоже. Кроме того, раз уж проводились морские испытания, то сюда же присовокупили проверку слухового тракта человека при приеме эхосигналов, более «пригодных» для распознавания. Этим занималась группа Борисова, в которую входили Вова Терещенко и Игорь Марчук. Сюда же всунули и Ю. Белецкого с пьезопластинами для приема инфразвуковых сигналов, добытыми Резником в АКИНе.

Реализация всей этой программы, составляла комплексную экспедицию, проводить которую я не был готов и даже предпринял шаги для облегчения своей участи.

Правда, один аспект этой проблемы, вызывал интерес. Чтобы стать активным и заинтересованным участником в испытаниях, пришлось изменить один из любимых лозунгов Алещенко «превратим наши недостатки в наши достоинства». В моей редакции это звучало: «используем наши права, вытекающие из наших обязанностей».[112]

Транспортируемая полупроводниковая ЦВМ Днепр-1 подходила для реализации алгоритма БПФ. Ее высокая по тем временам скорость вычисления (операция умножения — 300 мксек) позволяли приблизиться к реальному масштабу времени при вычислении спектров огибающей шумового сигнала с выхода гидроакустической станции «Ока». Применение БПФ в режиме эхопеленгования даже для «Оки» могло бы показать несомненный эффект, но в реальном времени мы сделать этого не успевали. Зато неожиданно представилась возможность анализировать инфразвуковые сигналы (об этом ниже).

Реализацией алгоритмов БПФ на «Днепре» мы и занимались с Валей Петкевич в 1968 году. К этому времени институт приобрел такую машину. Ее выпускал киевский завод вычислительных управляющих машин (ВУМ). Чуть ли не за год до этого, когда все в отделе разъехались в командировки и отпуска, меня «выделили», как выделяют на работу в колхоз, на краткосрочные курсы по ознакомлению с этой ЭВМ. Какие надежды лелеял Алещенко, возлагая на меня эту дополнительную нагрузку, не знаю, но попытки привязать меня к освоению и обслуживанию ЦВМ, впоследствии уже бортовых — «Карат» и «Атака» предпринимались им и позже — он как-то не воспрнимал, что это другая профессия.

В 1967 году я еще никакой связи с моей будущей деятельностью не видел, хотя и был не против ознакомления с современной управляющей вычислительной машиной широкого назначения (УМШН), которой являлся «Днепр-1».

На эти курсы выделили еще одного комплексника — Феликса Нагорного из 11 отдела и Виктора Обуховского из вычислительного отдела. Они были очень заинтересованы в этих курсах и «дрались» за право специализации по основным устройствам — Арифметическому, Управления и ОЗУ. Мне досталось ПЗУ (пассивное запоминающее устройство) и устройство ввода. Из нас как бы формировалась бригада по обслуживанию «Днепра-1». В это время по вечерам я усиленно занимался теорией обнаружения, ходил на семинар Геранина, занимался составлением программы по специальности «техническая кибернетика» в аспирантуре и к занятиям относился спустя рукава: чуть ли не спал на курсах. Их проводили молодые инженеры завода ВУМ, знающие предмет, но не обладающие педагогическими навыками.

Предполагаемая бригада по «Днепру-1» никогда больше вместе не собиралась. Но в дальнейшем с Феликсом и Виктором мы имели пересечения.[113]

В 1968 году знание ПЗУ позволило серьезно ускорить выполнение алгоритма БПФ на «Днепре-1». Именно туда были записаны предварительно вычисленные значения синусов и косинусов. Программа вычислений размещалась и там и в ОЗУ.

Запись в ПЗУ констант тоже была не простым, почти ювелирным делом. Ферритовые сердечники имели диаметр около одного миллиметра. Дырка была намного меньше, а провод тоньше волоса. И вот он-то при неумелом обращении часто рвался. А его нужно было протащить неповрежденным сквозь 512 колечек. И не один раз. В монтажном цехе работала похожая на итальянку с картины Брюллова монтажница — у нее одной это и получалось. Я, например, больше десяти колец правильно прошить не мог. Все было хорошо, но перед отправкой в Крым что-то нужно было переделать, а она поехать не смогла — у нее был маленький ребенок. Поехал ее старший коллега, который делал все медленнее и с ошибками. Его трудно было заставлять переделывать — он не понимал, какая разница, если один раз вшивалась единица, а не нуль — ведь колец там 512!

В мою команду, кроме Вали Петкевич, входил Степан Иванович Балюк из ВЦ, который должен был запустить машину и обслуживать ее во время испытаний и пара монтажников, перешивающих кольца ПЗУ.

Как я уже упоминал, я искал организатора деятельности всей остальной части экспедиции («директора фильма»). Как снимать весь этот «фильм» я уже представлял по моей прошлой экспедиции, но хотел освободить себя для «творческой» работы.

Мне показалось, что Вова Терещенко, при моей поддержке, для этой роли годится. С его согласия, я написал ему задание на работы, соответствующие квалификации старшего инженера. Его, кажется, даже утвердили. Вова обманул мои ожидания. Он ничего для организации экспедиции не делал и даже не потому, что не мог, а потому, что не хотел. Забегая вперед, скажу, что он потом обманул ожидания Алещенко, затем Института отоларингологии, далее КГБ, и, наконец, саму Софью Власьевну и уехал в Канаду.

Началась работа по установке ЦВМ «Днепр-1» на теплоходе «Днепр». Рубка на палубе, использовавшаяся ранее для размещения приборов, по площади составляла чуть больше десяти квадратных метров (по нормам требовалось 40 м^2). Кроме того, до рубки при шторме долетали брызги — а ЦВМ хоть и называлась «широкого назначения», но не настолько широкого, чтобы быть брызгозащищенной, да еще от брызг морской соленой воды.

В каютах разместить машину тоже было негде. Оставался грузовой трюм. Там нужно было делать стеллажи для установки тяжелых блоков ЦВМ, подводку трехфазного питания к ней.

В рубке размещалась аппаратура «Оки» и вспомогательные приборы, детекторы огибающей, инфразвуковые усилители, измерительная аппаратура.

Команда «Днепра», состоящая в основном из списанных по разным причинам из судов торгового флота мореманов, взялась сделать необходимые стеллажи. Потребовали для этого два грузовика 40 мм досок. Возникли разногласия и, хотя я транслировал это требование в Киев, прислали совсем не то — один грузовик, в котором может быть половина были нормальные доски — не больше 25–30 мм, а остальное — обрезки. Команда шумела, я их еле успокаивал. Помог Степан Иванович — бывший балтийский матрос, который нашел общий язык с боцманом. Странную позицию занимал капитан Гордин — капитан 3 ранга в отставке, еще сравнительно молодой, подтянутый, проявлявший какое-то безразличие к переоборудованию корабля. Старпома на корабле я не помню — все вопросы решал боцман.

Досок хватило, стенды были построены, машина установлена. Работала она со сбоями, кибернетики жаловались, что их загнали в пещеру, там ни они, ни машина работать не смогут.[114]

Чтобы устранить претензии к нашей фирме, прислали из Киева Виталия Божка. Тогда он работал ведущим инженером в нашем ВЦ — отвечал за работоспособность нескольких ЭВМ «Минск». Поковырявшись в трюме «Днепра» с «Днепром-1», он предложил перенести ЦВМ в рубку, а приборы «Оки» и другую электронику в трюм.

Мои напоминания о Техусловиях и других требованиях по размещению не произвели на него впечатления. «Ты хочешь, чтобы машина устойчиво работала — принимай решение».

Я почувствовал, что ему доверять можно. И к вящей радости кибернетиков машину перенесли в рубку. Там было светло, свежий морской воздух и естественная вентиляция.

Божок был электронщиком от бога, он не только знал, но и чувствовал машины. «Днепр-1» устойчиво заработал. Тут-то и обнаружилось, что машина работает, а алгоритмы кибернетиков — если работают, то не так, как от них ожидалось, часто зависают.

Теперь кибернетики засуетились, начались работы в несколько смен. До этого, ссылаясь на то, что на машине работать нельзя, они не очень-то рвались работать. Хорошо, что мы с Валей отладили программы раньше — на якобы неработающей машине, а то бы возник конфликт интересов.

До этого кибернетики вели вольную, если не курортную, то достаточно свободную жизнь. Они то ночевали на теплоходе, то нет, то требовали (просили), чтобы их кормили, то отказывались от этого. Так как на машине мог работать только один человек, то остальные пребывали в плавках и купальниках на палубе. Команде все это не нравилось. Апофеозом был разговор с капитаном, который призвал меня рано утром и показал валяющийся на палубе презерватив. «Я и так без выходов в море с трудом поддерживаю дисциплину в команде, а тут еще это…».

Пришлось собрать кибернетиков. Не считая поварихи, которая в эти дни не готовила и на судно не являлась, девушек на теплоходе было две: Валя Петкевич, которая с теплохода уходила довольно рано и жила на квартире (хате) в Феодосии, и Таня М. Таня, жена одного из ветеранов ИК, расцвела в компании молодых ребят-программистов, оказывающих ей всяческое внимание. Какие у нее были функции в смешанной группе, не знаю, но за отладкой программ я ее не видел. Таню можно было видеть то с одним, то с другим членом группы, в последнее время она больше времени проводила с самым молодым и продвинутым К. Как-то я спросил ее, не слишком ли большие авансы она выдает ребятам. Она ответила, что потребности мужа она полностью «обеспечивает», и он позволяет ей вести себя свободно.

Когда я сообщил ребятам информацию, полученную от капитана, повисла тишина. Одни опустили глаза, другие отвели взгляд. Таня готова была взорваться, но промолчала. Конечно, это могла быть провокация, озвученная капитаном, но я вспомнил Танину фразу и попросил всех вести себя осмотрительнее, чтобы не было повода для претензий.

Отношения с кибернетиками это не улучшило.

Главным предметом разногласий была оценка работоспособности алгоритмов. На моделях алгоритмы работали удовлетворительно, однако на начавшихся пробных выходах они случайные цели «вели», но часто теряли их. Несколько моих очевидных предложений по улучшению алгоритмов приняли, но вводить координаты цели по данным оператора «Оки», как конкурирующей гипотезы, реализовать не смогли.

По испытаниям 65 года я знал, что траекторию подводной лодки (ПЛ) при работе с нами получить сложно — она, как только поступала в штаб в/ч (полигона) Котова, становилась секретной. Поэтому я договорился о нашем присутствии на ПЛ, и мы получали кальку маневров ПЛ у старпома. На втором выходе с ПЛ на лодке был Криковлюк и красочно потом описывал кибернетикам весь ужас погружения на глубину 70 метров.

У меня таких впечатлений и последующих рассказов не было — да, металл как бы трещал, да просачивалась откуда-то вода, но я знал, что это конденсат и был занят тем, чтобы услышать и зафиксировать наши гидролокационные сигналы и соотнести время их прихода с точкой на курсовой траектории.

Лодка 613 проекта (советская версия немецкой «электролодки» проекта XXI 1943 года) тарахтела как трактор — ее было хорошо слышно и в наушниках, а спектры на расстоянии в несколько миль давали ее хороший портрет — можно было приветствовать капитана по фамилии, если бы работала подводная связь. Правда, чтобы узнавать лодку, акустику требовалось несколько лет обучения и хороший слух, а по спектрам это мог делать любой «чайник».[115]

Не знаю, жаловались ли кибернетики в Киев своему начальству, как и капитан Гордин, проявлявший недовольство переоборудованием корабля, не нужным для следующих экспедиций и недопоставкой 40-мм досок, нужных, по-видимому, в домашних хозяйствах экипажа, но напряжение на судне возрастало. С группой Борисова, несмотря на «дезертирство» с организационной работы Терещенко, особых проблем не возникало, хотя я с недоверием относился к самой идее их работ.

Экстраординарным стал случай с Юрием Белецким. Он рвался в командировку в Феодосию, но по прибытию на судне не появлялся: вы тут без меня разгрузитесь, а у меня тут свои дела — и брат. Его брат-близнец был, кажется, помощником командира тральщика в Феодосии.[116] Феодосийские тральщики при мне в море выходили редко. Однажды попытка получить тральщик, как обеспечение при выходе лодки, при ожидавшемся волнении в два-три балла натолкнулась на сопротивление его молодого командира, капитан-лейтенанта. Выдвигались какие-то надуманные причины. Когда я стал допытываться о подоплеке, он сказал: «Да не могу я в шторм ходить — все время с ведром стоять на мостике — всего вывернет!». Я поинтересовался, а что если буду настаивать? Он спокойно ответил — тогда уйду в ремонт — у меня не один механизм дефектный и без запчастей.

Аббревиатура ЧФ — Черноморский флот — расшифровывался моряками как «Чи флот, чи не флот»? Настоящими флотами считались Северный и Тихоокеанский. Балтийский считался «домашним» — большая часть военно-морских учебных заведений, включая Академию, и военно-морских НИИ, находилась в Ленинграде. Ни Балтийский, ни Черноморский флот открытого выхода в океан не имели, как и бо́льшая часть Тихоокеанского.

Братцы, встретившись в Феодосии, «загудели». Последствия этой встречи разбирались после окончания экспедиции,[117] а Юрия на судне мы так и не увидели.

Нельзя сказать, что у нас властвовал сухой закон, но многим, в том числе и нам с Валей, было некогда, да и неохота. Было одно исключение, запомнившееся Вале. Наш «старший по бараку» Барах пригласил меня на дружескую встречу — отмечание какой-то успешной сдачи этапа, не помню даже какого. Вряд ли «Беркута» — его исполнители в это время широко гуляли — имели для этого законный повод, и их было очень много. Мы с Валей работали до самого вечера, и я сказал ей, что вынужден закончить сегодня раньше — социальное мероприятие. Она спросила, что и кто, я пригласил ее пойти со мной, и она согласилась — Миша выглядел импозантно и представительно. Поесть мы не успели, но я рассчитывал, что закуска там будет, а количество выпивки можно регулировать. Я жестоко ошибся. Закуски почти не было. Хуже было другое — пить почему-то в этот вечер заставляли до дна и все тосты. Опьянел я довольно быстро и понял, что нужно идти домой, пока я в состоянии туда добраться самостоятельно. Валино внимание в это время было занято Мишей, и я не решился отрывать Валю от беседы — может быть, в подсознании шевелилась мысль, что на две дороги — до Валиного дома и до моего меня не хватит. Меня на следующий день с трудом разбудил Миша. Нужно было идти на «построение», которое проводил Бурау.

Идти я отказывался, но Миша настаивал. Он принес бутылку кефира и сказал, что после ее приема мне полегчает. Действительно, действие она произвела немедленное — из меня все вылилось, и я как-то смог собраться и придти на сбор. На линейке, похожей на ту, что проводилась в пионерлагере, Бурау объявил об успешном завершении Государственных испытаний по многострадальному «Беркуту».

События, предшествующие и последующие за этим событием описаны в главе «Они стояли у истоков…, стр. 74». Нужно сказать, что не только я, но и некоторые коллеги из 13 отдела недооценивали достижений 11 отдела. Их буи схемной сложностью не отличались, а всю обработку на борту носителей делали в ленинградском НИИ 131 — «Ленинце».[118]

Командировочный быт сотрудников 11 отдела также отличался от нашего. Они в то время больше других проводили время в экспедициях, особенно в Феодосии. Вылеты ИЛ-38 для «Беркута» регулярностью не отличались, и у молодых ребят нередко оказывалось свободное время. В Феодосии (юг, море, солнце, вино, фрукты) за ними охотились местные девушки. Рабочий класс решал эти вопросы по-простому, так как их устраивали и (обще)доступные девушки. Феодосия была портовым городом, хотя долгое время закрытым, но нравы там, в немалой степени определялись потребностями моряков, спешащих на недолгой стоянке получить все удовольствия сразу. Удовольствия дополняли друг друга (некрасивых женщин не бывает, бывает мало водки).

Одним из удовольствий для моряков и портовых была баня. Мы туда тоже ходили. При выходе из нее стоял громадный плакат, на котором был изображен Владимир Ильич, с указующей дланью и надписью большими буквами: «Правильной дорогой идете, товарищи». Рука указывала по направлению к пивному залу. Указаниям вождя следовало большинство, тем более, что кроме пива там бывала и тарань.

Сцена, которую я однажды увидел недалеко от выхода из бани, повергла меня, вроде бы немало повидавшего, в шок. Из бани шли две женщины среднего возраста, просто одетые, распаренные. Навстречу им шел уже посетивший пивзал невзрачный мужичок. Подойдя к ним, он взял их за груди и как-то «поздоровкался». Они ответили на приветствие и взяли его за скрытые ширинкой яйца. Обменялись матерными шуточками, и пошли своей дорогой. Все это было днем, в воскресенье, при всем честном народе.

Наши молодые инженеры искали нечто другое, кроме привлекательной внешности и приличных манер важно было выполнить ритуал, исполнявшийся и соображавшими на троих — а поговорить? Тем более, что дома оставались проблемы, а нередко и жены с детьми — тогда положение было еще сложнее. Завязывались отношения разной степени интенсивности. Увы, несколько красавцев из 11 отдела (в частности, Боря Джигурда и Валя Дащенко) привезли из Феодосии в Киев новых жен. Со старыми (еще молодыми) женами и детьми, остававшимся в Киеве, расставались трудно. Витя Козырь жил на две семьи — вторая оставалась в Феодосии, но дочка смогла осуществить мамину мечту о столичной жизни — Витя «поступил» ее через 17 лет в киевский ВУЗ. Не избежал участи быть «окрученным» и наш Юра Самойленко. Он развелся с феодосийской женой, ставшей киевлянкой, после того, как она призналась, что дома у нее осталась дочка. Юра не смог перенести недоверия к нему и посчитал, что шансы на успешный брак малы.

Правда, это было уже не при мне. Еще в 1965 году Сережа Мухин — старший по 13 отделу, по воскресеньям, когда уже на Карадаг не ходили, командовал: холостые — налево, женатые — со мной, направо. И мы шли к его знакомой, одинокой немолодой девушке, где был чай с печеньем, разговоры об искусстве и пластинки с классической музыкой. Больше одного раза я не выдержал.

Через много лет, в фильме «Фантазии Фарятьева» (1979 г.) я вспомнил ту самую провинциальную атмосферу и девушку Александру, учительницу музыки, которую играла Неелова. Фарятьева блестяще играл Андрей Миронов.[119] В фильме я впервые по-настоящему оценил мастерство Зинаиды Шарко, до этого остававшейся для меня «хулиганкой» Катей Резодубовой из «Варваров» Горького — лучшей, на мой взгляд, постановкой Товстоногова за все времена.

Моя связь с начальством была односторонней — в основном передавал просьбы команды по оборудованию судна и продлял командировки. Одно из таких продлений имело большое значение для участника экспедиции — Игоря Марчука.

Игорь вместе с Терещенко занимался выяснением вопроса, не будет ли лучше для оператора, если он вместо гармонических эхосигналов будет принимать отраженные от цели сигналы в виде знакомого слова, и главного из них: «мама». Из теоретических соображений (широкополосность фонем) я имел основания предполагать, что эта затея вряд ли пройдет. Не знаю, была ли эта идея одним из наследий Резника, но в то время Алещенко еще загребал широким неводом, вылавливая различные новшества, в том числе связанные с исследованием возможностей оператора.

Золотыми ворота Карадага бывают только ранним утром

Не помню, чем они излучали и принимали, и какие применялись преобразования частот, но один из выходов приемника подключался к усилителю и фильтрам «Оки». То, что должно было походить на человеческую речь, приходило — и то не всегда, в виде размытого по частоте и времени гула. При излучении стандартного сигнала «Оки» прослушивался ясный отклик. Но ребята оптимизма не теряли и верили в успех.

Довольно неожиданно к Игорю приехала его жена Ляля. Они недавно поженились, и ее приезд никого удивить не мог, если бы не его внеплановый характер. Ляля, работающая у нас в институте, привезла тревожную весть: Игоря хотят призвать в армию. Почти сразу же после ее сообщения пришла телеграмма: откомандировать Игоря в Киев. У нас был намечен двухдневный выход в район мыса Меганом, и я передвинул очередность работ, включив работы группы «мама» в график выхода — им ЦВМ «Днепр» была не нужна вовсе. После чего, уже в море, попросил капитана отправить радиограмму: «Гранит. Гордиенко Алещенко. Отправить Марчука не могу, он в море. Рогозовский». Кажется, слово море нужно было чем-то еще заменять. Неделю была тишина, потом пришло еще одно напоминание. Не помню, как я на него отреагировал, но больше про Игоря не вспоминали. После этого я даже продлил ему командировку (ненадолго), обосновывая это отсутствием билетов, как на железную дорогу, так и на самолет, что было правдой и легко было проверить.

На выходы Ляля с нами не ходила, но пропуск на судно я ей выписал, и она даже помогала чем-то группе. А в перерыве и вечерами она развлекала нас разными историями, в том числе семейными. Они показались мне интересными. Ее бабушка родилась чуть ли не в графской семье, у нее была прислуга, в том числе бонна из Швейцарии. После революции бонна уехала в Швейцарию, молоденькая графиня вышла замуж за комиссара, и у нее хватило терпения и такта воспитать из него инженера. Муж погиб еще до войны. Ее дочь — Лялина мама — выросла и вышла замуж, стала активной советской женщиной. Бабушка почувствовала, что она мешает дочке. Бонна много раз звала ее к себе в Швейцарию, присылала документы на выезд. Наконец бабушке неожиданно (после войны) разрешили выехать. Мама уезжать не могла и не хотела. Бабушка уехала — она не могла забыть дореволюционную жизнь. Теперь она звала туда Лялю. Но Ляля работала у нас в ящике и была замужем за Игорем. Парой они были замечательной — он высокий, спокойный, немного заикающийся и добрый, она симпатичная, живая, неглупая, немного «шебутная». Швейцария — это было из сказки. Неожиданно Игорь, не подававший знаков, что он эту историю знает, сказал: «Во мне тоже течет голубая кровь» — ″??″ — «У меня дед куркулем был!».

Через неделю Ляля уехала[120] и сообщила Игорю, что все утихло. Можно возвращаться в Киев.

Еще до отъезда Игоря к нам приехал ревизор. Это был Николай Борисович Якубов. О нем я подробно расскажу в следующих главах. Нужно сказать, что приезд его я встретил настороженно — все уже более-менее наладилось, и я надеялся вплотную заняться своими экспериментами.

Коля недавно стал начальником нашей лаборатории и осваивал постепенно разнородные направления ее деятельности, знакомился с сотрудниками. За первые полгода он никак не вмешивался в ход моих работ, чуть ли не извинялся, что не может уделить мне внимание — а мне оно тогда и не нужно было.

И вот первая «проверка на дорогах». Конечно, она была инспирирована Алещенко, до которого доходили просьбы на материалы, обеспечение и, наверное, жалобы на меня. Реляции об успехах от меня, каюсь, почти не поступали. Коля не только не стал задавать извечные вопросы — кто виноват и что делать, но сразу стал помогать. Существенно. Дело в том, что я разрывался между организацией выходов — планированием их в штабах полигонов, организацией работы кибернетиков и нашей группы обслуживания машины, группы «мама» и собственными работами, до которых у меня руки не доходили.

Коля взял всю организацию работ групп на судне на себя, поставив и нас в расписание — т. е. фактически выделив Вале и мне больше времени на машине. Вникал и в схемотехнику приборов группы «мама», которые были слеплены на живую нитку и требовали постоянного контроля. Внутреннее планирование выходов мы делали вместе, а потом уж я часто до обеда пропадал в штабе и порту — нужно не только было выбить обеспечение, но и проверить, что оно действительно существует и выйдет вовремя (случай с выделением тральщика я уже описывал выше).

Начались регулярные выходы. Одновременно с усилением ветра и волнения. Оно не превышало 2–3-х баллов, но в трюме оно чувствовалось гораздо сильнее, а там была наша аппаратура. Коля качку переносил плохо, но держался стойко. Время от времени я упрашивал его выйти на палубу или хотя бы в рубку «последить за работой кибернетиков», при этом следовало смотреть на берег или, по крайней мере, на нос корабля.

Хотя на море штормило, все волнения в группах утихли. Божок отладил «Днепр-1» и она работала на выходах при волнении, вибрации от двигателя и большой влажности (что никак не предусматривалось ее техническими условиями). Правда, она иногда зависала. Витя «чуял», где и почему это произошло, и принимал экстренные меры. Иногда просто пинал нужный шкаф ногами. Глядя на него, когда наша программа, записанная в одном из шкафов ПЗУ, зависла, я тоже пнул этот шкаф, и программа пошла. Вывод результатов кибернетиков шел на пишущую машинку.

Были у нас и спокойные дни и вечера. Помню возвращения из района мыса Меганом, когда море было спокойным, воздух прозрачным и цепи невысоких крымских гор, выступали как кулисы абрисами друг за другом.

Присутствие Коли Якубова дало мне возможность более плотно заняться своими спектрами.

Для вывода своих результатов я раздобыл где-то самописец, пишущий на термочувствительной бумаге (главным было достать несколько ее рулонов). Мы доработали устройство вывода из машины и выводили спектры огибающей хотя и не в реальном времени, но так, что могли следить за результатами и оперативно оценивать параметры сигналов.

Картинки получались впечатляющими. Много позже я такие видел в компьютерной игре, продающейся в Америке для детей — американские мальчишки с удовольствием занимались поиском советской подводной лодки, пользуясь спектрами ее огибающей с экранов американских гидроакустических комплексов, установленных на подводных лодках. Система отображения называлась «Водопад». Только там это было на экране компьютера, а не на бумаге, как у нас.

Испытания закончились в октябре.

Кроме испытаний, у меня была попытка совместить работу с отдыхом семьи. Попытка не удалась, но об этом, как и об окончании года в следующей главе.

Результаты кибернетиков еще долго «улучшались» совершенствованием алгоритмов в Киеве на основе наших записей сигнала с выхода «Оки» и калькам траекторий движения ПЛ.

В книге Бориса Малиновского «Нет ничего дороже» об этом сказано: «В 1965–1968 гг. после интенсивной работы гидроакустиков и кибернетиков появилась новая серия алгоритмов обработки (О. М. Алещенко, В. Н. Коваль, Н. Б. Якубов, Н. Н. Дидук, О. А. Рогозовский, Ф. И. Мушка, А. П. Криковлюк). Новые натурные испытания проходили летом-осенью 1968 г. в г. Феодосии и оказались чрезвычайно успешными» [Мал].

http://www.icfcst.kiev.ua/MUSEUM/DIFFERENT/KTbook18_r.html#18-1

Года через два в Трудах нашего института появилась статья, авторов которой и привел Малиновский в своей книге в качестве разработчиков алгоритмов. Алещенко увидел статью впервые в качестве ответственного за этот выпуск Трудов. Рабинович от авторства в публикациях об алгоритмах отказывался, хотя и подписывал все отчеты ИК. Главным идеологом алгоритмов и первым автором статьи должен был стоять Дидук, хотя я его на испытаниях не помню. Коваль был организатором работ в ИК. В программировании для УМШН «Днепр» принимало участие еще несколько человек. Коля Якубов отказывался от авторства, и как бы служил примером для меня тоже остаться в стороне, но на моем участии настоял Коваль, а на участии Якубова Алещенко. Может быть, он же определял и порядок авторов, хотя после того, как его фамилию поставили первой, алфавитный порядок был бы справедливее, а не спускался по подчиненности вниз.

В историю техники, если этим ее аспектом кто-то еще будет интересоваться, войдет пассаж Малиновского. Вряд ли его соответствие истине поколеблет написанное выше.

Тихоокеанский полигон на о. Кауаи, Гавайи

Через тридцать лет мне довелось побывать на американском военно-морском полигоне на острове Кауаи. Боюсь, что не успею довести сагу до этого времени и поэтому привожу картинку полигона ниже.

Больше всего поразило не то, что все испытания в высокой степени автоматизированы и документируются в реальном времени (видео, аудио, привязка к точному времени и цифровая запись), а то, что всюду на острове есть замечательные песчаные, общедоступные со стороны моря (согласно американским законам), пляжи. Ракетные установки могут стоять на уступчике прямо над головой пляжников.

Конец 1968 года

А где-то бабы живут на свете,

Друзья сидят за водкою…

«Бабы» жили недалеко — в двадцати километрах за невысокими горами в «Коктебеле, в Коктебеле, у лазурной колыбели». Там, в Доме творчества Литфонда и пансионате жили, согласно автобиографическому роману Василия Аксёнова [Акс], лучшие представительницы прекрасной половины кумиров молодежи, включая Беллу Ахмадулину, Татьяну Лаврову, Майю Кармен, жен и любовниц тех, кого Юлий Ким включил в «весь цвет литературы СССР» (см. стр. 147).

Друзьями их спутников назвать никак не могу, но с некоторыми из них был знаком — совсем не близко.

Как раз контакты с ними убедили меня, что для человека не из их круга лучше их близко не знать и не «дружить» с ними [Рог15].

Пруст [Бот] сравнивал дружбу с чтением, отмечая преимущество второго: «чтение представляет собой квинтэссенцию дружбы — дружбы в ее изначальном, неиспорченном понимании. С книгой не нужно поддерживать напряженные и тем более искусственные дружеские отношения. Читая книгу, мы смеемся только над теми шутками, которые кажутся нам по-настоящему смешными. Ну, а когда общество автора нам надоедает, мы ставим его внезапно и решительно на место» — на книжную полку (О. Р.).

Возможность пообщаться со знаменитым поэтом или писателем привлекает многих, особенно обожателей творческих личностей или людей с пижонскими или снобистскими наклонностями. Не был лишен этих наклонностей и я, знал это и старался подавлять их проявление.

Четырьмя годами ранее, завалившись в одну из забегаловок Коктебеля в размышлении чего-нибудь выпить, чтобы еще раз отметить удачно проведенные госиспытания «Оки», компания обнаружила там сидящего в уголке и что-то ковырявшего в тарелке Евтушенко. Они подсели к нему, налили, выпили, налили ему еще, он воспрянул духом и даже что-то прочел, но не «завелся», скоро «сдулся» и ушел.

Легенда, возникшая почти сразу, повествовала о шикарном банкете в ресторане «Астория», на который был приглашен Евтушенко и был там в ударе.

Аксёнов в своей последней книжке [Акс] собрал в одном месте (Коктебеле) и в одно время (совпадающее с нашими испытаниями 68 года) всех шестидесятников (так в 61-м году назвал их Станислав Рассадин), которых там быть одновременно не могло.

Однако художественная правда романа, со свободной от советских моральных устоев (и разгульной) жизнью его героев, их переживания по поводу зажима всего нового в литературе и жизни, шок от вторжения братских социалистических войск в Чехословакию и реакция на него, делает его убедительным историческим свидетельством, несмотря на нестыковку пространственно-временного распределения героев.

Мы в Феодосии были заняты испытаниями, которые проходили непросто. Про Чехословакию мы могли слышать только по советскому радио — приемников с короткими волнами у нас не было, да если бы и были, то на судне о прослушивании «вражеских» радиостанций немедленно бы доложили «кому следует», что могло привести к окончанию участия в испытаниях для любопытных слушателей.

Похоже, что «лирики» — лучшие из них — действительно выполнили свое предназначение и в первый раз от них, а не от физиков партийные боссы услышали неприятные для них вещи и отреагировали соответственно. «Оттепель» и «60-е» закончились, о социализме с человеческим лицом можно было забыть. Уже после того, как отбили от армии Марчука, мне тоже пришла повестка в военкомат. «Спасала» меня Нина. После того, как ей чуть ли не на рабочем месте вручили повестку, она пошла на фирму (наш ящик), ей обещали поддержку. Я попросил Нину взять справку в аспирантуре, ей ее дали, и военкомат, «съев» ее, насытился. Думаю, такая активность армии в призыве запасных лейтенантов объяснялась двумя факторами: недавним страхом перед чехословацкими событиями, не представляющими опасности с военной точкой зрения, и гораздо более тревожной катастрофы арабов в «шестидневной» войне против Израиля, закончившейся год назад. Ведь их накачали советским оружием и военными советниками по самое не хочу — и вдруг такой позор. Пока шестерни советского механизма провернулись, прошел год. КГБ среагировало тоже с запозданием. Всех евреев от первой до пятой ступени заставили вновь писать еще раз анкеты и автобиографии в поисках связи с победителями.

К концу августа, как я и надеялся, работа у нас наладилась, и я смог уделить время семье, не отрываясь от производства. Опытные товарищи мне давно это советовали, но я как-то сомневался в успехе такого мероприятия.

Еще раньше мы договорились, что если все будет в порядке, то Нина с Димой приедут в Феодосию, когда оттуда почти все отпускники уедут — в конце августа — начале сентября. Для Нины это был первый отпуск, для Димы — первое море.

Проблемы начались еще в Киеве. С билетами в Феодосию была напряженка. Самолет до Симферополя и потом автобус отпали сразу. Прямым был один (и то не каждый день) почтовый поезд. Наш сосед по лестничной площадке на Печерском спуске — Аркадий Александрович — работал администратором в каких-то творческих коллективах. Дима, которому не было четырех лет, звал его «дядя Алкаша», что соответствовало нередким состояниям пятидесятилетнего общительного соседа. Узнав о проблемах с билетами, он заверил Нину, что все будет тип-топ: «Вы поедете, как королева!».

В результате, когда уже поздно было что-то менять, Нина получила один билет на верхнее боковое место возле туалета. Поезд шел около 30 часов, было очень жарко, воды не хватало. В результате Дима, а потом и Нина заболели чем-то похожим на диарею.

Когда Дима, бледный и похудевший, вошел в чистенький дворик с беленой и в цветочках хатой, увидел роскошного петуха за сеткой и сказал: «О, півник!». Через день он оклёмался, и они с Ниной съездили на феодосийский золотой пляж. А в ближайшую субботу мы с Ниной, Димой и Сережей Мухиным во главе отправились в Орджоникидзе, точнее в бухточки западнее его. Дима начал ныть сразу, и после второго вопроса, когда мы придем, я сказал, что еще один вопрос — идем в следующую бухту. Сережа взял общение с Димой на себя, и Дима тут же перестал ныть. Сережа был признанным лидером туристской братии и в обращении со взрослыми бывал строг, но справедлив. Удивительно было наблюдать, как он общается с ребенком — видно было, что детей любит. В то время Сережа только мечтал о своем сыне. Диму он замкнул на себя, и они со взаимным удовольствием и интересом общались.

Нередкая мина у Димы в походах

Мы с Ниной занялись освоением кила — местной лечебной «голубой» (на самом деле серо-зеленой) глины, которая лечит от многих болезней, является известным со времен Древнего Египта косметическим средством и еще в 20-е годы тоннами вывозилась в Турцию.

Сережа Мухин мог привести даже Диму в хорошее настроение

На четвертом пляже в бухте Провато в Орджоникидзе или на Золотом пляже Феодосии мы еще по разу побывали. Музей Айвазовского был закрыт на профилактику, достопримечательностей в Феодосии было немного. А вот есть нужно было каждый день и не дома — хозяйка поставила условие, что дома готовить нельзя.

Моя большая ошибка состояла в том, что я повел Нину и Диму в портовую столовку. В нее наши с «Днепра» почему-то не ходили — они питались в более привычной столовой № 1 в центре Феодосии.

Проба кила в бухте Провато

Мне нравилась портовая. Готовили там вкуснее, блюда были разнообразнее и, удивительное дело, стоили дешевле. Обратная сторона медали проявилась почти сразу.

Нина в бухте Провато

У Нины снова началось расстройство желудка — то ли несоблюдение в столовой гигиенических норм, которое на меня не влияло, то ли вообще качество феодосийской воды. Ни о каком отдыхе речь уже не шла. С трудом достав купейный билет и загрузив Нину с Димой в поезд с бутылками столовой воды и лекарствами, я остался в Феодосии заканчивать испытания.

Наш первый летний отдых, как и первый зимний (эрзац свадебного путешествия) получился, как первый блин, комом. Другие блины мы продолжали печь еще в течение пятидесяти лет, и они получались удачнее.

В начале ноября я должне был сопровождать нашу аппаратуру на грузовой машине в Киев. В нее входила и станция «Ока», а она являлась секретной. Допуск к оружию у меня еще оставался, и начальство не стало заморачиваться: ты проводил испытания, ты и вези.

Ехали через Херсонскую область, где запомнилась ночевка в хате давней знакомой водилы. Яичница из своих, по виду гусиных, очень желтых яиц на громадной сковородке со шкварками, сало и самогонка (чача) из своего винограда. Такой чистой и свободной от сивушных масел самогонки мне пить еще не доводилось. Загрузили нас и мешком с солеными арбузами — тоже новым для меня продуктом.

С парой таких арбузов мы с Ниной где-то в районе ноябрьских праздников пришли в гости к Вале Петкевич, уехавшей раньше. Нас приняли радушно. Угощение было простое, но вкусное — картошка (может быть печеная), селедка, капуста, сало и какой-то свежий и вкусный черный хлеб.

На этом 1968 год не закончился. Нине предстояла последняя сессия и защита дипломной работы в Химфарминституте, и она уехала в конце ноября в Ленинград. Предыдущие сессии она жила у моей, ставшей нашей общей, институтской подруги Марины Кустанович. Она жила в комнате брата Марины

Кости (Коти), студента нашей кафедры на физмехе. Во время Нининых летних сессий и своих каникул он ездил в дальние археологические экспедиции.

Но осенью-зимой Костя учился, и Матильда Дмитриевна, мать Коти и Марины, попросила свою коллегу сдать Нине однокомнатную квартиру на улице Гатчинской, в которой она не жила. Нина сдавала курсовые, готовила диплом. По-моему, в это время мы связались с Ниной по видеосвязи через релейную трансляционную телевизионную линию. Первой в кадр вошла Марина. Дима, привыкший к переключению телевизионных программ в телевизоре, потребовал — уберите эту тётю — хочу видеть маму!

Меня еще продолжали числить по разряду классификации и пригласили в новосибирский Академгородок на школу-семинар АРСО — Автоматическое Распознавание Слуховых Образов. Организатором школы являлся Н. Г. Загоруйко. Хотя сам Н. Г. уже имел дело с гидроакустическими приложениями, на этом семинаре основное внимание уделялось распознаванию речи. Там я познакомился с Ковалевским, сотрудником Института Кибернетики, позднее легально перебравшимся в «демократическую» (Восточную) Германию. Позже свел в Киеве знакомство с его молодым тогда еще сотрудником, наследовавшим его лабораторию, Тарасом Винцюком.

Н. Г. Загоруйко

Николай Григорьевич Загоруйко был харизматической личностью. Окончил кафедру звукотехники ЛИКИ (Ленинградского института киноинженеров), потом занимался там расчетом пространственных полей магнитных головок для записи информации в ЦВМ. В 1960-м переехал в Новосибирск, защитил кандидатскую, организовал лабораторию устного обмена информацией между человеком и машиной в Институте математики Сибирского Отделения АН СССР. Занимался распознаванием звуковых образов, в том числе и для гидроакустики. Он был разносторонней личностью. Красавец; думаю, хотел, как и многие поступавшие в институты киноинженеров сниматься в кино. Был солистом известного в то время в Ленинграде ансамбля ЛИКИ. Мастер спорта по современному пятиборью, судья всесоюзной категории.

Меня заинтересовала другая ипостась Николая Григороьевича — он был заместителем директора (через год стал директором) НПО «Факел», предшественника «комсомольских» перестроечных кооперативов научно-технического профиля. Наше общение вылилось в неофициальный протокол о намерениях — я рассказал Загоруйко о перспективах применения БПФ и необходимости разработки процессора БПФ на современной элементной базе для гидроакустических приложений. Через год НИИ Гидроприборов по теме «Ромашка» заключило договор с «Факелом» на разработку процессора БПФ. Работа шла успешно. Еще через год (еще до всяких «Звезд», в 1971 году) я надеялся получить первый в Союзе действующий процессор, пригодный для встраивания в нашу аппаратуру, даже вертолетную.

«Факел» укреплял позиции комсомольцев и молодежи Академгородка, способствовал независимой от партийных надзирателей культурной политике, которую проводил возникший ранее кафе-клуб «Под интегралом».

Президентом (!) клуба назначил себя одессит Анатолий Бурштейн. Ему подчинялся Совет министров, ведающий хозяйством и финансами.

Толя Бурштейн

Параллельно и независимо действовал Кабинет министров с министрами странных дел, литературы, песен, танцев, альпинизма.

Премьер-министром, «смотрящей» от комсомола, была Светлана Рожнова, второй секретарь Октябрьского райкома комсомола. Райком был самым богатым в Союзе — через него проходили миллионы рублей для НПО «Факел». Комсомол по уставу мог организовывать хозрасчетные организации, чем широко воспользовались во времена перестройки будущие олигархи.

Местные партийцы долго закрывали глаза на полет фантазии комсомольцев, так что несколько лет молодежь Академгородка провела словно в мечте.

Второй этаж здания клуба, перестроенного из бывшей двухэтажной столовой, окрестили «числителем», первый — «знаменателем». В нем разместились клубы и кружки авторской песни, литературный, альпинистский, танцевальный и другие. Все вместе и были «Под интегралом». В большом зале здания каждый вечер проводили то танцы, то вечера песен, то дискуссии, например, о том, что мешает внедрению в промышленность научных исследований. Главными правилами в уставе клуба было требование объединяться, интегрироваться и приносить пользу.

В 1965-м интегральцы решили устроить конкурс «мисок» и выбрать свою королеву красоты.

Правда, в первый раз организаторы побоялись, что мало девушек придет на конкурс, и Герман Безносов переоделся в женское платье и надел парик. Он настолько вжился в роль, что его не узнал друг Бурштейнч, а жюри присудило парню первую премию. «Я его, правда, не узнал. Я танцевал с ним и после сказал: „Какая корова!“». Герман стал первой королевой красоты — «миской».

От первой «миски» — Безносова — «миске» Алферовой

На следующий год конкурс набрал популярность, от участниц не было отбоя. А в 1968-м первой мисс стала юная Ирина Алферова. Тогда она была школьницей и ездила из Новосибирска в Академгородок, чтобы заниматься в театральном «интегральном» кружке.

В том же 1968-м «Под интегралом» устроил неслыханную акцию, посредством которой он покончил с собой. Идею устроить фестиваль бардовской песни привез из Москвы министр песни Меньщиков.

Молодые ученые созвали со всей страны бардов, включая восходящих звезд — Сергея Никитина, Юрия Кукина, Валентина Вихорева, Александра Дольского, Сергея Чеснокова. Несколько дней в городке царил ажиотаж, ведь в конце череды концертов публику ждало выступление Александра Галича. В Академгородке он дал единственный публичный концерт, запечатленный киносъемками и записанный на многие, включая профессиональные, магнитофоны. За концерт с песнями «антисоветского содержания» он получил строгий выговор в Союзе писателей, а вскоре Галича вынудили покинуть СССР.

Правда, и для «Интеграла» эта звонкая нота стала последней. Местные «доброжелатели» немедленно отправили в ЦК КПСС донос, и на клуб обрушилась вся мощь пропагандистской машины. Ребят и их идеи заклеймили в газетах, а организацию закрыли. А тут еще подоспело «письмо 46-ти», которое молодые сотрудники Сибирского отделения написали в защиту Галанскова и Гинзбурга, протестовавших против суда над Синявским[121] и Даниэлем.

Среди прочих подписала его и Светлана Рожновач. Ее тут же исключили из райкома, из партии, уволили из института. Вскоре в Прагу вошли танки, и всем стало ясно, что короткая оттепель закончилась.

На самом деле «Под интегралом» закрыли еще год назад, в мае 1967. Там регулярно проходили обсуждения наболевших острых вопросов общества, всегда на грани дозволенного или немного за ней: острые дискуссии по политическим, социальным, историческим вопросам и болезненным проблемам науки (прерогатива президента). Бурштейн следил, чтобы на них присутствовали корреспонденты либо «Комсомолки», либо «Литературной газеты», либо других органов из Москвы. Это была подстраховка: в центральной печати появлялся репортаж о том, какая интересная прошла дискуссия, и они были защищены. Знаковая дискуссия «О социальной вялости интеллигенции» произошла в мае 1967 года накануне отъезда Бурштейна в Одессу. Он брал 4-месячный отпуск, чтобы писать докторскую (в 32 года), и не подготовился к дискуссии, как обычно. Он ходил с символической шпагой в руках и обвинял присутствующих и вообще население Академгородка в пассивности. И городок откликнулся. Один, например, просто вышел и сказал: «Вот вы меня обвиняете в том, что я так неактивен в общественной жизни. А я делаю науку, это мое призвание. А общественное отношение я выражаю на выборах — я голосую против коммунистической партии Советского Союза». Этого не надо было говорить: в зале всегда были стукачи, которые следили за выступающими. После этой дискуссии «Интеграл» закрыли. Клуб объявил о самороспуске, но продолжал бороться. В декабре было принято решение о воссоздании клуба, выделении помещений.

Но вскоре разразился фестиваль, и пришел конец не только «Интегралу» и карьерам многих молодых научных сотрудников, активно в нем участвовавших.

Затем пришла очередь НПО «Факел».

Основу НПО составляли молодые инженеры и учёные, выполнявшие научные работы на подрядной основе. НПО «Факел» выполнило более 500 хоздоговоров, при этом себестоимость различных работ в объединении была в 5 — 17 раз ниже, чем в других научно-производственных организациях СССР.

Против «Факела» дружно восстали не только финорганы, но и многочисленные ведомственные организации, ибо существование «Факела» высвечивало их импотентность, неспособность быстро переключаться на новое, искать новые пути, новые решения, преодолевать рамки часто вымученных планов НИРовских и ОКРовских работ.

Коснулось это и меня. Загоруйко был в руководстве не только «Факела», но и «Интеграла». Его вывели из состава партбюро Сибирского отделения с выговором, но дали защитить докторскую диссертацию (в 1969 году).

Работы «Факела», в том числе и по разработке процессора БПФ для нас, продолжались, но в 1970 году прекратилось финансирование. Попытка Лаврентьева аппелировать к Брежневу успеха не имела и в 1971 году его окончательно закрыли. Я бы мог иметь неприятности, но «Факел» начинал эту работу без предоплаты и мы не успели перевести им деньги, а заказанные ими микросхемы списать было легче.

Загоруйко после этого занялся искусственным интеллектом, его работы стали известны за рубежом, но членкора он так и не получил — главным препятствием был «Интеграл», который ему не простили.

Из интегральского «пирдуха» я смог почувствовать как бы запах хороших (значит не наших) духов из пролитого флакона. Но в Академгородке был еще Дом ученых с хорошим бюджетом и более приемлемыми для партийных надзирателей программами. Они проводили какой-то если не фестиваль, то форум писателей и кинодеятелей. Там было много известных людей, в том числе Ролан Быков с шикарной статной дамой, на голову выше его, увы, не Санаевой. Поговорить с ним не удалось — дама плотно держала его под руку и пресекала все попытки привлечь его внимание.[122] А мне хотелось поделиться впечатлениями от его работ, продолжив дискуссию, начатую с ним в ленинградском студгородке (книга вторая).

В кафе бывшего «Интеграла», в числителе, по выходным по-прежнему играл джаз Идельсона. Туда нужно было доставать билеты, и ходил я туда с Эдиком Энгелем и Машей Менде — физмеховцами, приземлившимися в Академгородке несколькими годами ранее. Они рассказывали и показывали мне городок. Впечатлили тропинки, ставшие асфальтированными дорожками, проложенными по принципу — где народ протопчет, там и нужно обустраивать.

Удивили и тронули белки с бельчатами, ждущими проезда каравана самосвалов для перехода дороги в другую часть леса, разделенного дорогой, и водители следующего каравана, ждущие, пока белки с бельчатами перебегут дорогу.

Поддатые мужики — как же без них — увидев А. М. Будкера, начинали петь: «Неплохо очень, иметь две жены. Но очень плохо с другой стороны». К А. М. приехала сестра жены, и он, не разводясь, стал уделять мужское внимание более интересной сестре.

Про академические дела я узнал немного. Институт автоматики интереса для меня уже не представлял.

Сибирское отделение замысливалось с самого начала как «юденфрай». Но Лаврентьев, проявлявший себя как антисемит в теоретической и ядерной физике, вдруг стал защитником евреев. Своих. От директора института Ядерной физики Герша Ицковича (Андрея Михайловича) Будкера и до Толи Бурштейна.

Ю. Б. Румера, директора Института Радиофизики и электроники, Лаврентьев, может быть, и не взял бы в Новосибирск, но Румер уже был там. До Москвы после 15 лет отсидки, шарашек и минус 40 неразрешенных городов, ему так и не позволили доехать. Когда ученика Румера профессора Рывкина студенты спросили, за что посадили Румера, тот ответил, что за связь с врагом народа Ландау. «Но Ландау через год выпустили!» — воскликнул один из студентов. «Да, — веско ответил Рывкин, — но связь осталась». Румер сидел за Ландау больше десяти лет.

Студенты были из университета — НГУ, который не подчинялся всесильному Лаврентьеву. В 1960-х нгодах при наборе в университет евреи занимали второе место после русских. Даже в 1973 году, когда уже было известно, что евреев больше в НГУ не принимают, их училось 10 %, больше, чем студентов всех остальных национальностей, кроме русских (которых было 80 %). В 1960-х евреев могло быть в полтора-два раза больше. Из них рекрутировалась существенная часть «пассионарной составляющей» как ученых, так и общественно активных людей, которых трудно было игнорировать.

Вернемся в 1968 год. Академическая «заграница» пролетела для меня быстро. С билетами в Киев (тогда только через Москву) было не просто, и я взял билет на Киев через Ленинград. Нина, готовившаяся к защите дипломного проекта, увидев меня, расстроилась — она не успевала, а тут еще я с визитами к друзьям, в театр и т. д.

Мне удалось помочь Нине в работе над дипломом, и в собирании визирующих подписей. Дипломники особенно боялись специалиста по автоматике. С ним-то было легче всего — он знал кафедру Лурье. Кроме встреч с нашими друзьями Мариной Кустанович и Таней Неусыпиной, живших на Петроградской стороне, в пяти минутах ходьбы от улицы Гатчинской, где жила Нина, мы никуда не ходили.[123] Через две недели Нина защитила дипломную работу на «отлично» и не понимала даже хвалебных слов — была под воздействием сильной дозы валерьянки.

На этом месте работа над книгой прервалась больше, чем на полгода. В октябре 2016 года Нина заболела и скоропостижно скончалась. Боюсь, что не успею закончить другие книги, в которых надеялся рассказать про нашу с ней жизнь в течение последующих пятидесяти лет. Поэтому отсылаю читателя к Приложению Б, в котором кратко описывается жизненный путь Нины.

Книга-камень на могиле Нины

Борьба за БПФ

Мне казалось, что то, что понял я, смогут понять и оценить другие. Важное упущение в моем предположении было условие достаточности: если захотят. С добавлением: и когда захотят.

Недавно с удивлением узнал, что ответ армянского радио на вопрос: можно ли сесть голой жопой на ежа, известен не всем коллегам моего возраста. Радио сообщало, что есть три способа это сделать: если ежа побрить; если жопа чужая; если партия и правительство прикажут. Ситуация с БПФ соответствовала первым двум возможностям.

Во-первых, предложение шло снизу, а не сверху, и очень хотелось, чтобы это было то же самое, что и раньше, только немножко лучше. Во-вторых, нужно было найти авторитетную жопу, которой можно было доверять и которая рада была иметь приключения с собой. В-третьих, партийного приказа не было, и даже раздавались голоса, что это вражеская пропаганда. Американские сусанины хотели завести нас в дремучий лес, что они неоднократно совершали с доверчивыми советскими директивными органами на основании информации наших доблестных разведчиков, работающих не столько на КГБ, сколько на ГРУ. Немало серьезных людей разделяло точку зрения о провокации. Одним из них, по воспоминаниям его сотрудников в КБ «Шторм», был Гаткин. Натан Григорьевич считал, что в обработке он знает все. Да, появились цифровые машины, так они должны выполнять команды — его команды, т. е. формулы, которые он сам написал или известные ему.

Ряд других «специалистов» выражали более или менее обоснованные, с их точки зрения, сомнения. Когда уже очень инертный Минсудпром тоже «сдался», то ставший к тому времени главным инженером НИИ Гидроприборов Крыцын, высказал мнение очень авторитетного «ученого», который его убедил, что обнаружение сигналов посредством спектрального анализа через БПФ неверное действие, нужно вычислять спектр через корреляцию.

Метод БПФ связан с дискретным преобразованием Фурье, применяемым к дискретным отсчетам аналоговых по природе гидроакустических сигналов. Дискретизация вызывала множество специфических эффектов, действие которых нужно было осознать. Термины, в которых описывались эти эффекты, в нашей технической литературе были неизвестны. Их тоже нужно было понять и перевести на русский для объяснения действия уже понятых и используемых мною эффектов.

Обращаться за помощью в разъяснении эффектов было не к кому. Но хотя бы разъяснить некоторые тонкости конечной математики (конечного или дискретного преобразования Фурье) я надеялся у Кима Валеева, ассистента кафедры математики ЛПИ, который вел у нас упражнения (книга 2, гл. Сессии на младших курсах). Он довольно рано стал доктором физмат наук, но профессора ему давать не торопились и он уехал в Киев за званием, которое он, вместе с погонами, получил в Институте ГВФ. Дело в том, что завкафедрами и профессора в ГВФ носили форму, похожую на генеральскую. Располневший Ким Галямович в нее еле влезал и она его не красила. Я не понял, узнал ли он меня. А ведь я был одним из первых его студентов, увы, не из первого ряда. В общем, он сказал, что с конечной математикой он покончил и возвращаться к ней не собирается, а по поводу дискретного преобразования Фурье сказать ему нечего.

Следующий поход был в Институт математики АН УССР. Я пошел в отдел, который мне показался подходящим, но меня, как только узнали, откуда я, направили к ученому секретарю — «ему Ваши проблемы, связанные с морем, знакомы». Когда я вошел к нему в кабинет, то чуть не сел от удивления. Хотелось сказать: «Боря, выйди с моря». Это был Б. Г. Марченко, «лучший гидроакустик» в Институте математики и, как он им говорил, лучший математик в НИИ ГП. Долговязый, с руками, вылезающими из пиджака, чем-то похожий на Тарапуньку. С его уровнем знания математики и пониманием физики ему в нашем институте делать было нечего. Он ничего сам и не сделал, зато доставлял неприятности «подозрительным» личностям, таким как Андрей Белоусов (еврей по маме) и Саша Резник (вообще не еврей, но подозрительно умный). Кандидатскую диссертацию его в нашем институте зарубили, и он защищал ее в Институте математики. Кому-то там он «понравился», и его оставили. Потом продвинули в ученые секретари.

Если он и узнал меня, то виду не подал. Попросил изложить суть дела. Я стал рассказывать о дискретном и быстром преобразованиях Фурье. Про дискретное он выслушал, а про быстрое даже слушать не стал. Авторитетно сказал, что такого не может быть, чтобы скорость вычисления возрастала в сотни раз без потерь качества. Я спросил почему. «По закону сохранения энергии» — ответил лучший гидроакустик Института математики. Мне все стало ясно, и я откланялся, заканчивать поговорку не было надобности.[124]

Борю из секретарей двигали дальше. Правда, по легенде его ускоренное продвижение привело к международному инциденту. В Институт математики приехала делегация американских математиков. Им рассказали о работах института и хотели познакомить с молодой порослью — Борей. Американцы сказали, что они, вообще-то говоря, надеются увидеть Вайнштейна, претендента на Филдсовскую премию. Вайнштейн закончил обыкновенную 131-ю киевскую школу (напротив 145-й, еще не ставшей физматшколой), заметно позже нас. Не знаю, учился ли он в КГУ (вряд ли) или на физмате Педагогического, где учился Мося Майергойз (см. книгу первую). Американцам сказали, что такого они не знают, американцы дали понять, что тогда они не знают, математики ли те, с кем они разговаривает. Тогда кто-то из молодых вспомнил, что Вайнштейн работает в Институте аналитического приборостроения на Тверской. Но туда нужен пропуск. Американцы все поняли и уехали.

Здесь должен заметить, что ощущалось существование некоей неформальной организации, озабоченной судьбой не очень успешных или даже провалившихся национальных кадров в их первоначальных организациях. Зато они проявили себя как антисемиты, и это заслуживало их поощрения. Следы деятельности такой организации можно было проследить хотя бы на продвижении и карьере таких людей как Твердохлеб, Марченко и Щербак. Поддержка таких людей, в отличие от замеченных в русофобии, поощрялась и «одной из башен» КГБ.

Забегая вперед, скажу, что Марченко вскоре успешно защитил докторскую, был рекрутирован в черные оппоненты ВАК по закрытым работам, и там перекрывал дорогу другим «подозрительным» соискателям.

Рассказывая о дискретном и быстром пре-образованиях Фурье, все время приходилось связывать новые понятия и специфические эффекты цифровой обработки с привычными аналоговыми методами. Это было нелегко, так как даже переводов таких понятий как Aliasing, Windows, и других не было. Поэтому пришлось вводить их определения на русском языке. В отчетах я делал это подробно, в статьях вскользь, пришлось даже в диссертации вводить их как ссылки. В отличие от немцев, еще перед войной диктовавших термины, а после нее использовавших английские (американские) без перевода, у нас нужно было всегда писать по-русски. Что требовало вместо одного нескольких слов, а то и целого предложения.

С windows (другими, чем у Билла Гейтса), было полегче — я использовал уже известное понятие «весовые функции», с непременным обозначением назначения (сглаживания, уменьшения дисперсии и т. д.).

С Aliasing было сложнее. Понимая эффект, я не понимал этимологию этого слова — в английских словарях его не было. Мне пришла на помощь художественная литература — уже не помню где, я встретил это слово и даже в подстрочной ссылке его перевод с латыни.

Разница в уровне общей культуры Запада и СССР была заметной — там это латинское слово, происходящее от «alias» обозначающего «те же, они же» (в применении к проникновению более высоких частот в область нижних при недостаточной их предварительной фильтрации) или частоте дискретизации, было понятно для специалистов, занимающихся обработкой.

Интересно, что в Москве, Ленинграде, Таганроге и Новосибирске мне удавалось привлекать внимание к БПФ, всегда находились заинтересованные люди, готовые поддержать и даже помочь. Увы, в Киеве было по-другому.

Большим ударом было расформирование «Факела», уход Загоруйкоч из дела и прекращение работ по процессору БПФ. А ведь все было согласовано — алгоритмы, элементная база, конструкция, сроки — готовый процессор в 1971/72 году. Все нужно было начинать с начала. Мне как бы показали желтую карточку — делать все в Судпроме и в судпромовских стандартах.

Аспирантура. Геранин

В аспирантуре я состоял с 1968 года, но руководителя у меня не было. Специальность «Техническая кибернетика» несколько смущала (тормозила) Геранина, с которым мы контактировали, в намерении стать руководителем.

Неофициально считалось, что он меня поддерживает или «ведет». До поры до времени возражений ни у него, ни у меня это не вызывало.

Отношения у нас складывались непростые — с тесными контактами и охлаждениями.

Его бесцеремонная манера обращения не только с «поднадзорными», но и членами их семей получила достойную оценку со стороны моей мамы. Однажды, он позвонил к нам домой и по обыкновению буркнул: «Олега Абрамовича можно»? Мама, взявшая трубку, поняла кто это, и спокойно ответила: «Всеволод Александрович, когда к нам звонят, то сначала здороваются и представляются, а затем уже что-то сообщают или излагают просьбу. Надеюсь, в следующий раз Вас не затруднит такая форма общения. А Олега я сейчас позову к телефону».

Больше Геранин, насколько я помню, домой не звонил, и когда я ему был нужен, меня вызывали для разговора с ним в кабинет Алещенко — круг обладателей городских телефонов расширялся, особенно поначалу, медленно. Постоянный пропуск у Геранина в наш ящик был. Он вообще был в довольно тесных отношениях с Алещенко, Бурау и даже Гордиенко.

Через некоторое время, в связи с моим продвижением в области БПФ и его применений, отношения получили другую окраску. Геранин вдруг прозрел относительно БПФ. Презрев предостережения Гаткина и других относительно вражеских происков в заброске БПФ в СССР, стал активным неофитом в его продвижении. Он вдруг увидел свой шанс — прорваться с его помощью к докторской степени.

До этого он был знатоком и последователем библии Блэкмана и Тьюки[125] по спектральному анализу, в которой говорилось, что спектр нужно вычислять через корреляционную функцию. У него была фотокопия на английском этой книги, которую он давал посвященным своего круга в виде отдельных глав для приобщения к правильной вере в статистических измерениях. Я тоже удостоился быть в числе посвященных. После усвоения материала, мне дали на внутреннюю рецензию диссертацию Гордиенко — не родственника нашего директора и, как говорят в таких случаях, даже не однофамильца, но очень полезного человека. Он работал зав. сектором в оборонном отделе ЦК партии Украины. Диссертацию писали ему Красный и Геранин. Я нашел там грубую ошибку, связанную с физическим пониманием действия весовых функций — так называемых «окон», которые, сглаживая оценку, увеличивали ее дисперсию.

Геранин поблагодарил и просил больше никому об этом не говорить — попросту забыть об этом. Диссертация уже была переплетена, никто диссертанту Гордиенко об ошибке и не сообщал, может быть, он бы и не понял. Не сомневаюсь, что он успешно защитился.

Где-то в начале 1971 года я получил «подарок» от Геранина, ко мне в группу пришла Галя Симонова. Она уже работала у (на) Геранина в научном студенческом обществе. Я стал знакомить ее не только с идеей БПФ и тонкостями дискретного преобразования, но и различными эффектами, которые можно получить, используя дискретное представление информации.

Галя специализировалась на раскрутке американских статей с выводом недостающих промежуточных формул, когда пишется: из формул (к) и (м), принимая во внимание условия (с) и (е) получаем формулу (р). Поначалу мне нравилось ее упорство в дожимании до конца выводов формул. Но потом мне стало казаться, что это «марна трата часу». Все проверить можно было моделированием. Но для этого нужно было овладеть программированием — не все же время обращаться к Вале Петкевич. Гале было некогда. Она была слугой двух господ, и главным господином являлся Геранин. Он, например, пробил ей прописку в Киеве при устройстве в ящик, а потом и возможность поступить в кооператив и получить однокомнатную квартиру.

Попытка подключить Галю к работе со «спецами» из 16 отдела — мы вознамерились сами построить высокоскоростной процессор БПФ — тоже потерпела неудачу. Фирме в моем лице нужен был процессор — я старался выполнить обещание, данное мною Алещенко и превратившееся в общественный наказ: превратим формулы в железо. А Геранину нужен был вывод формул, и оказалось, что его личные интересы для начальства важнее — на некоторое время Галя, формально оставаясь в группе, в ее работе участия не принимала. Не помню, какими словами сообщил мне об этом решении Алещенко, но я почувствовал себя разменной фигурой в играх руководства с Гераниным.

Между тем подошел срок представления отчета о трехлетнем пребывании в аспирантуре. У меня накопилось достаточно много материала, но он был разнородным. От метода Бюй-Балло и других методов выявления скрытых периодичностей, к спектральному анализу и БПФ, включая результаты морских экспериментов и открытии дискретов на субвальной частоте. Докладывал я, на мой взгляд, вяло, но одобрение получил, включая даже такого острого критика и грозу дипломников и аспирантов, как Юденков. Но после работ по БПФ он стал меня считать «специалистом в законе» и обращался как с равным коллегой. Работу нужно было привести в порядок и подавать на защиту. Предполагаемый руководитель — Геранин, восторгов не выражал, но и не возражал.

Он сообщил мне, что на III конференции по статистической гидроакустике программу будет формировать Гаткин и он, Геранин, наряду со своей обзорной лекцией по БПФ, предлагает мне подготовить туда сообщение (доклад).

Доклад я написал — включив туда Геранина на первом месте — по алфавиту (как всегда и потом делал со своими подчиненными).

Геранин вернулся от Гаткина чуть ли не с трясущимися губами: «Что Вы наделали — Гаткин был вне себя от бешенства. Ведь вы описали многие его результаты, нигде на него не ссылаясь. Да, частью это закрытые работы, но все об этом, как он говорит, знают. И теперь я попал в нехорошее положение, как Ваш сообщник. Может быть, что-то удастся сделать. Но меня из соавторов уберите, доклад сделайте сообщением, убрав три четверти, и оставьте только полигармонические сигналы, которыми Гаткин пока еще не занимался». И признался, что он Гаткина просто боится и ссориться с ним ни при каких обстоятельствах не хочет.

Так я заочно познакомился с Гаткиным, который «проявил великодушие» и простил меня, разрешив напечатать не очень важный для него (тогда) материал. Позднее он сам мне рассказывал, что смысл теоремы Котельникова ему пришлось объяснять самому Котельникову, и только после этого она получила известность. (То, что это во всем мире называлось теоремой Найквиста, он решил в разговоре со мной опустить).

Смысл того, что вызвало возмущение Гаткина, заключался в том, что я показал, что дискретное преобразование Фурье является оптимальной процедурой многоальтернативного обнаружения (по критерию апостериорной вероятности) практически всех гидроакустических сигналов, включая когерентную обработку сложных сигналов. Реализуя дискретное преобразование Фурье методом БПФ, практически вся «временная» обработка заканчивалась элегантным аппаратурным решением.

Нечего говорить, что нигде Гаткин об этом, по крайней мере так, не писал. А мне потребовалась только одна ссылка на известную книжку Л. С. Гуткина.

Позднее, как только говорилось о чьих-нибудь достижениях, тут же хором пели: «Это все придумал Черчилль в 18-м году», имея в виду Гаткина. Натан Григорьевич сам родился в 1918-м, но песня ему нравилась. Путь в следующие сборники мне был закрыт.

В это же время или чуть раньше, меня вызвал зав. аспирантурой Хобта и спросил, как дела с защитой, кто руководитель. Я сказал, что имеется в виду Геранин. Хобта задумался, стал листать документы, что-то прикидывать и изрек: «Нет». — ″?″ — «Ну, во-первых, есть формальные основания: он технической кибернетикой не занимается — он там будет воспринят как величина отрицательная. Во-вторых, передо мной сводка. Геранин был научным руководителем 14 аспирантов. Ни один не защитился. Но зато он купил новый „Москвич“ за деньги, которые он получил, как руководитель незащищенных аспирантов. В-третьих, как я понимаю, руководитель тебе не очень-то и нужен, но аспирант без руководителя, как дама без чулков. Я тебе организую хорошего специалиста и порядочного человека. Доступова знаешь?». Доступова я знал по его книжке с профессором Казаковым, и я с большим облегчением согласился.

Хобта был сосланным к нам, не знаю за какие провинности, полковником действующего резерва КГБ, но видимо люди, принимающие самостоятельные решения, там тоже были не ко двору. Я получил два подарка в одном флаконе: избавился от Геранина и познакомился с Доступовым.

Наше сотрудничество по БПФ втроем с Гераниным и Галей Симоновой мало было похоже на его руководство моей научной деятельностью. Идеи и предложения о путях их решения в эту констелляцию приносил я. В известной степени они инспирировались статьями в журнале IEEE Transactions on Audio and Electroakustic (позже ставшим Signal Processing), который СССР разрешил выписывать специалистам на дом. Журнал копировался в СССР с оригинала, печатался чуть ли не на оберточной бумаге, стоил чуть больше рубля. Оттуда выбрасывалась реклама приборов (в том числе процессоров БПФ) и приглашения на конференции. Получала этот журнал и наша библиотека. Его крали.[126] Мои призывы покупать больше экземпляров или копировать их, успеха не имели — у библиотеки были ограниченные фонды, а те, кто крал журналы, тратиться не хотели — не в каждом из них было что-то нужное для них.

Мои предложения по поводу того, что нужно было бы проверить и что сделать самим, мы обсуждали с Гераниным, и он соглашался с привлечением Гали к этой работе. Постепенно я перестал его спрашивать, и Галя стала выполнять мои поручения, иногда проявляя инициативу в выборе материала. В выбор способов вывода промежуточных формул я не вмешивался.

Что касается отношений с Гераниным, мы давно уже начали расходиться в выборе области исследований. Его темой была статистическая оценка параметров случайных сигналов. Я же убедился, что при обнаружении сигналов со случайными амплитудой и фазой по одной реализации, дисперсия их оценки составляет 100 %, и с этим все живут уже много лет в радиолокации (и в гидроакустике тоже), иногда не сознавая или не интересуясь этим. После этого я понял, что то, чем занимается Геранин, это бантики на камзоле пушкаря, или художественная резьба на стволе пушки.

После того, как я показал, что ДПФ можно представить как основу оптимального обнаружения сигналов, оказалось, что я залез в уже насиженную область — многие считали, что об этом уже давно знали, некоторые и писали, не в такой форме, но если обобщить…

Меня вопросы приоритета не интересовали — важно было показать, что БПФ — это не просто ловкий прием, а наилучшая реализация оптимальной процедуры обнаружения.

В конце мая под Таганрогом состоялся III Всесоюзная школа-семинар по статистической гидроакустике. Ехали мы в поезде с Алещенко, Юденковым, кем-то еще, Колю Якубова не помню. Алещенко формально участвовал в конференции как соавтор сообщения Юденкова. Целью его было посмотреть на людей, занимающихся статистической гидроакустикой. Он был в сумрачном настроении, и хотя уже знал, что решение о назначении на пост директора, после неожиданной смерти Н. В. Гордиенко, принято не в его пользу, пришедшая в поезд телеграмма о состоявшемся назначении на эту должность его друга и соперника Ю. В. Бурау перевела его в философское настроение. Он стал нас убеждать, что главное — быть на своем месте лучшим. Как стало ясно позже, шансов стать директором у него не было. И это не объяснялось его ставшей «неудачной» женитьбе на Вете. Ее мать была родственницей Кагановича, и в начале пятидесятых это была удачная женитьба. Дело было в характере Олега. Он был слишком яркий (активный экстраверт) и не скрывал этого качества. Мало кому из начальства это нравилось — просвечивала ненадежность.

В кулуарах конференции блистали Галаненко и Красный, не только в обсуждениях, но и за теннисным столом. Авторы сообщений на трибуну не приглашались.

Для меня наиболее важным был скорее не доклад, а лекция В. А. Геранина о быстром преобразовании Фурье. Он прямо заворожил аудиторию, которая в первый раз про это узнала. Наша с Валей Петкевич статья про БПФ и его возможности в гидроакустике, опубликованная в Трудах института в 1968 году, была известна специалистам по обработке, но таких оказалось мало. К Геранину было много вопросов. На вопрос растут ли ошибки вычислений с ростом быстродействия, он ответил, что ничего бесплатного не бывает, растут. От уточняющего вопроса насколько растут, он элегантно ушел.

Я не выдержал и вмешался. Поблагодарив докладчика за интересный доклад, извинившись, сказал, что это не так. Увеличение быстродействия пропорционально уменьшению числа умножений, и ошибки вычисления во столько же раз (для тысячи отсчетов в сто раз) уменьшаются. Повисла пауза. Она была прервана еще одним, последним, вопросом. Спрашивать дальше не хотели. Боялись неадекватных ответов?

Ответ на вопрос об ошибках показал, что Геранин не понимает суть процедуры вычисления БПФ. Через полчаса, встретив его прогуливающимся в сопровождении коллег, я извинился перед ним еще раз, сказав, что не мог оставить без разъяснений такой важный вопрос, что не умаляет…

«Ну да, ну да, это же Вы учили меня быстрому преобразованию» с сарказмом произнес Геранин и его спутники поняли это правильно — как попытку неоперившегося юнца клюнуть корифея, держателя истины.

Хотя мы уже были в «разводе», несколько раз он пытался подколоть меня на семинарах в Киеве. Один раз, когда я рассказывал о дискретном преобразовании, как оптимальной процедуре обнаружения, он сказал, что это уже опубликовано Фергюссоном в «Зарубежной радиоэлектронике» в 1969 г. Но он же читал и нашу статью, и отчеты, которые, увы, были недоступны другим слушателям, но он-то их читал и помнил.

Могу сказать, что если бы я остался аспирантом Геранина, то защищаться мне бы выпало очень нескоро, если вообще… 14 «мертвяков» и бутылка рома, которую смог выпить только защитившийся к тому времени Юра Шлипченко.[127]

Группа и комната

Группа была у меня еще при Резнике. Когда пошли работы с ИК, потребовалось усиление — вычислительный отдел не хотел заботиться о машине (ЭВМ «Днепр»), которая ему не принадлежала и им не использовалась. Не помню, был ли причастен к этому Шелехов, но настоящего хозяина машина обрела с приходом Коли Иванова. Он имел опыт настройки и сдачи машин в бригаде, которая их вводила в эксплуатацию у заказчика. Наконец командировочная жизнь ему надоела, и он решил осесть в Киеве, с перспективой выезжать на море не чаще чем раз в два-три года (быстрее ИК свои алгоритмы не успевало существенно модернизировать).

У Коли были сложные семейные отношения. Что-то вроде из Клячкина:

Я сам себя баюкаю, хорошенький ты мой,

Не все ж тебе с наукою, шагал бы ты домой

Та-ра-ра-рам, с одной из этих.

Но с этой не получится, а дома ждет обед,

Но дома нет попутчицы, а здесь обеда нет.

Та-ра-ра-ра-ра, как надоело!

Только у Коли не было теперь и дома. Ночевал по знакомым. Он напрасно оббивал пороги разных ответственных товарищей — всего-то хотел койку в общежитии. Я впервые почувствовал ответственность как начальник (ма-а-ленький — руководитель группы). После всяких тыканий в профкомы, записался на личный прием к директору.

Николай Васильевич Гордиенко был начальником сталинской выучки. Ведущих инженеров мог выматерить, с рабочими разговаривал вежливо. До этого он возглавлял испытательную станцию торпед возле города Пржевальский на Иссык-Куле, потом почтовый ящик № 2 — «Приборостроительный завод» на Керосинной, делавший по чертежам ленинградского ЦНИИ «Гидроприбор» приборы управления для торпед. Любили наши гэбэшники запутывать противников одинаковыми названиями фирм. Номера «ящиков» были разными, но в каждом министерстве нумерация была своя.

Секретарша, записывающая на прием, меня «пропустила», удивившись, как и Николай Васильевич, причине, меня к нему приведшей.

Рассказав Н. В. (по кличке носорог), что моему сотруднику ночевать негде — развелся и выписали из квартиры (точно не помню, как было дело), а в общежитии Гидроприборов освободилось место в комнате, где живут Кондрашов и Щербак.

Н. В. решил по-отечески поговорить со мной. «Вот ты говоришь, он развелся, после чего и возникли проблемы» — я подтвердил. «Вот ты же не развелся, и проблем у тебя нет. И я не развелся, а может быть, мне и хотелось, но знал, что нельзя. Твой Иванов разведенный, парень опытный, видно, бабник — просто так не разводятся. А в комнате живут холостые мальчики, чему он их научит?». Действительно, Коля ничему «хорошему» научить их не мог, потому что они были гораздо опытнее его — первые ёбари не только в общежитии, но и в его окрестностях.

И смех и грех. Получил урок коммунистической морали. Не помню, как решился вопрос — женить на себе Колю хотели многие.

С Колей мы сделали две работы, связанные с оценкой возможности автоматического обнаружения цели по спектру огибающей шумовых сигналов. В одной из них автомат сравнивался с человеком-оператором. Лучшими операторами у нас были Витя Костюк и Сережа Мухин. Они вчистую проигрывали автомату, обнаруживающему дискретные составляющие в спектре огибающей при глубине модуляции около 5 %. Операторы обнаруживали цель с глубиной модуляции не менее 15–20 %. Другое дело, что полностью положиться на автомат в вопросах обнаружения и классификации целей нецелесообразно и просто опасно.

Работу я докладывал на конференции по кибернетике в Твери (тогда Калинине), в секции эргономики. Поразила там рассекреченная работа Аносова и его сотрудников по управлению лунной тележкой. Сигнал от Луны и обратно идет восемь секунд. При управлении движущейся даже не быстро тележке нужно «думать (рулить) вперед)». Это удается очень редким людям — тренировки не очень помогают. Из участников конференции справиться с управлением (на компьютерной модели) не удалось никому. Аносов попросил приехать из Москвы штатного оператора, который на наших глазах он показал, как это делается. Никакое управление яхтой (она тоже реагирует с задержкой) или даже танкером (уже на профессиональном компьютерном тренажере), которые более-менее успешно мне удавались, в сравнении с управлением лунной тележкой вещи сравнительно простые.

Так как мы были вооружены передовой цифровой техникой — ЭВМ «Днепр» (о персональных компьютерах тогда только мечтали — и мечту эту осуществлял для московских академиков-начальников Глушков в машинах «МИР», весом 400 кг), то нам с Колей любили посылать студентов на преддипломную практику.

Дипломники из Одесского Политехнического работали на преддипломной практике гораздо лучше тех, которые нам доставались из КПИ, хотя среди них были и отличники.

Одной из них была Натарова. Большая, умная и красивая девушка. Старательно выполнявшая все наши с Колей задания, но совершенно не заинтересованная в работе. Дипломный проект она защищала не у нас. С удивлением узнал, что она поступила в аспирантуру к Карновскому. Как оказалось, на место, на которое планировалась Инна Малюкова, с которой мы познакомились чуть позже. Аспирантуру Натарова — дочка декана электроакустического факультета — даже закончила, но, кажется, не защитилась и ушла из специальности, которую она вынуждена была изучать под давлением отца.

Полной её противоположностью была студентка из Одессы. Некое эфемерное существо («обнять и плакать») и примерно с таким же научно-учебным багажом. Нетвердая троечница. Я скоро потерял к ней интерес, поставив задачу и сказав, как ее решать.

Галя Симонова

Коля взял над ней опеку и довел до ее диплома, который она защищала у нас.

«Прокат» дипломной работы в лаборатории был катастрофой. Ее чуть не съел Юденковч, причем он ее не хотел обижать, просто интересовался как оно работает. Она, помнится, даже всплакнула от своей беспомощности. Мы с Колей провели с ней работу над ошибками, и она на защите диплома удивила всех. Доложила она хорошо, отвечала на вопросы тоже. Вопроса Алещенко я не помню, но события развивались примерно следующим образом. В ответ на его вопрос она ответила приблизительно так: «Олег Михайлович, но это же все знают, ошибки при вычислении спектра методом БПФ уменьшаются в десятки раз» (это было еще до III школы-семинара). Она думала, что ее в очередной раз проверяют на знание всем известных вещей.

Комиссия, и, надо отдать ему должное, Олег Михайлович, настояли на оценке «отлично» за диплом. Кажется, это была единственная ее пятерка за все время обучения, и одесские преподаватели решительно сопротивлялись. Не все из их хороших студентов получили за диплом пятерки, а тут…

В результате мы с Колей получили по бутылке одесских коллекционных коньяков — Коля, совершенно справедливо, маркой выше. Никогда не думал, что в Одессе можно произвести коньяк такого качества. То, что поступало в розничную продажу, критики не выдерживало.

Галя Симонова, про которую я писал выше, была «подарком» Геранина. Не говорливая, в то время толе-рантная девушка, она представляла элемент спокойствия и отрешенности от мирских забот и личной жизни. Последнее обстоятельство стало причиной недоразумения, возникшего с Пасечной и Кохановской, о чем расскажу в следующей книге.

Юра Шукевич мало изменился внешне за 30 лет

Значительным событием в жизни группы оказалось появление в ней в 1972 году Юры Шукевича. Он не только внес «свежую струю» молодости, энтузиазма и открытости, но и существенно усилил работу группы в направлении применений — как по части сигналов, так и в пространственной обработке.

С его поддержкой мне удалось показать, что для когерентной обработки многих сложных сигналов не требуется возобновлять обработку с каждым новым отсчетом, а достаточно выполнять ее со сдвигом на половину длительности сигнала, что особенно важно для многоканального приема. Юра нарисовал красивые трехмерные картинки упаковки функций неопределенности для этого случая.

Достижением Юры было обобщение уравнений приема сигналов с различной скоростью опроса гидроакустических датчиков (элементов). Эту работу мы начинали делать совместно с Колей Якубовым, но потом ушли дальше в обработку с БПФ. Оказалось, что метод формирования, предложенный Колей, является частным случаем параллельного запоминания информации с последующим считыванием в произвольном (в том числе предлагаемым Колей) порядке. Мы с Юрой решили не расстраивать Колю до защиты им диссертации и не публиковать в отчете по НИР «Ромашка» эту информацию. Вообще Юра был как бы центральным нападающим в этой НИР.

Все вместе мы придумывали герб, легенду, орден «Ромашки». Не все находки можно было рассказывать в «приличном обществе». Хотя девиз «Ромашки» звучал невинно: «Тоже оригинально», но происхождением он был из солдатского юмора.

(Дамы загадали генералу загадку: что такое: кругом белое, а внутри желтое? «Жопа!» — уверенно ответил генерал. «Фи, как не стыдно, это же ромашка!» — возмутились дамы. «Тоже оригинально» — согласился генерал).

Ордена «Ромашки» получали некоторые вступавшие с нами в дискуссию «специалисты», в том числе отдельные члены комиссии по приемке, не говоря уже о некоторых начальниках. Цифровая обработка была делом новым, и решения, которые мы предлагали, казались «тоже оригинальными». Знак ордена был в виде Ромашки, но желтое в ней было разделено на две округлые половины.

Увы, Юру после сдачи первого этапа «Ромашки» забрали в армию. На импровизированных проводах в лаборатории Юра произнес тост, который поставил меня в неловкое положение: «Выпьем за Учителя». Тост сопровождался хрустальной вазочкой, отказаться от которой было неловко.

К моему сожалению, миссию учителя выполнить мне не удалось. Я до нее, видимо, еще не дорос. Кроме того, армия (год в спортивной роте) изменила Юру существенно. Он стал гораздо более прагматичным, и порывы к науке у него стали затухать. Мы еще сделали хорошие работы, но события, накатившие на нас, начиная с середины 1975 года, многое изменили.

В группе в разное время работало немало людей. К описываемому времени в ней, кроме Гали и Юры, еще были Юра Шелеховч, Гриша Аноприенко, лаборантка. Потом пришли Володя Прицкер, Лариса Селецкаяч, Оля Мясникова, Юра Коваль, Валя Прокофьева, Витя Крамаренко, Саша Арпентьев. Борисов примыкал к группе, так как являлся руководителем заказа по НИР «Ромашка». Обо всех надеюсь с разной степенью подробности написать в книге четвертой.

Начиная с 1969 года, группа быстро росла. Видимо, в связи с ликвидацией отдела 10 нам (13 отделу и нашей группе) выделили комнату на первом этаже. Это было удобно, так как мы с Колей Ивановым работали на ЦВМ «Днепр», стоявшей через коридор. Коля предпочитал сидеть вместе с «Днепром», несмотря на производимый им шум (вентиляторы). Зато там было тепло. В нашей комнате, с окнами, выходящими во двор, холодно тоже не было,[128] может быть за счет теплой атмосферы, сложившейся в ней. Комната была большая и, кроме нашей группы, там сидели очень активный и громкий Жора Борисов и спокойный и тихий Виталий Ткачук. Жора (Георгий Кирилович) занимал самое видное место при входе в комнату. Ему Коля Якубов нашел правильную работу — он стал «руководителем заказов», в том числе НИР «Ромашка». Это, несомненно, была его стезя. Его лучшие качества проявились на ней наиболее полно. Ностальгически вздыхая о незаконченной (на самом деле не начатой) диссертации, он, время от времени грозил бросить заказы и «уйти в науку». Ивахненко уже начал забывать о пяти тысячах залога за незащищенную Кирилычем диссертацию.

Временами Жора был очень шумным, но легко замолкал, если ему намекали, что мешает работать.

В отличие от него, Ткачук слыл молчуном. На самом деле он довольно много рассказывал, но практически единственным его слушателем был я. Виталий сидел в дальнем углу комнаты, за большим «начальственным» столом, а я перед ним. Жаль, что я не запомнил и не записал его рассказов. Он много рассказывал о студенческой жизни «кооператива» «Они были первыми». Отношения и соотношения на курсе отличались от тех, которые сложились ко времени моего прихода в фирму. (В дальнейшем они изменялись мало, подвергаясь незначительным флюктуациям). На курсе выделялась троица друзей — Юра Бурау, Олег Алещенко и Гольдштейн. Последний был умнее всех, но хотел работать в кино. (В группу гидроакустики его бы все равно не взяли). Его имя никогда не упоминалось, и я думал, что третьим другом был Миша Барах. Двое друзей (Юра и Олег) устроили его на работу в ящик при директорстве Гордиенко.

Комсомольскими деятелями были Кава и Эдит Артеменко. Кава был тогда писаным красавцем и женился на всеми любимой сокурснице. Она рано умерла и Алещенко (может быть и Бурау) дал ей перед смертью обещание держать Каву на плаву. Обещание Алещенко выполнял, а мы, бывшие не в курсе дела, удивлялись, почему Кава начальник (сначала сектора 133 после Павленко, а потом зам. начальника отдела 13 после него же). Что-то рассказывал Виталий и про женитьбы Алещенко на Вете Кузиной и Бурау на Вале Артеменковой. Про ее почти однофамилицу Эдит Артеменко и свою женитьбу на ней, Виталий предпочитал молчать. Ее однокурсницы рассказывали, что все решила мама Эдит. Она, приехав в Киев с контрольным визитом, сказала дочери, что все принцы уже женились, и ей нужно перестать на что-то надеяться, и выбрать из тех, кто остался. Вот Ткачук: по росту подходит, родители приличные, владелец ЗиМа. Увы, мы наблюдали последствия: частые выволочки, которые получал Виталий неизвестно за что.

Меня эти вопросы не очень интересовали. Более интересными казались рассказы об «агенте по снабжению орденами» Иванове и про эвакуацию с запада Украины в начале войны детского дома, которым руководил отец Виталия. Детский дом был не простой, а специальный — там содержались дети врагов народа.

Когда бензин для выделенных машин кончился, пришлось идти пешком. Их сопровождали сначала два, потом один младший сержант НКВД с винтовкой. Среди рябят было много 15–16 летних. НКВДист охранял их не от нападения немцев. А от свободы. Он имел приказ — при возникновении опасной ситуации захвата (освобождения) немцами расстрелять ребят. А ребята выходили к бегущим частям Красной Армии с единственной целью — стать красноармейцами и воевать с фашистами. Их в армию не взяли — неблагонадежны.

Рассказы Виталия для публики не предназначались. Публичный треп возникал во время кофейной паузы. В то время (кажется в 11 часов) ввели физкультурную паузу с радиотрансляцией. Слава богу, в коридор не выгоняли. Мы решили использовать её для кофе. Так как в это время некоторые (не мы) пили чай, то называлось это у нас «Чайный домик». Кофеварку, кофемолку, кофейные чашки, первоначальный запас кофе я принес из дому — благо это был «командировочный» пакет. Кофе пили, внося по 5 копеек за чашку. Большинство пили с сахаром, основываясь на высказывании профессора Филютека из доступного тогда еще польского популярного журнала «Пшекруй»: «Сахар портит вкус кофе, особенно, когда забудешь его туда положить». Шутки, анекдоты и новости (в том числе и пойманные по «волнам») сопровождали ритуал. Каюсь, я был одним из главных спонсоров информации (источники не сообщал). Нередко временной лимит зарядки превышался, особенно, когда возникали вопросы. Белецкого, к счастью, уже в отделе не было и не только органы, но и начальство забеспокоилось — информация о чем-то недозволенном наверх не поступала. В это время Половинко, замещавший Колю Якубова, перевел Колю Дендеберу и приданную (но не преданную) ему Инну Малюкову в нашу комнату. Чуть позже появился и Гриша Аноприенко. Информация наверх пошла. Инна вполне вписалась в комнатную компанию, участвовала в разговорах и кофеепитии — была «свой парень», при этом излучала женское обаяние, которого, увы, была лишена Галя Симонова. Трудно представить, что она была причастна к передаче информации. Коля был как-то в стороне от комнаты. То, чем занималась Инна — вопросы реверберации в мелком море — его не касались, но вместе с Инной он составлял «группу», а Инна, с другой стороны, в группе Пасечной быть не хотела. Правда, и для Инны комната была слишком экстравертной — наверху ей было привычнее.

От Дендеберы распространялось силовое поле неудовлетворенности собой и своим положением и зависти ко мне. Это было так видно, что я даже как-то задал ему классический вопрос: «Чего же ты хочешь? — кандидат наук, старший научный сотрудник, неопределенный круг обязанностей». Ответ меня поразил: «Да, а у тебя группа и все время растет, и ты руководитель НИРов». Чтобы не загонять вопрос глубже, я не стал предлагать ему «махнуться не глядя» — на мою зарплату старшего инженера и все время расширяющийся круг обязанностей. Кроме работ с кибернетиками, велась разработка тракта временной обработки на основе БПФ, да еще изучался навязанный Колей Якубовым тракт отображения с исполнителем в виде Гриши Аноприенко, и все время откладываемая из-за двух НИРов диссертация. «В чужих руках…».

В комнате в углу стоял стенд, за которым работали сначала «слесарь-интеллигент» Долинер, а потом Женя Тертышный. Они были в Резерве главного командования — Алещенко, но иногда выполняли для нашей группы или для Коли Якубова мелкие задания.

У Долинера — внешне циника, попавшего в отдел после конфликта с начальником экспериментального цеха, была своя «соломенская» философия. Если вдруг не хватало какого-то радиоэлемента или появлявшихся уже микросхем, а на складе их не было, то на вопрос, есть ли это у него в загашнике, всегда отвечал: если лично для тебя (для телевизора, приемника, электронной игрушки), то дам, если для работы — выписывай на складе. «Так там же нету!». «Добивайся, на то ты и начальник, а я слесарь-интеллигент». При этом заказы на комлектующие, в том числе и для него, подписывал я или мой руководитель заказа — тот же Борисов. Правда, в трудных случаях он всегда выручал. В конце концов обстановка в экспериментальном цехе переменилась, и Долинер ушел туда начальником участка (он был дипломированный техник).

Женя Тертышный был юношей, почти мальчишкой, пришедшим из армии и не попавшим в институт. У него тоже были соломенские присловья, но он говорил, что почерпнул их в основном от Сережи Мухина, с которым работал, а некоторые, уже потом, сочинял сам. Среди них «Советское — значит отличное (от хорошего)». С эвфемизмом «Советское — значит шампанское». «В жизни все не так, как на самом деле» и другие. Про Женю еще напишу в следующей книге.

В целом жизнь в комнате была яркая и насыщенная. Запомнилась комната и атмосфера в ней надолго. Когда через 15 лет пришла перестройка и с ней свобода слова, то большинство ахали и говорили — надо же, а мы этого не знали. Тогдашние члены моей группы — Галя и Юра (ставшие членами партии и общественными деятелями) говорили: «А мы это знали, нам Олег Абрамович рассказывал». Интересно, что перед тем, как вступить в партию, оба советовались со мной — сугубо беспартийным и как бы фрондирующим. Больше в совете нуждался Юра — он являлся более рефлектирующим и выраженным этиком (по Юнгу), чем Галя.

Наш Крым

Крым (Северный) начался для меня с Арабатской стрелки в Азовском море. Было мне десять лет, и дошли мы до нее на рыбацком баркасе из Геническа. Не впечатлил. Недостаток впечатлений восполнили книги. Запомнился восторг героини одной из повестей, когда после Байдарских ворот она увидела море.

На студенческих каникулах в 1962-м году я побывал в Крыму, скорее в роли сопровождающего, и не мог выбирать куда ехать и что смотреть [Рог 15].

По-настоящему попал я в Крым (Восточный) в 1965 году на испытания в Феодосию. В Восточном Крыму нам снова довелось побывать, прежде чем мы добрались до самой южной точки Крыма. Значительно позже завершил в 1986 году знакомство с Крымом (Западным) наш сын.

Первый раз мы попытались отдохнуть в Крыму семьей в 1968 году, «без отрыва от производства» испытаний, которые я проводил. Попытка не удалась, но солнца и моря хотелось по-прежнему.

Малореченское. В институтском профкоме путевками для пролетариев умственного труда занималась Люба Коваленко, высокая, статная, молодая и красивая женщина. Я надеялся получить путевку в дом отдыха или пансионат с питанием, хотя бы для Нины с Димой. Люба сразу же огорошила меня вопросом: «А у Вас в семье все в порядке?» — ″?!″. «Дело в том, что у нас много женщин, в основном монтажницы и чертежницы — „матери-одиночки“. Для них дом отдыха общежитского типа с питанием и присмотром за ребенком — единственный шанс побыть с ним и по возможности „погулять“. Если у Вас все нормально, советую поехать в частный сектор, в Малоречку. Мы сами там были и остались довольны. Ее простая и доверительная манера общения и непоказная интеллигентность помогли принять отказ без отрицательных эмоций — на нет и суда нет. Люба поделилась и собственным опытом подготовки к отдыху, и мы послали ящик говяжей тушенки на почту Малоречки.

Поселок Малореченский находится в двадцати пяти километрах от Алушты по дороге в Судак. Прямо с остановки нас забрала миловидная женщина: „от моря близко, отдельное жилье“. Жильем оказался побеленный сарай, в котором дверью служила застекленная рама с занавеской. Рядом в таком же „номере“ жила певица народных песен с маленьким сыном. В сарае с глиняным полом стояли две солдатские койки и что-то похожее на раскладушку для Димы. Море было чистое, пляж и кафе-ресторанчик на пляже были загружены не очень — в этот год (1970-й) из-за холеры в Крым до середины августа не пускали. До полудня были на море, купались и ныряли, безуспешно учили Диму плавать. Недалеко от общего пляжа были бухточки в скалах.

Ездили мы и на экскурсии — на гору Демерджи, в долину Сотера к каменным грибам, в Алушту. В Алуште удивило безлюдье и пустые рестораны — возле них стояли столы с фруктами, нарядные официанты приглашали прохожих хотя бы посидеть, выпить кофе или водички — давно живых клиентов не видели.

У водопада Джур-Джур

Дима поплыл

Полноводный крымский водопад Джур-Джур запомнился больше других местных достопримечательностей. Особенно понравилась дорога к нему от села Генеральское через буковые и грабовые леса и ванна молодости. На гору Демерджи мы поехали без Димы. Далеко ходить он не любил, в гору тем более. Оставили мы его на соседку-певицу, ее распевание по утрам, с заплетанием толстой косы, мы слушали и лицезрели каждое утро. Бухточку, где бы Диме и ее сыну было безопасно, мы присмотрели раньше и показали ей. Приехали мы не поздно, и Дима, выбежавший навстречу, закричал: „Папа, я поплыл!“. Действительно, на следующее утро он показал, что может переплыть бухточку. Свобода, обретенная после ежедневного контроля, творит чудеса. Жаль, что я не смог тогда полностью осознать действенность этого приема. Правда, и ослабление контроля, как показала последующая школьная жизнь Димы, к успеху не привело.

Конец каникул ознаменовался неудачной продажей почти полного ящика тушенки.

Ее, по словам Любы, моментально расхватают на пляже, если она у нас останется. Но ее никто покупать не хотел — народу из-за холеры в начале сентября было мало, да и консервы покупать тоже, видимо, опасались. Пришлось ее отправлять обратно посылкой в Киев, что было гораздо сложнее, чем посылка ее сюда.

В следующем году мы отдыхали „организованно“.

Рабочий уголок. Папе добыли для нас путевки в пансионат „Кристалл“ в Рабочем (бывшем Профессорском) уголке. Путевки собственно были в домики в лесу возле пансионата, а в нем мы только кормились. Талонов на питание было два, но нам ставили третий стул и третий прибор. Двух порций нам вполне хватало. Сначала мы пользовались пляжем пансионата, но там было много народу, да и пляж с крупной галькой был окружен бетоном. Мы нашли неблизкий, но зато просторный и безлюдный пляж.

Диме круг не поднять

Наш друг Женя (Джон) Гордон решил с женой Дилей и сыном Сережей ехать дикарями, и они попросили нас снять им комнату где-то поблизости. Хату на горе недалеко от пансионата нам удалось найти.

Их прибытие прошло не гладко. У них был последний рейс на самолет АН-24 из Киева. Я собирался их встречать на конечной станции троллейбуса из симферопольского аэропорта. Нина решила поехать со мной — она хотела показать Диляре, где что лежит в хате. Ждали мы довольно долго, спрашивая пассажиров, с какого они рейса. Стали приезжать с „нашего“ рейса. Наконец поток иссяк, и киевская стюардесса, приехавшая последней, сказала, что пассажиров в аэропорту больше не осталось. Мы подождали еще — может быть приедут на такси или на попутке? Уходил последний алуштинский автобус, от конечной остановки которого до Рабочего уголка нужно было еще идти. Было уже темно. Я побоялся отпускать Нину одну и мы, ввиду бесполезности ожидания, уехали. Звонить было неоткуда и некому.

В шесть утра к нам постучали. Я открыл дверь и увидел Женю. Семейство ждало на скамейке внизу, на шоссе. У них что-то вышло с багажом, и они задержались. На чем они добирались из аэропорта до Алушты, не помню, а потом они шли до самого пансионата пешком. Мы отвели их в домик, и они, наконец, легли спать. Может быть, они и забыли, но я до сих пор корю себя за то, что не отправил Нину домой засветло, и не остался ждать. Хотя, может быть, подождав еще час, ушел бы домой тоже.

У Профессорского уголка сохранилась дореволюционная репутация. Ни мы, ни они информации о современном положении со снабжением не имели. До пляжа было не так далеко, но до магазина и ларька гораздо дальше. Мы-то ориентировались на наш малореченский опыт, где все было поблизости. Правда, в силу этого опыта мы не стали им советовать прислать себе посылку с тушенкой, а она бы очень выручила.

Мои надежды, что сумею как-то восполнить их рацион рыбой, которую надеялся добывать подводной охотой, не сбылись. Да, пару раз я приносил трофеи, и Диля говорила даже, что жареная рыба была вкусной; до настоящей добычи было далеко.

Но мы были молоды, здоровы, оптимистичны, и быт как-то отходил на второй план.

Зато у нас было море и совершенно безлюдный большой пляж в бухте, расположенной подальше от пансионатских бетонных сооружений. Загорали, купались, ныряли, говорили. Вечером устраивали посиделки, на которых мы нередко „уговаривали“ ящик вина. В ящике было всего шесть пол-литровых бутылок столового вина „Кокур“. По две выпивали мы с Джоном, оставшиеся две девушки не всегда могли осилить, и на помощь приходил Джон. Десертный Кокур мы не пили — он был сладкий и дорогой, да его нужно было еще и доставать.

Дима — связной в Рабочем уголке

Посиделки были чаще у нас внизу, связным между нашими „кампусами“ был Димач. Ему еще не было семи, но он уже ориентировался на местности. Однажды Дима долго не приходил от Жени. Наступали сумерки. Мы забеспокоились, и я пошел ему навстречу. У Жени Димы тоже не было. Мы с Женей спустились вниз и обнаружили Диму в домике, уплетающего фрукты. По пути от Жени домой он, задумавшись, на развилке пошел не по тому пути. Почти возле шоссе понял, что идет не туда, поднялся обратно до развилки и выбрал правильную дорогу, несмотря на отсутствие плаката с вождем.[129] Мы с ним разминулись. За год Дима повзрослел и расстояние чуть меньше километра вверх, а потом вниз для него уже не представляло трудностей.

Возвратимся на пляж в Рабочем Уголке.

Дима был старше Сережи и на пляже пытался им командовать. Сережа нашел „аргумент“ — ловил богомола и подпускал к Диме. Дима богомолов боялся и к Сереже стал приставать меньше.

Диля с Ниной обсуждали материнские проблемы, мы с Женей вели многоплановую беседу. Если, в общем и целом я был на уровне и мог поделиться с Женей литературными и другими культурными новостями, то в физике я ощутил глубокий провал. Речь не шла о его специальности — химфизике и смежных областях, а об общем представлении и владении элементарными приемами, которым нас научил еще Григорий Михайлович Дубовик — наш школьный учитель. Влезая в новую область — гидроакустику, я потерял навык в объяснении других элементарных физических явлений и ощутил эту потерю.

В гидроакустике я освоил объем знаний, позволяющий проектировать современную аппаратуру.

Забегая вперед, скажу, что в дальнейшем приходилось спорить с теми, кто заканчивал гидроакустическую специализацию, из-за непонимания ими физики процесссов, связанных с обработкой гидроакустических сигналов.

Женя — пловец и ватерполист — обучал нас с Ниной катанию на волнах прибоя. У нас не было подходящей доски, которую для этого можно было бы использовать, и мы учились по упрощенному варианту. Отплывали от берега метров на 50 или больше и, дождавшись большой накатной волны, начинали изо всех сил работать ластами, стараясь попасть на гребень этой волны. Если волна тебя подхватывала, то ластами продолжали работать, но не так интенсивно, для стабилизации движения. При удаче волна выносила тебя прямо на пляж. Мы освоили катание на волнах и утратили бдительность. Однажды прибой и волны стали больше, чем обычно. Мы старались заплыть дальше от берега и подольше прокатиться на волне. Гордоны с пляжа ушли.

Нина в волне прибоя в Рабочем уголке

Мы с Димой отошли за мысок — там волны были еще больше, а Нина осталась на обычном месте. Вдруг что-то случилось — Нина не могла выбраться из прибоя — ее уносило обратной волной в море. Я побежал к ней, но ее уже подхватил какой-то дядька, неведомо откуда появившийся на пляже — обычно на нем никого не было. Оказалось, что Нину большая турбулентная волна закрутила так, что она потеряла ориентировку (может быть, не так активно работала ластами, когда волна сама несла ее к берегу). Пыталась встать на ноги — уже было неглубоко, но откатывающаяся волна уносила ее снова в море. Это заметил тот самый дядька и поспешил к ней на помощь. Нина потом долго вспоминала, что „спасал“ ее не я, а некий приблудный человек.

То, что море коварно, и даже в самой спокойной ситуации можно ждать неожиданностей, показал случай с Женей. Море было спокойно, кататься на волнах было неинтересно, и Женя лежал в воде в ластах на мелком месте галечного пляжа и беседовал с нами. Вдруг сзади пришла волна — чуть больше и длиннее других. Она подтолкнула Женю на метр, и он выбил себе половину переднего зуба о гальку, чуть крупнее других. Никаких экскурсий и походов, исключая походы в магазины, которые в основном совершал Женя, я не помню. Это был один из самых спокойных отпусков.

Наконец, мы захотели поехать в Крым не куда пошлют, а по собственному выбору. Ни о каких путевках речь не шла — они были в дефиците, а путевки с ребенком были доступны только номенклатуре. Забегая вперед, расскажу про наш Крым в 1973–74-е годы.

Форос. Собирая во время посещения Крыма экскурсионно-туристскую литературу, я прочитал про Форос — поселок на западе ЮБК. На большинстве карт он тогда отсутствовал. Странный поселок, известный по большому, естественно, дореволюционному, парку. Кроме того, что там находится какой-то ведомственный санаторий, больше сведений не приводилось. Никто из знакомых про него не знал.

Люблю „вычислять“ малоизвестные места. Почему-то подумалось, что там должно быть хорошо. С нами решила поехать Галя Долгинцева — моя сокурсница, которую хорошо знала Нина.

Галя уговорила нас в Ялте взять такси, что оказалось правильным решением. Мы свернули с дороги Ялта — Севастополь к морю и по довольно крутому спуску доехали до въезда в Форос. Тут нас ждала неожиданность — въезд перекрывал шлагбаум. Возле него стояли не пограничники, а трое мужиков в разной стадии подпития. „Куда едете?“ — грозно спросил самый молодой. „В Форос“ — уверенно ответил я. „По какому адресу?“. Медлить было нельзя, и я ответил „улица Ленина 6“. Ответ его не удовлетворил, но он спросил к кому. „К Леваде“ — продолжал я проигранную партию. Услышав мой ответ, мужики постарше сказали „Да ладно, не приставай, пусть едет“. Водила держал нейтралитет, но может быть он знал, что в Форосе только одна улица и называется она в честь погибшего командира заставы Терлецкого. Довез он нас до пятиэтажных домов, и мы выгрузились. С третьей или четвертой попытки удалось найти комнату. Двухкомнатная квартира с горячей водой, ванной и душем, телевизором и даже московским телефоном. Хозяйка работала в том самом „ведомственном“ санатории. Это был санаторий ЦК КПСС.

Во второй комнате оставалась хозяйка, но она жила с мужем в это время на „дачке“, приходя в квартиру мыться и постираться. Управделами ЦК позаботилось о том, чтобы работники санатория жили в приличных условиях. Но они хотели пользоваться привилегией крымчан — зарабатывать на курортниках. Добились разрешения завести огороды и соорудили на них подобие жилья. Там селить курортников было нельзя, как и вообще принимать их в Форосе, и они жили там сами, а жилье сдавали „родственникам“. Начальство в конце концов закрыло на это глаза — лишь бы „родственники“ не шастали по территории санатория.

Наша хозяйка была не просто хозяйкой, а сестрой-хозяйкой и обладала в санатории некоторыми привилегиями. По крайней мере, мы имели возможность посещать библиотеку. Партийные начальники ее избегали. Ни в столовую, ни на пляж, ни в клуб ходить нам не разрешалось. Зато в нашем распоряжении был парк, в котором, никому не мешая, могли находиться не только постояльцы санатория, но и „родственники“.

Библиотека находилась в доме А. Г. Кузнецова. В мое время про него писали, что он почти мальчишкой поехал на Цейлон, где самоотверженной работой заслужил доверие местных воротил и приобрел там чайные цеха.

А. Г. Кузнецов. Портрет Маковского.

Сейчас пишут, что он унаследовал крупнейшую чайную фирму своего деда по матери А. С. Губкина, созданную с нуля, и значительно развил и укрепил ее. Раньше пиписали, что он заболел туберкулезом в возрасте около 30 лет, сейчас — что он унаследовал туберкулез от матери и не смог даже закончить курса коммерческого училища в Петербурге. Тем не менее, он считался „спортсмэном“, владел конюшней скаковых лошадей, ходил на своей второй по величине и роскоши в мире яхте „Форос“. На ней он принимал в Каннах в 1894 г. будущего английского короля Эдуарда VII. Жил он по настоянию врачей в Форосе, где построил усадебный дом, а потом на Красной скале Воскресенскую церковь. По легенде, он пристроил террасу на втором этаже, чтобы его больная туберкулезом жена могла любоваться храмом, не выходя из дома. На самом деле жену он выкупил у своего престарелого дворецкого Бернадаки за год до смерти. До этого она сопровождала его во всех путешествиях. Умер он от воспаления легких в имении Осташево под Волоколамском, не дожив до пятидесяти.

Макет дома Кузнецова с террасой

Церковь Воскресения

Чайная империя, созданная Кузнецовым, была самой мощной в России. Чайная фирма Высоцкого[130] заняла ведущее положение только после смерти Кузнецова — его наследники больше интересовались лошадьми. В конюшне, построенной в Форосе Ушковым, не зазорно было столоваться сотрудникам аппарата ЦК и секретарям райкомов. Главное наследие Кузнецова — парк по площади дендрария и разнообразию растений превосходил Никитский ботанический сад, но не был так ухожен. Никитский все-таки являлся научным учреждением и сотрудников, ухаживающих за садом, было значительно больше. Зато в парке Фороса было почти безлюдно, особенно в первой половине дня — все были на пляже или в столовой.

На пляж из санатория пускали по пропускам. С обеих сторон пляжа, огороженного низкими заборчиками, стояли отставные майоры-подполковники в плавках и с пристрастием допрашивали желающих перешагнуть через заборчик. Случалось, что отдыхающие выплывали не на собственный пляж, а на общедоступный, или их сносило чуть ли не к мысу Николая, на котором располагалось Тессели. Охраняли пляж санатория не напрасно. Пару раз я заплывал туда — он был хорошо оборудован, с навесами, лежаками, зонтами, душем, медпунктом. Но главное, там, в буфете бесплатно наливали вкусные холодные соки и чай, где-то в другом месте можно было выпить кофе.

Вино, по крайней мере бесплатно, не наливали, но многие где-то „причащались“. На самом пляже (и в буфете) пропуска никто не спрашивал. Один раз мы попали туда с Ниной, но ей было там неуютно, и мы там не задержались.

Считается, что в Форосе, благодаря встречным течениям, омывающим мыс, самая чистая вода в Крыму.

Но на второй день пребывания на общем пляже наша хозяйка поведала „тайну“ — в бухту недалеко от берега поступала по трубе вода прямо из прачечной.

Дима, Галя и Нина на пляже Фороса

Нашли другие места для купания, с более крутым спуском и галькой покрупнее. Зато там было малолюдно.

Так как кухня в квартире была хорошо оборудована, продукты можно было купить в магазине, похожем на лавку, а фрукты и овощи на базарчике, то готовка не представляла особенных проблем. Помогала готовить и Галя.

Стали осваивать окрестности. Прежде всего, парк. Сначала казалось, что он громадный, но постепенно освоились, тем более, что не всюду можно было заходить — некоторые корпуса тогда находились прямо в парке. Типовое цэковское 14-этажное санаторное здание выстроили позже — в 1988 году. Кроме парка, часто бывали на хорошо оборудованных бадминтонных площадках. Нина, как правило, играла со мной, а Галя с Димой.

На восточном выходе из парка начиналась территория дачи Тессели (по гречески — тишина, на крымско-татарском — утешение). Дачу Тессели Сталин (правительство) вместе с „виллой“ — разрушающимся домом из инкерманского камня, подарил Горькому взамен его дачи на Капри, куда его уже не пускали. Сталину хотелось иметь Горького под рукой. Мы увидели заброшенный и закрытый дом, с высохшим и потрескавшимся бассейном. Дом приводили в порядок и открывали только к годовщинам писателя. Великим, но пролетарским писателем обитатели окружающих рекреаций интересовались не очень. У космонавтов там имелся отдельный корпус санатория. Секретари братских компартий, „ютились“ в дореволюционных дачах, пока им не построили в Мухалатке комплекс „Южный“. В Тессели любили бывать и члены Полибюро — Шелест, Пономарев и другие. Бухта Тессели была спокойная и тихая, и откуда-то там был песок — правда серый.

В наше время проход через Тессели дальше по берегу до мыса Сарыч был открыт. Потом Раиса Максимовна захотела иметь отдельную современную дачу — дача Брежнева в Мелассе для нее была слишком проста и проход к мысу Сарыч — даче 11 „Заря“, в 91-м году ставшей известной как горбачевский „Форос“, был закрыт. Насовсем. Новое украинское руководство проход не открыло, хотя в „Заре“ бывать не любило.

Сарыч состоял из двух скал, похожих на одну расколовшуюся, с источником воды между ними. Вода была холодная и вкусная. Неподалеку виднелся известный маяк — как-никак — самая южная точка европейской части Союза. Днем он не работал.

В другую сторону от Фороса — в Мухалатку и дальше проход закрыли. Это стало ясно, как только на рейде Форосской бухты появился сторожевик. „Брежнев прибывает“ — прокомментировала хозяйка. А хотелось побывать в парке Мелласа и дворце Перовского, который наследовал А. К. Толстой. У него есть стихи об этом замечательном месте.

Зато еще дальше и выше можно было пройти. Мы предприняли „поход“ на Шайтан-Мердвен — Чертову лестницу. Для этого нужно было доехать до Оливы, затем пройти до старой Севастопольской дороги и через некоторое время с нее открывался вход на лестницу. Тогда экскурсий туда не было, и мы пошли сами. Чудесный запах смолы крымской сосны, трав и полевых цветов, отвесные скалы, немного расступающиеся там, где тысячи лет назад и построили это сооружение, являвшееся единственным проходом с южного берега на яйлу и Бахчисарай. Хотя Диме уже было больше восьми лет, в гору он по-прежнему ходить не любил. „Врут, что Пушкина Дантес убил — бормотал Дима — на самом деле он здесь сканал, а перед этим жаловался: по горной лестнице взбирались мы пешком, держась за хвосты татарских лошадей наших“. Не желая испытывать Димино терпение, мы не стали завершать круг до Фороса через Байдарские ворота, а спустились вниз. Вниз по ступеням и камням Дима весело прыгал, мы быстро дошли до Оливы и доехали до Фороса. Море после похода показалось особенно ласковым и желанным.

Обратно ехали мы через Севастополь — мне хотелось показать будущему солдату город воинской славы. Для того, чтобы увидеть корабли, нужно было ехать в Балаклаву, но у нас на это не было времени. Единственный корабль — сторожевик, казалось, сопровождал нас из Фороса.

Нина, Дима и Галя „на фоне стальных кораблей“ и Константиновского форта

НИС АН „Космонавт Комаров“

Однако и „в нашу гавань заходили корабли, большие корабли из океана“. Ну, не корабли, а научно-исследовательские суда космической службы АН.

Дима у „Комарова“»

Но действительно из океана — Атлантического. Портом приписки «Комарова», перестроенного из танкера «Геническ», была Одесса. Те, кто ходил на НИС «Вавилов» или «Лебедев» могли почувствовать разницу между физиками космоса и лириками океана.

В Форосе нам понравилось и захотелось приехать еще раз. Мы возвратились в Форос на следующий год.

Форос 1974. На этот раз к нам присоединились мои институтские приятели Володя (Боба) Синельников и Игорь Долгинцев — муж Гали.

Меня обычно в колхоз не посылали — был занят нужными для начальства срочными делами. Но тут как-то повернулось не так, и пришла моя очередь — не посылать же туда мам с детьми. Мне даже не времени было жалко — его всегда не хватало, а того, что это был последний шанс перед защитой восстановиться и дать возможность отдохнуть на море Нине с Димой. Все уже было договорено с хозяйкой.

В последний момент меня в колхозе заменили на Люду Червоную. Из Киева мужчины ехали на горбатом запорожце Игоря, а женщины с Димой летели самолетом. Штурманом в поездке выступал Боб. Он пользовался дефицитным альбомом «Автодороги СССР», по которому выбрал самый краткий путь, надеясь, что показанная красным «дорога республиканского подчинения» не будет так загружена, и мы сэкономим время и бензин. Отходил кратчайший путь от бориспольского многополосного шоссе куда-то на запад, в Барышевский район. В первом же селе, через который шла дорога согласно карте, мы вынуждены были спрашивать дорогу — никаких указателей направления на юг не было. Все указатели и все языки вели в Киев. Возле колонки в центре площади плескались симпатичные девушки.

Только я приготовился спрашивать, если нужно, то и по-украински, где дорога, ведущая на юг, как одна из них радостно воскликнула: «Олег Абрамович, здравствуйте, Вы тоже к нам?». Это была Люда, веселая, загорелая, посвежевшая. Видно было, что ей в колхозе нравилось. Так что угрызения совести перестали меня особенно мучить, но я попросил ребят поскорее отправиться дальше, чтобы избежать дальнейших расспросов.

Сначала Боба с Игорем наслаждались полупустой дорогой. Дальше асфальт становился все хуже, машины почти исчезли, и мы въехали в кукурузные поля. Надолго. Дорога стала похожа на грунтовку, усиленную щебенкой. Неудивительно, что по ней никто не ездил, предпочитали нормальную дорогу всесоюзного значения. Но Игорю с Бобой езда через кукурузные поля сначала нравилась. Кукуруза была около трех метров высоты. Заметно, что здесь она растет хорошо — прав был «кукурузник» Никита. Ребята решили ее попробовать, тем более что никого на километры видно не было. Мои увещевания, что кукуруза скорее всего кормовая, и созрела только до молочно-восковой спелости, на них не подействовали. Зашли подальше, наломали початков, с трудом нагибая или ломая стебли и стали лакомиться. Мое предложение ее сварить тоже было отвергнуто — в желудке переварится! Увы, желудки ее не приняли и через пару часов стали искать, где бы «отметиться». С этим тоже стало неважно — кукурузные поля кончились, в степи было неуютно, а «мест общего пользования» просто не существовало.

Из-за непредвиденных вынужденных остановок мы в Форос к назначенному времени опоздали. Нам в комнате отказали. Она была уже сдана. Но не в этот день, а раньше. Предыдущие жильцы выехали на три дня раньше, и хозяйка не захотела терять деньги. Желающих, в этот год особенно, было много, и она тут же сдала комнату на месяц. То, что мы согласились бы оплатить разницу, она в расчет не принимала: еще звонить в Киев, объяснять, договариваться, а тут уже все на месте, легче сказать, что квартира уже занята и все. А такие у нас были хорошие отношения, даже что-то, по ее просьбе, мы присылали ей из Киева.

Одну комнату удалось найти Бобе. Я был выбит из колеи «коварством» хозяйки. Игорь сказал, что он не позволит, чтобы семья с ребенком оставалась без крыши над головой, и эта комната отойдет нам. На следующий день Игорь рано поехал в аэропорт Симферополя, а мы с Бобой нашли еще одно жилье.

На следующий день мы уже встретились на пляже.

Гале Форос нравился, Бобе не хватало песка, Игорь вообще ко всему относился скептически, но море, парк, горы очаровывали всех.

В Форосе произошли изменения. Он стал строительной базой — сначала для санатория «Южное» в соседней Мухалатке, прозванного «Пентагоном», а потом и для своего 14-этажного монстра, ставшего главным корпусом санатория.

В магазине толпились солдатики из «Спецстроя», пользуясь тем, что даже для цэковских строек материалы завозились не вовремя.

Но мы были моторизованы и при необходимости съездить в магазин куда-нибудь поблизости — в Береговое или дальше — не представляло проблем. Вообще-то, Игорь хотел дать отдохнуть «Запору» от дальней дороги, а себе от него, но он все равно долго не выдерживал. Ездили мы и в чудесную бухту Ласпи, в которой тогда, кроме палаточного поначалу пионерского лагеря, ничего еще не было. Через 50 лет Януковичч задумал построить там самую большую из южнобережных резиденций — дачу-дворец, а затем приватизировать ее, а потом и часть бухты. Ему не хватило нескольких месяцев — наступил Майдан.

А мы в Форосе предприняли поездку к церкви Воскресения Христова, так заманчиво выглядевшую из парка, особенно с террасы особняка Кузнецова.

Церковь Воскресения на кончике скального языка

Глядя оттуда, нельзя было понять, как можно было ее построить на отдельно стоящей Красной Скале. Вряд ли они последовали подвигу монахов из Метеоры в Греции. Там в некоторые церкви можно добраться только на приводящемся вручную подъемнике, поднимающем корзину с людьми или грузами. Но форосскую иллюзию создала природа — от горной террасы, по которой было проложено старое шоссе Севастополь-Ялта отслаивался язык, на кончике которого и построили церковь. Добраться до нее без машины мы в первый раз в Форосе не смогли. Увы, вблизи церковь производила печальное зрелище — не только запущенная и разграбленная, но и загаженная и исчерканная малоподходящими надписями. Ее закрыли в двадцатых годах. До войны в церкви был ресторан «Байдарские ворота». В наше посещение возле нее приютилась шашлычная. Не помню, что мы там ели, но вид, открывающийся с террасы церкви, был замечательный.

Импульсом к возрождению церкви послужило замечание Раисы Горбачевой, недовольной эстетикой внешнего вида церкви — она ее видела каждый раз, проезжая по нижнему шоссе на дачу на мысе Сарыч. Церковь снаружи привели в порядок, потом взялись и за интерьеры. После распада Союза патроном церкви стал Кучма, много сделавший для (вос)создания ее внутреннего убранства. Сейчас она опередила по популярности Ласточкино Гнездо, которое Ворошилов пытался (до землетрясения 1927 года) превратить в свою (числящуюся правительственной) дачу.

Ездили мы и просто в горный лес — Крымский Заповедник. Замечательные места, туристами тогда не часто посещаемые. Запахи нагретой солнцем «крымской» сосны остались со мной, и я вдохнул их еще раз через много лет на Пелопонессе. Крым очень похож на него. Может быть, греки и выбирали его в качестве своей колонии по сходству с родными местами.

На пляже Игоря тянуло к философским разговорам (кто над морем не философствовал). Так как он любил «троллить» — провоцировать даже близких друзей, то темы он выбирал не всегда подходящие для морского отдыха. Одной из них был разговор о характере дарований еврейских и русских ученых. Так как он считал евреев самыми умными людьми, то говорил, что их нужно ограничивать, а то они заполнят весь объем, отведенный для науки. Иначе говоря, если использовать газовые аналогии — для них нужно специально организовывать некоторое избыточное давление, чтобы не сильно расширялись. Удивительным образом это было почти буквальным повторением слов Н. Н. Семенова, приведенных в книге первой.

При этом он говорил, что талант еврейских ученых носит скорее комбинаторный характер, в отличие от русских, которые способны проникать в глубину. Комплекса неполноценности по отношению к евреям у Игоря, по словам Бобы Синельникова, не было — он считал себя умнее окружающих, среди которых было много очень умных людей. Первой следует назвать его жену — Галку Уфляндч, которая всячески подчеркивала, какой он умный, особенно в практических делах. Затем следует назвать папу Гали — известного матфизика Якова Соломоновича, не говоря уже о заведующем его кафедрой теплофизики Илье Исааковиче Палееве, доценте Гуревиче и профессорах физмеха Лурье и Лойцянском.

В отличие от Игоря, нобелиат Семенов в молодости себе цену (тогда невысокую) знал и всю жизнь завидовал своему другу Александру Наумовичу Фрумкину (премия им. Ленина 1931 г, академик с 1932 г). Фрумкин отличался как раз глубиной результатов, он является одним из создателей электрохимии.

«По несчастью или к счастью, истина проста — никогда не возвращайся в прежние места».

Эти слова безвременно ушедший Гена Шпаликов еще успел написать, но озвучил их Коля Губенко в фильме «Подранки» на три года позже нашего, как оказалось, последнего, пребывания в Форосе.

Квартира и семья

Деньги на кооперативную квартиру появились в начале 1966 года. Сначала оформление, потом отказ кооперативу в строящейся точечной девятиэтажке на бульваре Леси Украинки — здание понадобилось для жильцов поважнее. Затем предложение построиться на Русановке — можно трехкомнатную, по цене двухкомнатной и, наконец, приземление в кооперативе Ленинского райторга на углу Красноармейской и Федорова. Две комнаты, правда на «хороших» этажах квартиры уже распределены.

По совету наших ленинградских друзей Игоря и Галки мы выбрали последний этаж. «Заливать никто не будет и по потолку топать тоже. А так как сверху технический этаж, то и от осадков вы избавлены». Это решение имело еще одну положительную сторону — на последний, нелюбимый многими этаж, была скидка, чуть ли не 15 %, за счет наценки на нижние этажи. Тем не менее, денег на эту квартиру стало не хватать, и мама, что мы узнали гораздо позже, заняла 300 рублей у вдовы папиного товарища школьных времен Фундиллера. Вдова не работала, но давала деньги в рост и обеспечивала себя и сына Лелика. Лелик учился в нашей школе годом раньше нас, окончил Львовскую консерваторию и преподавал в музыкальной школе № 3 на улице Владимирской и в музыкальном училище.

Сторону квартиры мы выбрали сами — западную и окнами во «двор», а не на шумную Красноармейскую. Квартиру напротив и тоже сознательно, выбрал кинооператор Эдик Тимлин.[131]

Дом строили каркасный с кирпичными стенами, новый проект. Строители быстро сделали нулевой цикл, после некоторой паузы возвели стены первого этажа и дальше по плану обещали не медленнее, чем этаж за неделю. Но тут нас догнало ташкентское землетрясение, и мы ждали возобновления строительства дома шесть лет. В этом не было бы чего-то особенного (взаимовыручка братских народов и т. д.), если бы жители Ташкента по своей инициативе не восстановили большинство домов за лето, наше стройуправление оставалось там еще шесть лет — строили дворцы для «народа» и виллы для партийных баев.[132]

Монументы местному начальству были нужнее. С жильем население разбиралось само.

Всего мы (Нина, Дима и я) прожили на Печерском спуске почти восемь лет. В трехкомнатной квартире («распашонка»), с проходной «общей» комнатой, кухней, не достигавшей шести квадратных метров, и совмещенным с ванной туалетом жило сначала четыре, потом, после нашего приезда шесть, семь и восемь человек.

Многое произошло за это время в доме и семье. Оля из угловатой девочки-подростка превратилась в прелестную девушку. На выпускном вечере директор 45-й школы Любовь Степановна, вручая ей аттестат, помянула меня и Таню, отметив, что Ольга имела бы лучшие оценки, но… много болела — и когда Оля вышла за аттестатом, зал так и грохнул — такой у нее был цветущий вид. Она после двух неудачных попыток попасть в киевские вузы поступила в Воронежский строительный институт.

Таня, закончив 11 классов той же 45-й школы, что и я, уже с производственным обучением (квалификация — швея-мотористка), решила под влиянием Иво Андрича и газет изучать сербо-хорватский яык в Ленинградском университете. Поступала она туда два года подряд. В первый раз она «не раскрыла тему» в сочинении, второй раз не раскрыла кошелек — там уже давно учились дочки пап, которые могли помочь повышению благосостояния если не самих преподавателей, то университета или его руководства. Потом захотела стать киевским театроведом в институте Карпенко-Карого. Когда папа устал волноваться от этих неудачных попыток, он настоятельно попросил Таню закончить «чего-нибудь строительного». Он думал, что мог бы посодействовать поступлению через друзей и коллег. Таня закончила заочное отделение Украинского института инженеров водного хозяйства в Ровно.

Нина, работавшая старшей лаборанткой Института микробиологии в Феофании, перешла на должность старшего инженера НИС кафедры биотехнологии в пищевом институте. Взял ее туда, несмотря на сопротивление начальства, профессор Шестаков.

В должности мамы ничего не изменилось, но масштаб проектов, которые она обсчитывала в Укргазпроме, как один из ведущих инженеров-сметчиков, вырос существенно. Она много времени проводила на работе и иногда приносила работу на дом, нередко ездила в Москву на согласование проектов.

Папа, которого партийные прихвостни уволили с должности главного инженера строительно-монтажного управления, работал в тресте Укргидроспецстрой начальником технического отдела с сектором научной организации труда, рационализации и изобретений. Болел.

Однажды, в период обострения его болезни, учитывая наши с ним иногда непростые отношения, негативно влияющие на его самочувствие, да и Димины детские шалости, мама сказала, что нам, видимо, следует поискать комнату, так как строительство кооператива зависло и неизвестно, когда возобновится. Оказалось, что более-менее приемлемый вариант найти довольно трудно. Но тут самочувствие папы улучшилось, настроение тоже, и мама предложила прекратить поиски.

Больше всех изменений за это время произошло у Димы. Диму привезли из роддома на Печерский спуск, отсюда он пошел в школу.

Дима у вечного огня в парке Славы

Со времени страшного двухстороннего воспаления легких, которое проспала «врач» Воронежская и Диму в последний момент спасла скорая помощь, у меня возник комплекс вины, который я подавлял многие годы. Если бы Нина не была в это время на сессии в Ленинграде, может быть до такого состояния дело бы не дошло… А ведь это я сделал все, чтобы она смогла продолжить учебу уже в конце 1965 года. После больницы Дима перестал говорить и заговорил только через год. Его развитие заметно замедлилось. Рос он в окружении взрослых, самой близкой по возрасту и лучше других его понимающей, была тринадцатилетняя Оля. Случай с воспалением легких напомнил пословицу, что у семи нянек дитя без глазу, но в остальном он рос в атмосфере всеобщей любви и заботы. Не могу сказать, что я уделял ему много внимания, особенно в первый год, когда участвовал в летно-морских испытаниях, но по субботам и воскресеньям мы проводили немало времени вместе, освобождая Нину от его «выгуливания». Самостоятельно Дима стал гулять рано, лет с трех с половиной, во дворах домов по Печерскому спуску. Любил беседовать с хозяевами немногочисленных легковушек и мастерами, чинившими машины. Слушая их похожие на «рыбацкие» рассказы о самых лучших замках для гаражей, он ковырялся гвоздиком в этих замках и однажды осрамил хозяина самого крутого японского замка, сумев своим гвоздиком открыть этот замок. «Механиком будет» — решили автомобилисты.

Однажды Дима прибежал домой и попросил два стакана и помидор. Оказывается, когда один из его собеседников посетовал, что вот, еще одного стакана нет (разливали на троих), Дима сказал, что у нас дома они есть, и их много. «А что еще у вас дома есть?» — спросили они. «Помидор!» — с гордостью поведал Дима. Помидор был куплен к празднику в начале мая, как украшение стола (они были только на рынке у южных людей). «Ну, тащи сюда!». Дошли ли до ребенка разъяснения, почему не следует отдавать чужим дядям стаканы, не говоря уж о единственном помидоре, до сих пор не знаю.

Еще один «естественный» Димин поступок запомнился всем его свидетелям. 7 ноября 1969 года мы с Ниной были приглашены в компанию школьных друзей Шурика Стрельцесса (сына папиного товарища техникумовских времен), которых я когда-то «принимал» в комсомол [Рог]. Поддерживал я с ними отношения и по возвращении в Киев после института. Квартира Боба Яффе была где-то возле проспекта Победы. Оказалось, что в этот вечер мои сестры и родители тоже уходят куда-то праздновать.

Дима был уже «взрослый» — пять лет, и мог засыпать один. Договорились, что он посмотрит салют в 9 часов вечера и ляжет спать.

Компания ребят, в которую мы пошли, была известна дружелюбием и юмором. Над раковиной в кухне хорошо обставленной двухкомнатной квартиры Боба и его жены (Оксаны?) висела лабораторная табличка: «Рабочее место м.н.с., к.х.н. …». Фамилия жены отличалась от фамилии Боба. Жены были новым элементом в компании, но общий ее дух сохранился со школьных времен (в студенческие времена девушки были другие). Стол был собран общими усилиями — все что-нибудь привезли. Это оставило больше времени для разговоров, тостов, подколов и анекдотов. Культура анекдотов у них была на высоте.

Посмотрели салют. Перешли к чаю и обсуждению острых проблем, и тут раздался звонок. Звонила мама и просила не волноваться — какое-то недоразумение, но Димы в квартире нет.

Пока мы спешно собирались и вызывали такси — в праздники они не спешили на вызовы, мама позвонила снова и сказала, что все в порядке, Дима нашелся. Но мы уже были одеты, нам запихнули в авоську пироги, и мы поехали домой.

Оказывается, Дима понял слова «посмотришь салют» как разрешение выйти во двор и смотреть салют оттуда. Жили мы на горе и оттуда были хорошо видны салюты, производимые из разных мест. Диме и раньше разрешали не спать до салюта.

Квартира была заперта на ключ снаружи, и по «интеллигентской» привычке ключ был спрятан под коврик перед дверью квартиры. Ключ, в отличие от Димы, был на месте.

Запертая дверь квартиры не была для него препятствием. Он знал (а я нет), где лежит запасной ключ. Он оделся и пошел во двор. Тревогу подняла соседка. Мама попросила ее проверить, лег ли ребенок в постель. Соседка открыла дверь ключом, лежавшим под ковриком, ребенка не обнаружила и отзвонила маме, а мама нам. Соседка пошла его искать, а мама с папой приехали с вечеринки, и нашли ребенка в постели. Он еще немножко погулял после салюта, пришел обратно и лег спать. 52-ю годовщину встретили еще раз вчетвером, ребенка будить не стали.

Наверное, и в детский садик, который был через два дома в другом дворе, Дима мог бы ходить сам, но порядок требовал, чтобы его отводили туда родители или кто-нибудь из взрослых. Садик оказался приличным, Дима туда ходил даже с удовольствием. Вообще, обнаружилось, что в детских коллективах он чувствует себя вольготно, что потом подтвердилось в пионерских лагерях и школе. С еще одной школой — музыкальной — вышла некоторая неувязка. Учительница музыки в садике, преподававшая и в соседней музыкальной школе, обнаружила у Димы абсолютный слух и другие музыкальные способности. Так как пятилетний Дима не очень-то откликался на ее призывы привести родителей, она пришла к нам домой и объяснила, что мы лишаем Диму чуть ли не светлого будущего. Ощущая в себе недостаток музыкального слуха (чувство ритма у меня все-таки наличествовало), я со вниманием отнесся к словам учительницы.

С другой стороны передо мной был пример моего друга Вадика Гомона, которого учили играть на скрипке с шести лет. Учили и тогда, когда он уже этого не очень хотел. Вадик чувствовал, что многие ребячьи радости (футбол, например) проходят мимо него.[133]

Мы были не против того, чтобы Дима серьезно занимался музыкой, хотя постепенно выяснялось, что серьезно он ничем заниматься не хочет или не может. Учитывая пример Вадика, решение все-таки доверили Диме, и он твердо сказал: «нет, не хочу». «А что ж ты будешь делать вместо музыки?» — спросили мы. «Гулять! — ответил Дима — во дворе столько интересного». Через 17 лет мы услышали горькие упреки Димы, что мы не научили его музыкальной грамоте (его не взяли в поездку с хором и ансамблем бандуристов КПИ в Югославию). Он не умел читать ноты. «Ты же сам не хотел» — возражали мы. «Нужно было заставить — кто же слушает пятилетних детей» — ответил без пяти лет отец.

Если музыка являлась «дисциплиной по выбору», то спорт я считал дисциплиной обязательной. И мы пытались прислонить Диму к какому-нибудь полезному виду. Началось с тенниса. Дело не дошло даже до настоящей детской ракетки, играли укороченными. Теннис надоел Диме быстро — времени на кортах выделялось мало, поэтому много занимались ОФП. Дольше держалось фигурное катание. Дима простуживался, а когда начали учиться даже не прыгать, а подпрыгивать, Дима пару раз падал и больно. В то время, когда было еще неясно, как пойдут у Димы дела, мы ходили с ним на какие-то отборочные соревнования к чемпионатам Европы и мира, где «закапывали» Белоусову и Протопопова. Мы их увидели в перерыве, и я быстро написал пожелание Диме покорить если не вершины, то хотя бы перевалы в фигурном катании, и они подписали.[134] Пожелание не помогло, и Дима сбежал с фигурного катания.

Моей мечтой было погрузить Диму в бассейн. Плавать мы его научили, и серьезно готовились к третьему сентября, когда должен был происходить отбор в группу плавания. Этот экзамен Дима выдержал, и его, к нашей радости, в плавание зачислили.

Серьезнее вопрос стоял о поступлении в школу, куда экзаменов и даже собеседований тогда не сдавали, все решали бумажки — прописка, микрорайон, нужно ли переходить улицу. Мы хотели отдать Диму в 32-ю школу, в квартале от дома, («английскую» — с преподаванием английского языка, начиная со второго класса, и последующим углубленным изучением его в малых группах в старших классах). Чтобы попасть туда, нужно было как раз переходить Красноармейскую, да еще там, где она делает изгиб, из-за чего спешащие водители нередко сбивали пешеходов, и не всегда по вине тех, кто не соблюдал правил дорожного движения.

Итак, не тот микрорайон. Да и вообще вы еще там (на Красноармейской) не прописаны, значит, идите в начальную школу № 134 рядом с домом на Печерске.

Кроме того, школа 32 была русской. Очередная волна украинизации при Шелесте привела к тому, что многие школы перешли на украинский язык обучения, а спрос на русские школы возрос. Рядом, в пешей доступности от будущего дома — две украинские школы с не очень-то хорошими отзывами выпускников и родителей. Не хотели учить детей на украинском языке прежде всего украинки. Понятия «лимита́» в Киеве не употреблялось, но явление существовало. И «понаехавшие», ставшие мамами, хотели, чтобы их дети, особенно дочки, говорили на правильном русском, а не на «суржике», как они сами. Это открывало бо́льшие возможности для дочек познакомиться с «интелигэнцией» и выйти замуж за хорошего парня, предпочтительно сына начальника. Мамы (и инспирированные ими папы) для устройства детей в русские школы готовы были идти на большие жертвы, в том числе материальные, что не могло не сказываться на успехе их поступления. Правда, тогда это больше касалось школ на «массивах». В центре квартиры лимите́ доставались редко.

Выручил бывший директор моей 131-й школы Всеволод Иванович Иванов. Он меня вспомнил, может, почувствовал вину за пофигизм, проявленный при моем громком уходе из его школы в 10-м классе, и взялся помочь. Работал он завучем младших классов в 32-й школе (ранее, говорили, спился и его из 131-й школы уволили). При разговоре со мной он тоже был под шафе́, но неожиданно его вмешательство плоды принесло — Диму зачислили.

Теперь нужно было научить Диму уверенно и безопасно добираться до школы. Я ездил вместе с ним, незаметно для него в том же или более раннем трамвае (номера 30 и 27) до Красноармейской, затем перейдя Красноармейскую, пересаживался на троллейбус до улицы Димитрова. Затем опять нужно было переходить Красноармейскую. Переходить можно было возле сравнительно тихой Димитрова или по более опасному переходу возле Федорова. Дима всегда выбирал второй вариант — по дороге был наш строящийся дом.

Дима у строящегося дома на Красноармейской 96

Инспекция иногда затягивалась, и я еле удерживался от желания ускорить этот процесс. Это значило бы обнаружить себя и лишить Диму уверенности, что он самостоятельно добирается до школы.

Вечерами происходил «разбор полетов» и Диме внушили уверенность, что кто-то (мои или мамины сотрудники, друзья) его всегда «видят». Он стал меньше простаивать перед зданием и перестал опаздывать на первый урок.

Фото Димы перед домом относится к сентябрю 1971 года. Как строители и обещали шесть лет назад, каждый этаж возводился меньше, чем за неделю, и 5 марта 1972 года мы переехали в первую свою квартиру.

В общем и целом на Печерске прошли нелегкие, но хорошие годы. Трудности преодолевались в основном благодаря мудрости мамы, толерантности Нины и чувству семьи у всех жителей квартиры на Печерском спуске.

Через два или три дня после переезда, когда было уже на чем спать и где готовить, мама, пришедшая помогать, уходя домой, спросила, так вы разве домой не поедете?

Незавидным было положение тех, кто излишне надеялся на квартиру от института. Про семью Резника я уже писал. Селезневы (Виталий и Сталина) поплатились за то, что ожидая выделения квартиры и имея на нее полное право, купили по институтской же квоте «Запорожец». «Как! — воскликнул Гордиенко — на квартиру денег нет, а на „Запор“ есть? Не дам!» И не дал.

Маслов, делавший интересный прибор отображения с запоминанием траекторий цели, вынужден был от него отказаться, так как его непосредственный начальник являлся противником такого технического решения и грозился вычеркнуть его из списков очередников, если он его ослушается.

«Люди, как люди, квартирный вопрос только испортил их». С нами, по счастью, этого не случилось.

Аванпроект Бутон

Тот нераскрывшийся «Бутон»

«Моментами» он вспоминал

с «Ромашкой»…

Приведеный эпиграф — часть тоста (эпиталамы/эпиграммы), который Женя Михайловский написал Коле Якубову. Этот фрагмент мог быть адресован и мне.

Я принимал участие во всех трех работах, название которых заключены в кавычках (в «Ромашке» — руководителем), а Коля в двух, но его участие в них было решающим — он являлся Главным конструктором аванроекта «Бутон» и, по сути, выполнял научное руководство НИР «Момент», руководителем которого числился Алещенко.

Зарождение «Бутона» в институте мне довелось видеть, можно считать участвовать в его «родовспоможении».

Не помню, то ли я замещал Колю Якубова, то ли он был в отлучке, но как-то зимой 1971/72 года меня позвали к городскому телефону и сообщили, что некто Ковалевский из Горьковского ЦКБ, отпочковавшегося от завода «Красное Сормово», стоит перед проходной НИИ «Квант» и не может получить пропуск. Даже приход в бюро пропусков начальника отдела и главного конструктора «Касатки» (аппаратуры приема и индикации радиолокационной информации со спутников на ПЛ и НК) Т. Е. Стефановича, проблему на решил.

Сильнее кошки зверя нет: зам. по режиму «Кванта» Македон, бывший генерал КГБ, часто сам пытался решать, что «Кванту» нужно, а что нет, и кого на фирму пускать, а кого нет.

Ковалевский приехал вместе с сопровождающим из в/ч 10729 офицером по вопросу постановки новой работы, в которой ведущая роль отводилась нашей фирме при активном участии «Кванта». Некоторые сообщенные по телефону детали позволили думать, что работа действительно может быть перспективной.

Пожертвовав обедом, я туда приехал, взяв местную командировку. Поняв, что Стефанович не может (а может быть и не очень хочет) добиться разрешения на пропуска для нас в его отдел, я позвонил Алещенко, кратко объяснил ситуацию и попросил заказать пропуска. Пока мы ехали, пропуска были готовы, и нас сразу пропустили. Алещенко нас ждал. Стефанович был впечатлен. И скоростью, с которой пропускные вопросы решились и размером кабинета Алещенко. Держался он очень скромно (чуть ли не застенчиво), активного участия в разговоре не принимал, отговаривался загрузкой «Кванта» и его отдела важнейшими работами. Ссылки Ковалевского на заинтересованность в работе Чемериса и Савина и поддержку этой заинтересованности в ВПК (Военно-промышленной комиссии Совмина) он оставил без внимания. Да, подумал я, не хотел бы я быть у человека такого типа в подчинении (и накаркал — через шесть лет пришлось вкусить).

Кто бы мог подумать, что Стефанович носит маршальский жезл в ранце — должность генерального директора НПО «Квант», которым он станет через два года, неожиданно для многих, и изменится даже внешне.

Ковалевский начал на высокой ноте. Готовится «Временное соглашение об ограничении стратегических вооружений…» между СССР и США (позже названное Договором ОСВ-1, по которому нам оставилили 62 ПЛАРБ, а США — 44. В результате этих ограничений продукция завода «Красное Сормово» и нашего ЦКБ остается невостребованной.[135] А это несколько корпусов АПЛ в разной степени готовности и планы еще на десяток. Тысячи людей остаются без (высокооплачиваемой) работы. Руководство ЦКБ-112 (в следующем году получившее название «Лазурит») и 5-е ГУ ВМФ вместе с в/ч 10729 предлагают использовать корпуса ПЛ, производимые заводом, для создания океанского противолодочного барьера. При этом проектируемые изделия не подпадут под ограничения, накладываемые ОСВ-1.

Прототип таких изделий сделали и проверили американцы. Но мы их превзойдем!

Действительно, еще в 1960 году американцы (Институт военно-морских исследований совместно с лабораторией Скриппса в Ла Хойе) предложили вертикальное судно FLIP (Floating Instrument Platform). В американской разговорной речи флип обозначает еще и сальто. Авторами идеи являлись два Фреда — Фишер и Спайс. Они предложили необычную конструкцию — корабль-перевертыш. Судно предназначалось, прежде всего, для изучения акустической структуры океана. Нужны были данные, позволяющие более точно наводить баллистические ракеты атомных лодок из подводного положения.

FLIP буксируется в заданную точку

FLIP переходит в вертикальное положение

Уже в 1962 году судно было построено и после испытаний начало свою службу. Оно представляло собой несамоходную баржу, длиной около 100 метров, которое после буксировки в заданную точку океана перевертывалось и принимало вертикальное положение.

FLIP занимает рабочее положение

Гигантский буй, погруженный на глубину около 100 метров с верхней частью, выступающей над водой высотой с пятиэтажный дом. Там размещалась аппаратура, лаборатории и жилые помещения. Буй предоставлял уникальные возможности для изучения акустики океана практически без собственных помех (для этого и убрали двигатели — баржа была несамоходной).

Пушкин с Горьким решили переплюнуть амери-канцев. Корпус подводной лодки был прочнее, больше диаметром (и стоил в сотни раз дороже).

В отличие от американского FLIPа, наш Бутон проектировался с мощными двигателями, позволявшими ему самостоятельно достичь заданной точки в океане (имелся в виду Атлантический). Они же, вместе со специальными механизмами, позволяли кораблю самостоятельно переходить в горизонтальное положение и следовать в следующую заданную точку, когда течением Бутон относило от заданного района.

Условия для работы на FLIPe были замечательные — качки нет, помех тоже, работать можно круглыми сутками. Но условия для жизни, несмотря на высокие американские стандарты оборудования помещений для экипажа, были все-таки нелегкими.

На «Бутоне» в глубину погружался нос, а не корма. На корме проектировалась вертолетная площадка, антенны спутниковой связи, радиолокаторы. Последние две задачи и должен был решать «Квант».

Фотографий, приведенных на предыдущей странице, у Ковалевского не было, информация секретилась скорее не американцами, а нашими разведслужбами, нередко добывавшими ее с «риском для хорошей жизни за границей» из открытых источников.

Он компенсировал недостаток визуальной инфомации эмоциональным докладом и щедрыми посулами: «Главный конструктор системы получит Героя соцтруда (Гертруду), главные конструктора изделий, входящих в нее — Ленинские премии, ведущие исполнители — Государственные, разработчики, их директора и начальники — ордена Ленина, Трудового Красного Знамени» и т. д.

Пример он приводил для стратегических подводных лодок (ПЛАРБ), принятых на вооружение и пошедших в серию. Политбюро и Брежнев для важнейшей триады ядерного щита (ядерное оружие, межконтинентальные стратегические ракеты и подводные лодки с ядерным оружием) исповедовали китайский принцип: «пусть цветут сто цветов».[136] То есть важнейшие проекты делались практически на конкурсной основе.[137] Правда, ресурсов хватало только на пару цветочков. В строительстве атомных подводных лодок было три цветка: ЦКБ-18, ЦКБ-16 и ЦКБ-112. В соответствии с цветом лент спортивных наград за первое место — красный цвет, за второе — зеленый, а за третье — синий, ЦКБ-18 «присудили» красный цвет и назвали его «Рубином», ЦКБ-16 — зеленый и назвали «Малахитом», а ЦКБ-112 остался синий — «Лазурит». В конкурсах на атомные ПЛ участвовали все три КБ, но побеждали (не всегда убедительно) «Рубин» — в проектах ПЛАРБ, «Малахит» — в проектах многоцелевых АПЛ, «Лазурит» — в некоторых специальных. Но побежденные принимали участие в проектах, делая отдельные системы. Так, например, «Лазурит» проектировал и Сормово производило перископы и выдвижные мачты для ПЛ всех проектов. В ЦКБ-112 был только один носитель Гертруды — Воробьев В. П. директор и главный конструктор АПЛ проекта 670[138] («Скат») с челомеевскими крылатыми ракетами подводного старта.

Эти посулы впечатления на нас не произвели, кроме, может быть, Алещенко. Во всяком случае, он работу одобрил и вскоре она началась. Стефанович в основном молчал и задавал вопросы, практически в обсуждении проекта не участвовал. Может быть потому, что уже сделал работу, шедшую на Ленинскую премию («Касатку») и вскоре он ее получил, поэтому и не горел желанием делать в общем-то рядовую для «Кванта» работу.

Зато для нас она являлась вызовом. 100-метровая по высоте антенна с диаметром около 10 метров — никакие носители таких возможностей предоставить не могли. Правда и требования были на тот момент на грани нашего понимания: обнаружение целей в первой и даже второй дальней зоне акустической осве-щенности (зоны конвергенции лучей). Отдел 13 впервые выходил в океанские просторы и глубины.

Первая зона конвергенции в средних широтах находится на расстоянии примерно 60 км, а вторая — на 120 км. Протяженность зон лежит в пределах 5–10 % от дистанции.

Путь в океан на подводных лодках нам был заказан: он блокировался ЦНИИ Морфизприбор. Киевский НИИ Гидроприборов и создавался для освобождения ленинградцев от всех дел, не связанных с гидроакустистическим вооружением ПЛ (а ленинградцы еще долго «цеплялись» за прежние работы).

Творческий и организаторский талант (гений) И. В. Кудрявцева позволил «Кванту» в такой же ситуации (он создавался как дублер «ЦНИИ Альтаир») обойти москвичей по ортодромической кривой и прорваться в космос, океан и на АПЛ.

В основном, Бутон предполагалось использовать в пассивном режиме — его никто не слышит, а он может слышать далеко и глубоко. Активный режим использовался для точного целеуказания, координаты целей передавались через спутники в центр обработки информации, а оттуда, тоже через спутники, ударным силам — ПЛ, НК и авиации с крылатыми ракетами.

Главным конструктором «Бутона», с подачи Алещенко, назначили Николая Борисовича Якубова

За пассивный режим (шумопеленгование, ШП) в отделе отвечал Игорь Юденков. Американец Дэвид Мидллтон, написавший трехтомную библию по обнаружению сигналов, существенно ограничил область исследования обработки сигналов в ШП. Его вывод гласил: чем шире полоса, тем больше энергия сигнала, вопрос только во времени ее накопления, чем время больше и условия наблюдения ближе к стационарным, тем выигрыш больше. На этом теория ШП была закрыта.

Оставался вопрос формирования диаграммы направленности в ШП. Вот тут-то и пришлось помучиться — линии задержки для формирования характеристик направленности (ХН) в низком (около 1кГц) звуковом диапазоне, требовали огромного количества аппаратурных шкафов.

Эти же ХН использовались и при приеме в активном режиме. Излучение, насколько я помню, было ненаправленным, хотя прорабатывался вопрос и о направленном излучении.

Когда-то за активный режим отвечал в отделе Половинко, с которого его сдернули на разработку «Шексны». После того, как Лёпу скандально ушли с Шексны, которую он вел с самого начала до натурных испытаний, он начал заниматься системным планированием. Коля Якубов, его друг с таганрогских времен, попросил его проработать активный режим и Лёпа с энтузиазмом включился.

В активном режиме задач хватало. Выбор сигналов, поиск и проектирование излучателей, генерирующих низкочастотные сигналы — их промышленность не выпускала. Обсуждался и инфразвуковой диапазон, но там надежды на получение мощных сигналов было мало, кроме того, на их использование требовалось чуть ли не разрешение КГБ — инфразвуковые излучатели рассматривались органами как оружие.

Управлению, контролю и питанию на этапе аванпроекта особого внимания не уделялось.

Не помню, как решался вопрос с звукопрозрачностью прочного корпуса для антенн, находящихся в нем — его и для АПЛ решали с большим трудом.

Я занимался второстепенным, как тогда многим казалось, вопросом: цифровой обработкой сигналов.

Но очень быстро выяснилось, что альтернативы цифровым методам в аппаратурной реализации нет. Это касалось прежде всего частотно-временной обработки сигналов методом БПФ, классификации целей по полученным спектрам, затем (по порядку сначала) пространственной обработки — формирования характеристик направленности. Завершался процесс сопровождением целей их целеуказанием — вторичной обработкой на основе алгоритмов, разработанных ИК с нашим участием.

В пассивном режиме в известной мере я дублировал работу Юденкова, хотя он и использовал мои результаты со ссылками.

Пространственная обработка и выбор сигналов были для меня тогда новыми областями. С сигналами разобраться было проще — чем длиннее и широкополоснее — тем лучше (и тем больше преимущество цифры). В пространственной обработке затруднение состояло в том, что число приемников для формирования статистического веера характеристик направленности (ХН) на низкой частоте было небольшим. БПФ выигрывает тем больше, чем больше число отсчетов. Все же мы сделали попытку сформировать веер ХН не только в горизонтальной, но и в вертикальной плоскости. Против были те, кто занимался трактом предварительного усиления. Они объединяли группу приемников по вертикали так, чтобы ширина диаграммы направленности в вертикальной плоскости соответствовала ее ширине в горизонтальной — экономили аппаратуру.

Коля Якубов вникал во все вопросы, прорабатывая их вместе с разработчиками и предлагая творческие идеи. Прежде всего, он занимался обоснованием возможности получения заданной дальности. Беспокоили его и отсутствие нужных низкочастотных приемников и особенно излучателей и генераторов.

Коля обладал поразительным качеством, впечатлившим меня еще в 1968 году на испытаниях в Феодосии. Он мог работать на высоком творческом уровне длительное время без перерыва. Все остальные отключались, уходили отдыхать, иногда засыпали, а он продолжал искать новые решения или развивать идеи, высказанные другими.

Людей, обладающих способностью длительное время работать, не снижая внимания и получая удовольствие от работы, мне довелось видеть в Германии. Там это распространено и среди работников массовых профессий. Но работающих долго на высоком творческом потенциале встречать доводилось крайне редко.

В немецком языке есть специальное слово для обозначения такого рода успешной работы: Leistung. Его перевод на русский — выработка (производительность умноженная на время) — не передает тонкости работы в интеллектуальной сфере.

Так вот у Коли был высокий Leistung. Алещенко очень ценил это качество у Коли и чем дальше, тем больше его эксплуатировал, о чем расскажу в следующей книге.

Хочется привести не совсем корректный контрпример. Ландау, например, работал в день не более четырех часов, а потом отдыхал и развлекался, или занимался делами, в том числе научными, которые он работой не считал. Сделал он очень много, но таких людей единицы на миллион.

Коля позволить себе такой режим не мог. В отдельской стенгазете (про нее тоже позже) опрашивали сотрудников: Ваше хобби. Коля ответил: работа.

Ответ Алещенко был тоже коротким: «Ба-ба-баах!». Имелись в виду женщины и отнюдь не патриарх фуги, а охота — смело для большого начальника, а он еще считал, что и остроумно.

Вернемся к «Бутону». В работе над аванпроектом Коля создал творческую атмосферу. Многое делалось впервые и не только потому, что это делалось молодыми еще специалистами, но и потому, что не было прецедентов.

Работа длилась меньше года, и для ее завершения потребовался аврал. Написал толстенный том — никто не хотел на аванроекте читать многотомники.

Исполнители глав были разными, у каждого свой стиль и подход. При этом нередко писалось введение и заключение и привязка к требованиям Технического задания. Все это нужно было чистить и приводить хоть в какой-нибудь порядок, а для Коли еще оставался не до конца ясным главный вопрос — уверенное достижение заданной дальности.

В помощь Коле и нам призвали Сашу Москаленко, который засел за приведение в относительное однообразие разнородных материалов и стилей. До этого Саша с проблемой знаком не был, «Бутоном» не занимался, и для него важным было не выплеснуть с водой (ее было много) младенца, который предполагался в единственном числе — есть он или нет.

Когда подписывался отчет (он был в кальке), кто-то, может быть и сам Саша, обратил внимание, что его фамилии в списках участников работ нет — он в проекте не участвовал и ответственные исполнители его в списки не включали. Тогда нашли хитрую формулировку — слово технический редактор для наших отчетов было чуждо — и его фамилия появилась в списке участников проекта.

Для решения основного вопроса — о достижении нужной дальности прибыл Научный руководитель темы. Назначался он из Акустического института и должен был гарантировать достоверность результатов разработки с точки зрения высокой науки гидроакустики. Нам повезло — научным руководителем был назначен Юрий Михайлович Сухаревский — ЮМС. ЮМС был легендарной личностью, создателем Сухумской станции и гуру в области реверберации. Он впервые объяснил ее механизмы и экспериментально доказал правильность своих объяснений.[139] Его бесспорно можно назвать одним из отцов-основателей советской гидроакустики. (Кто были другие отцы можно спорить).

Юрий Михайлович Сухаревский

Такие орлы в наш птичник ни до того, ни после не залетали. Ему было 66 лет, но выглядел он блестяще. Густые седые волосы, стройная фигура, быстрая речь.

Одет был в серую кофту-кардиган на пуговицах, хорошей шерсти (слово кашемир мы знали в применении к шарфам), голубоватую или белую рубашку с хорошим галстуком. Приехал он на несколько дней и пришел прямо в отдел. Когда спросили, где он оставил багаж, он показал на портфель-саквояж и сказал, что все, что ему нужно, здесь — свежая рубашка и смена белья. Добавил, что так всегда ездит. (Завидую ему в этом всю жизнь, но понимаю, что эта высота для меня никогда не была достижима, не говоря уже об остальных его достоинствах, которым завидовать было неуместно и мне несвойственно).

Обязаны мы его появлению снятию его со всех должностей в АКИНе (он был начальником основного гидроакустического отдела и научным руководителем работ по ГАК АПЛ Морфизприбора). Отдел расформировали, на его основе организовали два или три «новых». По легенде, его ученики Мазепов и Ольшевский затратили много сил и стараний, чтобы он, доктор физ-мат. наук, профессор, переведенный в старшие научные сотрудники, работал… не в их отделах. Думаю, что у них (по крайней мере, у Мазепова) наличествовал сильный комплекс неполноценности — «руководить» ЮМСом было для непредставимо, но Мазепову помогло министерское начальство, уничижая ЮМСа, и он успешно справился.

Нас он поражал мгновенными расчетами у доски, когда в ответ на вопрос или возражение, тут же показывал, какая дальность достижима при предлагаемых параметрах — работа, которую наши девочки из рассчетных групп выполняли за несколько если не дней, то часов.

Удивлял он и относительно легким подходом к выполнению требований ТЗ. Он вел жаркие дискуссии с Колей Якубовым (происходившие не публично) по поводу того, когда и при каких условиях достижима заданная дальность. От него осталась навсегда формулировка: требуемая дальность достигается… с дефицитом. (Я до сих пор, когда по разным причинам не доплываю до конца дистанцию в бассейне, говорю про себя — проплыл 1000 м с дефицитом).

Отдельская защита прошла в рабочей атмосфере. Коля хорошо доложил, но при этом делал оговорки, что при таких-то условиях будет так, а при таких иначе. Алещенко наставлял, что из доклада на Техсовете института оговорки нужно убрать.

Основным защитником выбранных параметров проекта был ЮМС, а нападающими — основные исполнители и даже Коля Якубов.

Институтская защита прошла блестяще, но тоже необычно. Главный конструктор не считал, что проект нужно реализовать во что бы то ни стало. У него были вопросы к заказчикам, представленными ведущими офицерами в/ч 10729, включая идеологов типа Шошкова (фамилия условна), начальника отдела, ведущего «Нептун». Незримо присутствовал командир в/ч вице-адмирал Чернаков, ставший одним из промоутеров «Бутона». У него, кроме прочего, на кителе не хватало значка лауреата Госпремии.

У меня тоже были вопросы к заказчикам. Не помню, на каких этапах защиты я их озвучил, но они касались следующих аспектов.

Первое. Если «Бутон» и не виден из под воды, то его положение с воздуха и из космоса хорошо видно. Если нужно провести лодку через зону освещенности, то сброс «шумилки» в ближней зоне освещенности «Бутона» выводит его из строя на несколько суток (по крайней мере, на много часов).

Второе. Если американская АПЛ окажется между двумя зонами освещенности «Бутона», в зоне тени, то она автоматически будет находиться «под охраной» «Бутона» — там ее искать никто не будет.

Провести лодку может, например, танкер — со своим пятилопастным винтом и близкими оборотами к оборотам вала подводной лодки она по спектру будет неотличима от него. Имея расстояние по глубине от танкера порядка 10–20 метров, различить их по эхосигналам тоже не представляется возможным. (Даже сейчас в 2017 году, с применением методов сверхразрешения).

Третье. Местоположение района стратегического дежурства ПЛАРБ зависит от дальности стратегических ракет, все время увеличивающейся. Когда «Бутоны» будут построены (а их нужно немало), район приблизится к побережью Штатов или уйдет в Индийский, например, океан. Количество «Бутонов» станет нереализуемым.

По третьему вопросу военные сразу сказали — не вашего и не нашего даже ума это дело — эти вопросы решает Генштаб.

По первым двум вопросам сказали — вам нужно дорабатывать «Бутон», чтобы он был помехоустойчивым в любых условиях. Про недостижимое и неизвестное тогда сверхразрешение промолчали.

Одним из последствий наших неудобных вопросов было то, что, возможно по настоянию моряков, Колю и меня назначили институтскими рецензентами важнейшей тогда институтской работы — «Нептун».

Еще до отдельской защиты Юрий Михайлович, расслабившись в теплой атмосфере, которая его окружала в лаборатории, сказал, что вместо или перед ожидавшимся отмечанием завершения он хочет, чтобы мы прослушали в его исполнении Второй концерт Рахманинова. Но так как подходящего рояля и помещения нет, то он съездит за записью — уехал на поезде вечером, а утром уже был в институте — прилетел, может быть на самолете?

В день «отмечания» игрался финальный матч какого-то кубка по баскетболу. Саша Москаленко, большой любитель баскетбола, решил пожертвовать просмотром, чтобы не огорчать своим отсутствием на прослушивании ЮМСа. Я подумал, что слушать второй концерт Рахманинова в нашей большой комнате и на нашей аппаратуре среди людей, в посещении филармонии не замеченных, похоже на онанизм. И ушел домой смотреть телевизор. Вот если бы вживую и раньше…

«Бутон» ушел из института, но последействие было ощутимым. Мы стали думать масштабнее. Лично я почувствовал, что становлюсь комплексником.

На защите «Ромашки», а потом и у меня на защите диссертации, висел плакат по обработке информации с выхода 100-метровой «фазированной антенной решетки» посредством волнового процессора на основе БПФ. Мы разрабатывали этот алгоритм и структуру аппаратуры (я вместе с каким-то прикомандированным от группы Мороза из ИК парнем, похожим на хиппи и ночевавшим иногда где-то на столе то ли в ИК, то ли в КИНХе) в пандан с разработкой волнового процессора общего назначения Института Кибернетики. Утром парень появлялся с новыми идеями, частично почерпнутыми в дискуссии с разработчиками волнового процессора ИК, и мы, после обсуждения, иногда правили наш процессор «по живому».

Плакат фигурировал на защите НИР «Ромашка», а потом и у меня на защите диссертации.

Долгое время он висел на постоянно-действующей выставке достижений института и был одним из первых «экспонатов», показанных новому начальнику 10 ГУ МСП В. Н. Сизову (цифровику из «Агата»), приехавшему знакомиться с институтом. В марте 1973 года прошла защита на приборостроительной секции НТС Министерства, а в августе на общем НТС Минсудпрома. Докладывал Коля Якубов. Коля достойно представил наш проект. А вот к головному исполнителю — ЦКБ «Лазурит» были вопросы и вообще говорили, что в их проекте «слишком много говна». Не могу судить в общем и целом, но одна из трудностей, которую они до конца не смогли преодолеть заключалась в том, что когда корабль после длительного перехода превращался в буй, системы водоснабжения и канализации должны были переключаться с горизонтального на вертикальный режим. С водой проблем не было, а вот с говном, пардон, канализацией… Тем не менее, проект в Министерстве получил одобрение и был включен в глобальную систему освещения подводной обстановки «Нептун». Предвидя сложности в его реализации, Сухаревский на последней защите сказал, что независимо от дальнейшей судьбы проекта, на нем родился новый Главный конструктор, у которого большое будущее. Он, конечно, имел в виду Николая Борисовича Якубова.

Два умывальника, два унитаза… Кровать была одна.

В дальнейшем проект потонул в потоке других требований к системам противолодочной обороны и морской космической системы разведки и целеуказания (МКРЦ). Стоимость достаточного для перекрытия океана комплекта супербуев «Бутон» превышала стоимость всего жилищного фонда Киева.

К сожалению, не состоялся и прогноз ЮМСа относительно судьбы нового Главного Конструктора. Но об этом в следующей книге.

Сам ЮМС дожил до 98 лет, продолжая работать. Его последняя книга была уже в редакции, когда его не стало. В Акустическом журнале опубликована проникновенная статья его памяти, написанная его бывшим учеником, а потом цензором В. И. Мазеповым.

http://akzh.phys.msu.ru/pdf/2005_5_697-701.pd

Кандидатская

Всему ища вину вовне

Я злился так, что лез из кожи,

А что вина всегда во мне,

Я догадался позже.

Игорь Губерман

К 1974 году сошлись все пути. Пора было защищаться. Еще в 1971/72 году Вайсман — зам. начальника ВЦ Морфизприбора, посмотрев мои работы, сказал: «Что ты тянешь? У тебя тут не одна кандидатская, а три. Рожай. Оформляй и защищайся на том, что есть, а то будут осложнения и придется делать кесарево сечение». Еще раньше советовали поторопиться напечатать и переплести диссертацию, чтобы на обложке стоял 1973 год[140] — еле успел до конца года. Несмотря на риск вынимать ее из переплета и перепечатывать. При этом по незнанию правил совершил серьезную ошибку — определил ее как сов. секретную, так как там были ссылки на наши работы, а они все были с этим грифом.

Диссертацию, а прежде и ее части, читал Коля Якубов и, зная его требовательность, я считал, что этого будет достаточно. У Алещенко времени для чтения не было. Может быть, заступилась аспирантура, и Олег с видимой неохотой назначил прослушивание — нечто вроде предварительной защиты, которая происходила в помещении аспирантуры.

Перед этим Алещенко давал понять, что он считает, что сначала должен защищаться начальник — Коля Якубов, диссертация которого еще не была готова. Коля приложил усилия, чтобы убедить О. М. пропустить меня вперед (в противоположность Глазьеву, который валил Резника по сценарию Алещенко — см. главу в Лаборатории Резника).

Состав собравшихся был странным. Кроме Коли и Саши Москаленко, и Юденкова, не только из лаборатории, но и из отдела никого не было. Зато почему-то присутствовал очень вежливый Борис Сергеевич Сахаров — недавний начальник акустического отдела. Он передал руководство отделом Лейко: в осном из-за частых отсутствий, связанных с традиционной русской болезнью, которой были подвержены многие ленинградцы, переведенные «на усиление» в НИИ Гидроприборов из ЦНИИ Морфизприбора.

Неприятной неожиданностью было присутствие моих недоброжелателей — Обуховского и Нагорного из 11 отдела.

Диссертацию доложил я вроде нормально, во время уложился. Вопросы были у Сахарова, показавшие, что он не владеет в полной мере новой тематикой, и у Юденкова, который был знаком с работой, так как я обсуждал с ним свои результаты. Более того, он спрашивал разрешения развить тот или иной результат, если я этого сам делать не буду. Пару раз я ему говорил, что сам не успеваю, и он улучшал программу для БПФ на ЦВМ, повышая ее быстродействие (я уже пытался «спроектировать» специализированные процессоры БПФ).

Вдруг даже не с вопросом, а мнением по какому-то вопросу выступил Виктор Обуховский — аспирант В. И. Чайковского. Ведущий — Алещенко — его не остановил — несмотря на то, что мнения высказывать еще было рано.

Каюсь, я не сдержался — мнение было высказано в агрессивной манере, и в такой же манере я ответил, постаравшись подавить оппонента и показать некомпетентность его и его шефа в этом вопросе.

«Ого!» — воскликнул Москаленко — теперь я понимаю, что такое научная дискуссия.

(Настоящее понимание пришло к нему позже, года через четыре, когда он вынужденно присутствовал на дискуссии между Гаткиным и Юденковым — там дело дошло до оскорблений и чуть ли не до драки).

Слово взял Сахаров. Он сказал, что первая часть работы, посвященная временной и пространственной обработке, вопросов не вызывает, но вот вторая, где изложена вторичная обработка, носит эвристический характер и не очень стыкуется с первой.

«Вот! — воскликнул Алещенко — здесь происходит слом — это две разные части работы, и они как следует не сопряжены. Диссертацию нужно доработать!».

Никто иной, как он поручил мне работу с кибернетиками с посулами использования совместных результатов в моей работе. Никто иной как я, всегда подчеркивал его роль «первопроходимца» в привлечении цифровой техники к обработке вторичной гидроакустической информации и всегда начинал список своих работ с наших совместных статей и изобретений с ним, как автором, на первом месте.

Но ему этого было мало. Понимая, что единственным автором от НИИ Гидроприборов он в совместных работах с кибернетиками быть не может, он хотел бы, чтобы авторство других сотрудников нашей фирмы как бы не упоминалось.

Самое неприятное для меня заключалось в том, что и он и Сахаров были правы — работа не выглядела монолитной.

Если Вы хотите у нас работать, Вы должны знать, что от моих работников я требую прежде всего лояльности (из журнала «Панч»).

Но что конкретно делать с диссертацией — выбрасывать ли работы с ИК, переформулировать ли их решения заново или просто поместить более гладкую прокладку между частями, оставалось неясным и ответа я не получил не только во время предзащиты, но и в течение следующего полугода.

Главным было то, что я не пришел к Алещенко и не «попросился». Если бы существовал формальный ритуал, как в фильме «Кин-дза-дза» Данелия, то я бы, наверное, не погнушался пойти и встать в позу зависимости и послушания с приседанием, отведением рук вниз и назад и произнесением «ку».[141] Но я по Юнгу логик, а не этик, и для меня выдумывать позу и форму просьбы казалось унизительным — мне думалось, что я и так доказал свою зрелость и полезность.

Поза зависимости из Кин-дза-дза

Хотя негласно все было договорено, но Алещенко, видимо, не сдержался. Похожий случай произошел с моим соседом по дому и школьным знакомцем Изей Майергойзом. Прочтя его докторскую диссертацию, один из его бывших соавторов — уже успевший получить членкора Демирчан — настолько расстроился, что не он получил изложенные результаты, что за ночь написал отрицательный отзыв и сразу отправил, боясь, что передумает. Но он потом положение исправил, хотя перемена курса была связана для него с серьезными неприятностями. (Подробности надеюсь рассказать в следующей книге).

Алещенко был разным на протяжении своей деятельности в Институте Гидроприборов. Он начинал как безусловный лидер, генератор идей, заводила и промоутер творческих идей сотрудников, волейболист и любимец женщин, кравших его портреты с доски почета. Ярко проявлялись его качества «шармёра», распространявшиеся не только на слабый пол.

О. М. с Зоей Барильченко. Передача информации и обмен феромонами?

Сравнительно быстро пришли начальственные посты и материальное благополучие, появилась тяга к наградам и научным званиям, «добывание» которых требовало специфических качеств, которые в нем со временем развились и усилились.

Незаметная в этот раз для меня режиссура впечатляла — это было третье такое представление на моих глазах после защиты Резника и выборов Суворова в комсомольские секретари. Думаю, наше кино потеряло большого режиссера. Его режиссерские и актерские способности позволили ему проявить себя в должностях начальника и главного конструктора, на которых он был заслуженно отмечен многими высокими наградами. Имело ли значение для дела, что генерировать технические идеи он перестал почти сразу же, как стал начальником отдела, не знаю. У него были другие важные достоинства — он умел подбирать людей для выполнения нужных работ и отслеживать тренды в технической политике и настроениях начальства.

Лозунг «прежде думай о Родине, а потом о себе», он успешно «продавал» молодым, в том числе и мне.

О. М. любил общаться с молодыми. Суворов, Разумова, О. М. Еременко, Косенкина — все из «Бронзы».

Совсем не в подходящий для меня момент напомнил, что наступила пора превращать мои формулы в железо. Но вместо реализации этих формул бросил меня на «руководящую» работу, оставлявшую мало времени для собственных исследований. Себе он позволял этому лозунгу не следовать. Он уже давно любил не «искусство в себе, а себя в искусстве».

Однажды в присутствии Кондрашова он мне устроил выволочку по жалобе Шелехова, техника, который приплыл в мою группу с каким-то заданием довести прибор, о котором я понятия не имел. Ни в схемах, ни в микросхемах Шелехов не понимал, я ему помочь существенно не мог и не хотел (в отличие от помощи в выполнении заданий для заочного института, где он «учился») — у меня своих дел было по горло. Алещенко прочел проповедь на тему, как нужно руководить людьми, чтобы они были довольны. А потом, когда Кондрашова уже не было, поведал свое кредо.

Для меня, сказал он, ценность человека измеряется пользой, которую он приносит. Причем профессиональной деятельностью его ценность не исчерпывается. Нужно дополнение. Вот, например, Воронин. Да, специалист он не очень, но зато умеет добывать мебель и даже квартиры. Вот Ткачук и Мазур — тоже не передовики, но зато руководят охотничьими обществами, один военным, другой профсоюзным, а Мазур вместе с Леной Юзефовой еще и собирает взносы в судпромовское общество им. Крылова. Все они полезные люди — а Вы? (Он не стал упоминать о полезности Репуховой, Кохановской, Юзефовой, чьи отцы занимали важные посты в силовых ведомствах).

Сам он незаметно для себя перешел в другую категорию (из интеллигенции в начальственные ученые — приложение А) и стал следовать наставлениям для начальников, прежде воспринимавшимися только остроумными хохмами:

Хочешь выглядеть умней — рядом умных не имей;

Умные появлялись и позже — но не рядом, а ниже на ступень или на две.

Коль подчиненный пыл утратил,

Перед тобой не гнет хребет,

Дави его к чертям собачьим —

Незаменимых нет!

Резник, Бойко, Глазьев, Слива, Разумова и др.[142]

Сорить улыбками не надо,

Во всем расчетливость нужна

Твоя улыбка стать должна

Для подчиненного наградой.

Не помню искренних и теплых слов благодарности, произнесенных публично, в отношении добившихся успехов сотрудников. Но преданных людей, не претендующих на известность и общественное внимание, ждали награды и немалые (Мухин, Костюк, м.б. Москаленко). Алещенко вообще любил благодетельствовать. Жаль, что эта черта, как правило, имела и другую сторону.[143]

Безропотный работник клад.

В пример всем ставь!

Повысь оклад!

См. главу про лаб. 132, сентенцию про то, кому нужно повышать оклад в первую очередь (Деревянко).

Коль сделанный шаг вызывает сомненья

Имей на примете козла отпущенья.

Козлами поочередно были все начальники секторов и заместители главного конструктора.

Штат есть штат, а зять есть зять.

На работу надо взять.

Лежнин — племянник, Пьянов — сын научного отца — М. И. Карновского, Горбань — первый из «сыночков» уважаемых коллег. Двух последних он неоднократно принимал на работу после их уходов из отдела, не раз нарушая свои принципы.

Хвалу приемли персонально, а выговор — коллегиально.

Итак, по воле О. М. моя диссертация повисла. Договоренности с Институтом Кибернетики, где должна была проходить защита, были нарушены: защищать работу планировалась как ведущую и вводную к двум диссертациям сотрудников ИК, работающих для НИР «Ромашка», научным руководителем которой я был. Они защищали один на двоих проект процессора БПФ в системе остаточных классов. По моим представлениям, уровень их работ был ненамного выше, чем хороших дипломных работ. Они тоже это чувствовали и совместная наша защита, планирующаяся в июне, их стала беспокоить. Но для них все обошлось. В июне они защитились, а осенью получили корочки.

А для меня наступили черные дни неопределенности. Надолго.

В то время, о чем я узнал значительно позже, должность старшего научного сотрудника, планировавшаяся, может быть, для меня — по крайней мере, Коля Якубов говорил мне об этом, была отдана Саше Москаленко, ничего ему не принесшая — такую же зарплату он мог получить и как ведущий инженер — с.н.с. без степени получал столько же, а научный стаж шел с должности ведущего инженера.

В результате этих манипуляций шефа (необъяснимой задержки диссертации и не переводе меня в с.н.с., хотя бы с той же зарплатой) я, кроме потери большого количества нервных клеток, потерял сумму, равную моей тогдашней годовой зарплате ведущего инженера. Упоминаю об этом потому, что вскоре нам пришлось жить на одну зарплату, да еще и выплачивать деньги за кооператив. Я не думаю, что Алещенко мог предугадать или «сконструировать» такие последствия, хотя информация по поводу готовящихся изменений порядка назначений на научные должности в нашем институте у него была, но если бы он мог их предвидеть, остановило бы это его?

Саша Москаленко

Жил славный Саша Йобис

В кругу своих друзей.

К начальству приспособясь,

Он уважал князей.

А князь, ценя науку,

Сказал ему: пиит,

Займись системной штукой,

А то она свербит.

Алещенко, в свое время узнавший от нас с Резником о существовании науки системотехники, остро ощущал потребность научно обосновать принимаемые при проектировании решения. Но это была другая системотехника — не теоретическая, а эвристическая, развившая свои методы и приемы и ставшая инструментарием в проектировании сложных систем в США. У нас эти методы по разным причинам было применить невозможно. Но наукообразность придавала некоторый лоск реальному проектированию.

Алещенко видел в Саше человека, способного удовлетворять его амбиции: «сделайте мне красиво». Саша не бросался грудью на амбразуру. А проникал туда; не сразу и мягко. И с неохотой — понимал, что это не для него. И постепенно преобразовал желания шефа «по потребностям» в желания «по способнотям» — своим.

С начала 1974 года готовились праздновать всенародный отдельский праздник — 40-летие Алещенко.

Кроме официальных приказов и поздравлений, готовящихся подарков от сотрудников, Сережа Мухин и Саша Москаленко готовили Альбом, фотографии которого с комментариями описывали жизнь юбиляра.

Перед теми, кто помнит содержание предыдущих книг, приношу извинения, но вынужден еще раз напомнить о значении известных терминов.

Юмором, в изначальном смысле, хорошо артикулируемом англичанами, называется умение видеть смешное в себе и в своих поступках. Сережа и Саша этим чувством обладали, а у «юбиляра» его дефицит к этому времени стал уже заметным.

Юбиляр взят в кавычки, потому что исходное значение этого слова, установленное Моисеем, это пятидесятый год, когда освобождаются рабы, прощаются долги, отдыхает земля, и все празднуют освобождение. То есть юбилей может быть в жизни один и это именно 50 лет, а не 40-, 60– и более летия.

Странно было видеть в 1973 году плакат-объявле-ние в фойе Института Кибернетики, где предостерегались те, которые собирались праздновать юбилей Глушкова. На плакате было написано, что 50 лет — это еще не юбилей и те, кто попытается его отмечать, будут привлечены к «ответственности».

Партийная и военная геронтократия защищала себя от «молодых». Первого «датского» Героя Буденный получил в 75 лет, второго и третьего в 80 и 85.

Хамский тон объявления в ИК был связан с тем, что Глушков попал в опалу к Предсовмину Косыгину и Госплану в связи с провалом ОГАС. Его идеи использовали в некоторых министерствах оборонки и КГБ. Глушкову все-таки удалось внедрить одну общегосударственную систему — ему мы обязаны всеохватной автоматизированной системой прослушки. Он до конца жизни оставался членом Коллегии союзного КГБ.

Недовольство Глушковым отразилось и на мне, но об этом в следующей книге. Возвращаясь к отдельскому юбилею, отмечу, что семейными и студенческими фотографиями составителей альбома снабжала жена юбиляра.

У меня тоже нашлась фотография, которую я предложил поместить в альбом. Сначала шел текст типа: «много времени в командиров-ках проводил О. М. у ног мадам Бродской», а уже потом приводилось фото. Оно изображало холм по дороге из Феодосии в Коктебель, называемый Ляля-Тепе — «вершина тюльпанов». Но в народе укоренилось другое название: Мадам Бродская — жена одного из уважаемых людей Коктебеля времен его основания. Ее часто видели на коктебельском пляже; утверждали, что линии ее тела повторяли очертания горы.

Мадам Бродская — гора Ляля-Тепе

Мое предложение забраковали: сначала Вета Алещенко,[144] ей и так хватало поводов для выяснения «кто такая», а потом и Сережа сказал, что Олег юмор не оценит.

Неожиданно я попал впросак со сдачей денег для юбиляра. Когда меня позвали к Каве, у которого лежал заготовленный список жертвователей, у меня при себе пятерки не было. Позже сдашь, сказал Кава. Но позже не получилось. Особенным желанием тогда я и не горел, но деньги (и для того же Кавы — три рубля) всегда сдавал. Куда-то меня послали, я закрутился, а когда вспомнил и пришел, списка уже не было, деньги сдавать было некому. Не знаю, показывал ли Кава список жертвователей Алещенко, но прочерк напротив моей фамилии симпатии ко мне вряд ли бы прибавил.

Впоследствии Алещенко всегда внимательно следил за распределением мною премий по темам, которыми я руководил, и я вынужден был прибегать к помощи Миши Бараха, чтобы основные исполнители были достойно отмечены. Естественно, Барах, в работах участия на принимавший, тоже получал премию за эту дружескую поддержку.

Наконец, в соответствии с Приказом по институ:

«17 марта исполнилось 40 лет со дня рождения начальника отдела № 13 Олега Михайловича Алещенко, лауреата Государственной премии СССР, орденоносца». Орден тогда у О. М. был один — «Знак Почета» — «Веселые ребята». Ждали второго, более высокого ордена, но не вышло, в отличие от опального Глушкова, получившего к юбилею вместо ожидаемой второй Гертруды «всего лишь» «Октябрину», хотя он и не обладал впечатляющим партийным стажем.

Наибольшее впечатление на Алещенко произвел «Альбом», посвященный его сорокалетию — с шутками, забытыми фото, приветствиями от старых друзей. Сережа с Сашей постарались. Оба тогда искренне его уважали, ценили его лидерские качества, были его последователями. Кроме того, их связывала не только работа, но и туристские походы в Карпаты, где над ним еще можно было подшучивать — «кипячене» под гитару он любил больше, «чим в гору перти». В работе с ним они не претендовали на какие-то самостоятельные позиции и награды. Но они (поэтому) их и получали.

Одним из поощрений считали их включение в состав Атлантической экспедиции АКИНа на научно-исследовательских судах «Петр Лебедев» и «Сергей Вавилов». Злые языки говорили, что вот, ребята постарались потрафить, подписали фотки и получили за это действо шикарную поездку за рубеж на белых пароходах. Я так не думаю. Кандидатуры согласовываются заранее, а включать их после 17 марта, скорее всего, было поздно.[145] Да и вообще, после не значит вследствие, как, наверное, и в случае назначения Саши с.н.с. после моей неудачной предзащиты. Если Сережа во всех обстоятельствах был очень полезным человеком, моральным авторитетом и часто не только руководил, но и помогал руками, то включение Саши вызвало кривотолки. Про его назначение с.н.с. практически никто не знал, он успешно работал в другой ипостаси — с.к.п. — старшего, куда пошлют. Последнее куда было туда, куда Макар телят не гонял, и куда обычно загоняли двоечников — на Камчатку. Там он с Витей Костюком «внедрял» «Оку». После чего Саша получил ведущего инженера, через шесть лет после прихода на работу — он считал, что это рекорд.

Девиз герба Аракчеева, который можно было тогда присвоить и Саше: «Без лести предан», только завистники, которые и у него имелись, переиначивали вслед за завистниками графа: «Бес лести предан», что, на мой взгляд, действительности не соответствовало.

Саша был «командным» игроком и всегда был готов подставить плечо, когда в этом проявлялась необходимость (например, корректура отчета аванпроекта «Бутон»).

Моя диссертация оставалась в подвешенном состоянии. Мы продолжали НИР «Ромашку», зачищали хвосты по «Бутону», готовились к новой тематике. Надвигались «Звезды». Алещенко было не до меня. Несколько раз он брал «исправленный» вариант и возвращал практически нечитанным. В диссертации было около 250 страниц — и все сов. секретные. На самом деле там таких листов было 10–20, и то их можно было печатать секретными, но печатать несекретные листы в институте практически было негде. Напечатали все сов. секретными, что привело потом к серьезным осложнениям.

Алещенко я давал не всю диссертацию, а только введение, заключение, кибернетическую часть и сопряжения с ней и, естественно, не первый экземпляр.

Однажды в начале лета я в договоренное время постучал в дверь его кабинета. Она была открыта. За столом сидели в свободных позах и выпивали лучшие люди отдела, включая Колю Якубова, Лазебного, Мухина, вероятно, Москаленко, Каву, конструктора Эдика Филлипова, других не помню. Почему-то удивило наличие в такой компании Чередниченко. Я понял, что не вовремя, но замешкался в дверях с двумя частями диссертации и успел услышать вопрос шефа к Коле Якубову — а этому чего надо?[146]

Оказалось, что празднуется назначение шефа главным конструктором, а остальных его замами и ведущими исполнителями по утвержденным «Звездам». Согласно книге [50 лет] приказ Министра судостроения № 00580 «О развитии гидроакустического вооружения…» подписан только 22.10.1974 г. Может быть, праздновали утверждение назначений в нашем 10-м Главном управлении?

Согласно этому приказу, для надводных кораблей различного водоизмещения должны быть спроектированы гидроакустические станции с дальностью обнаружения:

Звезда 1 — 25–30 км;

Звезда 2 — 60 км;

Звезда 3 — 120 км.

Упоминался в приказе и Нептун А, и не с заданной дальностью, а с глубиной погружения 6000 м (!).

Возвращаясь к моему похмелью в чужом пиру, скажу, что через пару дней Алещенкоч нашел время для диссертации, посмотрел ее и сказал — ну теперь намного лучше. Сдавай в переплет. Увы, я перепутал экземпляры и дал ему первоначальный. Видимо дело было не в тексте, а в настроении. Не один раз впоследствии я убеждался, что, привыкая к содержанию, читатель после некоторого перерыва считает, что текст улучшен, а на самом деле улучшилось его восприятие.

Никаких новых предзащит не понадобилось — хватило, кажется, звонка Алещенко в аспирантуру.

Теперь предстояло заказывать плакаты и проходить предзащиту в Институте Кибернетики. Коваль избавил меня от формальной процедуры, сказал, что мы работу и так хорошо знаем. Но тут появились другие. Кажется, первым был Костя Жук (Константин Данилович). Зав. отделом, «ученый», но все равно жук, с манерами скорее человека с Привоза. После вводных слов он сказал, что тематика диссертации не подходит ИК по профилю. «Мы занимаемся Кибернетикой — теоретической, экономической, биологической, медицинской и т. д. — а вы — техникой». Нет, возразил я, диссертация написана по технической кибернетике, конкретно применению ее методов к обработке гидроакустических сигналов. Половина Вашего института занимается теми же задачами, только для других областей. Вот, обрадовался он — мы занимаемся технической кибернетикой в других областях, а в вашей — нет. У нас даже нет специалистов для оценки вашей работы. Я набрал воздуха в легкие и собирался перечислить тех, кто занимается этой тематикой, включая Чайковского, и работы, которые велись в ИК, включая радиолокационные. Но он вдруг, выпустив пар, уже другим тоном, улыбаясь, сказал: «Ладно, успокойся, вижу, что ты не Паша Карев, но я хотел тебе показать, как можно зарубить диссертацию — просто не принять ее к рассмотрению».

Оказывается, год назад на Большом Совете ИК защищался сотрудник нашего 11 отдела Паша Карев («цыган», как многие его называли). Действительно, и в его внешнем виде (черные глаза и черные кудри), и в поведении (веселый парень, всегда готовый развлечь окружающих и самому посмеяться, легко отно-сившийся к обязанностям и дисциплине) проглядывала некая цыганистось.

Отец его раньше был полковником КГБ, но так как бывших чекистов не бывает, то теперь он состоял директором завода. Вряд ли Паша был в него, скорее в мать, слывшую цыганкой. На самом деле она была крымской татаркой, но в то время безопаснее было числиться цыганкой.

Я-то думал, что первым из нашего института защищаюсь в Институте Кибернетики (в свое время я специально пробивал в нашей аспирантуре дисциплину «Техническая кибернетика»). Но оказывается, первым был Паша.[147] Если в Институте Кибернетики Паша оказался первым, то в обойме защищающихся по тригонометрическим задачам триангуляции цели в буёвом поле он был одним из последних и шансов защититься там же, где остальные, у него было мало — его знали. Ни тригонометрией, ни гидроакустикой ИК не занимался, но у Паши имелась возможность зайти с черного входа. Его жена — балерина Киевской оперы была люб(им)(овн)ицей (ненужное вычеркнуть) второго человека в ИК — В. С. Михалевича.

Пашину диссертацию приняли для защиты в ИК.

Докладывал он достаточно бойко, но немного путался в терминах и несколько раз упомянул про эффективность системы и каждый раз по-другому. Ермольев, желая ему помочь, чтобы сгладить впечатление от услышанного, спросил его, что он понимает в работе под эффективностью. Паша начал отвечать в своей манере: «Ну, как вам объяснить…» (имелось в виду, чтобы вы поняли). И он объяснил, как умел. Ермольев попытался его поправить, но Паша упорно не желал принимать предложенную помощь и изобретал на ходу все новые определения эффективности. Отвлечь себя другими вопросами он не давал, как не давал на них ответа, возвращаясь каждый раз к эффективности. Увы, он с треском провалился.

До защиты Карева в Ученом Совете понятия не имели, что такое НИИ Гидроприборов, но теперь запомнили это название. После защиты Паши наша фирма в Ученом Совете не котировалась.

Почему меня не предупредили Коваль или Мороз-Подворчан об этом инциденте, не знаю. Вероятно, и они не были в курсе дела — защита закрытая, тематика не связана напрямую со вторичной обработкой?

Не знаю, имел ли Мороз-Подворчан, знавший Жука со времен основания ИК, возможность объяснить ему, что я представитель заказчика, на фирму которого и он работает и ко мне нужно относиться серьезно.

В течении беседы Жук поведал, что назначен ко мне «для проверки на дорогах» — на пути к Большому Ученому Совету ИК. Специализированные Советы ИК не были допущены к сов. секретным работам. Большой Совет, на котором рассматривались докторские диссертации и утверждались решения специализированных Советов, рассматривал на нем и сов. секретные кандидатские. (Через десять лет Саша Москаленко был польщен, когда оказалось, что на его предзащите присутствуют доктора наук, удивившиеся, зачем это его кандидатскую работу рассматривают они — их дело — докторский уровень). В Большой Совет входили большие люди — Сам — Глушков, его зам В. С. Михалевич, начальники ведущих отделов, в недалеком будущем отделений, ставшие академиками Украины. Даже входившие по должности председатель профкома и начальник первого отдела (зам. по режиму) были со степенями — первый доктор биологических наук, второй кандидат юридических.

Ладно, заключил Жук, диссертацию еще посмотрят, а тебя ждет Кунцевич.

Не помню сам ли я просился к нему, либо его тоже назначили в проверяющие, но он решал вопросы с назначением оппонентов. Всеволод Михайлович сказал, что, к сожалению, сам он занят и оппонировать мою работу не может. Обсудили кандидатуры других возможных первых оппонентов — докторов наук из ИК. Кунцевич предложил искать со стороны, но тех, кого знают в ИК. Я тут же назвал его приятеля Первозванского — он удивился, но подумав, сказал, что не пойдет. «А Челпанов?», теряя надежду, спросил я. Вот он как раз.

Вопрос о втором оппоненте его интересовал мало, кандидата наук в ИК даже для моей диссертации можно было найти. Я решил пойти ва-банк и пригласить Чайковского — моего противника и принципиального оппонента по многим вопросам обработки. Виталий Иванович согласился посмотреть диссертацию… и после ее прочтения отказался. «Я работаю над этими же темами и не хочу, чтобы мое имя фигурировало в роли официального оппонента — мне могут потом пенять, что я ознакомлен с подходами и результатами работы». То есть, он уже ознакомился с ними, а теперь… «Но я выступлю в роли неофициального оппонента, думаю, что для Вас это будет полезнее».

Кого выбрали вторым оппонентом, не помню.

Появилась рецензия. Рецензия, как рецензия, да еще для внутреннего пользования. Вот только автор — доктор технических и доктор физмат наук Коваленко Игорь Николаевич, молодой членкор Украинской Академии — и заключительные слова рецензии «замечательный пример применения нового математического аппарата в такой сложной области техники, как…» — лучше бы он не кончал: последним словом значилась «радиолокация». Я готов был ринуться на его поиски и все ему объяснить, но меня остановили: «во-первых, его сейчас нет — он в Москве, а во-вторых, и так сойдет, никто и не заметит».

Защиту назначили на 18 октября. Мы еще успели съездить в Форос.

До Фороса я успел два раза «обидеть», только потом заметив это, Люду Червоную. Она работала лаборанткой в секторе 135, но была приписана к группе

Кати Пасечной. Плакаты для защиты рисовали художники из отдела оформления — за деньги. Какой-то небольшой плакат они не успели сделать, и я попросил Люду (с ведома Кати Пасечной) его нарисовать. Кажется, Люда не очень любила этот процесс, да и я, видимо не очень-то «оформлял» просьбу, а может быть это не нравилось Кате. Плакат сделали, но я ощутил недовольство.

Второй «обидой», которую Люда не заметила, было ее направление в колхоз вместо меня.

В Форосе можно было забыть о защите, и мы расслабились. Так было хорошо, что в накатывающихся волнах Черного моря, на пляже, в ночь перед отъездом, начал свою жизнь Вася — дитя зрелой любви.

Но в день отъезда предстоящая защита все-таки напомнила о себе. Галя попросила принять в Киеве ее двоюродную сестру в начале октября, и я ответил отказом — опасался беготни перед защитой, и того, что я не смогу показать Киев как следует, а нагружать Нину не хотелось.

Галя обиделась. Для ленинградцев защитить кандидатскую, когда она уже оформлена — как два пальца об…сосать. У нас было по-другому.

По приезде возникла некая проблема с получением отзывов на рефераты. Летом никого на месте не было, а теперь все нагоняли время. Никуда я не ездил с «рыбой» для написания ответов, горилкой с перцем и киевским тортом для ускорения их оформления. Несколько облегчало положение, что рефераты удалось сделать не сов. секретными, а секретными, иначе типография не бралась их печатать.

Произошла еще одна нестыковка. Из двух ведущих организаций Судпрома пришли отзывы с докторской оценкой работы. Одной из них был ЦНИИ Морфизприбор, подписал отзыв тогдашний главный инженер Рыжиков, которому пару лет назад понравилась наша НИР «Ромашка». Второй был от ЦНИИ Крылова. Опытный в таких делах Марк Лазуко из ведущей по диссертации организации — в/ч 10729 — сказал, что это очень опасно — ВАК может вернуть диссертацию. Крыловцы исправили быстро, а с Морфизприбором вышла заминка и «правильный» отзыв пришел только в день защиты.

Перед защитой начались волнения, но не у меня. Со мной в паре защищался некто Косовский из «Арсенала», по аппаратуре бортовых компьютеров. Он попросил меня уступить ему право выступать первым, сославшись на проблемы со здоровьем. Здоровье у него может быть и было слабое, но главной причиной являлось то, что от кого-то он узнал о провале защиты Пашей Каревым. А я из той же организации, да еще и отчество у меня из таких, какие не любит Глушков. Он боялся, что если меня завалят, то и ему достанется, а ему этого не хотелось. Эти его резоны я узнал позже.

Место ему я уступил, но ему лучше от этого не стало. Не знаю, витала ли негласная установка «первого давить» и его придавили, но он прошел сквозь игольное ушко — плюс один голос.

Ему во время голосования стало плохо, и его отпаивали валерьянкой. Ничего этого я не знал и пришел только в перерыве, когда все освободили зал для моей защиты.

В этот раз доклад мне удался. Мало было его выучить — это не всегда помогало. Нужно было поймать кураж. И мне в этом повезло.

Было впечатление, что о БПФ и его применениях они слышат впервые. Слушали внимательно, им было интересно.

Хорошо была принята часть, описывающая совместную работу с ИК (недавние претензии Алещенко).

Особенно понравился плакат из «Бутона» по определению алгоритмическими методами[148] глубины цели, используя структуру распределения энергетики лучей в вертикальной плоскости.

На замечания оппонентов отвечал вежливо, но без особого пиетета, не благодарил их за замечания и не обещал все учесть в дальнейших работах.

Неожиданно ярко выступил неофициальный оппонент — В. И. Чайковский. Он рассказал о сложности поставленных задач и новизне работы и сказал, что продолжение работы и развитие ее результатов имеет большие перспективы. Вода лилась и на его мельницу — он повышал свой статус в ИК.

Последовали вопросы. Заинтересованные. Не было необходимости «вешать крючки» на ответах, чтобы следующий вопрос был в ожидаемом направлении. Члены Совета знакомились с новой областью и методами и хотели узнать, как это можно использовать в их задачах.

Один из вопросов содержал элементы выступления и выглядел несколько провокативно: «Так что, судя по убедительному докладу, все проблемы обработки гидроакустических сигналов решены и теперь можно заняться другими задачами?».

Тут рванулся вперед Алещенко, повторив маневр Геранина, когда тот на его защите услышал предложение Савина присудить ему сразу докторскую. Алещенко попросили подождать, когда дойдет очередь до выступлений из публики. Ждать пришлось недолго. Олег Михайлович, высоко оценив диссертацию, (наша работа!) сделал упор на то, что нерешенных задач очень много (каких, не сказал) и для их решения предстоит большая, в том числе совместная работа.

Пришло время голосования. Членам Совета[149] раздали бюллетени, и они разбрелись по залу. Почти все слушатели ушли. Я сел где-то в уголке и услышал разговор двух членов Совета, один из которых был похож на Скурихина. «Слушай, у него все так гладко идет, что могут быть трудности в ВАКе — не было дискуссии. Давай испортим бюллетени». Вскоре объявили результат: 20 за, 2 недействительных, против нет.

ВАК в это время запретил банкеты, и даже были случаи отказа из-за них в утверждении диссертаций. В самом ИК я отмечать и не собирался; две бутылки шампанского выпили на ходу в лаборатории Коваля.

Но семейные праздники не запрещали, и кроме тех ребят из группы, которые были на защите (Юра Шукевич, Галя Симонова), с нами домой поехал и профессор Челпанов. Алещенко туманно объяснил нежелательность, скорее нежелание, своего присутствия. Были родители, сестры, друзья. Стол заранее не готовили, и только после звонка, что все в порядке, пришедший заранее Дима Лехциер помог снять дверь, которая стала столом, а Нина, взявшая отгул, стала подавать на стол «домашние заготовки». Особенно рад был папа, который после долгой размолвки растаял и сказал, что теперь есть кому продолжать семейные традиции. Много шутили, смеялись, вышучивали диссертанта. Челпанов вспомнил, что в мои студенческие годы он был у меня «в подчинении» — я был капитаном физмеховской восьмерки, первым номером которой был Первозванский, а вторым — он (см. книгу вторую [Рог15]).

Коля Якубов на «Вавилове»

Очень обрадовало и тронуло поздравление от Коли Якубова с успешной защитой, присланное из экспедици с НИС «Вавилов».

В понедельник я явился на работу при параде — вечером шли куда-то в гости. Пришлось участвовать в каком-то совещании у Алещенко. Когда кто-то спросил, чего это я нарядился, Олег Михайлович сказал, что повод праздновать у меня есть — в пятницу Олег Абрамович блестяще защитил диссертацию по тематике отдела в Институте Кибернетики.

Это была, если не первая, то последняя публичная похвала, которую, насколько помню, я слышал из уст Олега Михайловича.

«… А что вина всегда во мне, я догадался позже».

Приложения

А. Об интеллигенции

Когда кто-то, по мнению моей ящиковой сотрудницы Эдит, поступал или думал неправильно или не разделял ее мнение о книге, фильме, спектакле, она восклицала «Колхозники!» В поколении ее родителей в похожих случаях произносили: «Мещане!». Интеллигенция еще в XIX веке ощущала себя теми, кто заботится о том, чтобы человечество выжило как вид, противопоставляя себя тем, кто заботится о том, чтобы выжить самому. Этих последних обычно называли «мещане» и относились к ним с презрением, особенно поэты.

Антитезой к слову «интеллигентный» в современном языковом сознании будет не столько «невежда», сколько «невежа», а к слову «интеллигент» — не «мещанин», а «хам» [Гасп].

На самом деле осуждением чужого мнения в такой форме Эдит сама вычеркивала себя не только из круга интеллигентных людей, но и из интеллигенции вообще. Ведь колхозники и мещане (которые, между прочим, кормят интеллигенцию) являются теми людьми, заботу о благе которых интеллигенция берет на себя. Эдит, несмотря на происхождение, оставалась «образованщиной» и соответствовала, по мнению нескольких моих референтов, антитезе к слову «интеллигент».

Интеллигенция, по-видимому, понятие уходящее. Тем интереснее про нее вспомнить.

Зав. сектором российской элиты Института социологии Ольга Крыштановская еще в 2011 г. на основании мониторинга и опросов полагала, что российская интеллигенция как класс (по-сталински — прослойка) исчезает. Она замещается средним классом, в который и стремится вся интеллигенция. Те, которые туда попасть не могут, остаются постсоветской интеллигенцией.

Так как ни одного приемлемого, на мой взгляд, определения интеллигенции не существует, придется обратиться к античности.

Слово Intelligentia латинского происхождения и обозначало способность к пониманию, «разумность». Оно меняло оттенки, но смысл оставался тем же. Никогда оно не обозначало группу людей, даже разумных. Попало оно в Россию через Польшу и обратно вернулось туда, а потом и в Западную Европу уже в русском (другом) значении и стало писаться для отличия от первого значения по другому: «intelligentsia».

На Западе с течением времени слово интеллигенция заместилось однокоренным словом интеллектуалы. Кажется очевидным, что человек с признаками интеллигентности является интеллигентом. Но в России на интеллигентов стали навешивать дополнительные признаки (свойства) и понятие интеллигентов в России и интеллектуалов на Западе разошлись. Если сначала так называли людей понимающих, разумных, образованных (чтобы получить образование, нужно было обладать повышенным интеллектом), то потом требования стали расширяться. Произошло это в 60-е годы XIX века, когда в интеллигенцию пошли разночинцы.

Оказалось, что им не хватает качества, которое раньше, когда интеллигентами были дворяне, подразумевалось само собой — европейского воспитания. (И воспитаньем, слава богу, у нас немудрено блеснуть). Жуковский еще в 1836 году записывал в дневнике: «Кареты, все исполненные лучшим петербургским дворянством, тем, которые представляют у нас всю русскую европейскую интеллигенцию».

Итак, воспитание и культура, которые получают прежде всего в семье, а также нравственное и эстетическое образование. Последнее давалось в институтах благородных девиц, но профанировалось на уроках слова божьего и даже в семинариях и не всегда могло восполниться на уроках литературы, истории и латыни в гимназиях. В университетах получали образование в основном интеллектуальное. От западных интеллектуалов больше ничего и не требовалось, общий уровень культуры на Западе был достаточно высок.

Журналист Боборыкин (вторая половина XIX века) объявил себя «крестным отцом» понятия интеллигенция в социальном значении, настаивая на особом смысле, вложенном им в этот термин: он определял интеллигенцию как лиц «высокой умственной и этической культуры», а не как «работников умственного труда».

Воспитание и культура подразумевали обладание определенными навыками поведения в обществе, чего многим новообразованным не хватало (вспомним Базарова). Западных интеллектуалов этим нагружать не было необходимости, там существовала развитая культура общения (вплоть до джентльменского поведения).

Третьим компонентом набора качеств русского интеллигента подразумевалась оппозиционность власти. Не все образованные люди поддавались этому «манку» (вспомним друзей Молотова и Фрунзе — студентов Петербургского Политехника (книга 2), отказавшихся им помогать — они хотели окончить институт и стать инженерами).

Западное слово интеллектуал вошло в русский язык с отрицательным оттенком [Гасп], потому что в этом значении есть только ум (и владение профессией!) и нет совести, а русский интеллигент представляет собой нечто большее. Отчаявшись понять разницу, которую подразумевали русские в этих одинаковых словах, англичане определили русское слово «intelligensia» как «слой общества, воспитанный в расчете на управлении обществом, но за отсутствием вакансий оставшийся не у дел». Отсюда и оппозиционность: когда тебе не дают места, на которое ты рассчитывал, ты, естественно, проявляешь недовольство. Критический взгляд из-за ограды — ситуация развращающая.

Мой папа любил украинскую пословицу: «Критикувати легше, ніж плуга перти». Типичный пример из сравнительно недавнего времени — Явлинский. Блестящий критик, панически боявшийся реальной работы.

Итак, мы вернулись от интеллектуалов и интеллигентов к интеллигенции. А она, как сказано в начале, стремится в средний класс.

Определение среднего класса обычно связывают с уровнем доходов. На Западе люди с высшим образованием, как правило, относятся к двум стратам среднего класса — средней и высшей. В России свои особенности. Под средним классом в России понимают людей с высшим образованием, имеющим доходы выше среднего. Так как и исчезновение интеллигенции, и подход к проблеме созвучен тому, о чем я писал раньше, то скажу (пока это еще кому-нибудь интересно), что по этому поводу думал я.

Позднесоветское определение: «интеллигенция — это люди с высшим образованием, занимающиеся умственным трудом». Тут же нашлись несогласные: не просто умственным, а умственным творческим трудом. При этом сразу бы выпали огромные пласты учителей, врачей и инженеров — более 80 % из них, по моим наблюдениям, творческим трудом не занимались. То же было с людьми «творческих» профессий: актерами, художниками, писателями и т. д.

Попробуем определить то, что понималось под интеллигенцией в предреволюционное время и советские времена стабильного застоя методом исключения

Мое определение:

Интеллигенция — это образованные люди, не умеющие (или не имеющие возможности) достаточно много зарабатывать,[150] пекущиеся об общественном благе больше, чем о благе своей семьи (прежде думай о Родине, а потом о себе) и ожидающие от общества возможности доступного удовлетворения своих культурных потребностей, возникших при воспитании или образовании.

Это относится и к дореволюционной и к советской (с известными оговорками) интеллигенции.

Известна ленинская характеристика: «интеллигенция[151] …это говно».

Следует отличать понятия интеллигенции и интеллигентного человека. Последний — не обязательно человек с формальным образованием. Он, как правило, приятен в общении, имеет высокие моральные и этические принципы, может быть и состоятельным. Раньше говорили — благородный человек. В связи с созвучием этого понятия дворянству и чинам — «ваше благородие» начиналось с коллежского регистратора и корнета — младших в табеле о рангах, после революции 1917 года это понятие исчезло. Понятие «хороший человек» не имеет нужной специфики.

По моим наблюдениям, весьма близок, почти обязателен для интеллигентного человека не только этический тип личности по Юнгу, но, скорее всего, и сенсорный. Даже интровертный встречается, на мой взгляд, среди них чаще, чем экстравертный.

Каждый в жизни встречался с людьми без образования, мудрыми и понимающими, заботившимися об окружающих, которым можно было рассказать все. Они почти всегда находили нужную линию поведения в различным жизненных обстоятельствах.

Они, по сути, были интеллигентными людьми, но формально их к интеллигенции не относили.

Человек же с высшим образованием не всегда бывал интеллигентен,[152] а начальники часто являлись просто хамами. В сталинское время (в настоящее еще чаще) основная масса людей с формальным высшим образованием малообразованна в общем понимании этого слова.

Кто же в Советском Союзе из людей с высшим образованием зарабатывал достаточно, чтобы соответствовать upper and middle — высшему и среднему западному среднему классу и тем самым уже не принадлежал к интеллигенции, согласно моему определению?

И при Сталине и в послесталинскую эпоху в их число входили:

1. Творческая интеллигенция — «деятели искусств» (успешные писатели, художники, деятели кино и театра). Мало кто из них заботился об общественном благе, скорее о своем самовыражении и, конечно, о своем благе. Остальные (неуспешные в глазах партийных чиновников) были богемой. Правда, на их приработки, часто намного превышающие среднюю зарплату в стране, закрывали глаза, пока они не пытались публично высказать мнение, не совпадающее в этот момент с генеральной (очень изломанной) линией партии.

2. Ученые (начиная с профессоров и доцентов).

Конечно, почти везде занятие наукой — это удовлетворение собственного любопытства за казенный счет, но в 60-ые «в науку пошел середняк» (третья волна, первая была в тридцатых годах, вторая после войны) и именно для того, чтобы зарабатывать.

На физмехе в ленинградском Политехнике бытовала «пословица»: «ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан». После окончания она была воспринята всерьез (в нашей группе около 70 % кандидатов, включая 20 % докторов наук), но в «ученые» попали немногие — критерии оплаты изменились — она сильно понизилась относительно других категорий населения. Так что «товарищи ученые, доценты с кандидатами» было уже не по адресу (доценты были пограничным слоем, и если имели степень и «хозтемы», в «ученых» еще пребывали).

Еще в 50-ые годы доценты благоденствовали (см. воспоминания первой жены Солженицына Решетовской), потом кандидаты зарабатывали чуть больше среднего, а вскоре, в гуманитарных науках, и меньше среднего.

Настоящие «ученые» из них не получались.

3. Крупная техническая интеллигенция (Главные конструкторы, директора и главные инженеры крупных заводов и строек, крупных НИИ и КБ, руководители и замы больших проектов).

Она противопоставляется «мелкой технической интеллигенции», к которой принадлежало более 80 % инженеров.

4. Военная интеллигенция (очень малый процент военных — профессора Академий и Высших военно-технических училищ, старшие сотрудники НИИ и лабораторий Минобороны, часть старших офицеров и генералов Генштаба, ГРУ и т. д.); «интеллигентов» из КГБ Сталин расстрелял еще до войны.

5. Особая группа, которую интеллигенцией называть не хочется — референты горкомов, обкомов, республиканских и московского ЦК компартий и КГБ. Как правило, они не могли достичь профессионального уровня первых четырех групп и подвизались в рецензиях и аналитических обзорах о действиях этих групп, не оставляя своим вниманием и остального населения.

Этим группам можно было почти свободно выражать свое мнение на кухне или по пьянке, в отличие от массовой интеллигенции. Они могли в частной беседе посочувствовать несправедливо обиженым, но открыто постоять за правду редко кто решался. Доносы на них поступали, но они микшировались органами. Если же они позволяли себе высказать свое мнение публично, выводы не заставляли себя ждать, и они лишались благ, либо наград и отличий.

Основными тайными пружинами в общественной жизни этих слоев были зависть, жадность и главная — страх;[153] в послесталинское время, как и сейчас — страх потерять положение и привилегии.

В научной среде порядочных людей было заметно больше, чем в других категориях, хотя публикации математика Сергея Новикова [Нов] могут поставить под сомнение и это утверждение.

Остальные «образованцы» были либо «начальством», либо людьми, с трудом живущими от зарплаты до зарплаты.

Вот последние и являлись интеллигенцией. Главное, у них не было возможности, а иногда им и прямо не разрешалось подрабатывать (кроме врачей и учителей, которые и при этом иногда еле дотягивали до среднего уровня). Да, были люди, которые прятали дипломы и шли в экскаваторщики или в строители. Были и радиоинженеры, которые становились настройщиками — верхушкой рабочего класса. Как правило, ментальность их изменялась. Они переставали быть интеллигенцией. Были и такие (и их становилось все больше) которые на работе халтурили, а зарабатывали «халтурой». Один из моих друзей вместо докторской заработал на квартиру и дачу репетиторством и понял, что дальше «расти» и не нужно. Были и такие, которым удавалось вырваться из круга репетиторства и халтуры и стать профессором.

Родовые черты интеллигенции — критицизм (чаще всего фига в кармане, а у референтов иногда даже не одна) и кухонное свободомыслие не отменяли их правильного голосование на собраниях.

На Западе интеллигенция в нашем смысле отсутствует. Вместо нее существуют интеллектуалы, имеющие общие с интеллигенцией черты, но, как правило, они хорошо обеспечены и защищены демократическими законами от недовольства властей. Кроме того, они призываются во власть при переменах правительства.

Затронем и тему самоопределения интеллигентов (книга 2).

По аналогии с английским джентльменом, которым можно стать, только если у тебя отец и дед тоже джентльмены, у интеллигенции, чтобы отграничить себя от «образованцев», тоже бытовало понятие поколений. Чтобы состоять в интеллигентах, нужно было окончить три университета, но первый должен был закончить дедушка, а второй отец. Деды у моего поколения заканчивали обучение до революции. Если в Ленинграде на нашем курсе и на кафедре такие люди были (например, у моего друга Димы Емцова и руководителя диплома Ратмира Полуэктова деды были дворянами с высшим образованием). У Игоря Долгинцева дед (он еще и отец Е. С. Вентцель — И. Грековой) окончил физмат университета.

В Киеве, в ящике с двумя тысячами инженеров, на кафедре акустики КПИ и в КБ «Шторм» я таких людей встречал редко — то есть не только джентльменами, но и интеллигентами они формально не были, хотя среди них встречались интеллигентные люди.

Когда меня в ящике спускали вниз по лестнице политинформаторов — от внешней политики до отделения культуры (там, по мнению партийного начальства, я не мог распространять неудобные взгляды и мысли), я спросил сравнительно молодую аудиторию, есть ли у них деды с высшим образованием. Повисла тишина. И вдруг Люба Лень радостно воскликнула — да, мой дед закончил курсы красных командиров! Они не давали даже среднего образования. Правда, ее родственник имел два высших и второе очень полезное — училище КГБ.

В ленинградском «Морфизприборе» такие люди были. Там, поскольку фирма была старая, имелись и евреи. Леонард Федоров, глава цифрового отделения в ЦНИИ «Морфизприборов», в осуждение антисемитизма, насаждавшимся новым начальником 10-го Главного Управления Минсудпрома Сизовым, говорил: «Я, как интеллигент в первом поколении, не принимаю антисемитизма».

Может быть, в Ленинграде интеллигенты созревают уже в первом поколении? Судя по однокашникам моих родителей, это похоже на правду.

Замечу, что западные левые интеллектуалы, как и многие представители нашей интеллигенции, тоже интеллигентными людьми не являются. Итак — интеллигентные люди — это лучшие из тех, кого мы встречаем, но никакую прослойку или союз они не образовывают и никакого общего мнения не вырабатывают.

Драматические события последних лет в России раскололи наследников бывшей интеллигенции на два лагеря — увы, в первую очередь по отношению к одобрению действий власти и только во вторую по отношению к сотрудничеству с ней в неполитической сфере.

Б. Жизненный путь Нины

Речь, произнесенная Таней Рогозовской на похоронах Нины 9 февраля 2017 года

(Речь была ограничена пятью минутами)

О милых спутниках, которые наш свет

Своим сопутствием для нас животворили,

Не говори с тоской: их нет;

Но с благодарностию: были.

Нина Васильевна Рогозовская (Галанова) родилась в 1940 году в деревне Хрущево, южнее Рязани. Брату Жене было полтора года. Через год отца призвали в армию и через три месяца его ополченскую дивизию уничтожили в Брянском котле. Василий Галанов до сих пор числится без вести пропавшим.

В сорок шестом году после неудачной операции умерла мама.

Нину воспитывали тетки — младшие сестры матери: строгая Вера, любимая Надя и простодушная Клаша. В отличие от властей, люди жалели детей, отцы которых пропали без вести. Нина побывала на кремлевской ёлке, а соседка-депутат из ткачих помогла Нине попасть в Артек. Это самые яркие воспоминания Нининого детства.

В 9-м классе Нина поехала со школой на экскурсию в Ленинград и влюбилась в него. Отработав два года в лаборатории завода «Акрихин», стала стипендиаткой завода в Ленинградском Химико-фармацевтическом институте.

Ленинград. 1961 год

Беззаботное студенчество закончилось неожиданно. На новогоднем балу в Политехническом Институте Нина познакомилась с дипломником Олегом и через два дня получила предложение руки и сердца. Вместе с мужем Нина обрела то, чего ей так не хватало — маму, отца, бабушку и сестер — Таню и Олю.

В окружении любящих людей легче переносилась тройная нагрузка, которая выпала ей вскоре — ребенок, домашнее хозяйство большой семьи и продолжение учебы в институте.

Большим счастьем для новой семьи было то, что Нина и мама мужа подружились и полюбили друг друга. Через 25 лет, перед смертью, мама сказала Нине, что она ее самая любимая дочка.

В Киеве Нина начинала работать в Институте спирта. Принимавший ее на работу начальник сказал: ну эта-то вряд ли сопьется и беременеть ей пока еще рано. Нина была уже на пятом месяце.

При переходе на заочное отделение в институте потребовали, чтобы Нина работала по специальности. Она поступила в Институт Микробиологии. Работа была интересной и коллектив творческий, но приходилось ездить в далекий пригород и часто работать по ночам.

Нина у ферментеров в Институте микробиологии

Семья настояла на устройстве поближе к дому и много лет Нина проработала в исследовательском секторе кафедры микробиологии Института Пищевой промышленности в центре Киева.

Участие мужа в летных испытаниях дало возможность построить кооператив. Семья 16 лет прожила на 16 этаже в центре Киева и Нина привыкла к высоте. К научным и административным высотам Нина не стремилась и, хотя работала старшим научным сотрудником, от руководства работами, как и от диссертации, отказывалась. В университетской библиотеке Бохума есть опубликованные труды Нины по микробиологической очистке промышленных вод.

В Карасане — имении Раевских

Отпуска летом со старшим сыном проводили чаще всего в Крыму. С младшим сыном Васей, родившимся через одиннадцать лет после старшего Димы, первое время пришлось проводить на базе отдыха Ракитное на речке Рось. Потом добавились горный Крым и Кавказ. В 45 лет Нина впервые побывала в больших горах. Там она получила признание как надежный товарищ. Ее борщ, сваренный на перевале Донгуз-Орун-Баши и арбузы, принесенные группой на Приют одиннадцати, запомнили многие. А Нина с десятилетним Васей дошли до скал Пастухова — до высоты 4700 метров. Этот год был одним из последних благополучных. Началась перестройка, затем болезнь мамы и ее смерть, ускоренная Чернобылем.

С Васей и Олегом у ледника Андырчи

Жить стало трудно, а работать по специальности невозможно. Нина перешла в Центр по радиационным наблюдениям — измерять последствия Чернобыля в водной среде.

В 1993 году семья переехала в Германию. После 35 лет работы с вредными биотехнологиями Нина решила посвятить себя семье.

Семь — я: невестка Таня, Аня, Дима, Вася, рядом с Ниной Олег, дальше Саша. 1999 год

Много времени проводила со старшей внучкой Сашей, еще больше — с младшей Аней — они заряжали ее душевные аккумуляторы.

Дети повзрослели, внучки выросли. Удалось побывать многих странах Европы, в Израиле, понырять в Красном море, увидеть восход солнца с вершины горы Синай.

В Петербурге в мае 2014 г.

Последняя дальняя поездка была в город юности Ленинград.

Болезнь — слабодифференцируемая аденокарцинома желудка — подкралась неожиданно. Нина сгорела за три с половиной месяца. Ушла от нас Нина на рассвете 6 февраля, на руках у Олега. Все, кто знал Нину даже и недолго, говорили, что она светлый человек. Tot ist nur Der, der vergessen wird. Мы не забудем тебя, Нина.

P. S. Через год после похорон Нины я нашел в кармане «похоронного» пиджака стихотворение. Кто передал мне его, не помню.

В память о Нине

Какую боль несет тяжелая утрата

Пришла внезапно и обрушилась на плечи

И Нина знала, что уходит навсегда,

Но мне сказала — «Ты держись, Олег, до встречи…»

Вот и держусь, тебе я слово дал,

Что обещал, напрасно не потрачу.

Как трудно жить, сейчас я осознал.

Ты будь спокойна, больше я не плачу…

Жизнь разломилась, но не пополам,

На то, что было и на то, что будет

Что будет дальше, не гадаю сам

И кто безгрешен, пусть меня осудит.

Тебя со мною больше нет

И наша жизнь проходит перед взглядом.

Храня меня от горести и бед,

Ты говоришь, я вечно буду рядом…

Литература

[Акс] Таинственная страсть.

«Алеф» http://www.alefmagazine.com/pub4121.html

(Вице-адмирал Абрам Львович Генкин

[Бер]). [Бер] Беркович Е. Женский бунт на улице Роз. http://berkovich-zametki.com/Rosenstr.htm

[Вайс] Вайс Рут.

[Вор] Воронель Александр. Нулевая Заповедь.

[Д] Давыдов М. В. Зенитные ракетные системы. ОКР «Круг».

[Жест] Жестков Владимир. Марина Раскова. Как она стала великой летчицей?

http://shkolazhizni.ru/biographies/articles/67184/

[Жит] Житинский Александр. Глагол-инженер.

[Кук] Куксин. Юрий Хрущев. Вестник online. № 9 28.04. 2004.

[Мал] Малиновский Б. «Нет ничего дороже…», 2005

http://www.icfcst.kiev.ua/MUSEUM/DIFFERENT/KTbook18_r.html#18-1

http://www.vestnik.com/issues/2004/0428/win/kuksin.htm

[Ми-4 (1)] Многоцелевой вертолет Ми-4.

Worldweapon.ru/vertuski/mi4.php

[Ка-22] airwar.ru/enc/ka22.html

[Кир] А. Кирюхин. Феодосия — авиации и космонавтике. Симферополь, «Диайпи», 2011, 408 с.

[ОЦО] http://hramiliya1787.ru/index.php?page=o_tzerkovnom_oblachenii

[Пуз] Пузиков Владимир. Василий Ковтун о гибели Марины Расковой. 1943 г. https://www.proza.ru/2014/06/26/480

[Раш] О себе, моих учителях, коллегах, друзьях http://scientists-academia-ussr.blogspot.de/2013/03/blog-post_8899.html

[Рог] Олег Рогозовский. Записки ящикового еврея. Книга первая: Из Ленинграда до Ленинграда, Edita Gelsen, Bochum, 2013

[Рог15] Олег Рогозовский. Записки ящикового еврея. Книга вторая: Ленинград. Физмех Политехнического, Edita Gelsen, Bochum, 2015

[Runge] C. Runge and H. Konig. Vorlesungen uber Numerisches Rechnen (Die Grundlehren der Mathematischen Wissenschaften, Band XI). Springer, Berlin, 1924.

[Тр37] Троцкий Л. Д. Термидор и антисемитизм. 1937. http://web.mit.edu/fjk/www/Trotsky/sochineniia/1937/19370222.shtml

[Ст. 39] Сталин И. Речь на заседании политбюро ЦК ВКП(б) 19 августа 1939 года.

http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/Article/stal_rech39.php

[Фиал] Фиалков Ю.Я Доля правды (fialkov.multima.net).

[Шат] Шатаев Владимир. Категория трудности.

Список иллюстраций

Обложка. Главное здание НИИ Гидроприборов.

Фото Жени Тертышного по просьбе автора, ноябрь 2015

Учения ворошиловских стрелков стр. 10

Женя Галанов в ремесленном стр. 11

Папа и Нина зимой стр. 13

Нина возле дворца Белосельских-Белозерских стр. 14

Вадик в студенческие годы стр. 16

Мама, Нина и Дима стр. 46

Адмирал Риковер стр. 62

Памятник Риковеру стр. 63

Вице-адмирал Генкин 64

Киевский НИИ Гидроприборов, главный фасад стр. 66

Боковой фасад НИИ Гидроприборов стр. 67

Морской павильон для акустических измерений стр. 92

Рогозовскийч, Коломиец, Глазьев в Сухуми стр. 94

Сухумский маяк работает и сейчас стр. 101

Лазебный, Коломиец, Роговский, Рогозовский стр. 104

Вместо иконы Иверской Божьей Матери — надпись стр. 104

Приборы Оки-2 в разрезе на выставке стр. 110

Героини дальнего перелета в платьях стр. 121

Гризодубова во время войны 123

Памятная доска на доме, где жила Гризодубова стр. 126

Мемориальные доски на улице Чкалова стр. 128

Дом 46 по улице Чкалова стр. 129

Дома 48 а и б по улице Чкалова стр. 130

Здание ЦК комсомола на Маросейке стр. 132

Гостиница «Астория» в Феодосии стр. 134

Толя Соловьев со своим боевым конем — вертолетом стр. 141

На женском пляже Коктебеля стр. 146

Летный состав экспедиции плюс Эдит и Максим стр. 154

Развалины Пантикапее на горе Митридат стр. 169

Храм Иоанна Предтечи в Керчи стр.169

Легендарный Григулевич стр. 170

Гора Уллу-Тау (мать-гора) стр. 178

Лавиноопасные склоны в Уллу-Тау стр. 180

«Диарама» восхождения в холле Уллу-Тау стр. 185

Отлеь «Беркут» стр. 186

Зимняя дорога в Карпатах стр. 187

Кадр из «Ночи» Антониони стр. 188

Демонстрация 1-го мая. Мы еще комсомольцы стр.198

А. М. Резник не меняется стр. 204

Лидач Горновская стр. 210

Геранинч и Карновский на кафедральной пирушке стр. 213

Буба — Знаменская А. В. стр. 226

Олег с бубой стр. 226

Могила бубы на Байковом кладбище стр. 227

Нина после ночной смены в ИМ стр. 229

Оля пионерка стр.231

Родители с друзьями на Владимирской горке стр. 233

Вадик с Димой стр. 235

Ресторан «Прага» в Киеве стр.236

Дима Емцов с невестой Сашей стр.238

Нина с Джоном (Женей Гордоном) стр. 239

У Вадика в гостях: Женя с сигарой, Нина и Дима стр. 241

Дима Лехциер с сигарой стр. 241

Нина с кофе стр. 241

Ира и Джон стр. 241

Дима и Олег стр. 241

Вадик стр. 241

У Вадика в 1969 г. стр. 242

Собор Александра Невского в Таллинне стр. 263

Митрополит Алексий (будущий патриарх) стр. 263

Ликер Вана Таллинн стр.264

З. Л. Рабинович стр. 269

Золотые ворота Карадага стр. 284

Тихоокеанский полигон на острове Кауаи стр. 290

Дима на гальке стр. 295

Дима с Сережей Мухиным стр. 295

Нина в бухте Провато стр. 296

Проба кила в бухте Провато Нина с Олегом стр. 296

Н. Г. Загоруйко стр. 298

Толя Бурштейн стр. 299

Рожновач и Безносов из Интеграла стр. 300

Мисс Академдгородка: Безносов и Алферова стр. 300

Книга-камень на могиле Нины стр. 307

Галя Симонова стр. 328

Юра Шукевич стр. 329

У водопада Джур-Джур стр. 339

Дима поплыл стр. 339

Столовая «Кристалла» стр. 340

Дима в круге «Кристалла» стр. 340

Этикетки Кокура стр. 342

Дима — связной в Рабочем Уголке стр. 343

Нина в прибое в Рабочем Уголке стр. 344

Дима на плечах Олега в Рабочем Уголке стр. 344

В парке Фороса стр. 347

Портрет Кузнецова стр. 348

Макет дома Кузнецова стр. 348

Церковь Вознесения в Форосе стр. 348

Дима, Галя и Нина на пляже Фороса стр.350

Дача в Тессели стр. 351

Нина, Дима и Галя «на фоне стальных кораблей» стр. 353

Олег у Севастопольского Дворца пионеров стр. 353

НИС АН «Космонавт Комаров» и Дима возле него стр. 353

Церковь Воскресения на кончике скального языка стр. 357

С Димой над Днепром стр. 363

Дима у вечного огня в парке Славы стр. 363

Дима у строящегося дома стр. 370

FLIP буксируется в заданную точку стр. 375

FLIP переходит в вертикальное положение стр. 375

FLIP занимает рабочее положение стр. 376

Дальние зоны акустической освещенности стр. 378

Сухаревский Юрий Михайлович стр. 384

Афиша выступления Сухаревского стр. 388

Два умывальника для корабля типа FLIP стр. 389

Карикатура из журнала «Панч» о лояльности стр. 394

Поза зависимости из Кин-дза-дза стр. 394

Олег Михайлович с Зоей Барильченко стр. 395

О. М. с молодой «Бронзой» стр. 396

Саша Москаленко стр. 400

Мадам Бродская — гора Ляля-Тепе стр. 402

Коля Якубов на НИС «Вавилов» стр. 415

Отец Нины Василий Галанов стр. 424

Нина с братом Женей и тетей Надей стр. 424

Нина — студентка ЛХФИ, 1961 г. стр. 425

Нина с папой (свекром) на улице Резницкой стр. 425

Нина с Димой и мамой стр. 425

Нина у ферментеров в Институте микробиологии стр. 426

Нина в Карасане — имении Раевских стр. 426

Нина с Васей и Олегом у ледника Андырчи, 1985 г. стр. 426

Нина с семьей, 1999 г. стр. 427

Нина с внучками Сашей и Аней 2000 г. стр. 427

Нина в Петербурге на Львином мосту стр. 427

Купавинская суконная фабрика стр. 430

Гризодубова на отцовском самолете стр. 442

Программка футбольного матча СССР-Бразилия стр. 443

Сичинава, Воронин и Пеле стр. 444

Обложка «Трудов» Жени Михайловского стр. 448

Карл Рунге стр. 451

Монументы вместо жилья в Ташкенте стр. 458

Моим родным Тане, Оле и Васе Рогозовским, друзьям Вадику Гомону, Диме Мединцу и Алику Зельцеру, коллегам Саше Разумовой, Зое Барильченко, Саше Москаленко, Вале Петкевич и многим другим за моральную и информационную поддержку при написании книги искреннюю признательность выражает

Благодарный автор

Примечания

1

Олег Рогозовский. Записки ящикового еврея. Книга первая: Из Ленинграда до Ленинграда, Edita Gelsen, Bochum, 2013 [Рог].

2

Олег Рогозовский. Записки ящикового еврея. Книга вторая: Ленинград. Физмех Политехнического, Edita Gelsen, Bochum, 2015 [Рог15].

3

Парафраз строфы XLVI главы 1 «Евгения Онегина».

4

Третий мир был общеупотребительным термином. Что где-то есть первый, мы догадывались, но то, что мы большую часть жизни прожили во втором, не знали, как и герой Тартюфа не знал, что всю жизнь говорил прозой.

5

Отец Нины попал в 282 стрелковую дивизию, числившуюся «ополченской» — ее основу составляли ополченцы из Ждановского и Таганского районов Москвы. К ним добавили призывников Московского Военного Округа, в который входила и Рязанская область. Первые дивизии ополчения вооружались в июле одной винтовкой на пятерых, у остальных были лопаты — их сразу отправили копать окопы, пообещав сохранить зарплату и в бой не посылать — охранять заводы, мосты и ловить шпионов. Ну, а в случае чего… военную пенсию семье. Через несколько дней после окончания рытья своих окопов они очутились в других, против немецких танков и моторизованной пехоты. 282-я дивизия формировалась позже — в начале августа и вооружена была лучше, но все равно недостаточно — катастрофическим образом не хватало минометов, артиллерии, снарядов и даже патронов.

Ополченские дивизии были полностью уничтожены в Вяземском и Брянских котлах в октябре 1941 года. Всего 680 тысяч попало в плен. Ополченцев в плен не брали (даже не оформляли) — считали, что там евреи, комиссары, интеллигенты (были роты писателей, актеров, «научников»), квалифицированные рабочие — никто из них Рейху в живых был не нужен. Так как никаких документов от дивизий не осталось, то о пропавших без вести объявили только в конце войны. Боялись — а вдруг кто-то еще отыщется в плену.

Бравых командиров благополучно вывели из окружения. Конев — командующий Западным — фронтом был на волосок от расстрела — его спас Жуков, бывший командующий Западным и Резервным фронтом, а еще раньше «начальник» Генштаба. Конев был виновен еще и в том, что слушал по телефону объяснения вождя: «Товарищ Сталин не предатель, товарищ Сталин не авантюрист — он просто напрасно доверился кавалеристам». Буденного, командующего Резервным фронтом, заслуживающего, по крайней мере, разжалования, Сталин не тронул. Простил и командующего Брянским фронтом Еременко, лично обещавшего Сталину раздавить Гудериана, 2-я танковая армия которого после этого одна разгромила весь Брянский фронт, заняла Орел и уничтожила Брянский котел. Командующему 3-й армией Крейзеру удалось выбраться из окружения. Дивизии 282, 280, 142, с которыми он потерял связь с начала октября, были полностью уничтожены со штабами, знаменами, людьми.

Начальник штаба сухопутных войск Вермахта Гальдер [Гал] пишет, что операция «Тайфун» была проведена «классически» — в лоб по дороге Смоленск — Москва никто атаковать не собирался, а именно там наши муд…рецы сосредоточили лучшие силы и резервы — в армиях Рокоссовского и Батова. Это происходило после точно такой же операции охвата Юго-Западного фронта под Киевом. Этому Гудериан и другие высшие немецкие офицеры учились на маневрах Юго-Западного (Киевского) военного округа в 1936 году. После успешных маневров их руководители: Тухачевский, Уборевич, Якир и другие были уничтожены, а немецкие офицеры, обогащенные новым опытом, получили продвижение по службе.

Киевский охват повторился на Брянском фронте — будущие герои войны, сидевшие в Генштабе — Василевский, Ватутин и впавший в прострацию Шапошников ничему с первого раза не научились.

6

В Хрущево, Старожиловского района Рязанской области жила семья Галановых, сестры Алешкины — старшая из оставшихся Клаша, младшая Надя и их брат Володя.

7

В 1784 г. Купавну с фабрикой купил светлейший князь Потёмкин-Таврический (1739–1791), однако возвратил её в казну в 1789 году. В 1803 г. шелкоткацкая фабрика с 1306 посессионными рабочими и 129 станами перешла во владение князя Н. Б. Юсупова (1750–1831), который частично перевёл предприятие на производство сукна. В 1821 г. на ней трудилось 540 человек. В 1833 г. село и фабрика были куплены за 120 000 рублей братьями Петром и Ильёй Бабкиными, которые к 1842 году свернули шелкоткацкое производство и перевели предприятие на производство сукна. К 1843 году на фабрике действовало три паровых привода общим счётом в 55 лошадиных сил. В 1849–1852 годах посессионных крестьян (рабочих) освободили. В 1875 году было создано Товарищество Купавинской суконной фабрики братьев Бабкиных (их дочерьми, после смерти родителей) с основным капиталом в 500 000 рублей. Купавинская тонкосуконная фабрика работает и в наши дни.

8

То, что Бергер оказался немцем, уже никого не волновало.

9

Маленков и Голубцова всю жизнь прожили в незарегистриро-ванном браке, так же как Хрущев и многие партийные бонзы.

10

Кстати о Челябинске-512, который оказался Челябинском-40, в ста километрах от Свердловска и в ста от Челябинска. Когда мы учились в ЛПИ, кому-то из физмехов приходили оттуда письма следующего содержания. «Работа интересная, но несколько монотонная. С жильем хорошо. Снабжение отличное. На водку тратим денег в десять раз больше чем на книги, но все, кто хотел, собрали уже большую библиотеку. Природа очень красивая, кругом озера, подальше горы. В лесу полно грибов и дичи, в речке и озерах — рыбы. Жаль, что нельзя ни собирать, ни стрелять, ни ловить».

Речь шла о городе Озёрске и комбинате «Маяк». Специальность «физика изотопов» физмеха ЛПИ распределяла туда часть выпускников, пока не появились местные кафедры. Страшная авария на «Маяке» (радиоактивный выброс — 20 Мегакюри) унесла больше жизней, чем Чернобыль (50 Мегакюри). Ни мир, ни страна (кроме специально допущенных и молчащих) о ней не знали до Чернобыльской аварии. После нее разрешили говорить и писать о катастрофе на «Маяке». С подтекстом: ну чего там, не в первый раз, уже такое было.

11

Все женщины моей семьи (буба, мама и Нина) мечтали жить в Ленинграде. Как говорила буба, они готовы пойти туда пешком по шпалам. Папа всегда хотел жить в Киеве и три раза (из Ленин-града, Кореи и Бугульмы) возвращался с семьей в него [Рог15].

12

Мы никому особенно и не рассказывали про прописку, мало кто бы поверил, я бы тоже воспринял это критически.

13

Он бы сэкономил мне много времени и нервов, уточнив, «для таких, как Вы». Через тридцать лет, будучи у меня дома в Германии, он поведал, что директор Института Кибернетики В. М. Глушков был известен как убежденный антисемит. Как у многих антисемитов, у него в институте были любимые евреи: Шор, Пог-ребинский и, не очень любимый, но терпимый Рабинович — чуть ли не единственный наследник С. А. Лебедева ([Рог 15]). При мне туда попал и Изя Майергойз — сын врача-педиатра его дочери.

14

Увы, как раз в это время не приняли в ИФП блестящего диплом-ника Рашбы Кочелапа [Раш]. Из-за матери. На сей раз русской.

15

Его воспоминания приведены в эссе: «О себе, моих учителях и коллегах» [Раш]. Такого же рода биография с юмори-стическими дополнениями написана Ю. Я. Фиалковым «Доля правды» (fialkov.multima.net).

16

Они страховались от «пятой подгруппы» инвалидов пятой графы — см. главу о п/я 153.

17

Нагрудные значки об окончании институтов — одинаковые для однотипных вузов. Ведущие ВУЗы страны имели оригиналь-ные значки. Таких ВУЗов (и значков) на Украине не было.

18

Пластинка, погруженная в щелочь

19

Этажность моего жилья в Киеве со временем росла в квадратичной зависимости: 2, 4, 16, количество комнат — в арифметической прогрессии, начиная с нуля: 0, 1, 2, 3. На четвертой итерации в Киеве по комнатам мы решили вернуться по этажности на вторую итерацию — четвертую итерацию (256 этажей) в Киеве, надеюсь, строить не будут никогда.

20

Тогда было всего две программы, обе всесоюзные, с включением киевских новостей или значимых мероприятий.

21

Сначала ползал, чистя и намазывая паркет воском, потом натирал с щётками на ногах, а затем доводил до блеска, танцуя с суконками.

22

«Ула-ула — пепе» появилось через два года, когда они праздновали с дедом красным вином победу киевского «Динамо»

23

Алещенко проявлял заботу о преданных сотрудниках — мы с Витей Кондрашовым, выпускником МАИ, посылались пару раз на экзамены Виталия в КПИ по математике для подстраховки.

24

На неформальной предзащите Троня, месяца через два после моего появления в институте, я стал задавать ему вопросы — из чистого интереса. И понял, что он не понимает того, что делает. Поняли это и другие, но никакого действия на его дальнейшее быстрое продвижения это понимание не оказало — его выдавливали наверх. «Этого коня не тронь, этот конь — товарищ Тронь» подумал я про себя. Он защитился, подвинул Петелько (руководителя военно-охотничьего общества) с поста начальника вычислительного центра. Более тесно мы пообщались с ним три года спустя — об этом в главе про аспирантуру.

25

Через пару лет я нашел в архиве отдела характеристику Глазьева, подписанную Павленко. В нем отмечались знания, инициативность и настойчивость молодого инженера, проработавшего несколько лет, отмечались его недостатки и делался вывод о нецелесообразности его перевода в старшие инженеры.

26

Хотя на флоте антисемитизма было поменьше, чем в авиации и ракетных войсках, но в адмиралы евреев больше не производили. Иллюстрацией служит следующий отрывок из книги Р. Гусева «Такова торпедная жизнь».

Капитан 1-го ранга Хаскель Ушерович Бродский был назначен начальником минно-торпедного управления (МТУ) Тихоокеанского флота в начале 1961 г. Он был прирожденным лидером. Среднего роста и телосложения, смуглый и черноволосый, он, в общем-то, не был похож на свое имя и отчество. Все звали его Михаилом Александровичем. С его согласия. Он был всегда серьезен, но шутки понимал и реагировал на них улыбкой человека, уставшего и озабоченного государственными делами. Голос располагал к доверию. Мимикой не пользовался и не жестикулировал…

Бродский М. А. руководил МТУ Тихоокеанского флота почти 17 лет, более, чем кто-либо из его предшественников и преемников. За это время его ученики из лейтенантов догнали его в воинском звании. Приходили и уходили командующие Тихоокеанским флотом: Фокин В. А., Амелько Н. Н., Смирнов Н. И., Маслов В. П. На этом уровне смена руководителей через четыре-пять лет соблюдалась. Многократно ставился вопрос о присвоении ему воинского звания контр-адмирал, в соответствии со штатом по занимаемой должности. И все тонуло — то в пучине Военного Совета Тихоокеанского флота, то в столице, под различными благовидными предлогами, из которых не последним был и пунктик о его национальной принадлежности. Но пришло время, когда «за» были все — и друзья и завистники. Без исключения. От флота контролем продвижения представления по столичным канцелярским столам занимался сам Командующий флотом Маслов. Он давно лично знал Бродского и как торпедиста, и как руководителя. Через своих влиятельных друзей и сослуживцев отслеживал каждый штрих на представлении флота, затем в общем списке. Поздравления следовали по мере «взятия» каждого чиновничьего стола всемогущей столицы. Даже не веривший Бродский временами начинал верить. Вот и ЦК КПСС позади. Все. Кажется, все. Кто в стране сильнее этого органа? Значит, кто-то был, если в окончательном списке Президиума Верховного Совета фамилии Бродского не оказалось. Мистика. Значит, кто-то имел право корректировать списки и после ЦК КПСС. (Наивный автор как бы не знал, что таким правом неоднократно пользовался зав. оборонным отделом ЦК, известный антисемит И. Д. Сербин, который даже из утвержденного Политбюро списка космонавтов, готовящихся к первым полетам, вычеркнул одного из лучших — Бориса Волынова — О. Р.) Бродский выдержал удар и на этот раз. Многократно ставился вопрос о переводе его в Управление противолодочного вооружения ВМФ и Минно-торпедный институт. И тоже все тонуло в неизвестности. Нужны послушные. Не получив, таким образом, официального признания своей целенаправленной деятельности, как руководитель флотского управления, Бродский в течение трех лет подготовил и защитил в Минно-торпедном институте кандидатскую диссертацию по вопросам эксплуатации торпедного оружия и стал кандидатом технических наук. Путь в науку тоже был не прост. Минно-торпедному институту нужно было расписаться в собственных недоработках и, отчасти, в безразличии к вопросам эксплуатации на этапах разработки оружия. Привыкшему командовать другими, Бродскому не просто было стоять под очередями специфических вопросов типа: «Дайте, пожалуйста, оценку ранее выполненных работ в исследуемой области, и что нового предложено вами». Его ответ: «Мне представляется, что в исследуемой области еще конь не валялся, а о новом я вам докладывал 20 минут. Не знаю, слушали ли вы меня или нет», приводил в шок научную братию, вызывал деланное возмущение остепененных ученых, хотя в глубине души, каждый понимал, что Бродский прав. После увольнения в запас он еще много лет руководил научным подразделением в ЦНИИ «Гидроприбор».

По совокупности сделанного он стоит в перечне самых заслуженных торпедистов Военно-Морского Флота.

Все-таки иногда прорывы в назначениях евреев адмиралами случались. Они тут же обрастали легендами. Приведу одну из них из книги «Легенды 4-й эскадры» (Форум «Брежневские адмиралы»).

«Капитан 1 ранга Чернавин Лев Давидович, командир самого большого в мире соединения подводных лодок с указкой в руке стоял у огромной схемы, наглядно показывающей успехи эскадры, продемонстрированные на учениях. Лев Давидович был, как юный пионер готов выпалить Члену Политбюро свой восемьдесят два раза заранее прочитанный доклад. И вот, в конференц-зал вошёл министр со своей свитой. Маршал Советского Союза, стоя практически в дверях, не дал сказать Льву Давидовичу ни единого слова. Не обращаясь ни к кому конкретно, маршал спросил — „Почему докладывает капитан 1 ранга, а пять адмиралов сидят как школьники в начальной школе…“ Вопрос первоначально повис в воздухе… Но не надолго. Командир эскадры представил своих подчинённых: четырёх комбригов (из них три адмирала), начальника политического отдела и начальника штаба эскадры, тоже контр-адмиралов. Министр пришёл в ещё большее замешательство, и спросил у командира 4 эскадры — „Сколько лет Вы, товарищ капитан 1 ранга находитесь в адмиральской должности?“. И услышав в ответ — „Двенадцать, товарищ Маршал Советского Союза“, пришёл в полное недоумение. Какой-то очень догадливый генерал-лейтенант из министерской свиты сказал почти утвердительно — „Товарищ министр, так он из Давидовичей…“. Министр был членом Политбюро ЦК КПСС очень давно и привык все вопросы решать сразу. И он именно так решил данный вопрос, отдав приказание… „Начальник Генерального штаба, чтобы завтра к восьми ноль-ноль утра, командир эскадры был ДавЫдовичем и адмиралом. Я полковников не слушаю, чай не соловьи!“ После этих слов сказанных практически с порога, Дмитрий (Федоро)вич Устинов повернулся и вышел из помещения… Вот так, почти случайно, командир 4 эскадры Лев Чернавин, будучи на вице-адмиральской должности много лет, получил очередное воинское звание контр-адмирал…»

Это не легенда, а миф. Лев Давыдович Чернавин действительно стал контр-адмиралом после 11 лет службы на адмиральской должности, но за год до того, как Устинов стал министром обороны СССР. Конечно, Устинов и в должности секретаря ЦК мог повлиять на его назначение, но не так «красиво» — членом Политбюро он стал в одном флаконе с постом министра обороны.

27

ЗИМ не ездил, денег на ремонт не хватало, но статус Ткачука, как владельца шикарной машины был высок.

28

«Понимающие» люди считали, что фамилия его предков была Judenkopf, что списать на Запорожскую сечь было трудно — там на идише не говорили. Э. Ф. предложил другую интерпретацию — жидок (жидовский сын).

29

В первом отделе работала симпатичная брюнетка с голубыми глазами — машинистка «баба Катя». Была она бальзаковского возраста, т. е. было ей тогда лет 36. Она позвонила исполнителю секретного отчета и спросила: «Это ты из стеснительности пишешь буёвые системы? Я же понимаю, что они на самом деле *уёвые. Так ты не стесняйся, я ведь в партизанском отряде успела побывать, там и не такое слыхала, пиши прямо, как есть. Тебя пока не было, я все так прямо и напечатала». Времени, как всегда, не оставалось и начальство первый вариант читало на кальке в редакции бабы Кати. С другой бы распрощались, но она была партизанкой…

30

Обычно награждения проводились в райкоме или в нашем Актовом зале. Знал бы, попросил, чтобы посмотрели, есть ли фамилия Семячкина, моего двоюродного деда (см. книгу первую [Рог]) на мраморных досках в Георгиевском зале.

31

По сведениям В. Ткачука, этим человеком был Герой Советского Союза Ивановч. Молодым лейтенантом он заменил опытного командира Пе-8 при штурме Кенигсберга. Это был чуть ли не первый его самостоятельный вылет в качестве командира. Штурман тоже был не очень опытный. При очень сильном зенитном огне Ивановч понял, что ему не долететь до цели и сбросил бомбу перед разворотом домой. Бомба была двухтонной и пробила Кенигсбергский замок, где был штаб обороны города-крепости, до подвалов. Что-то там сдетонировало (боеприпасы?) и был мощнейший взрыв, уничтоживший и замок и штаб (и, может быть, Янтарную комнату). Его это была бомба или нет, до конца неизвестно, но вычислили, что это его. После чего присвоили звание Героя и отозвали для передачи боевого опыта летчикам, в том числе опытным. А те над ним смеялись. Стал пить. После войны кто-то его пригрел в Президиуме Верховного Совета для ношения папок с важными бумагами. А потом его переманил Ильюшин.

32

То, что Валентин с придурью, было известно. Например, во время какого-то совещания у Алещенко (у него в кабинете стоял тогда единственный в отделе городской телефон, по которому по личным делам звонили только в редких случаях), однажды позвали Валентина. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу и, прикрывая рукой микрофон, спрашивал: «Валя? — нет. Галя? — нет. Может ты, Олеся? — нет. Ну, скажи, кто». Наконец, Алещенко цыкнул на Валентина и тот испарился. Но видимо, Олег знал, кого терпел. Через какое-то время после очередного провала в работе Твердохлеб уволился по собственному желанию. Через небольшое время оказалось, что он — главный инженер фабрики (цеха) музыкальных инструментов на улице Жилянской (родоначальницы «Маяка» и НИИ Мануильского). Потом он как-то проявился в защитниках всего истинно украинского.

33

Случались курьезы, когда человек, не имеющий еврейских родителей, записывался в евреи — и вкушал всю жизнь плоды сталинского интернационализма и дружбы народов.

34

Были и случаи инвалидов четвертой ступени по мужу. Гнатюк, знаменитый певец и директор киевской оперы, откровенно сказал одной заслуженной певице, что она до тех пор не получит никаких званий, пока не разведется со своим жидовским мужем (доктором наук, по фамилии и паспорту украинцем). Это уже соответствует пятой ступени.

Инвалидом пятой ступени был О. М. Алещенко. У его жены Веты, в девичестве Кузиной, дочери капитана первого ранга ВМФ, мама была еврейкой.

Инвалидом четвертой ступени — по жене — был В. И. Глазьев, не говоря уже о В. И. Тертышном, который был еще до женитьбы инвалидом третьей ступени — по маме.

Наследники Сталина — советские идеологи дружбы народов перещеголяли творцов гитлеровских Нюрнбергских законов. Хотя существуют разные мнения, но в рейхе, по данным [Бер], формальных ограничений для людей, соответствующих пятой «еврейской» ступени, не предусматривалось. (Мишлинг даже первой степени, не исповедующий иудаизм и состоящий в браке с арийкой или арийцем, пользовался преимуществами арийцев, следовательно, его (ее) супруг(а) от ограничений освобождались).

35

Израиль в то время по содержанию был скорее социалисти-ческим государством, во всяком случае, намного более социаль-ным, чем СССР.

36

Перельман работал в Таганроге в КБ завода «Прибой», начальником одной из самых важных лабораторий — внедрения изделий в серию. Никакого желания переезжать в Киев у него не было. Но у его жены родители жили в Киеве в Музейном переулке, возле музея Украинского искусства. Когда кто-то из родителей жены умер, она решила переехать в Киев — не хотела терять квартиру. А Илья Семенович — жену. В Киеве на работу не брали — «по блату» кто-то «устраивал» его в наш экспериментальный цех мастером. Начальник 10 ГУ Свиридов был в Таганроге и Перельмана надоумили подойти к нему с бумагой о переводе. Свиридов Перельмана знал и на заявлении написал «Устроить согласно квалификации». Киселев игнорировать указание не мог, но сказал свою обычную фразу: «Здесь сидит портной Мойша — е*ут — напротив», показывая на директорский кабинет. Тут о появлении Перельмана узнала Надя Хоменко, потом Лепа Половинко и Коля Якубов. Он был их учителем в деле доводки аппаратуры до серийного производства. Лепа и Коля убедили Алещенко повесить на себя и эту ношу, обещая большой выигрыш. По словам И. С., без его подписи, которую он ставил карандашом в пустой графе на кальке, конструкторы документацию от 13 отдела не брали. В Таганроге проблем с освоением документации стало гораздо меньше.

37

Шепелев по виду был человеком интеллигентным. Его однофамилец или родственник А. Л. Шепелев — известный авиационный генерал, главный инженер 17 воздушной армии во время войны. Командующим армии был Судец, ставший позже маршалом и командующим ПВО страны.

38

Хаскала (еврейское Просвещение) привела еврейскую молодежь в гимназии и университеты, несмотря на ограничения царского режима. Евреи стали ассимилироваться — т. е. вести светский образ жизни, оторванный от общин, некоторые крестились, чтобы получить должность. Абитуриенты, не добравшие необходимых для евреев баллов в университет, тоже крестилиь. В Киеве они переходили Бибиковский бульвар, крестились во Владимирском соборе и, возвращась в университет святого Владимира, становились его студентами. Все больше евреев женились или выходили замуж за русских, становились христианами или атеистами. Были и образованные евреи, обладающие национальным сознанием, в основном гуманитарии, богема. Эти процессы происходили и в Европе, особенно интенсивно в Германии. Один из друзей еврея Кафки — классика немецкоязычной литературы — сформулировал признаки принадлежности к еврейству: язык, происхождение, религия. Именно в таком порядке [Вайс]. Образованные евреи редко отказывались от своего происхождение, но связь с религией становилась все слабее, не говоря уже о стремительно забываемом идише. Тем не менее, в Германии бытовала формула: немецкий гражданин иудейского вероисповедования. Показателем успешной ассимиляции немецких евреев было большое их число, отличившихся в Первой мировой войне и награжденных орденом Железного Креста, не говоря уже о нобелевском лауреате Фрице Габере, изобретателе химического оружия ([Рог 15], стр. 429).

В России февральская революция освободила евреев от всех ограничений. Казалось бы, теперь можно учиться, работать и получать достойную плату за хорошо выполненную работу.

Но евреи, входившие в революционные партии (левых эсеров, меньшевиков и большевиков) хотели, следуя их руководству, всего и сразу. Они и стали, наряду с другими «угнетаемыми меньшинствами», опорой режима. При этом сами революционеры связь с еврейством давно утратили и как евреев себя не рассматривали.

После Октябрьской революции Ленин, считавший евреев «фиктивной» нацией, вынужден был пересмотреть свои взгляды. Теперь он занес евреев в разряд национальных (угнетаемых — О. Р.) меньшинств. Сталин — главный специалист партии по вопросам национальностей — разделял дореволюционные взгляды Ленина и после революции. Он считал, что признаками нации являются общий язык (грузинские евреи на идише не говорили), общие территория, экономическая жизнь и психологический склад. В 1934 году он выделил евреям малярийную область на Дальнем Востоке, на границе с Китаем и создал пресловутую еврейскую АО. Теперь еврейский народ на «законных основаниях» мог влиться в семью советских народов.

До этого евреям разрешалось иметь свои газеты, журналы, театры, школы, техникумы и институты. Двадцатые годы вспоминаются как время расцвета еврейской (идишской) культуры и образования.

Но уже в тридцатые начал расти антисемитизм. Большое влияние на его рост оказывали нацизм и Гитлер. Антисемитизм широко распространился в Европе, США и в партийной верхушке СССР.

39

Сталин уже в 1927 году развернул антисемитскую компанию в верхах партии.

«В месяцы подготовки исключения оппозиции из партии, арестов и высылок (вторая половина 1927 года), антисемитская агитация приняла совершенно разнузданный характер. Лозунг „бей оппозицию“ окрашивался нередко старым лозунгом: „бей жидов, спасай Россию“. Дело зашло так далеко, что Сталин оказался вынужден выступить с печатным заявлением, которое гласило: „Мы боремся против Троцкого, Зиновьева и Каменева не потому, что они евреи, а потому, что они оппозиционеры и пр.“. Для всякого политически мыслящего человека было совершенно ясно, что это сознательно двусмысленное заявление, направленное против „эксцессов“ антисемитизма, в то же время преднамеренно питало его. „Не забывайте, что вожди оппозиции — евреи“, таков был смысл заявления Сталина, напечатанного во всех советских газетах» [Тр37].

В 1927 году евреи из верхов партии были удалены. Кирову и Угланову, возглавившим партийные организации в Ленинграде и Москве были даны указания вести антисемитскую партийную пропаганду. Но в печати и в интервью, особенно западным писателям, Сталин проявлял себя интернационалистом. И в Совнарком еще в 30-х годах назначались евреи. В 1936 евреи из ленинского Политбюро были расстреляны, до Троцкого добрались только в 1940 году.

40

Сталин говорил: «Диктатура большевистской партии становится возможной только в результате большой войны. Мы сделаем свой выбор, и он ясен. Мы должны принять немецкое предложение и вежливо отослать обратно англо-французскую миссию. Первым преимуществом, которое мы извлечем, будет уничтожение Польши до самых подступов к Варшаве, включая украинскую Галицию.

Германия предоставляет нам полную свободу действий в прибалтийских странах и не возражает по поводу возвращения Бессарабии СССР. Она готова уступить нам в качестве зоны влияния Румынию, Болгарию и Венгрию. Товарищи! В интересах СССР — Родины трудящихся, чтобы война разразилась между рейхом и капиталистическим англо-французским блоком. Нужно сделать все, чтобы эта война длилась как можно дольше в целях изнурения двух сторон. Именно по этой причине мы должны согласиться на заключение пакта, предложенного Германией, и работать над тем, чтобы эта война, объявленная однажды, продлилась максимальное количество времени. Надо будет усилить пропагандистскую работу в воюющих странах для того, чтобы быть готовыми к тому времени, когда война закончится…» http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/Article/stal_rech39.php

41

Теперь это называется логистикой и является отдельной специализацией.

42

Из воспоминаний Вакара. Почти сразу же с образованием Акустического института стала создаваться Сухумская морская научная станция (СНМС). Инициатором, вдохновителем, главным действующим лицом был Юрий Михайлович Сухаревский, которого все за глаза и в глаза звали ЮМС. Расположена станция на мысу у самого сухумского маяка. Начиналось все это строительство с нескольких дощатых построек сарайной архитектуры. В одной из них был камбуз и рядом под навесом столовая. В других жили «молодые ученые» на раскладушках. Научная аппаратура располагалась на самодельных столах прямо на берегу. Приемно-излучающие устройства укреплялись на «колеснице» с длинной оглоблей, которую «ученые» с криком: «Раз, два, взяли!» закатывали в воду. Форма одежды — плавки, рабочее время — неограничено, идеи — младенческий возраст гидроакустики, отношения — одна большая семья с ЮМСом во главе. Неуемная энергия ЮМСа, бескорыстность, целеустремленность превратили постепенно этот кусочек сухумского пляжа в научную станцию. Появились лаборатории, корабли, причалы, гостиницы, заборы, проходные, первый отдел, охрана и пр. и пр. Но все это происходило далеко не сразу, и первые годы молодого задора, энтузиазма, вдохновляемого ЮМСом, южное солнце, теплое море, дешевая «чача» и «изабелла», поездки в горы остались, я думаю, у всех к тому причастных, как светлое пятно далекой молодости.

Создатель станции ЮМС вспоминает. Последний раз я был в Сухуми на пятидесятилетии станции в 1998 году дождливым мартовским днем. Прошелся по улице недалеко от маяка, названной в мою честь улицей Сухаревского. Посмотрел на прекрасные цветники, сделанные на станции с участием Сухумского ботанического сада, обошел лаборатории. На дверях лаборатории висела мемориальная табличка: «Здесь в 1948 году профессор Сухаревкий поставил палатку и начал гидроакустические эксперименты.». Когда-то зам. директора АКИН’а велел табличку снять, но мой ученик, академик Ильичев спрятал ее себе в стол, а потом снова повесил.

43

Через много лет познакомился с удачным использованием фазового метода для акустического наведения торпед на подводную лодку с подводной лодки. Разница была в том, что метод работал практически в одном (глубоководном) слое воды.

44

В отличие от коллег из 11 или 12 отделов, пару раз возив-ших на Камчатку в самолете АН-8 вместе с секретной аппарату-рой тонны яблок на продажу — не пропадать же даром возмож-ности провезти в полупустом самолете витамины и вознаградить себя их продажей за тяготы тамошней командировочной жизни.

45

В 1970-х начался процесс их консолидации и объединения в научно-производственные объединения (НПО).

46

Удивительно, но, несмотря на мою нелюбовь к «механическим» дисциплинам по прочности я имел «отлично».

47

Незадолго до этого я имел возможность убедиться в физической «крепкотелости» В. С., столкнувшись с нею в дверях КБ.

48

Напоминало более поздний анекдот: «Запущен корабль Союз-13 с космонавтом Рабиновичем на борту. Космонавт впервые в жизни чувствует себя нормально».

49

Пример тренировок по выплыванию из погружающейся в море кабины палубного самолета блестяще показан в американском фильме «Офицер и джентльмен» с Ричардом Гиром. Не сдавший зачет по выныриванию курсант был отчислен. (Это привело потом к трагедии из-за личных проблем).

50

Ретроспективно вспомнил Сашу Разумову, которая, мне кажется, повела бы себя так же в этой ситуации. Стоит еще заметить, что секретарь в штатах — ответственная и довольно хорошо оплачиваемая должность. Например, популярная журналистка «Недели», вспомнив в Штатах свою научную специальность и подучив язык, пошла работать в один из университетов не ассистентом, а секретарем кафедры — и престижнее, и денег больше.

51

Самолет был признан ВВС неудачным, в серию не пошел, выпущенные машины пошли на рекордные полеты.

52

Это была безумная идея Сталина — построить 10 000 простых самолетов-бомбардировщиков «Ивановч», которые в случае необходимости, летели бы только в одну сторону (в наличии достаточного количества добровольцев-камикадзе Сталин не сомневался) и одним ударом разбомбили бы Германию (а может быть Англию). Никакая ПВО с таким количеством самолетов справиться бы не смогла. Другое дело, что эффект такого бомбометания явно переоценивался. Конкурс на проект выиграл Сухой. Большая часть произведенных «простых» самолетов (Су-2) были уничтожены мессершмиттами в первые недели войны.

53

Вылетели они 24 сентября, приземлись 25 сентября, нашли их с воздуха 4 октября. До этого их искали 50 самолетов, десятки пеших отрядов в районе от Читы до Сахалина [Шак]. 5 октября до них добрался спасотряд с эвенком-проводником. В Москву они прибыли 27 октября и прямо со спецпоезда — в Грановитую Палату Кремля. Там их ждало Политбюро.

54

Коккинаки был не весел. Когда Сталин спросил, почему, тот сказал, что поиски экипажа Гризодубовой привели к гибели его ближайшего друга Бряндинского, комбрига и флаг-штурмана ВВС СССР, с которым они устанавливали этот рекорд и получили звание Героев Советского Союза. Молотов предложил выпить за Бряндинского. Сведения о катастрофе (столкнулись Дуглас и ТБ-3 РН) были засекречены на 30 лет. Те, кто знал и попытался высунуться с предложениями похоронить тела по-людски, были осуждены по 58 статье на 15 лет как японские шпионы. Тела погибших до сих пор в тайге (вынесли и похоронили в Комсомольске только Бряндинского).

55

Гризодубова, кроме звания Героя, получила квартиру площадью 104 квадратных метра в профессорском корпусе Академии Жуковского на Ленинградском шоссе (позже проспекте). Плюс «Опель». И 25 тысяч рублей. Кстати, после разговора Гризодубовой со Сталиным, то же самое, помимо ордена Трудового Красного Знамени, получил ведущий конструктор самолета АНТ-37 «Родина» Павел Сухой.

56

Соответствовало майору ВВС, это звание она и носила в начале войны.

57

Осипенко, проверяя умение Серова летать вслепую (по приборам), допустила снижение самолета до опасной высоты, надеясь, что Серов понимает, что делает — а он давно уже был героем и генералом. Летать любил, тренироваться — нет.

58

Когда началась Великая Отечественная война, Раскова, используя свое положение сотрудника органов безопасности и личные контакты с И. В. Сталиным, добилась разрешения на формирование женских боевых авиачастей (включая полк будущих «ночных ведьм»). Сама Раскова стала командиром женского 587-го бомбардировочного авиаполка. Полк комплектовался и проходил подготовку на одномоторном легком бомбардировщике Су-2 («Иванов»). Подготовка закончилась в апреле 1942 года, а с июня 1942 года приступили к освоению нового самолета Пе-2 (так как Су-2 почти не осталось — О. Р.). В ноябре 1942 года освоение закончилось. Раскова была строгим командиром, помнившим заветы Чкалова — искать и находить врагов среди тех, кто готовит самолеты. По воспоминаниям, приведенным в [Жест] она лично расстреляла двух техников-мужчин, которые, доставляя горюче-смазочные материалы, замерзли и выпили немного спирта, что заливался в системы самолетов. — Вы не спирт пили, вы кровь наших солдат пили, — сказала она и расстреляла их перед строем.

По некоторым сведениям, 1 декабря 1942 года полк убыл на Северо-Западный фронт в состав 8-й воздушной армии. Задержавшаяся на месте формирования командир полка майор М. М. Раскова при выполнении полета по маршруту Арзамас-Саратов, попав в сложные метеоусловия, 4 января 1943 года погибла — врезалась в гору на берегу Волги [Пуз].

Вместе с ней погибла и вся эскадрилья полка (по мнению Ковтуна — весь полк), которая летела за ней, следуя правилу «делай как я». Раскова, учившая летать по приборам других, сама так летать не умела. При разработке маршрута полета не были приняты необходимые меры предосторожности, она «не заметила» на карте гору, возвышающуюся над берегом Волги на сотни метров и игнорировала опыт главного штурмана полка — мужчины.

Вознесенная еще в 1937 году на вершину славы, Раскова, опираясь на поддержку могущественного НКВД и комсомола, не считалась ни с кем и ни с чем.

Мы всё добудем, поймем и откроем,

Холодный полюс и свод голубой.

Когда страна быть прикажет героем

У нас героем становится любой —

пела вся страна вслед за «Веселыми ребятами». За два месяца до этой катастрофы на Волге под Самарой был расстрелян цвет советской авиации («дело Героев»), включая Рычагова и его жену — выдающуюся военную летчицу Марию Нестеренко, которой до этого не дали побить мировой рекорд экипажа Гризодубовой.

59

Самолеты Деролюфт летали по всей Европе, а ее немецкие летчики — по европейской части Союза. Немецкие пилоты в полной мере использовали практическое знание воздушного пространства после начала войны. Шефом Деролюфта с немецкой стороны был небезызвестный Мильх, создатель Люфтганзы, еврей по отцу, с июля 1940 года генерал-фельдмаршал авиации. По его поводу Геринг сказал, что он сам решает, кто здесь еврей, а кто нет.

60

В 1942 году мобилизованные летчики ГВФ, объединенные в специальные полки и дивизии, занимавшиеся транспортировкой летного состава, перегонкой самолетов, получаемых по лендлизу, снабжением окруженных войск и партизанов, были переданы в подчинение ВВС.

Гризодубовач попросила направить ее в полк транспортной авиации.

101-й полк имел на вооружении транспортные самолеты Ли-2 и осуществлял снабжение боеприпасами и продовольствием окруженных частей Красной Армии, по заявкам Центрального штаба партизанского движения обеспечивал партизанские отряды и их связь с Большой землей, а также совершал боевые вылеты на бомбардировку военных объектов во вражеском тылу.

Из интервью Гризодубовой порталу «Культура». «Я настояла на том, чтобы меня назначили командовать мужиками. Если честно, генерала хотела получить. И не только, чтобы удовлетворить собственное тщеславие. Славы у меня предостаточно было, есть и будет. А генералов баб в армии, как не было раньше, так и теперь нет. Хотя все талдычат: женщины у нас равны с мужчинами. Ни хрена они не равны. Во время войны женщин офицеров воевало почти миллион человек. И ни одного генерала никто не получил. Если бы я создала прецедент, всё пошло бы по-иному. А неравенство я на своей шкуре испытала…»

Желание стать генералом, причем как можно быстрее, привело к последствиям, чуть не ставшими трагическими для Гризодубовой. Ее жалоба на любимца Сталина Голованова, ставшего за год командующим авиацией дальнего действия, за предвзятое отношение к летчикам (полку не присваивали звание гвардейского, что давало бы ей право стать генералом) была рассмотрена партийной комиссией (Шкирятовым-Маленковым). Жалоба, после письменного объяснения Голованова, носившего обвинительный характер против Гризодубовой, была признана ложным доносом на командующего АДД, что в военное время рассматривалось как измена и дело передали в военный трибунал. Спас Сталин — с должности командира полка он Гризодубову снял, но и от трибунала освободил. Ее полк после ее снятия в мае 1944 года через полгода получил звание гвардейского, бывший заместитель, в особых подвигах и талантах не замеченный, получил генерала, а потом и Героя.

У ее коллег — командиров соседних полков — грудь после войны была иконостасом из орденов, включая звезды Героев. Гризодубова, совершившая 200 вылетов лично, получила во время войны только один орден — Отечественной войны первой степени. И партизанскую медаль — ее дал Пономаренко по требованию партизан.

После войны, ни дня не медля, уволилась из армии, не приняв предложение маршала авиации Новикова стать командиром дивизии, что сразу давало ей генеральские погоны. Пыталась даже отказаться от пенсии — в 1945-м ей было всего 35 лет. «Мне — пенсию?! Я что, старуха какая-то?». Новиков вызвал ее к себе: «Ты, Валя, не дури! Откуда знаешь, что завтра будет? Приказываю оформить пенсию». Потом она ее сильно выручала…

61

Однажды Орлова устраивала прием, на котором Серова должна была появиться в шикарном летнем платье. Стареющая Орлова (около 45) очень остро переживала народную любовь и обожание мужчин к «девушке с характером», которой тогда было меньше 30. За большие деньги она подкупила портниху Серовой и добыла кусок импортной материи типа сжатого ситчика, из которого шилось платье. Когда Серова появилась в гостях, она обнаружила, что одета в обивочную материю — диваны и кресла были обиты редкой тогда тканью. Ткань была очень непрактичной, и обивку поменяли после приема.

62

Открывая свою мастерскую на одной из центральных улиц, Каплан написал на вывеске: «Лучший портной в Бердичеве». Гринберг открывая свое ателье, написал: «Лучший портной в Европе». Рабинович решил не мудрить, его надпись гласила: «Лучший портной на этой улице».

63

Офицеры НИИ ВВС считали себя чуть ли не главными в решениях о принятии на вооружение (или отказа от него, как это было сначала с «Беркутом») разрабатываемых отделами 11 и 13 авиационных комплексов ПЛО (см. А. Кирюхин. Феодосия — авиации и космонавтике. Симферополь, «Диайпи», 2011, 408 с.). При этом главной своей заслугой считали сравнение возможностей американской и разрабатываемой советской техники. Врут при этом безбожно, считая, что интернета не существует, и проверить их нельзя. Не говоря уже об антисемитизме некоторых авторов, в т. ч. составителя. Они и не подозревали, что Шунейко, Бабушкин и другие герои их повествований — евреи. А фирму Камова, о которой в книге много и хорошо написано, они должны были бы отнести к сплошным «предателям».

64

(От английского blister — волдырь) — устанавливаемый на фюзеляже полый обтекаемый выступ из оптически прозрачного материала для обеспечения членам экипажа необходимого обзора, например, при работе с прицельной аппаратурой.

65

Ми-4 (Ми-4М) как и последующая специальная морская версия Ми-14, созданная на базе Ми-8, по настоящему морским вертолетом не был и под воздействием морской воды, по мнению военных, быстро ржавел.

66

Даже при штиле (ветер до 0,2 м/сек) это приводило бы к наклону прибора 10 и ошибкам пеленгования.

67

Таджикский народный поэт и герой — Мирзо Турсунзаде (1911–1977), родился в селе Каратаг, район Регар (теперь Турсунзаде), Таджикистан, умер в Душанбе, там его Мавзолей. Автор слов известных песен, в т. ч. «Я встретил девушку, полумесяцем бровь…».

68

Заслуженный летчик-испытатель, Герой Советского Союза.

69

Родителей дважды Герою Амет Хану как-то удалось оста-вить в Крыму. Его брат был осужден за службу полицейским во время немецкой оккупации.

70

Крымские татары были выселены из Крыма в 1944 году и при советской власти разрешения на возвращение, как и немцы, в отличие от других депортированных народов, не получили. Массовое возвращение татар началось накануне развала СССР — в конце горбачевской перестройки в 1989 г.

71

После ее объяснений и чтения литературы я набросал ей заявку на способ и устройство автоматического заглубления антенны на ось приповерхностного звукового канала. Она загорелась, но потом ее сломили трудности оформления заявки.

72

Вопрос о сходстве и различии между КБ и НИИ решался в пользу последних по простой причине — в них было гораздо больше штатных научных должностей, включая начальников, чей труд при наличии степени оплачивался выше. Чуть ли не единственный пример пренебрежения ко всяким степеням и званиям продемонстрировал Главный конструктор ЖРД А. М. Исаев. Он отказывался от всех степеней и званий, включая звание академика АН СССР (решение о присуждении ему степени д.т.н. принято решением совета НИИ-88 без защиты диссертации в 1959 г. и через два месяца утверждено ВАКом). После чего называл себя «профсоюзным доктором». У него практически никто не защищался. Изобретения он приветствовал; часто отказывался от включения в заявку, будучи при этом полноправным автором. Правда, он не препятствовал получению степеней в своем КБ. Единственным, кого он считал достойным получаемых степеней, был К. Г. Сенкевич. Исаев всегда называл его доктором — в его работе наука была производительной силой для развития ракетных двигателей.

В отличие от Исаева, все остальные Главные конструкторы ракетной техники стремились к степеням и званиям — это был «золотой парашют» тех времен. При снятии с должности степени и звания, полученные благодаря этой должности, не снимались. Звание академика АН СССР позволяло получать 500 рублей сверх любого оклада, как правило, тоже не маленького, на любой другой должности уволенного с прежнего поста академика.

Научный и общенаучный (в отличие от организаторского и общетехнического) уровень академиков-ракетчиков был заметно ниже, чем у физиков-ядерщиков. Челомей, например, кричал Королеву: «Какой ты академик — ты даже простого интеграла взять не можешь!». Сам Челомей оставался профессором МВТУ, будучи Генеральным конструктором. В авиации, в отличие от других оборонных министерств, были не Главные, а Генеральные конструкторы. Генеральные, кроме А. Н. Туполева, также мало соответствовали обычному представлению об академиках. Для Главных и Генеральных в Академии Наук было создано специальное отделение: «Механика и процессы управления». Руководство страны не видело других средств вознаградить своих выдающихся конструкторов за их работу. Причем это вознаграждение не должно было быть временным (оно стало пожизненным) и после снятия с должности оставалось. Ранее Сталин оправдывал эти привилегии высокой степенью риска, в том числе для жизни, которой подвергались ранее ученые и инженеры, говорящие правду. Звание действительного члена Академии после 30-х реально защищало от тюрьмы и жестоких преследований. (Сахаров в эпоху Брежнева-Андропова был исключением).

Но в связи с тем, что звание стало даваться за должность, выдающиеся ученые в области механики и процессов управления в АН не попадали — для них уже не было мест. Так, А. И. Лурье, уже имевший звание членкора, не имел никаких шансов попасть в АН в соперничестве с Челомеем, затем Мишиным, потом со своим учеником Новожиловым (ЦНИИ Крылова). Вскоре ленинградский Обком поставил крест на его кандидатуре — при Романове евреи Ленинграда партийной рекомендации на избрание в академики не получали. А без нее документы в Академию не отсылались.

73

Я тогда как-то не придал значения словам Марка Ильича — науку Алещенко ценил. Но эта оценка была своеобразной. Чем дальше, тем больше сказывалось то, что он, сам не получая научных результатов и оценивая ценность выполненных в отделе научных работ по косвенным признакам, вынужден был ориентироваться на «авторитеты» и доверенных советчиков. А у них, как и у него самого, часто были свои «интересы» и предубеждения, влияющие на их оценку работы в зависимости от отношения к автору.

74

Бывало, что дверь его кабинета запиралась для входа из коридора, и через «предбанник», а его секретарь Алина Ивановна шепотом говорила: «готовится». Важные выступления он репетировал перед зеркалом и в полный голос — м.б. дань актерской мечте?

75

Ага, перелицованный, с недоумением подумал я. У меня был парадный черный костюм из такого же материала. В тайны перелицовки посвятил меня мой друг Юн Санхо (книга 2).

76

Максимов подрывал устои. Героическими усилиями пасущей мировые зады кабельной промышленности длину кабеля удалось через год увеличить до 125, а потом и до 150 метров.

77

В номере, довольно большой комнате с видом на море, стояли две кровати, шкаф, стол со стульями и рукомойник в углу. Возле стенки напротив окна стоял когда-то кожаный, а теперь дерматиновый диван. Туалет — в коридоре. Ванны и души для простых постояльцев были в гостинице ликвидированы — мыться ходили в баню.

78

Странно, но после этого у меня с Эдит были хорошие отношения еще лет десять. Некоторые ее «отклонения» от ожидаемого поведения я уже воспринимал без удивления.

79

Кузове Унифицированном Нулевого Габарита

80

Из разговора сватов: «Вы не поняли преимущества этой системы, Вы потеряли перспективу развития этой техники, товарищ Судец, засуньте свой С-75 себе в жопу!». Это ответ Хрущёва В. А. Судцу, пытавшемуся доказывать бесперспективность зенитного ракетного комплекса2К11 «Круг» (разработка Люльева) по сравнению с ЗРКС-75 «Двина» во время демонстрации перспективной бронетехники на полигоне в Кубинке в 1963 году [Д].

81

Быковский, на мой взгляд, был одним из самых скромных космонавтов. Единственный из летчиков-космонавтов полетел, не будучи уже комсомольцем по возрасту и не состоя даже в кандидатах в члены партии. Хрущев специально созвал пленум ЦК и приземлился Быковский уже членом партии, минуя кандидатский стаж. Единственный из первых космонавтов не стал генералом (Гагарин разбился, не успев получить это звание). Единственный из них был в космосе три раза, слетав не только на «Востоке», но и на «Союзе». Даже Терешкова стала генерал-майором авиации. Ни в одной стране западного мира она не стала бы даже лейтенантом. Быковский спас ее от катастрофы (или досрочного прекращения полета и спуска по баллистической траектории, грозившего ей инвалидностью) на «Востоке-6». Ей долго было плохо, о чем она не сообщала, потом она внезапно и надолго заснула. Быковский разбудил ее радиосигналом с «Востока-5», так как сигналы из центра управления до нее «не доходили». Она поломала судьбы других женщин, готовившихся в космос, в первую очередь выдающейся летчицы Валентины Пономаревой. Выбрал Терешкову Хрущев. Пономарева была для него слишком умной. Мало того, что летчица, так еще и кандидат технических наук. Королев, побеседовавший с Терешковой после полета и узнав от нее, что и как она делала, сказал, что больше ни одна из баб при его жизни в космос не полетит.

82

Парафраз строчки из песни Ю. Визбора «Водные лыжи».

83

КИТО — Киевский Институт травматологии и ортопедии, пациентом которого приходилось бывать Вите Кондрашову.

84

Витя говорил, что мастером спорта он был по ручному мячу 11×11. Из того, что я помню по его рассказам, он служил в спортроте в Группе советских войск (Gruppe der Sowjetischen Truppen) в Германии и играл за ее команду. Германию он видел из кузова грузовика, когда команду перевозили на разные стадионы, но все равно она его впечатлила. МАИ Витя кончил поздно — на шесть лет позже своих ровесников, но считал, что обгонит их. Каким образом он попал в Киев, не знаю. На Украину, да еще в Минсудпром, выпускники МАИ обычно не распределялись.

В Киеве Витя пытался играть в регби, кажется в команде «Спартак». Но его часто «ломали», да и его физические данные (рост меньше 180 и вес меньше 90) уже не подходили для современной игры. Во всяком случае, когда пару раз мы с ним ходили на матчи (я стал болельщиком регби на фестивале в Москве в 1957), он сидел на трибуне.

85

Лучшая в СССР женская команда (8 человек) погибла на спуске с пика Ленина в 1974 году после простуд. Они ждали на высоте прекращения непогоды, а пришел ураган. «…Да. Там у болезней особое время — равнинный час подобен горной минуте… Там от простуды умирают быстрее, чем истекают кровью… [Шат]».

86

86 Традиция не только привилась, но и развивалась. Позже, когда мы уже вышли из комсомольского возраста, поздравительные стихи на юбилеи, а в некоторых случаях и оды, писал наш отдельский Державин — Генрих Михайлович Михайловский.

87

Армянское радио спросили, в чем разница между женскими и мужскими ногами, оно ответило, что женские ноги — это женские, а мужские — это мужские, а вся разница — между ними.

88

Упражнение состояло в надевании вслепую на капитанские колпаки других, подвешенных на веревке. Глаза у них были закрыты повязкой. Оба очень смешно и неуклюже пытались это сделать, пока Глазьев не нащупал рукой висящий колпак, надел его на свой, потом сорвал повязку, а затем колпак с веревки и надел их оба на колпак Резника. Условия конкурса он нарушил (руками пользоваться было нельзя), но эффект был впечатляющим, и конкурс закончился вничью.

89

Известны они и при разработке истребителей перед войной, когда Сталин обязательным условием ставил представление технического проекта через год! Яковлев сыграл в покер и выиграл — его самолет создали, он летал, но без радиосвязи и правильного вооружения. Любимец Сталина в своих воспоминаниях утверждал, что после жалобы Микояна, который выполнил это указание с опозданием, но зато добился оговоренной скорости, было расстреляно руководство и ведущие инженеры НИИ ВВС, уличавшие Микояна в подтасовке результатов измерения скорости. После слов командующего ВВС Рычагова, брошенных Сталину на одном из совещаний: «Вы заставляете нас летать на гробах», гроб для самого Рычагова был обеспечен — его, как и другого дважды Героя и главкома ВВС Смушкевича, генерала армии Штерна и многих молодых генералов-авиаторов расстреляли в конце октября 1941 года на окраине «запасной столицы» Куйбышева после прибытия туда из спешно оставленной Москвы центрального аппарата НКВД. Вместе Рычаговым расстреляли и его жену — выдающуюся военную летчицу Марию Нестеренко, в 1940 г. предпринявшую попытку больше чем на 1000 км перекрыть мировой рекорд Гризодубовой и успешно забытую стараниями коллег Марины Расковой из органов.

Неисчислимые людские потери, принесенные в жертву этому принципу, особенно были велики при разработке атомного оружия (см. книгу вторую [Рог15]).

90

В Феодосии я помнил другую Эдит. Когда там мне пришлось быть начальником, она пару раз «возникала», но быстро успокаивалась. Когда же начальником стала она (пошла ее часть испытаний), то она по отношению ко мне была сама предупредительность и корректность.

91

Через некоторое время происходило открытое партийное собрание, посвященное хозяйственной деятельности отдела, одним из девизов которого был призыв к критике и самокритике. Инна выступила с эмоциональной речью, посвященной недостаткам в группе, лаборатории, отделе. Заключила она следующим пассажем: «Вот нас призывали к политической активности, к повышению уровня знаний. Я поддалась этим призывам и вступила в партию, а затем в аспирантуру к Алещенко. После придумывания самого общего названия темы, он мною не руководил совсем и диссертация зачахла. Но в партии-то я осталась и теперь плачу немалые партвзносы. А без диссертации ни о каком повышении речи быть не может, зачем же меня зазывали в аспирантуру?». От вопроса, зачем же меня зазывали в партию, она удержалась, но было ясно — никакого смысла быть в партии и не быть начальником она не видела — зря деньги на партвзносы переводишь. Инне указали. На дверь. Больше она в отделе не работала.

92

Его более известное высказывание «La verita solo fu figliola die tempo» — «Единственным критерием истины является опыт».

93

Претензии других, например Любы Кришталь, что она тоже не из простых — ее папе даже сшили в Германии куртку с хвостами (фрак), Эдит парировала: а нам каждый день цветы в гостиной меняли. Равным себе она считала только Глазьева, но он, увы, ее за равную не держал, хотя и отдавал должное ее трудолюбию, обязательности, умению выжать из подчиненных результат. Позже Эдит говорила, что настоящей интеллигенцией в Киеве является только круг авиаконструктора Антонова, (она считала, что принадлежит к этому кругу, пусть даже к его краям).

94

Кибернетическому слону корма (денег на работы) было нужно немало, и его кормили 30 лет, пока Алещенко в ИК не защитил докторскую диссертацию.

95

Бурау куртку сдал сразу. Алещенко, заядлый охотник, пытался заплатить по остаточной стоимости, сказав, что он ее испортил (или прожег). Кажется, его заставили заплатить сполна.

96

Эти выступления имели отклики, но значимое следствие они имели для Резника, когда он уже не работал в лаборатории, но был еще в институте. В ящик пришло письмо. Адресовано оно было доктору Резнику в п/я Р-6292, Киев. В нем содержалось приглашение приехать куда-то (кажется в Калифорнию) для обсуждения тем, затронутых в его выступлениях и, возможно, совместной работе. Вызвали его в первый отдел, где с ним беседовали серьезные товарищи: каким образом он передал корреспонденту секретный адрес института и что вообще все это значит. Резник отбился тем, что титулование доктор он передать никак не мог — он во время выступлений не был даже кандидатом. Это как-то убедило (может быть не до конца) товарищей, что сам Резник тут ни при чем, и от него вроде бы отстали. Знали бы «товарищи», что всех остепененных ученых на Западе называли докторами, а если доклады или рецензии были значимыми, то и профессорами

97

Программы Браиловского и Лунца работали с геофизическими данными, полученными при обнаружении нефтяных месторождений. Пробное бурение позволяло определить результаты прогнозов. Обучающие программы отбирали признаки, сопутствующие наличию нефти в скважинах. Обученные программы распознавали наличие или отсутствие нефти в контрольных скважинах, результат бурения в которых был известен. Самое важное, что в новых точках с таким же набором геофизических данных программа (с довольно высокой вероятностью) также показывала правильные результаты, что подтверждалось последующим бурением. Экономический эффект был огромным. Правда, для новых районов иногда нужно было набирать другой массив данных — там веса признаков могли изменяться.

Когда позже мне, уже не занимавшемуся проблемами классификации, приходилось участвовать в совещаниях (по инерции организаторов), и я привел как пример успешного решения проблемы систему Лунца-Браиловского, это предложение было встречено гробовым молчанием. Откуда мне было знать, что они уже были в «отказе» и встретить их можно было только на полуподпольном научном семинаре, проводимом Воронелем [Вор].

Забегая вперед, отмечу, что на одном высоком совещании, где присутствовали адмиралы Котов, Чемерис и президент академии А. П. Александров (он был, кроме всего, председателем Совета по Гидрофизике АН) возник вопрос о необходимости создания специального Института распознавания образов (классификации) Академии Наук. Александров сказал, что он может этот вопрос решить — назовите директора. После довольно продолжительного молчания, прозвучала только одна фамилия: Сухаревский. Александров сделал вид, что он ее не слышал и сказал, что раз вы не можете назвать директора, то об институте говорить рано. С Юрием Михайловичем Сухаревским мы встретимся позже, в главе о «Бутоне».

98

История на самом деле сводилась к квартирному вопросу. Собрание коллектива исключило из списков очередников на квартиры то ли самих бездельников и разгильдяев Тесленко и Крамаренкоч, то ли протежируемых ими персон. Первый был начальником ремонтного участка и секретарем парторганизации управления, а второй начальником планового отдела и общественным деятелем масштаба треста. В райсовете списки утвердили, а в райкоме вычеркнули две фамилии и под угрозой того, что заберут квартиры себе, «попросили» на собрании управления вписать пожаловавшихся и нужных им бездельников. Папа выступил на собрании с характеристикой жалобщиков и спросил, почему на утвержденный в райисполкоме список нужно жаловаться в райком и вовлекать его в разбирательство. Его поддержали. Но в протоколе собрания жалобщики написали, что папа выступил против руководства партии нашей жизнью и сколотил на собрании «антипартийную» группу. Его и сняли с должности за крамолу, приписав недостатки в работе, которые и возникли как раз из-за разгильдяйства и некомпетентности жалобщиков. Хорошо, что это был не 1937 год — тогда могли и расстрелять. Начальнику управления Глове закатили строгий выговор с занесением, но на должности оставили.

99

Она осталась одна, после того, как сын Андрей уехал в Жуковский к семье.

100

Деньги на квартиру дал отец Иры, полковник из органов, давно живущий с другой семьей в Харькове.

101

Этой компанией мы поступали в московский Физтех в 1958 г. [Рог]. Все сдали. Никого не приняли. Через год туда поступил Женя. В описываемое время он был аспирантом Физтеха.

102

Года через три я стал допытываться у Первозванского, почему он издал эту книжку, и он, как бы оправдываясь, объяснил — хотел помочь семье умершего старшего коллеги.

103

В своем резюме, написанном для Института Проблем Математических Машин и Систем НАНУ, где Резник заведует отделом, он написал, что в 1970 году, заведуя лабораторией в 12 отделе у Тарасевича, был руководителем разработки «первого в Европе цифрового нейрокомпьютера». Про Европу сказать ничего не могу, но рецензируя работы 12 отдела по теме «Нептун», его следов мне, к сожалению, обнаружить не удалось.

104

Приведшие к смене правительства, отставке Де Голля и к большим изменениям во французском обществе.

105

Запомнился прыжок Боба Бимона, как говорят, не без влияния допинга установившего в первой попытке феноменальный мировой рекорд по прыжкам в длину — 8.90 м, после чего соревнования потеряли смысл. «Пролетели» все, в том числе наша надежда — рекордсмен мира Игорь Тер-Ованесян.

106

Здравствуйте.

107

Извините.

108

О том, что это классная радиола, я узнал от Юры Хрущева, познакомившего нас в 65-м году с песней Галича «Баллада о прибавочной стоимости».

109

Облачали Алексия как в общие для священников одежды: епитрахиль, пояс, поручи, так и в епископские: саккос (по древнееврейски — рубище) вместо ризы, палицу (не оружие, а четырехугольный плат), а также омофор и митру [ОЦО].

110

110 Замечательный человек и ученый Зиновий Львович Рабинович был одним из трех известных «кошерных» для Глушкова евреев ИК (двумя другими были Наум Шор и Семен Погребинский). Неизбывное чувство юмора помогало переживать ему крупные неудачи и несправедливости. Так, будучи лет через десять в турпоездке в Болгарии вместе с женой Юденкова, он, оторвавшись от группы вместе с ней и еще с кем-то, предложил зайти в кафе выпить, напевая «Раз пошли на дело, я и Рабинович, Рабинович выпить захотел…».

111

Сейчас я думаю, что он, может быть, не хотел создавать эффект «синагоги», чтобы не дразнить гусей и главного из них, В. М. Глушкова. Тогда я о таких вещах не задумывался, а позже сам заботился, о том, чтобы не подводить диссертантов, просящих меня быть их оппонентом.

112

В этой формулировке он больше походил на главный принцип развитого социализма, открытый Жванецким: «что охраняешь, то имеешь».

113

Через год, когда я на волне БПФ поднялся (только ментально), они никак не могли поверить, что такой, как я, еще год назад пасущий зады, набрался такого нахальства, чтобы спорить с их учителями и менторами и «вынуждать» их начальников принимать технические решения (а их исполнять эти решения), в правильности которых я был убежден. Внутри них засела зависть, а наружу иногда прорывалось что-то похожее на «крайнюю личную неприязнь». К сожалению, а может быть к счастью, я на это внимания не обращал, хотя иногда, не понимая причин, жестко реагировал на их нападки, не понимая их природы. Скорее всего, нужно было молчать или отвечать холодно — я-то к ним никаких сильных чувств не испытывал.

Увы, с течением времени я встречался с отношением зависти разной степени интенсивности и в своем отделе. Причины неадекватного, как мне казалось, отношения к себе я не понимал (тип логика по Юнгу), а она была именно в этом. Одним из первых, чувства которого я вычислил уже в то время, был Юра С. Потом появились и другие. Один из них (Р.), с кем мы сохранили если не тесные, то, казалось, дружеские отношения, на вопрос, чем же я тогда его обидел, сказал: «Точно не помю, но ты был слишком умный». О ком-то я, наверное, и не знал. Привыкнуть к тому, что это нормально при любой активной деятельности, у меня не получалось. У Вильгельма Буша есть определение зависти, принятие которого, если бы я его знал, могло бы облегчить мне жизнь: «Der Neid ist aufrichtigste Form der Annerkennung» — зависть является самой искренней формой признания.

114

Как поведал Резник, на испытаниях 1964-го года машина, несмотря на усилия трех электронщиков из ИК, к ней приставленных, работала спорадически — когда хотела.

115

Через пару лет вместе с Колей Ивановым мы провели эксперимент, в котором конкурировали Витя Костюк — наш лучший оператор-акустик и программа вычисления спектра на ЦВМ «Днепр». Нужно было «услышать» модуляцию огибающей шума. Витя «проиграл» вчистую — он не мог услышать сигналов, когда программа их «видела», не говоря уже о том, чтобы определить частоту модуляции и тем самым получить возможность классифицировать цели. Витя на нас обиделся и сказал, что мы не обеспечиваем ему всех условий для прослушки. Зато он был доволен Терещенко, который к тому времени полностью переключился на исследования слуха и «улитки» уха и обеспечивал ему лучшие условия — может быть, наливал после эксперимента?

116

На ЧФ младший из близнецов Белецких попал благодаря очень активной мамаше, сумевшей найти выходы на флотское начальство или органы. Старшего она сумела освободить от службы сразу после училища (с дипломом и погонами), а младшего перевести на ЧФ — якобы из за их слабого, здоровья. Группа отчисленных, может быть, из этого же училища, в 1960 году — второго гигантского вала увольнения из армии и флота — стала моими сокурсниками. Они должны были пахать, потеряв один курс, чтобы стать инженерами-газодинамиками.

117

В один прекрасный день, они приземлились в прибрежном ресторанчике, сели за столик, за которым сидел уже немолодой дядечка. Феодосийский братец был одет по гражданке. Братья обсуждали свои дела — главное, как к ним несправедливо относятся гражданские.

Что мог говорить наш — Юрий, я себе немного представляю. Он и у нас в лаборатории перед Савчуком и Тимошенко выступал следующим образом: «Вы все тут шпаки, занимаетесь херней, не понимаете, что нужно для решения задач классификации. Вот мне дадут больше возможностей, и я вам всем покажу, как надо. Через пять лет у меня будет Ленинская премия!». Он выбил себе дипломника, год с его помощью собирал «чего-то железного», потом потребовал собрать комиссию для того, чтобы она убедилась в правильной работе устройства классификации. «Комиссия» была из двух-трех человек, в нее входил Юденков. На вход устройства подавались шумовые сигналы с магнитофона, попеременно то от надводного корабля, то от подводной лодки. У Юры была тетрадка с записями, на каких метрах пленки какие сигналы записаны. На приборе зажигалась зеленая лампочка — лодка и красная — надводный корабль. Комиссия некоторое время любовалась этой игрушкой, а потом Игорь Юденков, посмотрев на часы, объявил: я уже четыре минуты отключил сигнал от магнитофона, но прибор работает, и лампочки показывают «правильную» классификацию. Скандала почему-то не произошло, но Белецкий на полгода притих — до экспедиции.

Братец тоже, наверное, жаловался, что его затирают. По мере повышения количества алкоголя в крови громкость разговора и крепость выражений повышалась, что не очень нравилось их соседу. Он попросил их вести себя поприличнее, и высказал свое недовольство не только тоном разговора, но и его содержанием. Они возмутились и сказали, что здесь Феодосия — город моряков и всякие шпаки должны знать свое место. Слово за слово, дошло до рукоприкладства, и братцы проучили «шпака». Кто же знал, что это был капитан второго ранга в отставке, прошедший войну. Выяснилось это только в милиции. Братца забрала комендатура, а Юру вызволял Миша Барах, бывший в то время в Феодосии «старшим по бараку» — из представителей отдела 13. И флотские начальники и Миша постарались скандал замять, что может быть и не удалось бы, если бы не помогли органы. Видимо, оба братца имели к ним какое-то отношение. Однако перед пострадавшим должным образом не извинились, и он пожаловался выше. Милиция под руководством Щелокова не упускала случая «вставить перо» КГБ и направила письмо о происшедшем в наш институт. Тогда коллектив уж не помню почему — комсомольско-молодежный, даже не лаборатории, а отдела — собрался для обсуждения проступка Белецкого. До собрания, люди, его мало знавшие, говорили — ну с кем не бывает, ну выговор.

Когда ведущий коротко проинформировал о происшедшем (не помню, кто вел собрание, может быть Кошембар, во всяком случае, он сидел рядом с ведущим), выяснилось, что Белецкий «достал» всех. Да он еще пытался врать и изворачиваться. Не помню, как развивалось обсуждение, но уже все считали, что даже строгого выговора мало. Тут кто-то выступил в защиту чести института и предложил смягчить наказание. Запахло высоким покровительством. Тут попросили выступить меня — а я, имея определенное мнение о нем, особенно после «шоу» с классификацией, хотел оставаться нейтральным, но тут «пазл» сложился, все вспомнилось. И я совершил непростительную ошибку.

Однажды Кошембар предупредил меня, что с Белецким нужно держаться осторожнее — он не стал объяснять почему — это и так было ясно. Позже я узнал, что на меня среди, прочих, лежали два доноса. Один — что я сионист. Другой — что я украинский буржуазный националист.

После выхода из комсомола меня нагрузили должностью политинформатора по внешней политике. Никаких прямых сведений из Би-Би-Си или Голоса Америки я слушателям не передавал, но пользовался ими как наводкой при чтении нашей прессы, где многое можно было понять между строк, или советскими журналами, которые редко читали мои коллеги. Например, за две недели до Шестидневной войны 1967 года я стал сообщать о синхронных репортажах из Каира и Иерусалима наших корреспондентов (кажется, мужа и жены) из нового журнала «Журналист», воссозданного Егором Яковлевым. Из репортажей следовало, что дело идет к войне. Египет перекрыл Тиранский пролив, блокировав Эйлат — то есть создал казус белли (повод для войны). Через 4 дня после этого, 26 мая, Герой Советского Союза президент Насер сказал, что предстоящая война предназначена уничтожить Израиль, а глава ООП, предшественник Арафата, Шукри, добавил, что арабы великодушно позволят уцелевшим евреям вернуться в страны исхода, «хотя вряд ли кто-нибудь уцелеет», усмехнувшись, добавил он. В Израиле требовали от правительства добиться того, чтобы арабы взяли свои слова назад, или… Все это было напечатано еще до войны — сама война освещалась в широкой прессе, и я сообщал ее результаты без особых комментариев.

Во втором случае основой для политинформации послужили материалы статей Черниченко про пшеницу и рожь в журнале «Дружба народов», где были сведения про насильственную коллективизацию и массовый голод на Украине, в Поволжье, Кубани, Ставрополье, Южном Урале, Западной Сибири, Северном Казахстане. Прозвучало и слово голодомор, которое тогда еще не употреблялось.

Оба доноса принадлежали одному автору — Ю. С. Белецкому. Так как формулировки как бы исключали друг друга, то и ощутимых последствий для меня не имели. Правда, после первого доноса меня «сняли» с внешней политики и перевели на внутреннюю, а после второго — с внутренней на экономику. В момент моего выступления ничего этого я не знал, но то, что за нами следят, как-то ощущалось. Я, коротко охарактеризовав «достижения» Б., обернулся зачем-то к Кошембару и вопросительно-утвердительно произнеся: «Надеюсь, меня Виктор Львович простит, но я хочу вас спросить — это уже к аудитории — вы хотите иметь в своих рядах доносчика?». Никто, кроме самого Виктора Львовича, не понял, причем здесь он. Но он понял и меня не простил. По крайней мере, прежнее доверие (симпатию) я у него надолго, если не насовсем, утратил. В партию, к моему облегчению, он меня больше не звал.

А вот Белецкого, которого, может быть, и без моего выступления окончательно «закопали» — собрание вынесло решение отчислить его из института — простили. Он был ценным «сотрудником» (секретным — сексотом), и его, убрав из отдела, перевели в отдел 11. По моему ощущению, там и так их было достаточно, судя по скандалам, сопровождающим защиты диссертаций.

118

Главным конструктором Поисково-прицельной системы (ППС) «Беркут» был Шунейко, а потом Громов. Первому доставались в основном шишки (умер от инфаркта в пятьдесят с небольшим), а второй дождался и наград. Противолодочная авиация даже на вертолетах предпочитала использовать буёвые системы, а не опускаемые ГАС. Сравнение их эффективности часто сопрягалось со спекулятивными оценками. РГБ-1, РГБ-15 и РГБ-75 до сих пор (2017 год) используются на модификациях ИЛ-38 и Ту-142, а главный конструктор буёвых систем Гурин до сих пор ездит на испытания, хотя ему уже за восемьдесят.

119

Блестящая пародия Гафта на пьесу Эфроса и фильм, к сожалению, хорошо понятная только тем, кто их смотрел:

Зря он Саше молол чепуху,

ей бы сразу, с порога, прогнать его,

все равно у Бесхудова *уй

выше всяких фантазий Фарятьева.

120

По легенде, она сначала ушла из фирмы, затем от Игоря, а потом, все-таки, уехала в Швейцарию.

121

Сотрудничавшего, увы, с КГБ [Вор].

122

Ему бы в сборную по баскетболу./Какой-то черт сидит в нем, бес./Всего-то три вершка от полу, /Но звезды достает с небес.

123

Год назад, когда Нина была на летней сессии, я почти случайно оказался в Ленинграде. Как-то днем мы оказались с ней на углу Невского и Садовой. Ни в «Метрополь», ни в «Север» мы не пошли (там, кажется, было много народа, а мы хотели есть), и мы зашли в почти пустой ресторан «Балтийский» на Садовой. Еду нам принесли быстро, но официант попался жуликоватый. Он принес нам вместо заказанного «Гурджаани» какое-то кислое вино и утверждал, что это то, что мы заказывали, и в конце пытался обсчитать нас. Я не выдержал и потребовал жалобную книгу. После препирательств мне ее все-таки дали и я написал туда жалобу, сознавая бесполезность этого действия. Не знаю, почему, но Нина просила не рассказывать родителям о моем внеплановом визите, и мы про мой короткий заезд в Ленинград им не говорили.

Спустя три месяца я возвращался с работы, задержавшись на час. Дома меня ждал сюрприз. За столом сидел неопрятный человек в потертом черном костюме и с выражением тоски на лице. Это был официант из «Балтийского». Моя жалоба была не первая и не последняя в его «послужном списке». Он приехал из Ленинграда, чтобы просить меня аннулировать нашу жалобу на его обслуживание. Был октябрь, приближалась 50-я годовщина ВОР (Великой Октябрьской Революции), ожидались громадные чаевые, а его перевели на кухню посудомоем. Я хотел его прогнать, но он умолял: семья, дети, третий проходной двор-колодец. Я понял, что от него не избавиться и подписал то, что он просил. Родители были недовольны: во-первых, скрыл факт залета в Ленинград, во-вторых, заставил унижаться человека. Оправдываться мне не хотелось, хотя родители еще недавно учили меня бороться с обманом и добиваться справедливости.

124

Боря, выйди с моря, чтоб у тебя отсохли руки и ноги.

125

Blackman R. B., Tukey J. W. The Measurement of Power Spectra. NY, Dover Publicatoions Inc.. 1958

126

Однажды видел, как Лёня Щербак прячет под пиджак копию журнала, заказанного мной для всех. Почему-то я не проявил обычной принципиальности (или было лень), но заведующей Свете всё-таки сообщил. Когда она узнала, кто это, то рассказала, что Лёня написал на меня донос, что якобы я утаиваю журналы — как раз тогда, когда я настоял на его копировании и даже подписал заказ за счет нашей темы.

127

Он единственный, согласно [50 лет], смог к тому времени защитить диссертацию у Геранина, наряду с 14-ю закончившими у него аспирантуру и не написавшими диссертации.

128

В отличие от остальных помещений первого этажа (например, комнат, где впоследствии размещался сектор Юры Божка, занимавшийся «Кентавром»).

129

В Феодосии между баней и пивной стоял плакат с В. И., указывающим в направлении пивной и одобрением направления движения (см. глава Феодосия)

130

Чай Высоцкого, сахар Бродского, Россия Троцкого — широко ходившая, не только у белых, поговорка во время гражданской.

131

Эдик Тимлин оказался предусмотрительнее и выбрал квартиру окнами на улицу. Наши окна выходили на запад — киевляне знают, что это такое — от солнца, особенно летом, трудно спастись. А уличный шум на 16 этаж почти не проникал, зато вид был получше, чем у нас на Протасов Яр и Батыеву гору.

132

Центр Ташкента подвергся наиболее сильному разрушению, там и сейсмика была на два балла выше — 8 баллов по шкале Рихтера, и это были в большинстве административные дома, построенные после революции или после войны. Дом великого князя Николая Константиновича, сосланного родителями в Ташкент за клептоманию, не пострадал. Но большинство ташкентцев жило в так называемых махалля — глинобитных кварталах окружающих центр города. Хотя там землетрясение не превышало шести баллов, разрушения выглядели апокалиптически.

Брежнев и Косыгин посетили Ташкент на следующий день после землетрясения и решили построить новый Ташкент силами союзных республик. Рашидов тут же выпросил метро и избавление от глинобитного города. Расширение в пять раз Авиационного завода, на котором строились антоновские АН-22 и части «Руслана» и «Мрии», не нужно было выпрашивать — все и так были за. Строительную организацию, строившую наш дом, мобилизовали на строительство нового Ташкента.

Жители Ташкента из махалля выезжать не хотели.

Их дома, так быстро превращенные в руины, восстанавливались силами махалля — своеобразной общины квартала — за пару дней. День делают кирпичи из самана, неделю или месяц они сохнут, и за один день возводят из них стены.

Конструкция стен домов и дувалов в махалля учитывала возможность землетрясений, особенно если в них превалирует вертикальная составляющая (случай ташкентского землетрясения). Грубо говоря, основными несущими элементами стен служили рогатина и оглобля, в нее вставляемая. При вертикальных толчках оглобля выскакивала из рогатины и вся стена вываливалась наружу. Крыша тоже съезжала на одну сторону дома — наружную.

Местное начальство интересовало больше превращение Ташкента в европеизированныйгород с репрезентативными дворцами из мрамора и скульптурными композициями. Фигур из фарфора с золотом нигде в метрополитенах советских городов больше не было. Трагикомедии стали происходить тогда, когда задумали сносить восстановленные махалля для переезда их жителей в бетонные многоэтажные монстры, похожие на гигантские одесские дворики или американские тюрьмы с террасами, опоясывающими внутреннюю сторону квадрата или шестиугольника этих сооружений. В летнюю жару находиться в таких домах было невозможно, не говоря уже о бытовом шуме и постоянном присутствии на людях.

133

Музыкальное образование обогатило Вадика. В строительном институте оно было востребовано как одна из составляющих студенческой самодеятельности, позже он стал и остается заинтересованным и квалифицированным слушателем выдающихся исполнителей.

134

Собезъянничал у Алещенко — он подписал открытку с пожеланиями успехов сыну Игорю от Юрия Гагарина.

135

Какая связь между ограничениями на ПЛАРБ и сормовскими заделами, Ковалевский объяснить не удосужился. Правда, их проект 670 («Скат») в это время сняли с серийного производства.

136

У ядерщиков «цветок» был сначала один: Арзамас-16 (Харитон), потом прибавился второй: Челябинск-70 (Забабахин). У ракетчиков сначала два: Подлипки (Королевч) и Реутово (Челомей), потом отцветшее для МБР ОКБ-1 Королева дало поросли: Днепропетровск — «Южмаш», (Янгель) и Миасс (Макеев) — морские стратегические ракеты. Ракетные бароны долго не хотели пускать в свой клуб Москву, Отрадное — НИИ-1 Министерства сельского хозяйства, он же Московский институт теплотехники (Надирадзе).

Но пришлось, и остальные, уже в наше время, теряют работу из-за их успешной деятельности по проектированию и производству ракет на твердом топливе.

137

В гидроакустике тоже бывали конкурсы, как правило, с известным исходом. На одном из них Алещенко и «заметил» Колю Якубова.

138

Подвинувший с поста ГК на этапе рабочего проекта в заместители инициатора и создателя проекта В. К. Шапошникова, который Ленинскую премию за пр. 670, в отличие от Воробьева, не получил.

139

Из воспоминаний К. Б. Вакара. «Юрий Михайлович окончил Московскую консерваторию и делал большие успехи как талантливый пианист. Что-то случилось с его музыкальной карьерой, он бросил публичные выступления и занялся архитектурной акустикой, позже защитил докторскую диссертацию. При образовании института возглавил отдел по созданию гидроакустических систем для подводных лодок. Многое в его успехах объяснялось и личным обаянием, и немалой долей авантюризма, импонировавшего окружающей его молодежи. Долгие годы его авторитет, уважение к нему были непоколебимы. Потом уже, когда начали стареть бывшие мальчишки, защитившие у ЮМСа диссертации, возглавившие лаборатории появилась и критика, и скептицизм. Изредка Юрий Михаилович давал концерты в Доме ученых. С моей непрофессиональной точки зрения играл он прекрасно, в его исполнении чувствовалась одухотворенность, полная отдача музыке, раздвигавшей границы мира.

Под руководством ЮМСа была создана первая современная гидроакустическая система для АПЛ — „Керчь“. Много вложил он и в другую, более мощную гидроакустическую систему — „Рубин“. Я мало работал под руководством Юрия Михаиловича, да моя лаборатория, хоть и входила в состав его отдела, занималась больше научными задачами, связанными с распространением звука в океане, а не чисто техническими проблемами. Тем не менее, влияние ЮМСа на нашу с женой научную жизнь было несомненным, и признательность ему осталась до сих пор».

140

Все официальные защиты диссертаций наших сотрудников в книге [50 лет] помечены годом, стоящим на их обложках, а не годом защиты; иногда (например, у меня) приводятся две даты.

141

Точнее, поза послушания характеризовалась поднятием рук до уровня груди и опускания кистей вниз (поза «Зайчика»).

142

Интересно сравнить с похожими чертами известных людей. «У Горького не было питомца, с которым бы он не поссорился. Видимо, увлекаясь человеком, он позволял ему больше, чем следовало, а потом демонстративно закрывался, дабы зарвавшийся юнец не забывал про дистанцию. Надо было обладать бабелевской скрытностью, или артистизмом и хитростью Алексея Толстого, или раболепием и трудолюбием Авербаха, чтобы задержаться в горьковских любимцах. Вернее же всего было вовсе ничего из себя не представлять — тогда у Горького не было повода для ревности. От ранней славы… он сильно зависел и не терпел соседства на Олимпе. То, о чем он больше всего мечтал — исключительность, непререкаемость, единственность… ему, наконец, гарантировали большевики» [Бык16]. Олегу Михайловичу никто этого гарантировать не мог — он сам должен был ежедневно бороться за эти позиции.

143

«Горький нередко рвал с теми, кого он выпестовал. Так получалось потому, что Горький любил благотворительствовать, а это не всем нравилось; больше того, многие перерастали статус его учеников и переходили в разряд конкурентов».

144

Она сказала, что ей не нравится, но прибегать к замене последней буквы своего имени с «а» на «о» для решения этого вопроса не будет — решайте сами.

145

Другое дело, что задач, которые необходимо решать в экспедиции, никто, по сути, кроме Коли Якубова и, в какой-то мере, Игоря Юденкова, не имел. Эти задачи, как и антенны, остались от «Бутона» и ранее сделанных работ. Срочно пытались заимствовать или сделать мощные генераторы на нужных частотах. Уже надвигались «Звезды» и необходимо было приобретать опыт океанских экспедиций.

Состав отряда для экспедиции еще и вылезал из рамок принятого процентного соотношения коммунистов и комсомольцев к беспартийным сотрудникам. Да еще таким, как Игорь Юденков, угнанный во время войны в Германию. Его кандидатуру «зарубил» партком, потом киевское КГБ. Партком помог преодолеть, может быть, Алещенко, но объясняться в КГБ поехал планируемый начальник отряда Якубов. Колю выслушали, туда пригласили Юденкова, остались им довольны, и он был включен в экспедицию. Другое дело, что после нее Коля, сказал, что больше Юденков с ним в экспедицию не поедет. Увы, так и случилось, но цена этому была слишком велика.

146

Другое дело, что задач, которые необходимо решать в экспедиции, никто, по сути, кроме Коли Якубова и, в какой-то мере, Игоря Юденкова, не имел. Эти задачи, как и антенны, остались от «Бутона» и ранее сделанных работ. Срочно пытались заимствовать или сделать мощные генераторы на нужных частотах. Уже надвигались «Звезды» и необходимо было приобретать опыт океанских экспедиций.

Состав отряда для экспедиции еще и вылезал из рамок принятого процентного соотношения коммунистов и комсомольцев к беспартийным сотрудникам. Да еще таким, как Игорь Юденков, угнанный во время войны в Германию. Его кандидатуру «зарубил» партком, потом киевское КГБ. Партком помог преодолеть, может быть, Алещенко, но объясняться в КГБ поехал планируемый начальник отряда Якубов. Колю выслушали, туда пригласили Юденкова, остались им довольны, и он был включен в экспедицию. Другое дело, что после нее Коля, сказал, что больше Юденков с ним в экспедицию не поедет. Увы, так и случилось, но цена этому была слишком велика.

147

До него там еще в 1969 году защищался Щербак. Вынужден рассказать историю про его выступление в ЦНИИ Гидроприбор в Ленинграде на конференции молодых специалистов. Свой доклад он провалил. Хотя акустическая аппаратура торпеды или мины была не намного сложнее буевых систем, но Щербак ухитрился влезть в чужой огород со своим уставом — как раз предлагаемая им схема была известна ленинградцам. В ответах он плавал: как и некоторые другие, плохо представлял, что такое огибающая. Математический аппарат был небогатым — чувствовалось отсутствие культуры статистического анализа. Модель «математических периодически коррелированных сигналов» в его изложении выглядела смехотворно. То же касалось и статистических законов распределения акустических шумов на Севере при наличии льда и в открытом море (про торошение речь и вовсе не шла). В Ленинграде мне пришлось вытаскивать Лёню из неприятностей и негативной оценки его работы. Я думал, что ему еще предстоит длительный процесс по осознанию и доработке результатов. Каково же было мое удивление, когда я недавно узнал, что он защитил диссертацию (на основе доложенной работы) в ИК через полгода после этого провального доклада.

Какой отдел ИК его вел, и по какой специальности он проходил, мне неизвестно. Достойного для себя места в 11 отделе не нашел и перешел в КБ «Шторм». Будучи главным инженером «Шторма», способствовал удалению еврейского и сочуствующего ему контингента из КБ, созданного евреями Карновским, Воллернером и Гаткиным. Когда и на чем он защитил докторскую, мне неизвестно. Всячески препятствовал моей работе научного руководителя «Ритма» в «Шторме», который был соиспольнителем работы — вплоть до создания трудностей в бюро пропусков.

148

Большой вклад в разработку алгоритма внес Вахтанг Долгов.

149

147 В Большом Совете ИК в основном рассматривались докторские диссертации — и все сов. секретрые кандидатские. Входящие по должности в Совет секретарь парткома (Сергиенко), председатель профкома (Иванов-Муромский) были докторами наук (первый физ. мат, второй биологических). И даже зам. по режиму (из КГБ), тоже входящий в Совет по должности, был со степенью — кандидатом юридических наук.

150

Для удовлетворения потребностей семьи. Для многих это был хотя бы один элемент из набора: квартира, машина, дача, квалифицированное медицинское обслуживание. Все элементы полностью имели как раз лица к интеллигенции уже не принадлежащие (см. ниже).

151

Он имел в виду «кадетскую» интеллигенцию (а ее было больше 80 %), рассматривая ее, прежде всего, с точки зрения приверженности к революционной деятельности. Дзержинский, апологет одного из основных революционных аргументов — маузера — был более детален: «Интеллигенция, в качестве материала для революции — как пуля из говна — не выстрелит, а тебя обгадит».

152

Критик Левкин в начале 90-х напечатал статью «Почему я не интеллигент». Написать «Почему я не интеллигентен» у него не хватило смелости [Гасп].

153

Известно про рекордное число доносов в среде писателей и творческой интеллигенции.

Content

Олег Рогозовский
Записки ящикового еврея. Книга третья. Киев. В ящике

Вместо предисловия

Из предисловия к книге третьей

Новые родственники

Бедному жениться — ночь коротка

Ракетами будут управлять без меня

В Москве работа есть, жилья нет

Киев в пятый раз

Нина в «Спирте»

Рождение коренного киевлянина

Первые месяцы в ящике

Они стояли у истоков п/я 153

К вопросу, «которого не было»

Инициация в комплексники. Экспедиция в Сухуми

Подготовка к вертолетным испытаниям

Вокруг Курского вокзала

Летно-морские испытания 1965 года в Феодосии

Интермедия. Защита Алещенко

Окончание испытаний 1965 г

Лыжи и горы

Общественные и другие обязанности

Переход от Глазьева к Резнику. Кибернетика

Кончина бубы

Семья

Друзья

Своя тема

1968 год. Начало

Феодосия 1968 г. Морские испытания комплекса ГАС-ЦВМ

Конец 1968 года

Борьба за БПФ

Аспирантура. Геранин

Группа и комната

Наш Крым

Квартира и семья

Аванпроект Бутон

Кандидатская

Приложения

А. Об интеллигенции

Б. Жизненный путь Нины

Литература

Список иллюстраций

Примечания