Олег Рогозовский

Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех Политехнического

© Олег Рогозовский, 2017

© ООО «Супер Издательство», 2017

* * *

С благодарностью моим институтским друзьям: Диме Емцову, Тане Неусыпиной, Гале Долгинцевой (Уфлянд), Валере Коссу, Володе Синельникову; с чувством глубокой признательности преподавателям физмеха: И.Б. Баргеру, А.А. Первозванскому, В.А. Пальмову, Р.А. Полуэктову, А.И. Лурье и другим; с благодарностью и любовью моим родителям, без поддержки которых вряд ли бы я закончил физмех вовремя; жене Нине, без которой эта книга могла бы и не появиться, Вадику Гомону за замечания и дискуссии.

Вместо предисловия

Жизнь тратили в волшбе и ворожбе,

Срывались в бездны, в дебри залезали,

Пиши, приятель, только о себе

Все остальное до тебя сказали.

Дм. Быков

За исключением цифр, нет ничего более обманчивого, чем факты.

Сидней Смит

После выхода книги первой[1] пришлось убедиться в правоте Оруэлла, написавшего, что не бояться опровержений можно только в двух случаях: когда рассказываешь сны или повторяешь то, что говорит попугай.

Если в первой книге речь шла о моем детстве, отрочестве и юности, о предках и родителях, а также о школьных друзьях и товарищах, то в этой книге речь пойдет о годах учебы на физмехе Ленинградского Политехнического института.

Кроме обычного описания студенческой жизни и ленинградского окружения, хотелось рассказать о тех, кто учил нас и наших преподавателей, о создателях факультета, а они были выдающимися личностями. Имею ли я право рассказывать о них, если не жил в то непростое время, слышал только некоторых из них с кафедры и не работал с ними? Но если Молчалин мог произнести «в мои годá не должно сметь свое суждение иметь», то для меня, может быть и не вполне разделяющего формулу «мои года – моё богатство», такая отговорка не действует. Свое суждение у меня есть. Через несколько лет его, по естественным причинам, не будет. Может быть, это и не беда, но данные, на которых оно основано, становятся труднодоступными. Новое поколение считает ненужным и неинтересным знать «подробности» и удаляет из интернета сведения о людях, которые в мое время вызывали большой интерес. На короткое время эти сведения стали доступными (в том числе, архивы КГБ), а теперь снова изчезают.

Поэт Константин Симонов дал интересное определение хороших и плохих людей [Гор].

«Есть три категории людей. Есть люди – плохие в хорошие времена, это – безусловно, плохие люди. Есть люди – хорошие в плохие времена, это – безусловно, хорошие люди. И есть люди – хорошие в хорошие времена и плохие – в плохие времена. Так вот, я такой».

Известные ученые, связанные с физмехом и Физтехом, Политехником и Академией Наук, о которых идет речь или упоминается в этой книге, неравномерно распределяются по этим категориям.

Времена, в которые они жили, после небольшого относительно «хорошего» периода, большей частью были плохими или очень плохими. Когда они снова стали относительно хорошими (времена не выбирают…) многие из ученых тоже изменились в лучшую сторону. То есть их можно отнести к «нормальным» людям, к каким причислял себя Симонов. За исключением создателей ядерного оружия, где формальные научные заслуги и награды распределялись, казалось бы, вне зависимости от типов, почести остальным воздавались с заметным смещением в пользу нормальной и плохой категорий.

Многие крупные ученые были яркими личностями со своими пристрастиями и особенностями, и не укладывались в обычную шкалу оценок.

Стараюсь впрямую своего мнения о них не высказывать, но подбор примеров и цитат может показаться тенденциозным. Влияет ли на это синдром разочарования в кумирах юности, как личностях? Возможно. Но эта книга не историческое исследование, а мое (а часто и не только мое) восприятие, которое и «есть реальность» (Д. Дигби). «Лучше писать для себя и не найти читателей, чем писать для читателей и потерять себяК8».

Все-таки пребывание в типе плохих людей приводило, как правило, к заметной деградации в научном плане. Исторические примеры подтверждают совместность «гения» (особенно бывшего) со злодейством.

Капица рассказывал, что во время юбилея Томсона он спросил у Резерфорда, почему его все только восхваляют, и не упоминают, пусть в мягкой или юмористической форме, об известных чертах его нелегкого характера или заблуждениях. «Когда станете старше, поймете», ответил Резерфорд. Став старше и будучи одним из главных гостей на юбилеях, Капица понял: просто об этом уже не хотелось говорить.

Но эта книга не юбилейная и не описание научных заслуг описываемых персонажей, которое мне не по силам. Высокая оценка, пусть и не всегда адекватная, им дана историей, иногда правительством и, реже (если разрешали), Академией Наук.

Эйфорию после поступления на физмех Политех-нического и депрессию с началом первой же сессии, характерную для отрезвления, удалось преодолеть – до следующего раза. Сам физмех меня не подавлял – я разочаровался не только в том, что не достиг физической специальности, но и в себе и в своем желании брать следующие барьеры. Замечание одного довольно успешного ровесника, профессора физмат наук, что он завидует мне, учившемуся на физмехе, привело меня в недоумение. Я себе не завидовал и гафтовская острота по поводу другого «киевлянина» (он сам себе завидует и сам себя продаст) ко мне не относилась. Попыткой восполнить пробел в понимании места и времени, в которых я жил, являются многие главы книги.

Второй (тогда для меня даже более существенной) стороной моего студенческого бытия было соприкосновение с ленинградской (питерской, и даже петербургской) культурой. В Ленинграде я себя ощутил глубоким провинциалом. Замечу, что возвращение из провинции (Башкирии и Татарии) в «столичный» город Киев прошло почти незаметно. Благодаря несуетной жизни в провинции, в Киеве я оказался начитаннее и восприимчевее к классической и современной культуре, чем мои сверстники. С переездом в Ленинград все было иначе. Здесь культура впитывается и усваивается годами. Неистребимый микроб питерской культуры «заражает» восприимчивых к ней людей даже после таких событий, как чума гражданской войны, ленинские и сталинские репрессии, культивируемое Кремлем хамство «поставленных на Ленинград» партийных надзирателей: ждановых, толстиковых, козловых, романовых и других «иванов, не помнящих родства». Их и назначали для того, чтобы этот микроб истребить. Но процесс превращения «скобарей» в интеллектуалов поражал тогда и удивляет сейчас.

Культурный шок, который я испытал, учебе не способствовал. В культуру, думал я, можно окунуться, побыть даже не в ней, а возле нее и «соответствовать».

Помогли мне избавиться от комплексов прежде всего товарищи по группе, ленинградцы – Дима Емцов, Таня Неусыпина и Галя Уфлянд. Друзья моих родителей готовы были оказать мне помощь и поддержку, но я, глупый, принимать их отказывался. Связано это было (кроме несовпадения вкусов и предпочтений поколений) еще и с тем, что непременной прелюдией к любым контактам было их стремление, прежде всего, накормить меня досыта, что занимало довольно много времени, которое я хотел использовать по-другому.

О поступлении в институт (пьесе в пяти актах) рассказано в Книге первой (стр. 255). Из двух оставшихся альтернатив – я поступил одновременно в ЛЭТИ и Политехник, я выбрал последний, потому что в нем был физмех, а кафедру «Динамика и прочность машин» мне навязали – ни о каких машинах я не мечтал, хотел заниматься экспериментальной ядерной физикой. Как и многих (чуть ли не большинство поступали на эту специальность), меня ждал облом.

То, о чем я забыл написать, для меня или неважно или блокировано компенсаторными механизмами памяти, хотя я и старался поведать о моих неудачах и провалах. И вообще оказалось, что книга написана, прежде всего, для себя и для тех, о ком в ней повествуется.

Еще раз о названии. В главе «Прощание с туризмом» упомянуто о селедке ящикóвой, кормовой. Ящикóвым инженером я сам захотел стать при выпуске с физмеха.

После стресса зачисления можно было «забыть, что ты еврей»К10, но это вспомнили при окончании института.

По Моэму, писать просто и ясно так же трудно, как быть добрым и искренним. Так как я не могу причислить себя к обладателям обоих этих качеств одновременно, то сочувствую тем, кто попытается добраться до конца этой книги.

Указание: комментарии и примечания с буквойК и номером страницы приведены в конце книги.

Расставание с Киевом. Герой, но не любовник

Прежде чем начать учиться в институте, нужно было уволиться с работы в Киеве и мне в деканате дали время на устройство всех дел: уволиться, выписаться из квартиры, сняться с учета в военкомате.

В Киеве я неожиданно оказался героем – поступить в Ленинграде сразу в два института с моей анкетой казалось большим достижением. На самом деле в Киеве поступать было труднее, и не только таким, как я – из-за системы блата, по которой мест для нормальных абитуриентов оставалось мало. Экзаменаторы «поступались принципами» ради возможности оставаться членами комиссии и быть полезными начальству (случай с моим другом Женей Гордоном, рассказанный в предыдущей книге [Рог.13, стр. 277]). Нужно еще учесть, что Киев был местом притяжения абитуриентов большей части Украины, хотя в Харькове, например, вузы были лучше киевских, одесситы и львовяне тоже предпочитали учиться дома. Случались при поступлении и казусы. Приведу один из них (рассказанный моим другом Вадиком Гомоном). Простой сельский парень Телега неожиданно получил высокие оценки и увидел себя в списках зачисленных в КПИ. В ректорат позвонили из райкома: «Вы почему Телегу не зачислили?» – «Как, мы же вот тянули его и…» – «Это не тот Телега». Зачислили и этого, правильного, а кому-то, скорее всего, с неправильной анкетой, пропущенной по недосмотру, объяснили, что ему полбалла не хватило, поступайте на заочный факультет. И таких «инТелегентов» киевские вузы производили в массовом количестве.

Итак, несмотря на то, что особых заслуг в поступлении я за собой не числил, марка Ленинграда, да еще и двух самых его престижных вузов (по мнению писателя В. Попова, окончившего ЛЭТИ), вознесли меня среди бывших школьных знакомых незаслуженно высоко.

Только одноклассницы из 9б класса 131-й школы – Люда Печурина и Лариса Тавлуй об этом как-то не знали – это я «шил первую офицерскую шинель», как Грушницкий, а они, золотомедалистки, уже были второкурсницами тщательно выбранных киевских вузов.

Почему-то особенное впечатление мое поступление произвело на других девочек. Одна из них, до этого не замеченная в симпатиях ко мне, решила поступать на физмех и исполнила эту мечту через два года. Другие, с кем я до того знаком был поверхностно, выражали бóльший интерес ко мне лично.

С одной из них, давней знакомой, произошел характерный для Киева случай. Было весело, какая-то компания, потом мы очутились у нее, родителей дома уверенно не было, и после еще одной бутылки вина дело дошло до раздевания, и тут я поразился красоте ее фигуры – одновременно спортивной и женственной. В решительный момент, когда она была уже без всего, она вдруг тихо, но решительно сказала: «отдамся, если женишься». На миг я потерял пейс, она воспользовалась этим, выскользнула и началась погоня по всей коммунальной квартире «в одежде Адама и Евы». Я как-то ухитрялся еще восхищаться ее грациозными движениями, не стесненными одеждой. Соседей почему-то не было видно. В конце концов, мы снова очутились на тахте, что-то уже шло на лад, хотя никаких обещаний я давать не собирался, но тут послышался стук в дверь и все разрушилось. Меня всегда останавливала необходимость давать обещание жениться девушкам, понимающим, что у меня возвышенных чувств к ним нет, но догадывающихся, что такие отношения меня как-то обязывают. И наоборот, чувствовал свою ответственность, если это происходило без предварительных условий. В Киеве условие почти всегда выдвигалось. На него легко соглашались «этики»К13 – они чувствовали, что девушкам так легче. Такому «логику», как мне, врать в этом случае было трудно.

Как и куда поступали мои близкие друзья, я рассказал в книге первой, а сейчас о судьбах некоторых других киевских абитуриентов.

Юра Дражнер поступил в Новочеркасский Поли-технический – один из отростков Варшавского Поли-технического, возникший в Первую Мировую войну при эвакуации его из Варшавы. Он поступил на механический факультет, о котором мечтал Вадик Гомон, а Юра, в свою очередь, мечтал о строительном институте, в который поступил Вадик. Саша Захаров после двух неудачных попыток в Киеве (чей Медицинский уже тогда слыл «нужником», по словам его ректора) поступил в Ленинграде в Первый медицинский. Интересная судьба сложилась у Зорика Бермана, который занимался плаванием с Сашей и учился с Юрой. Учился Зорик не блестяще и, как и многие киевские мальчики – инвалиды по пятому пункту – поехал поступать на инженера в русскую индустриальную провинцию. Однако он считал, что подстраховаться не мешает, и так как плавал он лучше, чем учился, то закинул удочку в спортроту – там, в случае чего, обещали помочь, но без особых гарантий. Зорик поехал в Пермь, поступил в Политехнический и вдруг был вызван в военкомат. В общежитие ему вернуться не дали, и его чуть ли не по этапу повезли Киев в спортроту. Там формировалась первая команда спортивных подводных пловцов. Стал мастером спорта, первым чемпионом Европы в команде подводного ориентирования, объездил всю Европу. О карьере невыездного инженера он больше не вспоминал.

Толик Мень поступил в ЛИТМО (Ленинградский Институт Точной Механики и Оптики), который в студенческом фольклоре расшифровывался как «Лошадь И Та Может Окончить». На самом деле это был один из лучших технических ВУЗов. Находился он на Кронверкском проспекте. Нежнее называли Технологический легкой промышленности – «Тряпочка». Другие институты тоже не остались без дразнилок: «Лучше лбом колоть орехи, чем учиться в Военмехе», «Лепят Инженеров – Алкоголики Получаются» (ЛИАП), «Лучше ж…й есть с тарелки, чем учиться в Корабелке», «Стыда нет – иди в мед, ума нет – иди в пед, нет ни этих, ни тех – иди в Политех».

Вообще-то о Политехническом я мало что знал. Хочу немного рассказать о его истории.

Из истории Политехнического

А.Н. Крылов в конце 90-х

В марте 1898 года капитан флота А.Н. Крылов был командирован в Лондон для прочтения доклада «Общая теория колебаний корабля на волнении» в ежегодном собрании Общества кораблестроителей. За доклад его наградили золотой медалью Общества. На конференции он познакомился с одним из докладчиков – дипломником Берлинской Высшей Технической школы. Тот пообещал Крылову исхлопотать разрешение на её осмотр. На обратном пути из Лондона Крылов посетил школу и ее кораблестроительный отдел, любезно показанный ему профессором Фламом. Результатом посещения был доклад и, по просьбе морского начальства, докладная записка об этой школе и ее кораблестроительном отделе. В записке А.Н. отмечал, что за четыре года студент получает полноценное образование, включая физмат подготовку и практические навыки по проектированию кораблей или корабельных машин. Учебный год – 38 недель, на которые приходилось три государственных праздника (в России 20 недель и более 20 праздников – дней неприсутственных – О.Р.).

Чтобы выполнить дипломную работу, студент специальности «корабельные машины» разрабатывал общие чертежи корабляК16. По механизмам студент должен был выполнить детальные чертежи с подробными расчетами. Этих чертежей насчитывалось больше 40 листов. Последние два года он работал, не разгибая спины с 8 утра до 8 вечера. При школе имелась лаборатория с лучшим в мире оборудованием по испытанию материалов. В ней работали студенты. Разрабатывался проект устройства опытного бассейна. Крылов писал о необходимости в России иметь подобное заведение.

Управляющий Морским министерством приказал возбудить вопрос об открытии соответствующего института перед министром финансов и министром народного просвещения. В министерстве финансов департамент промышленности и торговли (будущее министерство) уже имел отдел учебных заведений.

Министр финансов Витте до этого развил сеть средних коммерческих училищ в России. В высших, по мнению властей предержащих, необходимости не было[2].

Вопрос созрел. Витте еще до этого «решил устроить технические университеты в России – в форме политехнических институтов, имеющих организацию не технических школ, а университетов, которая наиболее способна была развивать молодых людей, давать им общечеловеческие знания вследствие соприкосновения с товарищами, занимающимися всевозможными специальностями».

Осенью 1899 года Крылов был приглашен на квартиру члена Госсовета, инженер-генерала[3] Н.П. Петрова на совещание. Его вел тайный советник, глава Департамента промышленности и торговли В.И. Ковалевский. Он сообщил, что Витте решил учредить в ведении Министерства финансов Политехнический институт в составе четырех отделений: экономического, металлургического, электромеханического и кораблестроительного.

Витте написал трехстраничное обоснование и получил 19 февраля 1899 года на еженедельной аудиенции у Николая II резолюцию: «Соизволяю». Завертелась государственная машина. Начались согласования с Министерством Народного образования (противником всяких новшеств) и другими учреждениями. Деньги министр финансов для этого нашел (для Варшавского и Киевского Политехнических, возникавших в это же время – на полгода раньше – их собирали на местах как частные пожертвования).

Были политические возражения: мало ли нам университетов, и с их студентами мы не можем справиться, а тут под носом «громадный университет, который будет новым источником всяких беспорядков». Эти опасения оказались не напрасны. Можно упомянуть деятельность студентов Политеха Михаила Фрунзе, Федора Ильина (Раскольникова) и Вячеслава Скрябина (Молотова), которые ушли в революции и Политех не закончили, в отличие от многих их товарищей по кружкам и отчислениям, которые выбрали учебу и отказались от дальнейшей политической деятельности[4].

Важным вопросом являлся выбор директора. Витте удалось найти кандидатуру, устраивающую всех (в том числе двор и профессоров) – князя Гагарина. Он был гвардейским артиллерийским офицером, инженером и изобретателем, а его мать – статс-дамой при вдовствующей императрице Марии Федоровне. Министр внутренних дел Сипягин, знавший Гагарина с детства, прекрасно охарактеризовал его, но предупредил, что он в некотором роде «блаженный» и боится, как бы это качество в будущем ему не навредило. Как в воду глядел[5].

Так как на предварительном конкурсе проектов строительства Политехника победил проект Вирриха, то его вместе с Гагариным отправили на полгода знакомиться с лучшими университетами Европы и их кампусами.

Первый ректор Политехника князь Гагарин

Высшая техническая школа в Берлине

Петербургский Политехнический институт

Крытый двор Варшавской Политехники

В результате Виррих взял за образец главное здание Высшей технической школы в Берлине, построенное двадцать лет назад в стиле высокого ренессансаК20. Кампус решили сделать по английским образцам в негустом лесу Сосновки. Главным архитектором и строителем сначала числился академик Леопольд Бенуа, но он был очень занят (писал акварели для царской семьи и строил прибыльные дома) и Виррих остался главным строителем.

Витте правильно выбрал место и время. В 1912 г. XIII Съезд объединенного дворянства вынес решение, что “ни одно высшее учебное заведение не должно быть создано, так как такое создание приближает страну к революции”. Николаю II подобная логика очень понравилась. В “Особом журнале” заседаний Совета министров он начертал на этом решении резолюцию: “В России вполне достаточно существующих университетов. Принять эту резолюцию как мое руководящее указание”.

О том, чтобы принять немецкие принципы высшего образования, известные уже сто лет, никто и не помышлялК20.

«Великая Россия» Столыпина (говорят, он планировал создание 26 университетов) покорно согнула спину.

Первый семестр – начало

Как я рада! Как я рад! Он уехал в Ленинград.

В Ленинград я приехал в начале сентября, так как в Киеве нужно было дождаться секретаря школы, в которой я числился лаборантом, а она появилась только после начала учебного года. Оказалось, что весь курс уехал на картошку – далеко, в область, куда отправлять меня одного деканат посчитал нецелесообразным и оставил в своем распоряжении. После того как мы (несколько человек, старшекурсники в том числе) перенесли все столы и переставили все шкафы, деканат решил нас отдать в аренду Овощторгу вместо сотрудников факультета, требующихся по разнарядке для заготовки на зиму овощей для Ленинграда. Их привозили на станцию Кушелевка. Команда человек из пяти (первокурсников было двое) должна была нагружать грузовики на станции и разгружать их в магазинах. Старшекурсники жили, как и мы, в общежитии и были знакомы с порядками на станции, в магазинах и на овощебазах.

На повороте от Кушелевки, где почти всегда машина останавливалась, пропуская транспорт, старшекурсник спрыгивал с машины и следом ему сбрасывался мешок картошки или передавался ящик яблок. Были и другие фрукты и овощи, но какие – не помню. Длилось это меньше недели, но запомнилось надолго. Они наглядно продемонстрировали нам один из главных принципов социализма, сформулированного впоследствии Жванецким: что охраняешь, то имеешь. С этой точки зрения выпускники физмеха, «охраняющие» циклотрон или аэродинамическую трубу, особых перспектив не имели.

Нам – салагам первокурсникам – достался ящик яблок, который мы и брать поначалу не хотели. Когда приехали однокурсники из совхоза, яблоки исчезли моментально.

Первым мероприятием после возвращения первокурсников с полевых работ стало курсовое комсомольское собрание. Кого-то прорабатывали за отлынивание от работы, кого-то даже хвалили (скорее всего, демобилизованных солдат, проходивших на физмех без конкурса, но хорошо знакомых с лопатой).

«Из крестьян» среди физмеховцев я никого не помню, а вот «из рабочих» несколько человек было. Практически все они отсеялись после первых сессий. Так что отдуваться на совхозных полях (с колхозами в Ленинградской области было туго) пришлось непривычным к крестьянскому труду детям «из служащих». Графа эта в паспорте еще существовала, но во внимание принималась только уже при продвижении по партийным и профсоюзным линиям (и в первых запусках космонавтов). Наши родители в анкетах должны были писать «из потомственных почетных граждан» из «священнослужителей», из «купцов», «из дворян», из «мещан», из «интеллигенции – позднее из служащих». Первым четырем категориям – лишенцам – доступ к высшему образованию был закрыт, две другие получали доступ к нему через производственный стаж и рабфаки. Еще две категории – «из рабочих» и «из крестьян» пользовались значительными привилегиями при приеме, но уровень их образования был таким, что сначала их учили на рабфаках, через которые иногда вынуждены были проходить и получившие рабочий стаж другие категории. Характерный пример – отчисление одного из физмеховцев. Отец его был костромским крестьянином, перебравшимся в 15 лет в Петербург. Он начал с разносчика и выбился в подрядчики строительных работ; стал владельцем крупной недвижимости. У него было четырехклассное образование, и он воспитывал девятерых детей. Все его дожившие до зрелости дети получили высшее образование, кроме одного: будущего академика Константинова отчислили с четвертого курса физмеха в 1929 году за непролетарское происхождение.

Несостоявшийся комсомольский активист. Фото из любимого маминого ателье на Невском

Вернемся к комсомольскому собранию. Вдруг прозвучала моя фамилия, как рекомендуемого к избранию в комитет комсомола. Я и забыл, что для того, чтобы повысить свои шансы на поступление (последний рубеж перед призывом в армию), я перечислил все свои комсомольские должности, включая месячное пребывание в горкоме комсомола в Бугульме в 8-м классе. Меня что-то вытолкнуло на трибуну, и я без обиняков сказал: «Товарищи, я Олега Рогозовского знаю с детства. У него такая особенность – он сначала проявляет энтузиазм и инициативу, кого-то вдохновляет, чем-то руководит, потом остывает, ему надоедает, и он работу забрасывает и не доводит до конца. Хотя он и неплохой парень, но я считаю, что такого товарища выдвигать в комитет не нужно». В совхозе я не был, и если меня и знали в лицо, то без связи с фамилией, а те, кто видел документы, (руководство) были не уверены в идентификации и, может быть, удивлены таким коварством. Из выборных списков меня исключили, и комсомол оставил меня в покое на все время обучения.

Что касается спортивных «достижений», которые я тоже привел в документах при поступлении, то они в Политехе выглядели смешно – ниже кандидата в мастера, и то не по всем видам спорта, я никому в спортклубе был не нужен. Но спорт в институте был обязательной дисциплиной, и физмеховскому руководству стоило трудов перевести эту дисциплину из оценочной в зачетную – об отношении деканата физмеха к спорту я еще расскажу.

Мой недействующий первый разряд тоже сыграл роль – неожиданно мне сообщили, что я включен в команду ЛПИ. К счастью, это был шахматный матч на ста досках с университетом (ЛГУ). Эта аббревиатура названия в прошлом ведущего вуза России попала в городской фольклор, как ответ на призыв к тотальному вранью – перекличка Горного института (ЛГИ) и университета на набережной Васильевского острова [Грд]:

– ЛГИ! – призывал горный.

– ЛГУ! – отвечал университет.

Одним из мелких университетских обманов был состав участников. На первой доске за университет был заявлен Спасский, но он не появился, хотя и был в Ленинграде. Хорошо, что я уговорил организаторов посадить меня в конце команды (отказавшись от возможности лицезреть вблизи будущего чемпиона мира) – мне с трудом удалось выиграть партию у третьеразрядника.

В совхозе были преимущественно первокурсники, а спортклуб уже работал. Зная, что у нас везде ограничения, пошел устраиваться в секции (спортивная специализация, освобождавшая от «уроков» по физкультуре). Повторилась киевская ситуация: в бассейн меня не взяли (не было разряда, а в Политехнике еще не было своего бассейна), в фехтовании я хотел на рапиру, в крайнем случае, на шпагуК25, а мне предлагали только саблю. Не помню, куда я еще обращался и, в конце концов, записался на академическую греблю. Во-первых, думал, что еще разовьюсь[6] (раздамся в плечах и грудной клетке), во-вторых, узнаю Ленинград и залив. Если первое оказалось невозможным, то второе удалось.

Незабываемые вечера в Финском заливе на закате, когда ветер и волны к вечеру успокаиваются, а заря, не утесненная домами и заборами, полыхает в полнеба. Особое наслаждение я испытывал на одиночке-скифе, совсем не из красного дерева (пластик тогда был только для сборных), а из планок – тяжелая, но устойчивая лодка клинкер.

Пока выходишь по Большой и Малой Невкам в залив, обгоняешь разные гребные лодки, но если попадается неопытный старшина на шестивесельном яле, который уступит просьбе салаг морских училищ не дать обогнать себя какому-то «шпаку», то некоторое время идешь вровень с ним. Когда появляется свободная вода, несколькими гребками опережаешь ял и уходишь далеко от него, уже не слыша команд «навались! ии… раз, ии… два». Так курсанты в первый раз задумываются о том, что на флоте не всё самое быстрое и лучшее.

Встречи с ялами происходили, когда я с Малой Невки не сразу выходил в залив, а грёб до Большой Невы, а по ней уже выходил в залив. Но в этом случае я чаще путешествовал по Фонтанке и даже Мойке – экскурсионных катеров тогда не было, а на моторках плавать практически не разрешали. Так я узнавал город с воды – это, как правило, лучшие его виды.

Наступала осень. Стало раньше темнеть. Погода в заливе всегда неустойчивая, но мне пока везло. Пару раз я приходил обратно к пирсу уже затемно. И тут вдруг утонул один из одиночников в заливе – его подрезал какой-то лихой катер, весла в это время были занесены для гребка и он «кильнулся». Вода была уже холодная, видимо, он много сил потратил, чтобы выбраться из тонущей лодки, и когда оказался на поверхности, на воде никого не было, а зашел он далеко. Мне, как новичку, строго предписывали при малейшей опасности ставить весла на воду, что пару раз меня действительно спасало. Но очень далеко я не заходил. После этого случая одиночку у меня отобрали (я не мог претендовать на то, чтобы на ней соревноваться). Дальше я греб в четверке с рулевым и в восьмерке. Чтобы серьезно заниматься греблей, нужно иметь рост за 190 см и вес за 90 кг. Спортивные результаты для меня были на втором плане, на первом – оздоровительные и ознакомительные. Привлек ребят из комнаты, и мы поначалу получали удовольствие. Удовольствие кончилось, когда зимой нужно было вставать в шесть утра, чтобы успеть на время, выделяемое нам по остаточному принципу в гребном бассейне – на хорошем времени были мастера.

Гребли мы в четверке распашной с рулевым – нашим опытным тренером, женщиной лет пятидесяти. Она толково и спокойно все объясняла, но перед соревнованиями и на них в ее лексиконе превалировал мат. Не все это выдерживали и первым откололся Саша – Юн Санхо. Сашу заменил Кирилл Егоров. Позже, когда понадобилась восьмерка для институтских соревнований, удалось подключить двух немцев из первой группы – Гюнтера и Ганца. Загребного тренер нашла сама – перворазрядника из старшекурсников. Не хватало еще двоих, и тренер приказала найти двух физмеховских аспирантов – Первозванского и Челпанова. В аспирантуре они не числились, но найти их, причем на разных факультетах, удалось. Они были уже кандидатами наук, старшими научными сотрудниками и попутно набирали педагогический стаж. Гребли до самых соревнований с удовольствием. После соревнований восьмерка распалась, и встретился я с ними только через три года. Тогда и узнал, что они из звездной команды кафедры Лурье.

Пора рассказать о жильцах нашей комнаты.

Четверка распашная: Олег Рогозовский, Толик Полянский Кирилл Егоров, Валера Косс. На руле – Таня Неусыпина (это ее фото)

Первозванский (тогда еще Толя)

Комната 422

Нас – четверых первокурсников физмеха поселили в студгородке Политехника по Лесному проспекту 65 (Флюгов переулок) в корпусе 6ф (физическом), на четвертом этаже. Досталась нам не самая лучшая комната, с обещаниями перевести нас после первого курса в лучшее помещение, но мы пока не жаловались.

Самым старшим и опытным из нас был Саша – Юн Санхо, 1935 года рождения. Родителей его, живших в Корее (южной части единой Кореи) японцы насильственно увезли на тогда еще японскую часть Сахалина (Углегорск) и заставили добывать уголь. Работали они тяжело, но рабами все-таки не были. Саша успел еще поучиться в японской гимназии и выучил японский в совершенстве – учеба по-японски продолжалась еще некоторое время после освобождения острова Красной Армией.

Японцев тоже не сразу отпустили – нужно же было руководить производственным процессом. Корейцев на родину отпускать не собирались – тем более в ставшую уже Южной Корею. Ну, а после корейской войны надежды вернуться в родные места стали призрачными. Они продолжали добывать уголек теперь для «освободителей». Условия жизни заметно ухудшились. Пришлось учить русский язык – с нуля. Потом ждали учителей – кто же по доброй воле соглашался ехать в каторжные места. К окончанию десятого класса уже советской школы был поставлен ультиматум – аттестаты зрелости выдают только тем, кто принимает советское гражданство. Так как выезд с Сахалина казался практически невозможным, а Саша учился хорошо, то приняли решение принять гражданство, что давало Саше шанс поступить в институт на Большой Земле. Те, кто не согласился, остались без аттестата зрелости и без гражданства. Через несколько лет – хрущевская оттепель, возвращение депортированных народов. Докатилось это и до Сахалина – некоторые семьи получили разрешение вернуться в родной Пусан.

Саша Юн Санхо в кочегарке ЛПИ

Сашина судьба сложилась нелегко. Не помню, поступил ли он сразу, но на первом курсе вылетел и не в последнюю очередь из-за непонимания преподавателями его русского языка. Возвращаться на Сахалин не хотел и ему предложили выход – год кочегаром в котельной студгородка, с общежитием. Работа тяжелая, получали они мало, но как-то их «отмазывали» от армии. По такому же сценарию, складывалась учеба Володи Саранчука, студента нашей группы, тоже «общежитского».

Вторым жителем нашей комнаты был Валера Косс – ярко выраженный интроверт. В первое время больше слушал и наблюдал, чем говорил. Правда, свое несогласие с чем-то непривычным или не нравящимся выражал порой бурно, но не агрессивно. Когда был чем-то ангажирован, говорил быстро и неразборчиво. Валера приехал из солнечной Молдавии – из Тирасполя, бывшего одно время столицей автономной республики. Она входила в состав Украины вплоть до «доблестного» освобождения Бессарабии Красной Армией в 1940 году.

Валера Косс фотографироваться не любил

Толя в образе мачо

Наиболее укорененным в советскую действительность являлся третий член нашего микро-коллектива – Толик Полянский. Сын подполковника в отставке из Черкасс, Толик знал, куда поступал, так как на радиофизе – факультете, недавно отпочковавшимся от физмеха, уже не первый год учился его старший брат.

Ближе к реальности Толя на этом фото

Толя был наивным вьюношей, воспитанным в советском духе авторитарным папой-отставником.[7]

Автор замыкал квартет. Мой бэкграунд известен из книги первой. Трудно себя оценивать со стороны.

Леня Смотрицкий, еще один студиоз из нашей группы из Черновиц, говорил, что не только он считал меня «столичной штучкой». Ну да, читал и видел я побольше других школяров, но охотно делился всем, что знал.

Постановочное фото. Так не чертили даже в общежитии

Саша Юн Санхо – староста комнаты 422

Жили мы дружно и даже весело. Стабильностью во многом мы обязаны Саше Юн Санхо, которого мы единогласно выбрали старостой комнаты. Без лишних слов и нравоучений он убирал в комнате, если кто-нибудь забывал во время дежурства подмести и вытереть пыль. Злостных нарушителей не было, но тому, кто забывал о порядке, бывало неуютно. Для меня вся его восточная ментальность, привитая к советской действительности, была источником удивления, а иногда и восхищения.

Делились не только впечатлениями, но и различными умениями. От Валеры я перенял элементы «постельной зарядки» заключающиеся в стоянии на борцовском «мосту» – почти сразу после просыпания. Валера в школе занимался борьбой. Не знаю, насколько это полезно для здоровья, но в молодости чего не попробуешь, и я практиковал это много лет. Сейчас больше нравится известная и тогда «зарядка для лентяев»: «Откройте один глаз: проверьте, что уже светло. Закройте глаз и отдохните. Откройте второй глаз; если необходимо, посмотрите на будильник. Закройте второй глаз. Высуньте палец правой ноги из-под одеяла; убедитесь, что наружная температура меньше, чем под одеялом. Спрячьте палец. Проделайте то же с пальцем другой ноги» и так далее…

Толя был экстравертом. Он, с почти детской непосредственностью, делился с нами своими впечатлениями. Один раз он рассказывал о своем новом знакомстве с каким-то юношей: «он еврей, но хороший парень». По воспоминаниям Валеры я отреагировал: «Толя, нужно говорить: он хороший парень, запятая, еврей». Это говорит о дружеской атмосфере в комнате, так как обычно я на такие инвективы реагировал остро, а тут проявил сдержанность.

В начале учебы я, видимо, казался гораздо более значительной личностью, чем был на самом деле. Так, Валера поспорил со мной на 5000 рублей (после 1961 года это составляло 500), что я к пятидесяти годам стану, по крайней мере, членом-корреспондентом АН СССР. Вряд ли это помнит сам Валера, но меня тогда потрясла неадекватность его оценки – неужели во мне можно было заподозрить свойства интеллектуального танка?

О комнате 422 еще расскажу позже, а сейчас перейду к тому, чем мы должны были заниматься в институте.

Толя и Олег. На пиджаках значки 40 лет ФМФ

Валера Косс и Саша Юн Санхо учились на кафедре теплофизики, которую возглавлял профессор Палеев. Толя Полянский – на кафедре изотопов, созданной и (вначале формально) руководимой Борисом Павловичем Константиновым (большая часть его времени поглощалась организацией производства дейтерида лития для водородной бомбы на Кирово-Чепецком химкомбинате, носившим до 2010 года его имя).

Как я уже писал в книге первой, я попал (не по своей воле) на кафедру динамики и прочности машин – специальности, которая была придумана и основана профессором Николаи. Руководил ею А.И. Лурье. Итак, «механиков» у нас в комнате было трое, а «физик» – один. Почему теплофизика относилась к «механическому» направлению оставалось загадкой, может быть потому, что физиками считались только те, кто изучал другую механику – квантовую, а теплофизикам физмеха она не преподавалась. Посредине физиков и механиков находилась кафедра физики металлов. Не помню их стонов по поводу изучения квантовой механики, значит, они тоже были механиками?

Значок кораблестроительного факультета

Раньше, в «демократическом» императорском Петербургском политехническом на кораблестроительное отделение, по сведению одного из немецких инженеров, принимались только дворяне и только с золотыми медалями – еще и конкурс среди них был. Поступить в технический институт (в отличие от университета) было непросто. С. Вакар [Вак.96] выбрал Варшавский Политехнический, так как туда, из-за бойкота института поляками, русский дворянин из провинции мог поступить со средними оценками.

Ко времени нашей учебы советские власти всеми силами старались превратить Политехнический в обычный провинциальный институт, хотя до конца 1930-х годов это был технический ВУЗ № 1 в СССР.

Способствовало этому и специально подобранное руководство Политеха. Когда после войны ректорату предложили включить его в список внесистемных ВУЗов, подчиняющихся напрямую Министерству высшего образования СССР (в отличие от всех остальных политехнических институтов, подчиняющихся Министерству высшего образования РСФСР), руководство сочло, что столичные ВУЗы (Бауманка, МЭИ и др.) будут иметь преимущество перед ЛПИ. Лучше быть первым в деревне, чем последним в Риме, решили в ректорате и сильно просчитались. Они не знали порядков той деревни, в которой жили – советской. И если вначале их действительно привечали как ведущий ВУЗ в РСФСР, то потом опустили по обеспечению и снабжению на обычный провинциальный уровень – очень низкий. Но мы-то учились на физмехе и считали, что у нас все лучшее – студенты, преподаватели, базовые лаборатории и… стипендия.

Группа 155

Номер нашей группы расшифровывался просто: первая цифра (на физмехе от 1 до 6) обозначала порядковый номер курса, вторая – номер факультета (физмех был пятым, что соответствовало старшинству по времени его образования); третья цифра – 5 определяла специальность «Динамика и прочность машин».

Сознательно на нее поступали немногие и, в основном, это были ленинградки. Мама Наташи Иванцевич была доцентом Политеха и знала, кто есть кто в институте. Отец Гали Уфлянд был одним из очень уважаемых коллег зав. кафедрой Лурье. Отец Тани Неусыпиной, бывший студент Лурье, являлся директором и главным конструктором одного из оборонных предприятий и тоже знал кафедру.

Дима Емцов поступал второй раз, вступительные экзамены сдал хорошо и против пятой кафедры ничего не имел против.

Лёша Семенов год назад учился на первом курсе и не справился с нагрузкой – здоровье подкачало. После академического отпуска он вновь поступил на пятую кафедру. Вова Саранчук также учился год назад и сдавал экзамены на первый курс еще раз. Как раз эти ребята добились потом преподавательских успехов.

Про мотивацию остальных знаю мало, но ясно, что многие мечтали при поступлении о специальности № 1 – ядерной физике или хотя бы № 2 – физике изотопов. Под номером три числилась кафеда физики металлов, № 4 – аэрогидродинамики, № 6 – теплофизики.

В пятой группе оказалось 28 человек. Вспомнить удалось не всех.

1) Богданова Таня

2) Викторова Света

3) Иванцевич Нат.

4) Неусыпина Таня

5) Смирнова Тамара

6) Сусси Инесса

7) Уфлянд Галя

8) Шевикова Лариса

9) Антонов

10) Богданов Толя

11) Бочваров Славик

12) Борисов

13) Горчаков Игорь

14) Гусев Валера

15) Гутман Юра

16) Дорош?

17) Збарский?

18) Емцов Дима

19) Пересыпкин

20) Рогозовский Олег

21) Саранчук Вова

22) Сейфутдинов

23) Семенов Лёша

24) Смотрицкий Лёня

25) Шелест Слава

26) Шейнкман Лёня

В группе было «каждой твари по паре». Около трети девочек (для физмхеха немало), около трети с привилегиями (рабочий стаж, солдат, посланец республики). Половина из провинции – общежитские. До финиша дошли не все.

Колхоз 1-2 курс. Горчаков, Сусси, Шелест, автор

Богданов, Горчаков, Семенов, Збарский, Рогозовский, Шейнкман собираются заниматься спортом. Каким?

Учеба на физмехе. Будни

Наверное, каждый переживал эйфорию, ощущение того, что достиг вершин, всё знает. Обычно это происходит после удачно сданного экзамена, окончания школы, вуза, получения значимого результата… Правда, вскоре наступает грустное отрезвление.

Л.П. Феоктистов

На первом курсе наша программа обучения мало чем отличалась от остальных факультетов Политеха. Больше математики и физики, меньше, но все равно много (для нас) начерталки и особенно нелюбимого черчения. Преподаватели черчения и химии (профессор Шишокин) считали физмеховцев слишком самоуверенными и любили нас «макать».

С физикой была катастрофа. Читал ее не Иоффе (его «ушли» с факультета в 1948), не Френкель (скончался в 1952 году) и не Сена (посаженый по доносу коллег как космополит за горнолыжный праздник), а Марк Абрамович Гуревич – кандидат наук, доцент кафедры теплофизики. Он был «хорошим мужиком», хотя некоторые, особенно девочки, его боялись. Хотя сам он иногда и увлекался на лекциях, но аудиторию, по крайней мере меня, увлечь не мог. Кроме всего, он не мог в лекциях пользоваться интегральным и даже дифференциальным исчислением – изложение математики велось неторопливо, хотели соответствовать университетскому курсу. Еще хуже было на упражнениях – задачи нужно было решать, не используя интегралов. К таким выкрутасам после «физтеховских» поступлений я был готов и поэтому ходил у Марка Абрамовича какое-то время «в авторитете» (он вел в нашей группе и упражнения).

«Так называемые «строгие» доказательства и определения гораздо более сложны, чем интуитивный подход к производным и интегралам. В результате математические идеи, необходимые для понимания физики, доходят до школьников слишком поздно. Это всё равно, что подавать соль и перец не к обеду, а позже – к чаю» писал Зельдович. Согласен был с ним и Сахаров.

Создатели института и Иоффе заботились о том, чтобы на физмехе читали профессора, способные развить интерес к математике. Конечно, «классики» предпочитали университет, но до тридцатых годов была практика чтения известными профессорами лекций во многих вузах (многократное совместительство никем не пресекалось).

С момента создания Политехника кафедру высшей математики возглавлял до 1935 г. профессор, членкор с 1924 г. Ив. Ив. Ива́нов. В 1926 году на кафедру пришел профессор Ник. Макс. Гюнтер (членкор с 1922). Знаменитый «Сборник задач по высшей математике» под его редакций, выдержавший 13 изданий в течение 50 лет был издан на кафедре еще до его прихода – здесь работала часть авторов сборника. На кафедре Гюнтер встретил коллегу по университету Ивана Матвеевича ВиноградоваК40, работавшего здесь с 1920 года.

Политехник делился, потом снова собирался. Ставшего академиком Виноградова на физмех не пускали – он заведовал кафедрой у металлургов.

С 1935 года, когда Политехник вновь «собрали», заведующим объединенной кафедры стал выдающийся математик, академик С.Н. БернштейнК40. Он пришел на физмех в 1933 году – его, академика, выгнали из Харьковского университета и созданного им Института математики за неприятие диалектического материализма в качестве основного метода математики. То же позволил себе Я.И. Френкель на физмехе, однако последствия были мягче.

Н.М. Гюнтер (1871-1941)

С.Н. руководил кафедрой (которая с момента объединения была на физмехе) до 1941 года. Это время было расцветом кафедры.

На кафедре, кроме Бернштейна, Гюнтера и Иванова, работал с 1922 года Р.О. Кузьмин, позже пришли С.И. Амосов. Н.Г. ГернетК41, М.Л. Франк. «Одержимые наукой, они создавали вокруг себя атмосферу творчества и взаимопонимания».

Р.О. Кузьмин заведовал кафедрой с 1945 по 1949 год, Сергей Иванович Амосов – с 1949 по 1951.

С.И. Амосов (1891-1969)

Амосов был колоритной личностью. Сняли его, возможно, за веру – он открыто праздновал Пасху и Рождество. В «холодную осень 53», когда уголовники после амнистии наводнили Ленинград, он продемонстрировал воспитание старой школы. В трамвае кто-то из вышедших на свободу урок материл женщину интеллигентного вида. Амосов заступился. Тот обернулся к нему: «А ты, дед, молчи в тряпочку, щас в пол вобью» и натянул ему кепку на глаза. В ответ получил прямой в челюсть. И лег на тот пол, куда обещал вбить оппонента. Дед еще до революции был чемпионом Петербурга по боксу.

Амосов являлся страстным футбольным болельщиком (уж не помню, «Адмиралтейца» или «Зенита»). Эту страсть он разделял со своим молодым другом, профессором Д.С. Горшковым.

Дмитрий Сергеевич работал на кафедре с 1945 года. На войне получил тяжелое ранение в обе ноги. Одна нога осталась несгибающейся. После защиты кандидатской в 1954 году, номинированной на защите как докторская, стал заведующим самой большой в Союзе кафедры высшей математики в Политехнике. До него два года кафедрой руководил Г.И. Джанелидзе.

Д.С. Горшков (1916-1978)

Два болельщика – Амосов и Горшков поспорили, успеют ли они принять экзамен, чтобы успеть на матч.

Горшков имел фору по времени чуть ли не в час. У Амосова шансов успеть почти не было. Он попросил всех придти в аудиторию к началу экзамена. Затем спросил: «Кто претендует на пятерку?». Поднялись три-четыре руки. «Сядьте на первые парты». Следующий вопрос: «Кто хочет тройку?». Студенты, напуганные его грозным видом, подняли чуть ли не больше половины рук. «Сдайте зачетки». Он поставил в зачетки тройки, а потом смелым – пятерки. Остальных вызвал к доскам и попросил изложить вопрос из билетов, который они знали. Взглянув на то, что они успели написать, он каждому задал дополнительный вопрос по другому разделу и поставил оценки, которые варьировались от тройки до пятерки; основными были четверки. Через двадцать минут он был свободен, вышел, сел на трамвай и кричал опаздывающему Горшкову: «Давай, давай, хромой чертяка, на колбасу еще успеешь!».

Сильный математик, Горшков был блестящим лектором. Нам очень не повезло, что у нас он не читал. Для меня лично это стало невосполнимой потерей. Как логический экстраверт (по Юнгу), я нуждался в эмоциональном триггере для возбуждения устойчивого интереса к предмету. Лекции Горшкова и общение с ним такой интерес пробуждали. Лекции наших преподавателей на первых курсах по математике и физике – нет.

Математика на первых курсах жила своей жизнью. Проходили пределы, потом дифференциальное исчисление. Должны были заучивать все теоремы существования и единственности[8]. А инструменты для решения задач по физике вовремя так и не появились. Они возникли, когда изложение классической физики закончилось.

Ландау так отзывался о программе по математике одного из вузов: «к сожалению, Ваши программы… превращают изучение математики физиками наполовину в утомительную трату времени». На вопрос про требования к физику-теоретику отвечал: «…теоретику в первую голову необходимо знание математики. При этом нужны не всякие теоремы существования, на которые так щедры математики, а математическая техника, т. е. умение решать конкретные математические задачи».

Лекции по математике читал нам профессор Александр Тихонович Талдыкин. Он был зав. кафедрой математики нашего соседа – Военной Академии связи имени «великого связиста» С.М. Буденного. Закончил Талдыкин ЛГУ, куда и перешел после ухода по возрасту из Академии. У нас он был совместителем – подрабатывал. Эта двойственность сказывалась на его лекциях.

С одной стороны он хотел излагать строго – как в университете, но с другой стороны просто – как для офицеров. В общем-то, если его внимательно слушать и успевать записывать, трудностей в сдаче экзамена не должно было возникнуть.

Но оказалось, что я не успеваю конспектировать. Во-первых, я записывал так, что сам потом прочитать не мог. Во-вторых, я пытался одновременно понять суть излагаемого и записывать всё – не только формулы, но и сопровождающие их формулировки, которые не умел сокращать. В результате конспект был нечитабельным, а переписывать у кого-то было просто некогда.

В немецких университетах и в дореволюционном Политехнике в распоряжение студентов обычно предоставлялись литографированные конспекты лекций. О такой роскоши в насквозь идеологизированной стране нечего было и мечтать. У нас боялись пропустить крамолу даже в такой классической дисциплине как математика, содержание лекций по которой не менялось, к сожалению, десятилетиями.

А.Н. Талдыкин на лекции.

Одна из общежитских девочек со старшего курса дала мне «напрокат» конспект лекций, но предупредила, что он ей может понадобиться. Увы, к этому предупреждению я отнесся легкомысленно. Но пока я наслаждался тем, что могу следить за ходом лекций, не тратя усилий на записывание. Запомнить содержание лекций, однако, не удавалось.

Наличие конспекта, который полностью соответствовал читаемому и в этом году курсу, имело и негативные последствия. Во-первых, я имел больше времени, чем другие, конспектирующие, и иногда отвлекал их. Нередко мы сидели рядом с Таней Неусыпиной, которая была несостоявшейся свойственницей профессора (и скрывала это во время учебы, хоть и не пользовалась никакими поблажками) и, видимо, профессору мое соседство с ней не нравилось. Во-вторых, точно на тех же местах в лекциях были записаны профессорские шутки, используемые для снятия напряжения и монотонности. К сожалению, они были больше ориентированы на господ офицеров, хотя попадались и удачные. Так вот, следя за лекцией по конспекту, я даже не смеялся, а ухмылялся на момент раньше остальной аудитории, что также не нравилось профессору – он умел следить за аудиторией и ее реакцией.

Запомнился один из рассказанных «случаев из жизни». Во время войны Талдыкин принимал экзамены от поступающих в Академию связи, эвакуированную в Томск, причем не только по математике, но и по физике. Поступали два грузинских юноши. Один знал физику, но не знал русского языка, второй русский знал. Сформулируйте закон Бойля-Мариотта – просит экзаменатор.

– Слушай, как будет давление по-русски? – обращается спрашиваемый к толмачу.

– Нажим.

– А объем?

– Посуда.

– А произведение?

– Сочинение.

В результате экзаменатор услышал: «Сочинение нажима на посуду всегда один черт». Ответ зачли.

Шутки в конспекте обязательными не являлись, но наличие конспекта очень помогало благополучно сдать экзамен.

На подвиг, который ежедневно совершал студент второй группы (изотопы) Юра Гисматуллин, очень скромный мальчик из татарской деревни, я был не способен. Он каждый день, независимо от времени окончания занятий, домашних заданий и участия в культурных мероприятиях, садился в учебной комнате и переписывал начисто все лекции, попутно разбирая их и запоминая содержание – иногда далеко за полночь[9].

Я же, по Моэму, «довольствовался тем, что каждый день неукоснительно делал две вещи, которые терпеть не мог: утром (хоть и не рано) вставать и вечером (хоть и поздно) ложиться».

Занятия у нас начинались в десять – что давало возможность ленинградцам, студентам и преподавателям, добраться до института не борясь за места в трамваях. В эти часы гегемон уже трудился на ленинградских заводах, многие из которых располагались на Выборгской стороне. Через нее проходили маршруты трамваев, ехавших до института из центра не меньше часа. Рекорд «досыпания» был 9.45 – пять минут на ходу одеваясь, до трамвая, медленно проходившего «интеграл» – поворот в виде этого знака под железнодорожным мостом на станцию Кушелевка и девять минут до Политеха.

На «интеграле» нужно было вскочить на бегу на площадку трамвая, перекрываемую низкой железной решеткой, которую пассажиры, открывали не всегда охотно. Когда стали вводиться автоматические двери, впрыгивать в трамвай на ходу стало сложнее – нужно было обладать регбийными навыками.

Самой ненавидимой дисциплиной на физмехе была история КПСС. Связывалось это не в последнюю очередь с личностью доцента Потехина. Он наслаждался своей властью над студентами. Особенно не любил он физмеховцев, причем не только студентов, но и преподавателей. Во время войны служил в армейском политотделе – надзирал за редакторами дивизионных газет. Настоящих фронтовиков не жаловал.

Кандидатскую Потехин вымучил по первым декретам Советской власти в Петрограде, а докторскую, по легенде, писал о пословицах и поговорках в трудах товарища Сталина. И надо же, не успел до 1953 года.

В 1956 году она уже никуда не годилась и он начал писать (не сразу) пословицы и поговорки в речах товарища Хрущева. Диссертацию он успел сдать, но ее долго рассматривали и в 1964 году (после снятия Хрущева) завернули обратно. На его лекции я не ходил.

У некоторых, как ни странно, вызывали трудности лабораторные по физике. Мне кажется, что и зав. лабораторией Никольский и зав. кафедрой общей физики Наследов к девушкам на физмехе относились с некоторым предубеждением. Свои пять копеек внесла и возникшая, может быть и на этих лабораторных, пара: Игорь Долгинцев и Боб Синельников. Одна из первых их акций, ставшая известной, появилась на доске объявлений физмеха, висевшей в коридоре Главного здания.

«Студенткам группы 153 (физики металлов – О.Р.) Викторовой и Заславской явиться в деканат для объяснения поломки барабанного эспадрометра во время проведения лабораторных работ по физике». Девочки, имевшие в школе по физике пятерки, сильно испугались и пришли в деканат каяться, готовые по возможности возместить ущерб. Оборудование физической лаборатории имело не только научную, но и историческую ценность – оно было заказано в Швейцарии в начале века и стоило дорого. В деканате отправили девочек в лабораторию, чтобы выяснить, что именно они поломали. Заведующий лабораторией болел, и тогда стали искать по описи 1902 года барабанный эспадрометр. Не нашли. Пришел Никольский, высмеял и сотрудников и деканат, а деканат сильно обиделся на объявление. Стали искать, кто его напечатал и повесил – не нашли. Скорее всего, Игорь кому-то намекнул о возможных авторах, но непосредственных санкций не последовало. Может быть, в деканате все-таки затаили некоторую грубость (эпоха разрешенных розыгрышей осталась в двадцатых годах) и Володя Синельников уже до сессии ощутил на себе последствия.

Экскурсия в Физтех

В один из первых месяцев нашей учебы для первокурсников была организована экскурсия в Физтех. Желающим нужно было заполнить большую анкету и предоставить паспорт. Странно, что туда водили не только «физиков», но и «механиков», для которых работы там было мало, да еще их ряды были засорены, в отличие от физиков, инвалидами пятой группы.

Ввели нас через главный вход, показали актовый зал – бывшую церковь, провели по некоторым лабораториям. Наибольшее впечатление на нас произвел Семен Ефимович Бреслер. Он рассказал о науке, которую он воссоздавал в Советском Союзе – биофизике и новой – молекулярной биологии, которой он решил заниматься после встречи в Кембридже с нобелиатом Криком. Существенным элементом используемой методики являлось радиационное облучение исследуемых объектов, и он продемонстрировал нам свинцовый фартук, в котором был, объяснив, что тот, кто хочет иметь наследников, должен им пользоваться, по крайней мере, до тех пор, пока это желание не пройдет.

Девушек, насколько я помню, среди экскурсантов не было. Когда на собрании перед учебой первокурсников приветствовал А.П. Кóмар[10] (вместо изгнанного с физмеха и Физтеха А.Ф. Иоффе), одна из первокурсниц спросила, почему на его кафедру и на кафедру физики изотопов не принимают девушек. (Вопрос, почему не принимают евреев, уже не задавали). Он мог бы ответить кратко: «для того, чтобы вы смогли стать женщинами и рожать», но он сказал по сути то же, но не столь лапидарно. Тогда последовало заявление (не помню от кого, может быть от Шушкиной или Салазкиной): «Я обещаю, что замуж не выйду и детей рожать не буду». Все грохнули. Если бы Кóмар действительно был активным участником атомной эпопеи, то он бы знал, что на заводе «Б», выделявшим изотопы из облученного урана для первой атомной бомбы, стали инвалидами и погибли многие сотни девушек, выпускниц химических техникумов и институтов [Граб.01].

Забегая вперед, расскажу о традиционной встрече дипломников физических специализаций (наших знакомых-старшекурсников) и преподавателей, проводившейся за год до защиты ими диплома. Кóмар, подвыпив, поведал, что они с Давиденко вручную сдвигали плутониевые полушария первой бомбы для определения начала цепной реакции. В результате сильно облучились – он показал на свою лысину. Те, которые были «в курсе дела» добавляли, что от него в результате ушла жена – как раз к Давиденко. Рассказанная старшекурсниками история воспринималась как миф, тем более, что никто не мог поверить, что зав. кафедрой металлофизики Н.Н. Давиденков, старше Кóмара на двадцать пять лет и не отличающийся особым здоровьем, способен на такие подвиги. О существовании В.А. Давиденко, выпускника физмеха, внесшего весомый вклад в создание атомного оружия, мы понятия не имели.

На самом деле, если Кóмар и говорил это, то очень отклонялся от истины. Его заслуги в атомном проекте ограничивались надзором в качестве сотрудника НКВД за немецкими специалистами в Сухуми, из которых старались выжать всё возможное при создании параллельных технологий получения урана и плутония, а также измерительной техники. За это он, не работавший на Украине двадцать лет, был вознагражден званием академика АН Украины[11].

Увиденные в Физтехе лаборатории и их установки в памяти не остались. Показали и пульт управления циклотроном – он тоже не произвел особенного впечатления. Зато почему-то запомнились чуть ли не шепотом произнесенные фамилии работавших здесь до войны физмеховцев Харитона и Вальтера (Александра Филипповича, конечно). Удивительно, но Харитона вскоре довелось увидеть, а судьба Вальтера долгое время оставалась нам неизвестной.

Постепенно, как проявляемый негатив, становился все более известным состав довоенных выпусков физмеха, многие выпускники которых стали потом и его преподавателями. О некоторых я узнал, когда стал пенсионером. Не менее значимым был и состав преподавателей, не кончавших физмеха (см. Приложение А. Выпускники и Преподаватели физмеха). Некоторых мы застали в живых и даже учились у них. И физмех и Физтех, ведущие сотрудники которого преподавали на физмехе, были созданы по инициативе и благодаря энергии и ясному пониманию тенденций развития физики и потребностей страны одним человеком, сумевшим заинтересовать этими проектами коллег и власти предержащие. Про него – в следующих главах.

Из биографии А.Ф. Иоффе

Основатель физмеха и его «базы» – Физтеха – Авраам-Израиль Файвиш Иоффе родился в украинском городке Ромны Полтавской губернии. Его отец, после того как пробился в купцы второй гильдии, переменил занятия и стал бухгалтером частной банкирской конторы. Владелец его ценил и платил достойное содержание. Аврааму еще не было восьми лет, когда он поступил в подготовительный класс единственного в городе среднего учебного заведения – реального училища.

Мальчиком Авраам был любознательным и решал в уме задачки, не зная еще всех правил арифметики и алгебраических приемов. Он считал, что это нечестно, сначала объяснять правила, а потом решать задачи на бассейны и времена поездок из пункта А в Б.

До шестого класса он сидел на одной парте со Степаном Тимошенко, который через десять лет стал для него Вергилием в научной и вузовской жизни России. А в шестом классе они расстались – у Абрама обнаружились признаки туберкулеза, и мать повезла его лечиться на южный берег ФранцииК49. После седьмого (дополнительного) класса он поступает в Технологический институт. Раньше университет был закрыт для тех, кто не кончал гимназий, но в это время физмат открыли для реалистов. Иоффе, по-видимому, побоялся туда поступать, так как конкурс даже среди столичных, лучше подготовленных евреев, был велик. Действовала 3 % столичная норма, в отличие от 5 % киевской и 10 % одесской, а менять веру для поступления ему тогда не приходило в голову. Мама мечтала видеть его инженером. Он хотел на химическое отделение, но его «тормознули» на математике (единственная четверка была равноценна провалу – действовала та же норма). Биограф Иоффе Соминский [Сом.64] пишет, что случайно оказалось свободное место на механическом отделении и его туда приняли. Черчения он не любил, и ему пришлось тяжело, но кончил он институт, несмотря на исключения за протестную деятельность за пять лет (тогда учились четыре), в 1902 году. Стремление познакомиться с физикой, которой он интересовался с детства, в институте не осуществилось. Инженером он уже поработал на летних практиках (руководил сборкой небольшого железнодорожного моста и монтажом мастерских цеха отливки и обработки брони Ижорского завода), и эта деятельность, ограничиваемая различными запретами, в том числе и в смысле справедливой оплаты работающих под его руководством, его не устраивала. Несмотря на то, что деньги ему были нужны (после смерти отца в 1898 его содержала мать[12]), и ему предлагали высокооплачиваемую работу, он хотел учиться физике.

Профессор физики и помощник директора «Тех-ноложки» Н.А. Гезехуз, у которого Иоффе напрасно надеялся получить практические навыки в физических экспериментах, посоветовал пройти практику у Рентгена в Мюнхенском университете. Он и президент Палаты мер и весов Н.Г. Егоров снабдили его оттисками своих работ с личными надписями, адресованными Рентгену. Учиться физике в Петербурге, да и в России, по их мнению, было не у кого. Лучшие русские физики учились за границей: П.Н. Лебедев, Л.И. Мандельштам и Н.Д. Папалекси в Страсбурге, Н.Н. Андреев в Базеле. Популярность Страсбурга объяснялась тем, что Германия после отторжения Эльзаса у Франции в 1881 году вкладывала большие средства в Страсбургский университет и стимулировала работу там лучших профессоров, чтобы «утереть нос» французам.

Необходимую финансовую поддержку Абрам Федорович получил от своей тетушки по материнской линии Софьи Абрамовны Шефтель, которая была доктором социальных наук Брюссельского университета и профессором университета в Портхэмтоне (США).

Четыре года пробыл Иоффе у Рентгена – лучшего, как тогда говорили, экспериментатора Европы. Уже через год, впечатлив Рентгена объяснением открытого им эффекта фокусирования β-лучей, исходящих из радия в поле сильного электромагнита, закручиванием их вокруг магнитных силовых линий, он получил предложение написать докторскую диссертацию.

Иоффе хотелось продолжать научную работу, однако его средства подходили к концу. Об этом узнал Рентген и с осени 1903 зачислил Иоффе на оплачиваемую должность своего ассистента. В качестве темы диссертации он предложил исследовать электризацию кристаллов кварца с помощью упругого последействия. Иоффе подготовил диссертацию «на эту скучную тему». При выполнении работы он сумел удивить Рентгена открытием эффекта резкого возрастания проводимости «рентгенезированного» кварца под влиянием видимого света.

Защита прошла вроде бы успешно, так как декан после произнесенной на латыни заключительной речи с оценкой работы пожал руку Иоффе. В гимназиях Йоффе не учился и слов «Summa cum laude» не понял. Рентген не мог поверить, что Иоффе не знал латыни и порядка присуждения степеней, и поэтому оценка «с наивысшей похвалой» не произвела на него впечатления на защите – а ведь ее присудили впервые за двадцать лет[13].

На следующий год диссертацию напечатали (как и до сих пор печатают в Германии все докторские диссертации за счет диссертанта) – это была его первая печатная работа. А Рентген продолжал исследовать упругое последействие в кристаллах до конца жизни, это осталось единственной его научной работой.

Четыре года в Мюнхенском университете сформировали Иоффе как физика-экспериментатора; у него появилось много друзей и коллег среди европейских физиков.

Иоффе имел все данные, чтобы стать теоретиком: высоко развитое логическое мышление, большие математические способности, умение обобщать и сводить в единое целое разрозненные факты. Однако Рентген привил ему любовь к эксперименту, к физической лаборатории с присущей ей спецификой. И Иоффе стал экспериментатором. Тем не менее, он был антиподом Рентгену. Методом работы Рентгена был последовательный формализм, отрицавший изучение механизма явлений. Он придавал значение лишь фактам, а не их объяснению. Последняя его работа с опытным материалом заняла целую книжку «Анналов» в двести страниц. Иоффе же в расхождении результатов экспериментов с теорией усматривал не тупик, а базу для создания новой, более правильной теории.

На этой почве между мэтром и ассистентом возникали конфликты. Но Рентген был толерантным человеком и ценил энтузиазм и непредвзятость Иоффе. Их отношения переросли в дружбу, продолжавшуюся до самой смерти Рентгена.

Считают [Сом.64], что в 1906 году Рентген предложил Иоффе должность профессора Мюнхенского университета. Но Иоффе, якобы из патриотических соображений, отказался.

Думаю, такого предложения не былоК57. Скорее всего, Иоффе хотел самостоятельности. За год или два до этого его товарищ по Роменскому реальному училищу Степан ТимошенкоК57, старший лаборант петербургского Политехнического, приехал в Мюнхен послушать лекции профессора Фёппля и посоветовал Иоффе устроиться в Политехник, имеющий современную физическую лабораторию. Иоффе уехал в Петербург.

Но в Петербурге его никто не ждал. Все-таки Иоффе удалось устроиться на вакантное место лаборанта[14] на кафедру физики в Политехник. Приняли его не в штат, а по вольному найму. Через год В.В. Скобельцын оценил лаборанта и ходатайствовал о зачислении его в штат «на должность сверхштатного старшего лаборанта». С апреля 1908 года Иоффе повысили. Это было кстати, так как Иоффе в этом году женился на В.А. Кравцовой, ставшей ему другом и помощником. Семья Веры Андреевны этому браку не радовалась (ее отец был крупным помещиком Воронежской губернии). Все как в романсе: «он был титулярный советник…»[15].

Но времена изменились, женщины уже становились эмансипированными, получали образование. Вера Андреевна вынуждена была продолжать работать – в то время она была уже зубным врачом. Иоффе не покинул иудейской веры при поступлении в Техноложку, Мюнхенский университет и Политехник. Но решил, ради женитьбы, перейти в лютеранскую веру и сочетаться браком в Финляндии (которая тогда начиналась в Куоккале – Репино). Отец отказал Вере Андреевне в поддержке и в наследстве. Только после рождения внучки и осложнений со здоровьем, мать Веры умолила отца пустить дочь с внучкой на виллу на Южном Берегу Крыма.

Вообще, отказ от веры и атеизм приводили к серьезным последствиям – выдающийся физик-теоретик Поль Эренфест не мог найти работу в Петербурге. Мало того, что он был еврей и «австрияк», так еще и безбожник[16]. Чиновник, «затруднявшийся» выдать ему вид на жительство с недоумением спрашивал: «где же хоронить Вас прикажете – у нас и кладбищ для таких, как Вы, нет».

Иоффе был плотно занят преподавательской работой и перед ним возник вопрос, что делать, чтобы остаться исследователем. Он пошел по понятному пути – продолжил исследование электрических свойств диэлектрических кристаллов.

Физика, как наука, тогда в России практически не существовала. Она являлась предметом преподавания, и были даже хорошие преподаватели. Пятитомный учебник Хвольсона (будущего Героя труда) переводили на европейские языки (кроме английского) и по нему учился Энрико Ферми. Известным в Европе физиком, измерившим давление света, был только П.Н. Лебедев. Умов и Эйхенвальд имели неплохие результаты, но посвятили себя преподаванию, как и практически все остальные профессора, занимавшиеся исследованиями или повторением зарубежных опытов только во время написания магистерских и докторских диссертаций.

В 1911 году из Московского университете ушли, вслед за Лебедевым, все физики; они вынуждены были искать места в частных заведениях (университете Шанявского или лабораториях).

Знак Героя Труда Хвольсона

В Петербурге физика была задавлена еще раньше. Когда Иоффе изложил профессору университета и директору физического института при нем И.И. Боргману планы своих работ, относящихся к исследованию электрических свойств кристаллов, тот, убедившись, что такие работы нигде не проводились и не проводятся, воскликнул: «Что за самомнение у Вас, молодой человек! Нам нечего пытаться искать новое: было бы уже очень хорошо, если бы мы могли воспроизвести в нашей стране измерения, сделанные за границей!».

Хвольсон приветствовал «замечательную» традицию воспроизводства лучших заграничных работ, а на вопрос Иоффе – не лучше ли решать новые задачи, возразил, что для этого нужно быть Дж. Дж. Томсоном или Э. Резерфордом, а уж нам как-нибудь нужно разобраться, чего же они сделали. Не было притока свежих сил в университет, что могло бы изменить ситуацию.

Виной тому – блестящая петербургская математическая школа. Террор математиков по отношению к физикам начался после того, как физик И.И. Боргман подарил академику А.А. Маркову (цепи Маркова) свою книгу по электродинамике. Марков обнаружил в ней большое количество ляпсусов и ошибок и произнес: «Нужно научить физиков ценить и знать математику». После этого ни один физик в течение 25 лет (!) не смог сдать обязательный магистерский экзамен по математике. Математики объясняли свою требовательность тем, что их предмет един: не существует какой-то особенной математики для физиков и математики для математиков. Больше других свирепствовал А.Н. Коркин[17], не понимавший, что наносит вред университетской физике, да и математике. Только после сдачи магистерских экзаменов можно было защищать диссертацию и иметь право на преподавание в университете. Некоторым очень способным математикам также не удавалось пройти этот барьер, так как круг вопросов не был ограничен какой-то программой. Пауль Эренфест описал порядки, принятые на экзаменах и вред, который они приносят русской науке – он даже расплакался после доклада. А ведь он сдал этот экзамен одним из первых, когда многие известные впоследствии ученые его провалили[18], а другие даже не пробовали его сдавать. Положение изменилось (и то не сразу) после смерти Коркина в 1908 году. Инициативу проявили физики при поддержке математика В.А. Стеклова.

Доктор физики Пауль Эренфест, несмотря на сдачу экзамена, магистерскую так и не защитил. На что они жили в Петербурге с женой Татьяной Афанасьевой, математиком, и дочкой – Татьяной-штрих, неизвестно. В 1911-м году удалось устроить годичный цикл лекций Эренфеста в Политехническом. Несмотря на большой успех лекций больше ему их читать не предлагали. Но дом Эренфестов был открытым и не реже чем раз в две недели у них устраивался семинар по теоретической физике. Его участниками были Д.С. Рождественский, А.Ф. Иоффе, Д.А. Рожанский, математики С.Н. Бернштейн и А.А. Фридман, университетские выпускники и студенты-физики В.Р. Бурсиан, Ю.А. Крутков и В.К. Фредерикс. Последние трое и стали через несколько лет первыми физиками-теоретиками в России. Эренфест привез современную физику в Петербург и стал патриархом теоретической физики России.

Поль Эренфест (сидит слева) и участники его семинара: Рождественский, Вейнхардт (сидят), Бурсиан, Иоффе и Крутков стоят.

Иоффе каждый год продолжал ездить к Рентгену, обсуждать выполненные за зиму эксперименты. Рентген с интересом следил за успехами своего ученика. Летом 1910 года он неоднократно говорил Иоффе, что тот обязательно должен сдать магистерский экзамен и защитить диссертацию. Он даже запрашивал Хвольсона о нем. Хвольсон ответил, что у Иоффе слишком мало честолюбия, что инициатива должна исходить от него и если Иоффе хочет пойти дальше, он должен сдать магистерский экзамен.

Иоффе уже привык к своей работе старшего лаборанта и скромному доходу, который зависел и от заработков жены, зубного врача. Иоффе пишет жене, что Рентген находит, что они слишком скромны – довольны тем, что не мрут с голоду[19]. Существенной была поддержка ее матери. Вера Андреевна с родившейся дочкой Валентиной могла проводить лето в Крыму, в Батилимане. У отца и брата там были виллы – обе они нуждались в мягком климате и уходе.

Иоффе пытался обосновать отказ от экзаменов нелепой системой их сдачи и потерей большого количества времени на них. Но Рентгена он не убедил. Как и зав. кафедрой В.В. Скобельцына, который тоже настаивал на защите. С другой стороны, Иоффе не оставлял надежды стать профессором университета.

И он понял, что нужно «сдаваться». Только это, если не гарантировало, то значительно повышало шансы на профессорскую должность.

В 1911 году Иоффе сдал все магистерские экзамены и в начале 1912 года завершил эксперимент по определению заряда электрона. Но, будучи учеником Рентгена, опубликовал этот результат не сразу: он хотел набрать еще больше экспериментального материала.

Через год Роберт Милликен опубликовал сходные результаты и получил за цикл работ на эту тему в 1923 году Нобелевскую премию.

Заслуженные профессора Боргман и Хвольсон рецензировавшие работу на предмет возможности ее защиты в своем отзыве, как и последующие прения на собрании факультета, показали, что представленная диссертация магистерской не является.

С этим были согласны все члены факультета. Но проводить защиту диссертации как докторской не решились – у физиков в университете, в отличие от математиков, это не практиковалось, и единогласно приняли решение допустить диссертацию к защите в общем порядке. Защита прошла блестяще. Официальные оппоненты заявили, что считали бы нужным присудить степень доктора, но…

И.И. Боргман, отметив выдающиеся качества работы, указал, что может поставить в упрек только жестокое отношение автора к оппонентам: найти существенные возражения нет никакой возможности. Все столичные газеты описывали защиту и результаты, полученные в работе, а «Русская молва» провела разбор работы и указала на ее выдающееся значение.

Профессор Политехнического С.Н. Усатый и его жена – родная сестра Веры Андреевны Кравцовой-Иоффе – устроили банкет в ресторане. Еще до защиты они купили А.Ф. магистерский значок. Несмотря на научный успех, хлопоты в части продвижения А.Ф. в профессоры казались напрасными. На кафедре физики мог быть только один профессор (немецкая система, существующая в Германии до сих пор). И им был В.В. Скобельцын. Он в это время был еще и ректором и ходатайствовал о разделении кафедры на две (формально), с тем, чтобы А.Ф. был назначен экстраординарным профессором на вторую кафедру.

Знак магистра

Министр промышленности и торговли Тимашев согласился, но с условием, чтобы вторая профессура была по вольному найму, что не давало прав на государственную службу и пенсию (100 % оклада через 25 лет).

Скобельцын продолжал борьбу за профессора Иоффе. В одном из писем в министерство Скобельцын разъяснил, что в настоящее время А.Ф. Иоффе, избранный на кафедру, является безусловно лучшим физиком в России и его инженерное образование (Техноложка) делает его незаменимым в преподавании физики инженерам. К тому же он получил от нескольких русских университетов приглашение выставить свою кандидатуру на должность профессора.

Иоффе дали понять, что он ценен, прежде всего, как инженер-физик для преподавания физики инженерам. Борьба за вторую кафедру во главе с А.Ф. продолжалась много месяцев и 12 февраля 1914 года Скобельцын сообщает Иоффе, что министерство уведомило его об утверждении А.Ф. в должности профессора с 23 октября 1913 года – т. е. со дня избрания на должность.

Став экстраординарным профессором[20] Иоффе получил право читать лекции по физике. Читал он их не только в Политехнике, но и в Горном институте (термодинамику с 1908 г.) и на высших курсах Лесгафта.

Еще до избрания его в профессоры Политехника университетские профессора физико-математического факультета приглашают его читать курс лекций «Теория излучения». По ходатайству ректора, попечитель учебного округа разрешает его зачислить в состав приват-доцентов[21] университета с осеннего семестра.

Лекции не напрягали А.Ф. – он читал легко и артистично и любил общаться с молодежью.

Продолжил он и исследование электрических свойств диэлектрических кристаллов [Сом].

30 апреля 1915 года приват-доцент университета Иоффе защищает докторскую диссертацию по упругим и электрическим свойствам кварца, удостоившись похвал официальных (Булгакова и Хвольсона) и неофициального оппонента, академика математика Стеклова. Последний сравнил качество работы с работами Фарадея, а математическую обработку результатов с работами Максвелла, Томсона, Релея.

Защита состоялась 30 апреля, 18 мая Совет университета утвердил Иоффе в ученой степени доктора физики. Осенью 1915 года Совет электромеха возбудил ходатайство о переводе Иоффе в ординарные профессора и новый министр, его сиятельство князь Шаховской, назначил Иоффе ординарным профессором с 28 октября 1915 года.

Семинар А.Ф. Иоффе и создание физмеха

В 1916 году Иоффе, будучи приват-доцентом университета, создал регулярно действующий научный семинар, в основном из студентов университета. В его работе вначале принимали участие лишь ученики Иоффе. Первый семинар состоялся весной 1916 года. Осенью Яков Френкель писал отцу в Москву, что «Иоффе остается у нас в качестве доцента и, возможно, через месяц будет выбран в профессора на место отказавшегося Лазарева». Семинар проводился в лаборатории Иоффе в Политехническом Институте, профессором которого он был утвержден в январе 1916 года. На семинаре поочередно каждый из его участников читал обзорный доклад, посвященный какой-нибудь актуальной физической проблеме. Там же обсуждались работы, выполненные в лаборатории Политеха, к которым А.Ф. привлекал участников семинара и студентов. «…Это был самый замечательный семинар, какой мне вообще довелось видеть, и ни один семинар не дал мне больше, чем этот», вспоминал Я.Г. Дорфман, вскоре ставший одним из ведущих сотрудников Физтеха, а затем профессором.

Но Иоффе все еще хотел заниматься чистой физикой и поэтому осенью баллотировался в профессора университета, где учебная нагрузка была гораздо меньше (физику в Политехнике, в отличие от университета, изучали все). На должность ординарного профессора физики университета был избран «свой» В.С. Рождественский. Еще одним профессором на специально для этого разделяемой кафедре (немца) Боргмана должны были избрать Иоффе – но провалили его. Как однажды признавался Иоффе, здесь проявились и признаки шовинизма – но не того, о котором может предположить читатель. Иоффе считали «немцем»: физиком стал в Германии, разделял немецкие принципы научной работы и не проклинал своих немецких учителей во время великой войны 1914-1918 годов.

Откуда есть пошла советская физика. Научный семинар А.Ф. Иоффе (1916 г.). Сидят (слева направо) П.Л. Капица, Я.И. Френкель, Н.Н. Семенов, К.Ф. Нестурх, П.И. Лукирский, И.К. Бобр, М.В. Миловидова-Кирпичева; стоят: Я.Р. Шмидт, Н.И. Добронравов, А.П. Ющенко, Я.Г. Дорфман, А.Ф Иоффе.

Неизбрание Иоффе в профессора университета, не могло не бросить тень на его отношения с Рождественским, хотя тот огорчился даже больше, чем сам Иоффе.

Техника, от которой А.Ф. отказался «навсегда» в 1902 году в пользу физики, еще раз (после того, как его провели в профессора в Политехнике благодаря его инженерному образованию) призывала его к себе.

По словам академика И.В. Обреимова [Восп72]: «после неизбрания А.Ф. Иоффе в университет он прочно связал свою судьбу с Политехническим институтом».

Летом в 1916-1917 годах А.Ф. встречался в Крыму с С.П. ТимошенкоК68. Они задумали и разработали программу нового факультета в Политехническом.

«Идея нового факультета в противовес университету состояла в следующем: в университете физика существует в окружении астрономии, математики, биологии, геологии, метеорологии (кстати, все они относились в Академии Наук к физико-математическому отделению) и еще более далеких гуманитарных наук.

Естественно было организовать физико-механический факультет внутри Политехнического института, по соседству с электротехникой, радиотехникой, механикой, гидромеханикой, металлургией, кораблестроением, причем с двумя направлениями: физика и – вместо математики – механика в ее современном направлении, а не в том, которое существовало в университете».

Физическую часть программы разработал Иоффе, механическую – Тимошенко. Они собирались проводить ее в жизнь. Но тут случилась февральская революция, а потом и октябрьский переворот и Тимошенко в декабре 1917 уехал в «незалежну» Украину делать науку и создавать там Академию Наук вместе с Вернадским. Иоффе пришлось создавать факультет одному.

Шла великая война 1914-1918 годов. На академическую жизнь война, кроме потери связи с немецкими учеными и возрастающих бытовых трудностей, особого влияния сначала не оказывала. По-прежнему велись занятия, сдавались экзамены, защищались диссертации. Из Политехнического ушли на фронт добровольцы – преподаватели и студенты, но никого не призывали – пока еще действовало освобождение до окончания учебы[22]. Многие по-прежнему ездили на каникулы (Иоффе проводил лето теперь не в Германии и Швейцарии, а в Крыму). Совершались и более далекие поездки. В августе 1916 Иоффе пишет жене, что перед проводимыми им экспериментами приходится много времени разговаривать со студентом Петром Капицей[23], который вернулся из Китая женатым (на своей невесте Надежде Черносвитовой, жившей в семье брата в Шанхае) и Ядвигой Шмидт, вернувшейся в Россию после практики у Резерфорда.

Наука хотела бы не заметить и октябрьскую революцию 1917 года. Будущий профессор физмеха Яков Френкель шел сдавать в университет магистерский экзамен 26 октября (8 ноября 1917 года). Революционные матросы перегородили Дворцовый мост и никого на Васильевский остров не пускали. Когда спустя несколько дней он встретился с председателем экзаменационной комиссии (скорее всего, Рождественским), тот «разгневанно прочел ему нотацию и пристыдил тем, что три профессора специально собрались и в течение часа напрасно его прождали». Оправдания, что он придти не смог, так как произошла революция, профессор не принял и сказал: «Молодой человек, запомните: для ученых не существует никаких революций». Увы, время доказало теорему ее существования самым жестоким образом, и одним из ее следствий стала трагическая судьба самого Рождественского, искренне хотевшего развивать оптическую науку для российского, пусть и рабоче-крестьянского государства.

Но сначала все шло как прежде; казалось, что некоторые инициативы продвигать даже легче. Еще в 1916 году Таврическое губернское земство возбудило перед Госсоветом вопрос об организации на Южном берегу Крыма университета для людей со слабым здоровьем (преимущественно больных туберкулезом).

Летом 1917 года профессора, находившиеся в Крыму, продвинули это предложение, а представитель Ялтинской управы сказал, что теперь, после свержения царя, университет следует организовать в Ливадии, Массандре и других царских дворцах.

Проводивший с началом войны каждое лето в Крыму Иоффе поддерживает это начинание и его имя попадает в список профессоров физики будущего университета.

Дача Кравцовых (Иоффе) в Батилимане

Еще 20 октября 1917 года, Я. Френкель пишет матери в Крым из Петрограда, что «Иоффе обнаруживает склонность переселиться в Ливадийский университет». Университет должен был открыться в Ливадии 11 мая 1918 года как филиальное отделение киевского университета св. Владимира.

Однако 30 ноября 1917 года Иоффе приглашает Френкеля в Политехническом институт, где обсуждался «законопроект об учреждении в пределах Политехникума Физико-механического факультета».

Через год группа профессоров во главе с Иоффе делает представление о факультете в Совет института.

Летом 1918 года Иоффе приезжает в Крым к семье в Батилиман, и выясняется, что преподавать в Таврическом университете он не будет. Но не только из-за физико-механического факультета, а больше из-за физико-технического отдела, который планировался в составе Рентгенологического института, создаваемого при Женском медицинском институте в Петрограде.

Его усилия по продолжению и развитию научной жизни в тяжелейших условиях гражданской войны были замечены. Семинар, проводимый им с 1916 года, подготовка организации физмеха, научная и редакционная деятельность в Физико-химическом обществе и его журнале снискали ему признание в научных кругах. Непременный секретарь Академии Наук С.Ф. Ольденбург объявил в октябре 1918 года о вакантных местах членов-корреспондентов АН (уже не Императорской Санкт-Петербургской, а Российской). Кандидатура Иоффе была предложена акад. А.Н. Крыловым, чьим заместителем в Физико-Химическом обществе А.Ф. был не один год. Он же зачитал подписанный им и академиками М.А. Рыкачевым и В.А. Стекловым отзыв о работах кандидата. На заседании физмат отделения Иоффе оказался выбранным единогласно (6/0); через три дня Общее Собрание, на котором присутствовало 26 академиков, единодушно утвердило это решение.

Теперь Иоффе вплотную занялся организацией физмеха. Он хотел совместить техническое образование с физическим: нужны были специалисты для создаваемоего Физтеха. Профиль физиков, выпускаемых в университете, не мог удовлетворить потребности Физтеха, других институтов и крупных заводских лабораторий. Кроме знаний в области физики требовалось знание инженерных наук. Но подобных факультетов, выпускающих инженеров-физиков-исследователей не существовало не только в России, но и в мире. Иоффе решает привести в действие план по созданию физико-механического факультета, разработанный им вместе с С.П. Тимошенко во времена, когда пути в университет для него закрылись. Это произошло в 1916 годуК72 во время их совместного пребывания в Крыму [Тим.93].

Директор института проф. А.А. Радциг поддержал план. Профессор Политехника химик Б.Н. Меншуткин, также поддержавший проект, считал, что время организации факультета было самое неподходящее. «Это было время голода. Осенью 1918 года выдавали хлеба по 50 г в день… иногда он заменялся 100 г овса. (В самое трудное время блокады Ленинграда зимой 1941/42 года пайка хлеба составляла 125 г – О.Р.). Обед в столовой состоял обыкновенно из травяного супа, недостаточно долго проваренного и маленькой ржавой селедки. К этому присоединялся, с наступлением холодов, полный дровяной кризис, и, подобно предыдущей, зима 1918/1919 г. застала институт без топлива; здания института совершенно не отапливались. Сносно было только в профессорском доме, и в немногих деревянных домах, снабженных печным отоплением. Из-за отсутствия топлива занятия со студентами проводились только до 15 ноября. Заседания Совета проводились на квартире декана кораблестроительного отделения К.П. Боклевского. …В эту и следующую зиму те обширные сосновые леса, которые окружали наш институт, были все вырублены на топливо; название местности Сосновка осталось как воспоминание о былом»[24].

27 ноября 1918 Совет Политехника рассмотрел и одобрил представление о создании физмеха[25].

Собранием факультетов был избран Президиум физмеха в составе: проф. А.Ф. Иоффе (декан), преп. М.В. Кирпичев (секретарь), преп. А.Н. Крылов и студент (вскоре преподаватель) П.Л. Капица.

Президиум физмеха – Иоффе, Капица и Крылов нашли время и место для встречи – Брюссель, 1924 г.

Первоначально на физмехе были созданы следующие специальности: физика, теплотехника, радиотехника, электровакуумная техника, осветительная техника, техника высоких напряжений, техника слабых токов, испытание материалов, механика, аэромеханика.

«Благодаря широте своих взглядов А.Ф. Иоффе смог объединить на факультете столь различные на первый взгляд специализации. Объединение это было далеко не случайным и соответствовало основной идее Иоффе. В своем современном состоянии такие важнейшие разделы «макрофизики» как механика жидкого, газообразного, упругого и пластичного тела, как и термодинамика и др. по своим теоретическим идеям и по экспериментальной технике чрезвычайно сблизились и в дальнейшем будут еще сближаться» писал в 1940 году проф. Л.Г. Лойцянский.

Прогнозы Лойцянского не сбылись, и факультет в 2013 году был окончательно «раскассирован» ввиду практического отсутствия точек соприкосновения между «физиками» и «механиками».

В начале своей жизни факультет переживал тяжелые времена. Первые приемы составляли около 40 человек, но большинство из них вскоре отсеивалось.

По воспоминаниям Н.Н. Миролюбова[26] из его набора (1921 года) окончили институт всего пятеро. К началу 1928 года физмех окончили 24 человека – меньше 10 % поступивших. Однако шестеро из них стали академиками, трое – членами-корреспондентами АН СССР, и десять – профессорами, докторами наук.

На занятиях царила непринужденная атмосфера. Однажды на одном из спецкурсов Я.И. Френкеля, который слушало всего пять человек, он заметил, что число студентов увеличилось на 20 % – в аудитории сидел еще один студент. Итак, нас уже шестеро, констатировал Я.И. и начал читать лекцию. Только через час, когда студенты обратили его внимание на новичка, он обнаружил, что это чучело студента, который В.Н. Кондратьев (будущий академик), соорудил из своего пальто и шапки. Удивление вызвало то, что автор композиции целый час просидел в холодной аудитории без пальто – на остальных они были.

Трое из группы (Миролюбов, Кондратьев и Харитон) стали друзьями Френкеля – он был не намного старше их. Вообще, первые студенты и многие учившиеся за ними до войны достигли больших степеней известности (см. Приложение А. Выпускники физмеха).

Второй учебный корпус (бывшее общежитие)

Студенты физмеха жили во втором общежитии, которое в наше время стало вторым учебным корпусом; в нем размещался и физмех и наша кафедра, что сохранялось и после войны.

Студенты А.И. Лейпунский и А.Ф. Прихотько в общежитии физмеха

В следующие годы количество студентов и выпущенных инженеров-физиков увеличилось, как и титулованных впоследствии ученых. Самой знаменитой парой на физмехе стали супруги Александр Лейпунский и Антонина Прихотько – белорусский еврей и терская казачка – первая красавица и отличница физмеха. Он был выпускником, она первокурсницей.

Жили они, по всей видимости, в этом общежитии. Оба стали гертрудами, академиками Украины и директорами (она позже) Института физики АН УкраиныК76.

С самого начала Иоффе сделал все, чтобы привлечь к преподаванию на факультете лучших ученых и преподавателей.

Кроме акад. Крылова, которого он уговорил читать методы приближенных вычислений, механику преподавали профессора И.В. Мещерский, А.А. Фридман и Е.Л. Николаи. Экспериментальную физику читал сам А.Ф. и профессор В.В. Скобельцын, преподавателями и ассистентами были М.М. Глаголев, Д.В. Скобельцын, П.Л. Капица, Я.Р. Шмидт, М.В. Кирпичев. Иоффе привлек и академика П.П. Лазарева для преподавания биофизики.

Химию читал академик Н.С. Курнаков.

Электротехнику и радиотехнику преподавали профессора М.А. Шателен, В.Ф. Миткевич, А.А. Чернышев, С.Н. Усатый. Даже рисование преподавал профессор, академик Н.А. Бруни.

Несколько позже на факультете появились выдающиеся математики (см. главу Учеба на физмехе) возглавляемые акад. С.Н. Бернштейном.

На кафедру теорфизики Иоффе пригласил чуть ли не единственных тогда физиков-теоретиков В.Р. Бусиана, Ю.А. Круткова и В.К. Фредерикса (см. Приложение А. Преподаватели физмеха).

Из истории Физтеха

Если идея создания физико-механического факультета принадлежала Иоффе и Тимошенко, и реализовывалась Иоффе при содействии профессоров Политехника, то петроградский Физтех (сначала в виде отдела института) придумал и дал ему название другой человек.

М.И. Неменов был врачом-рентгенологом Женского медицинского института[27]. Он с энтузиазмом осваивал и развивал новые в медицине России возможности не только диагностики, но и лечения больных посредством рентгеновских лучей. Он страдал от непонимания и равнодушия врачей к рентгенологии и пренебрежительного отношения к рентгенологам как к подсобному персоналу. Он задумал основать институт, способный показать все возможности рентгенологии и проводить в нем не только диагностику и лечение, но и исследования воздействия лучей на биологические объекты и природу самих лучей. Будучи, как он сам говорил, «патриотом» Женского медицинского, он надеялся организовать институт как самостоятельное подразделение Женского медицинского.

Предусматривалась самостоятельность физических подразделений института – оптического, радиевого и физико-технического и тесная взаимосвязь Женского медицинского с медико-биологическим отделением, которое он хотел возглавить.

Для координации работ всех отделов нужен был президент нового института, которым должен был стать, по мысли «патриота» Неменова, директор Женского медицинского Б.В. ВерховскийК77.

Но потом оказалось, что у Верховского и Неменова разные взгляды на институт, в том числе и на руководителя физико-технического отделаК78. Неменов видел на этом посту любимого ученика Рентгена – А.Ф. Иоффе, а не предложенного Верховским Лазарева.

Верховский тянул с организацией института. После срыва ряда совещаний, 23 сентября, в заседании малой областной комиссии Наркомпрос поручил организацию физико-технического отдела профессору Иоффе. В назначенный день заседания Совета физико-технического отдела Наркомпрос уезжал в Москву. Неменов поймал Луначарского в купе задержавшегося поезда. Там нарком и подписал бумагу, в которой Иоффе уполномочивался организовать Совет физико-технического отдела. 29 сентября, на час позже запланированного, Неменов добрался до Политехнического, где собравшиеся будущие члены Совета: Чернышев, Шателен, Коловрат-Червинский, Рождественский, Н.Г. Егоров (рекомендовавший Иоффе Рентгену 15 лет назад) уже готовы были разойтись. Бумага была доложена, и Совет состоялся. 29 сентября 1918 года считается днем основания знаменитого впоследствии ленинградского Физико-технического института.

По положению об институте он должен был состоять из четырех отделов: Медико-биологического (Неменов), оптического (Рождественский), физико-технического (Иоффе) и радиевого (Коловрат-Червинский). Последнего, проведшего пять лет в лаборатории Кюри, Неменов считал единственным специалистом по радию в России (ни Вернадского, ни Хлопина он такими не считал).

24 октября 1918 года Наркомпрос предложил профессору Иоффе принять все дела, касающиеся организации Рентгенологического и Радиологического Института от директора Женского Медицинского Института.

Быть даже в косвенном подчинении у Иоффе Рождественский не хотел и решил выделить оптический отдел в отдельный институт – он считал, что очки для правительства и бинокли для армии и флота являются не менее важными для нового государства, чем рентгенография: деньги для этого найдут. Такой уверенности относительно физических исследований даже с применением рентгеновских лучей у Иоффе не было, поэтому вопрос об отдельном институте тогда не возник.

Объединенный Совет медико-биологического и физико-технического отделов принял разработанный Неменовым устав института. Задачами института являлись: изучение природы рентгеновских лучей и радия; изучение их действия на человеческие, животные и растительные организмы; применение рентгеновских лучей и радия для исследования и лечения; преподавание рентгенологии.

По уставу института во главе его стоял президент, один из заведующих отделами, которые чередовались ежегодно. На 1919 год избрали президентом Иоффе, в 1920 году в должность вступил Неменов. Радиевый отдел особой активности не проявлял, а после внезапной смерти Коловрат-Червинского в январе 1921 года пребывал в анабиозе и вошел в состав физико-технического отдела, а еще через год в состав нового института, организуемого Вернадским.

В марте 1920 г. «очередной» президент института Неменов сообщал в Наркомпрос, что Совет института ходатайствует перед комиссариатом о командировании за границу президента М.И. Неменова и его товарища (так тогда назывался заместитель) А.Ф. Иоффе.

Напомнив о героических усилиях по созданию и функционированию едва ли не единственного успешно работающего научного учреждения Петрограда, несмотря на то, что институт не имел с 1918 года иностранных журналов, книг и необходимых приборов, аппаратов и реактивов, Совет заявил, что дальнейшая работа в таких условиях, без непосредственного общения с Западной Европой и получения оттуда литературы и новейших приборов является почти немыслимой.

С другой стороны, командировка является крайне желательной с общегосударственной точки зрения – в смысле возобновления научных отношений между Советской Россией и западной Европой. Неменов просил выделить достаточное количество валюты и командировать его и Иоффе для налаживания контактов и приобретения необходимых для дальнейшей работы приборов, аппаратов, реактивов и литературыК80.

За границей ему пришлось разъяснять знаменитым профессорам, что в лавках человеческим мясом все-таки не торгуют, а академик Павлов не продает спички на Невском. Но он отрицал и бедственное положение врачей и ученых. В эмигрантской и части немецкой прессы он получил прозвище красного агитатора; от него отвернулась значительная часть петроградской профессуры, как от «лакировщика действительности».

Неясно, собирался ли Иоффе с физико-техническим отделом всерьез выполнять предназначенные ему вспомогательные задачи по обслуживанию рентгенологов, но он видел, что можно получить литературу и приборы за золото, выбитое Неменовым под эгидой диагностики и борьбы с туберкулезом, лечения рентгеном парши и стригущего лишая, а также раковых заболеваний при помощи облучения радием.

Еще в июне 1920 года Иоффе писал Эренфесту (в надежде, что письмо ему передаст Неменов – почта не действовала из-за блокады Советской России): «…все физики сконцентрированы в двух институтах – Рентгеновском (моем) и Оптическом (Рождественского), а в Москве Биофизики (Лазарева) и Университетском (Романов). В каждом человек по 20». Работали много, но сделали, по оценкам А.Ф., мало – из-за голода, необходимости организовывать работу, строить мастерские.

Главная беда, по мнению Иоффе, отсутствие в течение нескольких лет научной литературы. Он даже не подозревал, насколько был прав: когда А.Ф. приехал в Европу и познакомился с опубликованными там результатами, оказалось, что многое из того, что они сделали или только собирались сделать, уже есть в журналах.

В окно, пробитое в Европу Неменовым, следующим попал Иоффе. Но к нему захотели присоединить Рождественского (от ГОИ) и Крылова от АН, а Капицу Иоффе захотел присоединить сам. Не было возможности не только получить деньги, но и визы – на Западе, кроме всего, боялись красных агитаторов, а Россия продолжала оставаться в блокаде. Благодаря тому, что Иоффе в Европе работал четыре года, а затем каждое лето до начала войны ездил туда заниматься наукой, визу он получил первым. Об успешной поездке Иоффе рассказано в книге [Сом 66].

Одним из результатов его поездки, кроме получения литературы, закупки приборов и аппаратуры, было спасение Капицы от депрессии. Зимой 1919/1920 года умерли от испанки его отец, жена и двое детей.

Весной 1919 года был расстрелян отец жены К.К. Черносвитов, были опасения, что Капица сам хочет уйти из жизни. Правда, к этому времени Капица уже несколько оправился, о чем свидетельствует его активная работа на физмехе (член Президиума), а также то, что он убедил Кустодиева создать его знаменитый двойной портрет с Семеновым. По легенде он сказал художнику, что знаменитые люди, которых он портретировал, уже стали знаменитыми и без него, а вот они с Семеновым станут знаменитыми в будущем, подтверждая его прозорливость. Платой за портрет был мешок пшена и петух, заработанные Капицей починкой электропривода владельцу мельницы под Питером.

Кустодиев. Капица и Семенов 1921 г.

Иоффе взял Капицу в Европу в качестве менеджера для закупки приборов и намеревался оставить его на зиму у Резерфорда. Ни в Германию, ни в Голландию, где это было сделать легче, Капицу не пустили. Иоффе Резерфорда не знал и на английском не говорил.

По легенде, рассказанной самим Капицей, когда Резерфорд отказался его принимать (в лаборатории уже тридцать человек), Капица спросил, какова точность экспериментов в его лаборатории. «Три процента» – ответил новозеландец. «Так Вы меня и не заметите – я укладываюсь в допуск» сказал Капица. Резерфорд оценил юмор и оставил его в лаборатории.

На самом деле все было сложнее. Во-первых, Капицу оставляли на практику, за которую нужно было платить, и не мало, в валюте. Этот вопрос удалось решить с помощью Красина – торгпреда в Лондоне. Капица, пока ждал Иоффе в Англии, уже работал на него – был зачислен в торгпредство. Капица был знаком с Красиным – проходил практику на радиотелеграфном заводе Сименса[28] под руководством Л.И. Мандельштама летом 1917 года. Л.Б. Красин являлся директором всех заводов «Сименса-Шуккерта», а Леонид Исаакович состоял научным консультантом фирмы в 1915-1917 годах и преподавал в Политехническом.

Красин, в свою очередь, знал отца Капицы – инженер-генерал-майора, строителя Кронштадтских фортов, для связи которых со штабом флота в Петербурге фирма «Сименс и Гальске», в которой работал Красин, прокладывала чуть ли не первый в Европе подводный телеграфный кабель.

Во-вторых, Иоффе все-таки упросил Резерфорда оставить Капицу в лаборатории[29], хотя у того и оставались сомнения в том, не будет ли Капица агитировать за советскую власть, вместо того, чтобы учиться. Иоффе за него поручился. Агитировать за советскую власть у Капицы ни оснований, ни желания не было.

Вернемся к физтеху. С 1921 отдел вырос: в него пришли Г.А. Гринберг (студент, а потом первый выпускник физмеха), Я.Г. Дорфман, Н.Н. Семенов, Л.С. Термен, В.Г. Хлопин и другие. Научных сотрудников стало 53 человека, а вместе с обслуживающим персоналом – 73.

В конце октября 1921 года, после возвращения Иоффе из Европы, Неменов и Иоффе обратились в Наркомпрос с предложением разделить Рентгенологический и радиологический институт на три.

Как писал Неменов [Сом.66], «Физико-технический отдел развивался и в значительной степени уклонялся от первоначально поставленных задач в сторону других областей физики и техники. Ввиду этого, а также вследствие отдаленности отделов друг от друга, решили преобразовать отделы в два самостоятельных института, сохранив научную связь». Старое название осталось за медико-биологическим отделом, а физико-техническое отделение получило название «Физико-технический Рентгенологический институт» – Иоффе еще боялся отрываться от второго – медицинского смысла – в названии.

Так как медикам физики были все-таки нужны – для изучения в пограничной с биологией области рентгеновского излучения и радиоактивности, то во главе физической и радоновой лабораторий института Неменова со старым названием стал П.И. Лукирский.

Радиевый отдел после смерти Коловрат-Червинского находился в составе физико-технического отдела и его отдали в создаваемый В.И. Вернадским институт. Он вошел в его состав, дав ему свое имя и сотрудника – заместителя Вернадского по науке В.Г. Хлопина, ставшего вскоре директором института.

Неменов добывал радий для лечения раковых заболеваний не с Радиевым институтом – там еще этого не умели, да и месторождения урана только еще осваивались, а за миллион золотых рублей купил 1(один) грамм радия в Европе с помощью еще функционировавших больничных страховых касс. Неменов с Иоффе не рассорился – А.Ф. выручил его в критический момент в конфликте с Верховским, взяв на себя ответственность за организацию института в 1918 году и став его первым президентом. А Иоффе помнил его предложение о создании физико-технического отдела с ним во главе и опекал его сына, ставшего хорошим физиком в Физтехе. Помогал он и Д.В. Скобельцыну – сыну В.В. Скобельцына, впоследствии известному физику, директору ФИАНа и еще более известному общественному деятелю (председателю Комитета по международным Ленинским премиям мира).

29 ноября 1921 года раньше считалось официальным днем рождения Государственного физико-технического рентгенологического института (ГФТРИ) – знаменитого Физтеха. Его директором был назначен академик Иоффе – пост, который он бессменно занимал до декабря 1950 года.

В собственное здание институт переехал только в 1923 году после ремонта и перестройки под научное учреждение находившегося напротив Политеха здания «убежища для престарелых и неимущих дворян». В ремонте и добыче материалов участвовали все. Заметный вклад внес Н.Н. Семенов – зам. директора института по хозчасти.

Мебель получали со складов Зимнего Дворца, лабораторные столы, химическое оборудование и реактивы из ликвидируемой дворцовой аптеки.

Сейчас годом основания считается 1918, а не 1921 или 1923 год для того, чтобы подчеркнуть его создание как первого физического института в СССР. Вернадский в эти игры не играл и поэтому основанием Радиевого Института, радиевый отдел которого тоже «существовал» с 1918 года, как и физико-технический отдел, считается 1922 год. Общей истории с институтом Иоффе он иметь не хотел.

ГОИ во главе с Рождественским был создан в декабре 1918, а Институт физики и биофизики П.П. Лазарева в Москве (относившийся к Наркомздраву) также около 1918 года (Лазарев возглавил его в начале 1919 года – в 1918 он занимался Курской магнитной аномалией).

Таким образом, к 1919 году Иоффе создал самые известные свои произведения – Физтех и физмех, послужившие прообразом многих научных институтов и инженерно-физических факультетов.

Второй год жизни физико-технического отдела начался при более благоприятных условиях: увеличился состав научных сотрудников, В.В. Скобельцын отдал еще несколько комнат в Политехнике, были поставлены новые научные работы. Это отразилось и на дальнейшем признании успехов Иоффе – его избрали в Академию Наук (см. Приложение Б. Иоффе и Академия Наук).

В 1922 году, после возвращения Иоффе из Европы, пришлось пересматривать планы института – в Европе уже многое было сделано из того, что планировалось.

Убежище для престарелых дворян на сорок призреваемых

Институт испытывал трудности из-за нехватки помещений – развиваться было некуда. Иоффе не хотел, чтобы институт располагался в центре города: городской шум, трамвайное и автомобильное движение, оживленная уличная жизнь не способствовали сосредоточенной научной работе. Кроме того, Иоффе и его сотрудники были тесно связаны с физмехом и Политехническим. Да и жили многие из них в Сосновке или на территории Политехнического (в профессорских домах и студенческих общежитиях). Напротив Политехнического находилась усадьба с построенным в 1912-1916 годах двухэтажным зданием «убежища для престарелых неимущих потомственных дворян». Во время мировой войны там был психиатрический военный госпиталь.

Дом Иоффе передали. Однако с его ремонтом и перестройкой под научный институт возникли проблемы. Средства для этого «выбили», а строителей не было. В ремонтные работы включился весь коллектив института. Иоффе работал снабженцем – нужно было доставать строительные материалы, электротехническое оборудование, оборудование для котельной, лабораторную и обычную мебель. Ему помогали ближайшие сотрудники, не прерывавшие своей научной работы.

Особенно выделялся Н.Н. Семенов (Иоффе вскоре назначил его зам. директора по хозяйственной части) и на него легла львиная доля организационных и хозяйственных дел. С Иоффе он был еще с университетских времен, где приват-доцент А.Ф. выделил его из группы студентов и пригласил его в свой семинар, а потом и в свою лабораторию в Политехнический. Естественно, он стал одним из первых сотрудников физико-технического отдела, а потом и института.

Физико-технический институт. В левой угловой части здания (флигель, два этажа, видно на старом снимке) была квартира А.Ф. Иоффе. С 1970 г. институт носит его имя

Опыт строительства ему пригодился при создании своего научного монстра – института Химфизики, а потом и его филиала в Черноголовке. Зам. директора Чернышев, Дорфман и другие не гнушались никакой работой. Институт обращался с просьбами о предоставлении ему оборудования бывшей аптеки Зимнего дворца, включая перегонный куб, шкафы и прилавки аптеки. Просили и снятые мраморные доски с фамилиями выпускников Пажеского корпуса[30] (в его здании тогда размещался Сельскохозяйственный институт) для распределительных пультов. Просили передать из «бывшего» Зимнего дворца столы простые и большой раздвижной, лампы с абажурами, часы напольные и большой ковер для библиотеки. Все это они получили, а сверх этого мебель красного дерева из складов зимнего дворца, рояль, ковры и кожаные кресла.

Торжественное открытие нового здания состоялось 4 февраля 1923 года. Это могло бы считаться еще одной (третьей) датой основания института. Ученый секретарь профессор В.Р. Бурсиан доложил о деятельности института с момента основания. Иоффе прочел доклад «Наука и техника». Вечером был ужин на 150 человек, подготовленный служащими института с тортами, мороженным и даже белым вином. Скатерти и посуда были получены из Зимнего дворца. После ужина был концерт и капустник. Разошлись в пять утра. Мастера, вдохновленные обильной выпивкой, держали речи.

Впечатление от созданного института было огромное. Переезд всех лабораторий из Политехнического и оборудование лабораторий закончились к 1 апреля. В отчете о деятельности института В.Р. Бурсиан писал: «Все работы велись хозяйственным способом и суммы, затраченные на огромную работу организации нового института ничтожны. Нередко, особенно по воскресеньям, научные сотрудники института собирались для самых черных работ по оборудованию и уборке нового здания. Такой быстрый темп работ объясняется исключительным воодушевлением всех сотрудников и служащих института».

Всего в институте работало 65 человек. Каждый из двух отделов, возглавляемых Иоффе (физический) и Чернышевым (электротехнический) состоял из четырех лабораторий. Руководителями их стали: Н.Н. Семенов, И.В. Обреимов, М.В. Кирпичев, Л.С. Термен и другие, кабинетом теорфизики заведовал В.Р. Бурсиан.

Среди руководителей работ числились Я.И. Френкель и П.И. Лукирский, среди физиков – П.Л. Капица, находящийся уже два года в Кембридже, К.Ф. Нестурх, Ю.А. Крутков, Л.В. Мысовский, среди ассистентов – Н.И. Добронравов, М.А. Левитская, А.Ф. Вальтер, Г.А. Гринберг, Я.Г. Дорфман, В.Н. Кондратьев, Ю.Б. Харитон, Н.Н. Миролюбов и другие.

Последние шестеро были еще студентами физмеха.

В конце 1923 года в институт пришли Д.А. Рожанский, Л.В. Шубников, А.П. Константинов (старший брат Б.П.) и В.К. Фредерикс. В следующем году появились А.К. Вальтер, В.А. Фок, Д.В. Скобельцын, А.И. Шальников.

Возникла новая лаборатория – общей физики. Воз-главил ее сам А.Ф. Среди ее задач значились разработка нового типа аккумуляторов высокого напряжения и изучение электрических свойств изоляторов.

В сентябре 1924 года Семенов уходит с поста зам. директора по хозчасти – хочет серьезно заняться наукой. На его пост единогласно избирается И.В. Обреимов.

Иоффе со своего поста уйти не может – при советской власти директор должен добывать все сам, от гвоздя до денег на зарплату и на приборы. Один из заветов Ленина – в обязанности советского директора входит не только выполнение производственной работы предприятия, но и, в первую очередь, забота о трудящихся.

Институт развивался, расширялся, его результаты становились известными. Скоро стало не хватать помещений и средств, выделяемых Наркомпросом, в составе которого находился институт.

Иоффе решил «подкормиться» – для этого он организовал в 1924 году физико-техническую лабораторию (ЛФТЛ) при ВСНХ. Состав научных и технических руководителей включал практически всех ведущих сотрудников института. Это был первый масштабный опыт ведения «хозтематики» в научном физическом коллективе (по положению, наркомпросовский Физтех должен был заниматься чистой (фундаментальной) наукой). Лаборатория получила несколько зданийК90 рядом с институтом, возможность получать оборудование, приборы и финансирование в гораздо большем объеме, чем наркомпросовский Физтех. Скоро лаборатория количественно переросла институт, а зарплаты в ней были больше, чем в институте. Она стала именоваться не ленинградской, а государственной (эквивалент всесоюзной), а вскоре получила статус института (ГФТИ). Этот мощный физико-технический институт не имел прибавки «рентгенологический» и принадлежал ВСНХ. Он решал прикладные задачи, возникающие перед бурно растущей промышленностью страны, стараясь не поступаться научным уровнем проводимых физических исследований. После напрашивавшегося объединения институтов в 1931 году начался процесс «почкования»: из обоих Физтехов возникли региональные физико-технические: Томский (Сибирский), два украинских – в тогдашней ее столице Харькове (УФТИ) и в Днепропетровске, а также уральский в Свердловске. Туда поехали молодые и те, кому было тесно в рамках «старого» Физтеха.

Несмотря на выделение новых институтов, объединенный Институт оставался большим и плохо управляемым, он получил название Физико-технического – т. е. это была четвертая дата его основания. Иоффе хотел понимать все, что происходит в его институте и решил разделить его на большие секторы, а потом на их основе создать автономные институты, оставив за собой старый Физтех. Но ВСНХ доверял только Иоффе и противился самостоятельности новых институтов.

Его поддержали в ЦК партии, но решение было типа: «доски стругать, но струганным класть вниз». Через полгода вышло решение о реорганизации Института. Он превратился в Физико-технический комбинат с выделением в нем самостоятельных институтов:

Электрофизики во главе с А.А.Чернышевым, Хим-физики во главе с Н.Н. Семеновым и Физтеха во главе с А.Ф. Кроме того, в него входили филиалы на местах: Уральский физико-металлургический, Украинский и Сибирский (Томский) физико-технический. Предложили ускорить создание института Агрофизики.

Дирекция комбината (А.Ф. Иоффе) должна была осуществлять единое руководство, общее планирование научно-исследовательских работ всех институтов и филиалов и контроль за исполнением планов – задача невыполнимая даже для А.Ф. Иоффе.

Семенов и Чернышев оказались прекрасными руководителями, надобность опеки со стороны Иоффе постепенно отпадала, и через два года комбинат был ликвидирован, институтам дарована полная самостоятельность, а координация осуществлялась за счет идейной связи руководителей, не регламентируемой никакими приказами сверху.

К сожалению, дела в иногородних филиалах, превращавшихся в самостоятельные институты, пошли совсем не так, как хотелось (дело УФТИ). Если бы Иоффе сохранил общее руководство над ними, то, по мнению автора, трагедий в них, может быть, удалось бы избежать.

В январе 1932 Иоффе в очередной раз перестроил институт. Сам он возглавил энергетический отдел (отделы тогда назывались группами, а лаборатории бригадами). Были еще отделы Гелиотехники (В.П. Вейнберг) и Рентгеновских лучей (П.И. Лукирский). Курчатов возглавлял отдел строения вещества. Лабораторией аморфных тел в нем руководил П.П. Кобеко, лабораторией жидких кристаллов В.К. Фредерикс.

Отделом механических свойств материалов и двумя лабораториями в нем руководил Н. Н. Давиденков.

В отделе (группе) теорфизики, возглавляемой Я.И. Френкелем числились старшими инженерами Л.Д. Ландау, В.А. Фок, М.П. Бронштейн, Д.Д. Иваненко, научным аспирантом И.С. Чумбадзе, консультантом В.Р. Бурсиан, инженером II разряда Б.И. Давыдов.

Наименьшими по составу были отделы биофизики Г.М. Франка (будущего академика) и методологии.

Институт, как и большинство выделенных институтов, принадлежал к Наркомтяжпрому (нарком – Орджоникидзе, зав. НИС'ом Бухарин), а затем, после гибели его руководителей и после разукрупнения попадал в разные Наркоматы, пока, наконец, из Наркомата среднего (тогда автомобильного, а не атомного машиностроения), Иоффе не удалось перевести Физтех в Академию Наук. Основным доводом, убедившим Академию и ее президента Комарова в полезности «приобретения» Физтеха, было большое количество решенных и решаемых народно-хозяйственных задач. Если бы в 1920 году Иоффе заикнулся о решении народно-хозяйственных задачах в Академии, его бы провалили на выборах в академики. А в 1936 году как раз за отсутствие этих достижений Иоффе и Физтех подверглись жесткой критике Наркомтяжпрома на сессии Академии Наук, специально созванной для обсуждения деятельности Физтеха.

Об этом ниже, а теперь перейдем к параллельному процессу – развитию физмеха и физтеха.

Физмех и Физтех

В 1921 году на кафедру теорфизики пришел, а потом и возглавил ее Я.И. Френкель.

Кафедра Френкеля не являлась выпускающей. Два студента физмеха стали ведущими в стране теоретиками: академик Померанчук и, так и не ставший членкором, Берестецкий. Самый первый выпускник (он был единственным на курсе) Гринберг стал матфизиком и членкором. Академик Зельдович ходил на лекции на физмехе и посещал их в ЛГУ. Но курса не кончил, так как разрешили защищать диссертацию в Физтехе без вузовского диплома.

Кафедра теорфизики физмеха (как и теоротдел Физтеха) состояла в основном из выпускников университета: там было легче учиться, и не было той многопредметной инженерии, которая требовалась в Политехнике даже на физмехе.

В дальнейшем преподавателями физмеха становились многие его выпускники и ведущие сотрудники Физтеха (см. Приложение А).

Преподавали там и ассистенты Я.И. Френкеля «инженеры» теоротдела Физтеха Л.Д. Ландау и М.П. Бронштейн. Студент физмеха В.Я. Савельев вспоминает: «По внешнему виду Бронштейн отличался от Ландау как Штепсель от ТарапунькиК94, во внутреннем содержании сходства тоже было не много: добрый юмор Бронштейна сильно отличался от сарказма Ландау. Матвей Петрович студентов никогда не преследовал и не издевался над ними. Страшно удивлялся, если студент знает хоть что-нибудь и оценки ставил хорошие». Нужно сказать, что сравнения с Бронштейном не выдерживал не только Ландау, но и Гамов. Когда после письма Гессену Бронштейна и Ландау «отставили» от преподавания на физмехе, а потом Бронштейна и в ЛГУ, где он читал лекции (по просьбе студентов – была такая форма привлечения преподавателей в то время), то заменивший его Гамов студентам не понравился. «Подписант» Гамов, числился в Физмат институте АН, которым руководил А.Н. Крылов и поэтому под запреты не попал, так как Крылов никаких собраний с обсуждением и осуждением не проводил.

К 1939 году, после отделения от Физтеха многих институтов и переезда части из них в Москву, на факультете остались следующие специальности [Сом. 64]: техническая электроника, физика диэлектриков, химическая физика, физическое металловедение, радиофизика, теплофизика, аэрогидродинамика, динамика машин и теория упругости, приборостроение. Неясно куда при этом пропала экспериментальная физика. Выпускникам всех специализаций с 1922 года по предложению Иоффе присваивалось звание инженеров-физиков. Получили такое звание и мы, «механики», выпускники 1964 года кафедры «Динамика и прочность машин».

С 1966 года кафедра стала называться «Механика и процессы управления», в пандан с одноименным с отделением Академии Наук, организованным для ракетных баронов и генеральных конструкторов самолетов.

С 1930 года физмех и Политех охватила лихорадка перестроек, связанная, в том числе и с расформированием ВСНХ и организацией промышленных наркоматов. Наркоматы захотели обзавестись своими вузами и поделили Политех между собой. Физмех стал сначала Инженерной Академией, а потом Физико-механическим институтом (1930-1934) Наркомтяжпрома.

Институт в свою очередь состоял из отделений. Отделением технической механики заведовал профессор Е.Л. Николаи; он создал новую специальность – «Динамика и прочность машин». Почти одновременно она открывается в Харькове, через 30 лет в МВТУ (там «машинами» являлись ракеты), а потом еще в двенадцати вузах. В других отделениях (вероятно физическом и радиофизики) были свои заведующие и свои профсоюзные организации. Вот в одной из таких профсоюзных организаций и возбудили первую большую волну преследований на физмехе и в Физтехе.

Иоффе, начинавший как адепт чистой физики, стал пророком физики прикладной с лозунгом: «физика – основа социалистической техники» и организовал обучение инженеров-физиков, способных эту новую технику создавать.

Симбиоз физмеха и Физтеха был одним из успешнейших научных и учебных проектов в СССР. Мы, к сожалению, пришли на физмех, когда проект был практически закрыт, его инициаторы и руководители были уволены и вскоре умерли, основные исполнители частью репрессированы, частью переведены в другие места. Но даже последействие проекта все еще превосходило новострой обычных советских вузов, в том числе большинство московских и ленинградских. Наследником проекта стал учебный московский физтех вместе с целой сетью лучших академических институтов. Для того, чтобы понять что было и что стало, придется вкратце рассказать историю расцвета и заката физмеха и, в меньшей степени, Физтеха.

Если Физтех создавался не в последнюю очередь для того, чтобы обеспечить участников семинара Иоффе работой, а самого А.Ф. сотрудниками, то сами сотрудники Физтеха получали дополнительный заработокК96 и ценный опыт преподавания на физмехе.

И если многие выпускники физмеха стали ведущими сотрудниками Физтеха (и других институтов), а затем и ведущими физиками и механиками страны, то практически все ведущие сотрудники Физтеха (а их поначалу было больше, чем выпускников физмеха) преподавали на физмехе, как и лучшие математики и механики Петрограда-Ленинграда.

Физтех развивался в трудных условиях. Не было не только помещений, но и сотрудников. Кроме университетских выпускников Иоффе привлекает к сотрудничеству студентов Политеха. «Иногда уже со второго курса студенты привлекались к научной работе, и ко времени окончания института все имели одну или несколько печатных работ».

В мое время (1958-1964 гг.) нам раньше четвертого курса не рекомендовали подрабатывать на кафедре. Во-первых, не пройдя всех читаемых дисциплин и лабораторных работ, мы ничего полезного в научном смысле сделать не могли. А во-вторых, новых и интересных задач не хватало даже самим сотрудникам кафедры.

Какой контраст по сравнению с двадцатыми и тридцатыми годами! И дело не только в том, что наши предшественники были сильнее, талантливее и мотивированнее нас. Думаю, еще и в том, что период «бури и натиска» в физике и в механике кончился. Теперь, чтобы получить новый значимый результат, нужно было сначала вскарабкаться на большую высоту, достигнутую нашими предшественниками на физмехе и в Физтехе (взобраться на плечи гигантов). Раньше объем знаний и умений для выхода на приличную «высоту» был меньше, а важных нерешенных задач, лежащих близко к поверхности, гораздо больше. Это не оправдание нашей «инфантильности», а просто желание понять разницу. Следует принять во внимание, что кроме науки тогда ничего для порядочного и любознательного («интеллигентного») человека не существовало. Борьба за рабоче-крестьянскую власть, а затем строительство социализма быстро приняли такие формы, в которых приличные люди участвовать не хотели. Увы, скоро эти формы борьбы достигли и физиков, а еще раньше математиков (28-29 годы – доносы на Гюнтера, дело Лузина).

Еще одним магнитом был совершенно уникальный коллектив, созданный Иоффе, работа и жизнь в котором действовала как наркотик. Даже быт и семья (далеко не у всех поначалу) не могли оторвать от 12-ти часовой работы.

Как и у многих успешных творческих коллективов, его нормальная жизнь продлилась пятнадцать (может быть двадцать) лет. С началом войны прежнего Физтеха не стало. То, что увидели мы, было его тенью. Его возрождение совершалось уже после нас, но прежней высоты он, как и ни один институт в стране, достичь уже не мог.

Джаз-банд в Физтехе

Новые научные истины побеждают не так, что их противников убеждают, и они признают свою неправоту, а большей частью так, что противники эти постепенно умирают, а подрастающее поколение усваивает истину сразу.

Макс Планк

Теоретический семинар Я.И. Френкеля 1929 г. в ГФТРИ (Физтехе): Л.Э. Гуревич, Л.Д. Ландау, Л.В. Розенкевич, А.Н. Арсеньева, Я.И. Френкель, Г.А. Гамов, М.В. Мачинский, Д.Д. Иваненко, Г.А. Мандель. В книге «Я.И. Френкель» [Фр. 66] изображение Гамова из этой фотографии удалено (эффект, предсказанный Оруэллом в «1984»)

В физике твердого тела хорошо известен дефект кристаллической структуры, открытый Я.И. Френкелем, называемый френкелевской парой[31]. Между тем, в конце 1920-х гг. в теоротделе ЛФТИ, возглавляемом Френкелем, появилась френкелевская тройка[32]. Одни называли их тремя мушкетерами, другие – трио из Джаз-банда. Известен рисунок Френкеля, с трудом сдерживающего в сворке трех щенков с головами прославившихся позже Гамова (Джонни), Ландау (Дау) и Иваненко (Димуса).

Они, а также пришедший в теоротдел в мае 1931 г. Бронштейн (Аббат), заменивший в триумвирате Иваненко, принадлежали к организованному в 1924 году Джаз-банду – так называла себя группа студентов университета, организовавшая семинар по изучению современной физики – в пику профессорам ЛГУ. Они ее не только не преподавали, но и не успевали еще в ней разобраться – физика тогда менялась очень быстро.

В Джаз-банд, кроме перечисленных четверых, входили астрономы В.А. Амбарцумян, Н.А. Козырев, физики Б.Н. Финкельштейн, А.И.Ансельм, И. Сокольская.

Отдельно следует сказать о сестрах Канегиссер – Нине и Жене. Женя – физик, «штатный поэт» Джаз-банда, написавшая гимн, в котором упоминались его участники, в частности Гамов, а также

«Ландау, Ива́ненко, крикливые братья

и ты, Ка-Тэ-Эфа ленивый патрон[33],

и ты, предводитель рентгеновской рати,

ты, Френкель, пустивший плясать электрон.

Заметим, что Френкель упоминается здесь в положительном контексте.

Нина – биолог, отрывки из её писем сестре Жене в Англию[34] приведены ниже [Гор. Фр. 93].

В теоротделе работал и скромничавший В.А. Фок.

А «джазисты», в особенности их первая тройка, не очень скрываясь, не только высмеивали диалектический материализм, но и не стеснялись говорить об отсталости в физике современных профессоров и академиков.

Одной из первых эскапад Бронштейна в Физтехе стала его лекция по радио, где, по описанию Нины Канегиссер «Аббат, ссылаясь на Бора, Дау и Руди (Пайерлса) поносит…закон сохранения энергии[35]». Диктор объяснил, что это лекция сотрудника Физтеха, возглавляемого Иоффе. Иоффе вызвал Бронштейна и сказал, что он ему такую лекцию от имени института читать не поручал. Возмущенный Бронштейн написал заявление об увольнении, но потом забрал его обратно.

Следующей кампанией триумвирата был «путч» по созданию института теорфизики. Первоначальная идея Гамова состояла в том, что необходимо существующий больше на бумаге Физико-математический институт АН СССР, возглавляемый А.Н. Крыловым, разделить на два: математический (математики – Виноградов – давно просились) и физический, а последний сразу превратить в Институт теоретической физики.

Главным действующим лицом выступал Ландау. Он считал, что сначала нужно избрать Гамова академиком, а потом использовать его, как таран, для создания института, в котором они будут полными хозяевамиК101.

Ландау написал письма Бору и Капице.

«Дорогой Петр Леонидович, необходимо избрать Джонни Гамова академиком. Ведь он бесспорно лучший теоретик в СССР. По этому поводу Абрау (не Дюрсо, а Иоффе) из легкой зависти старается оказывать противодействие. Нужно обуздать распоясавшегося старикана, возомнившего о себе бог знает что. Будьте такой добренький, пришлите письмо на имя непременного секретаря Академии наук, где как член-корреспондент Академии восхвалите Джони; лучше пришлите его на мой адрес, чтобы я мог одновременно опубликовать таковое в “Правде” или “Известиях” вместе с письмами Бора и других. Особенно замечательно было бы, если бы Вам удалось привлечь к таковому посланию также и Крокодила! (прозвище Резерфорда – О.Р.) Ваш Л.Ландау».

То, что Капица сам еще не академик, его не волновало. В сдержанном ответе Капицы Резерфорд не упоминался:

«Дорогой Ландау, что Академию омолодить полезно, согласен. Что Джонни – подходящая обезьянья железа, очень возможно. Но я не доктор Воронов[36] и не в свои дела соваться не люблю. Ваш П.Капица».

«Затем Дау вовремя заболел гриппом и эстафету подхватил Аббат. Он отправился к Абрау узнать его мнение об этой кандидатуре. Абрау скромно сказал, что она кажется ему смехотворной» (и добавил, что есть более достойные кандидатуры, например Френкель – О.Р.).

«Результаты обширной деятельности триумвирата: ссора с Яшей, который обиделся, что его же аспиранты не поддерживают его кандидатуру (в академики О.Р.), разрыв с Абрау и т. п. достижения. Дау и Аббат рвутся в большую прессу, а Джонни скромно просится: – Ну, пусть хоть членкором[37]. Вопрос об институте теорфизики[38] Иоффе с большим трудом удалось закрытьК103.

В 1930 году Бронштейн печатает в УФН обзор «Современное состояние релятивисткой космологии» (60 страниц). В нем проявилась его фундаментальная образованность[39] и мастерство изложения материала, который сильно отличался от обычного в физике своей уникальностью и невоспроизводимостью. Обзор стал событием в истории общей теории относительности (ОТО) в России. Бронштейн увидел свою статью в УФН с предисловием «От редакции» и примечаниями с неуместными комментариями философского характера и нелепыми поправками. Этот комментарий и побудил Бронштейна организовать «Гессениаду», как ее называли в Физтехе. Никто не обратил бы внимания на статью «Эфир» в БСЭ, если бы не Бронштейн, который читал все. Он и выставил ее на осмеяния друзьям, на короткий срок собравшимся вместе в Физтехе в конце 1931 года (и ненадолго помирившимися).

В БСЭК103 была послана телеграмма от имени Теоретичесого Кабинета Физтеха четверкой и двумя аспирантами: «Прочитав Ваше изложение в 65-м томе, с энтузиазмом приступаем изучению эфира. С нетерпением ждем статей теплороде и флогистоне». На фототелеграмме изображен мусорный ящик, из которого рядом с пустыми консервными банками и старой метлой торчит бутылка с надписью «теплород», а рядом – ночной горшок с надписью «Эфир».

ГессенК104 (скорее, зав. естественнонаучным отделом БСЭ Максимов К104) не оставили эту телеграмму без ответа и в Физтехе состоялось собрание с оргвыводами – Бронштейн и Ландау на некоторое время были отстранены (с 29.01.32) от преподавания на физмехе.

Иоффе не более других физтеховцев «симпатизировал» эфиру, но он гораздо лучше других понимал, какую важную роль играл Гессен в защите новейшей физики от «сына памятника» (А.К. Тимирязева), КольманаК104, Максимова и иже с ними.

Еще из одного письма Нины Жене Канегиссер: «На одном диаматическом заседании, где Яша подчеркивал свой материализм, его упрекнули в идеологии его «учеников». Он сказал: «Можете взять себе этих учеников. Они, змееныши, и сами меня клюют» [Гор. Фр. 90]. Среди этих «змеенышей» сам Френкель явно выделял Бронштейна. В 1930 г. он писал: «Мне везет на ассистентов. Аббата я считаю самым талантливым». Но в 1931 году триумвират и его достал и он («Добрый», см. ниже) стал называть их «Хамов, Хам и Хамелеон». «Правда – здорово?» спрашивает Нина Женю.

Клички, обычные для тех физтеховских времен, легко расшифровывались. Незадолго до этого Демьян Бедный поместил в «Правде» стишок о работе Гамова, сделанной им в Геттингене, предваряемый цитатой, что молодой советский ученый разрешил проблему атомного ядра.

СССР зовут страной убийц и хамов.

Недаром. Вот пример: советский парень Гамов.

Стихотворение написано от лица буржуя, за исключением последних строк:

Подкоп иль не подкоп, а правду говоря,

В науке пахнет тож кануном Октября.

В Физтехе потешались и над поэтом и над «советским парнем», который как раз Советы не переносил, в отличие от остальных «джазменов». Так что первая рифма стиха и дала первое прозвище.

Второе предназначалась тому, в чьи достоинства не только деликатность, но и уважение к коллегам, особенно старшим, не входили – Ландау.

Третье прозвище получил Бронштейн, которому при всей критичности не было свойственно обижать человека только потому, что тот отличался от него самого. Он не был склонен к оценкам по-детски однозначным и, по мнению Ландау, чрезвычайно терпим к инакомыслию. Бронштейну был чужд научный стиль Френкеля, у которого обильно рождающиеся идеи и образы не сразу и не всегда находили точное математизированное воплощение.

Для Френкеля был характерен модельный подход к проблемам. Часто он удовлетворялся полуколичественным решением (с точностью до коэффициента π/2[40]). Объяснив, таким образом, занимавший его эффект, он терял к нему интерес.

Бронштейну было ближе мышление Ландау, но в отличие от него, он не считал, что право на существование имеет только один стиль. Личное его отношение к Френкелю не страдало от различия их стилей в физике.

Ландау и, впоследствии, его ученики относились к Френкелю как физику и его работам пренебрежительно и виновны во многих его неприятностях. (См. поздние сожаления Мигдала).

Яков Ильич Френкель был смелым и принципиальным человеком. В декабре 1931 г. в Ленинграде состоялась 8-я Всесоюзная конференция по физико-химии. Беспартийного Френкеля вызвали для объяснений на собрание членов ВКП(б), участников этой конференции (а их тогда было очень мало) по поводу его «неправильного» методологического подхода в сделанном им научном докладе на пленарном заседании конференции. Вот фразы Френкеля, записанные участниками разбирательства: «Диалектический метод не имеет права претендовать на руководящую роль в науке. В нашей политике допускается чрезвычайно вредный перегиб навязывания молодежи взглядов диалектического материализма. …Ни Ленин, ни Энгельс не являются авторитетами для физиков, книга Ленина[41] сводится к утверждению азбучных истин, из-за которых не стоит ломать копий. Ваша философия реакционна. Не может быть пролетарской математики, пролетарской физики и т. д. Вы ставите знак равенства между антидиалектическим мнением и антисоветским настроением. Я предан советской власти, но не признаю диамата и не считаю для себя нужным плыть по течению или говорить одно, а думать другое, как некоторые» [Сон94].

Реакция появилась незамедлительно. «Смотрящий» от партии за естественными науками, руководитель центра Коммунистической Академии, главный редактор отобранного у О. Шмидта журнала Э.Я. Кольман[42] в качестве наиболее яркого примера борьбы против партии указал на выступление профессора Я.И.Френкеля[43]: «Эта наглая вылазка заядлого махиста, главы группы физиков так называемой «ленинградской школы» (Гамов, Ландау, Бронштейн и др.) не единична…».

Гессен от коллег Кольмана и Максимова отличался сдержанностью. Всего за несколько лет директорства Гессена в НИИ МГУ успела расцвести школа Мандельштама; ее усилиями значительно поднялся и общий уровень московской физики. В этой школе учились и работали крупнейшие советские физики: Г.С. Ландсберг, И.Е. Тамм, А.А. Андронов, М.А. Леонтович, С.Э. Хайкин, А.А. Витт, С.М. Рытов, Е.Л. Фейнберг, В.Л. Гинзбург, А.Д. Сахаров и многие другие. На основе школы Мандельштама, прежде всего, С.И. Вавилов создавал научную мощь ФИАНа. А ведь до прихода Гессена в МГУ, по выражению А.А. Андронова: «проф. Мандельштама держали в абсолютно черном теле» [Гор. 93 [16]].

Ландау был обязан Френкелю защищенным существованием в теоретическом отделе и многими знаниями, не говоря уже о знакомствах с известными физиками, в том числе европейскими.

Командировки в Европу он тоже получил благодаря хлопотам Иоффе и Френкеля, где сумел с багажом приобретенных в Физтехе знаний и развитой (и неподавленной!) индивидуальностью произвести впечатление на Бора, стать его учеником и любимцем и получить (частью скандальную) известность в Европе.

Вернувшись оттуда в 1931 году, с чувством собственной значимости, он заявил Иоффе, что его идея тонкослойной изоляции смехотворна. При объяснении по поводу своей работы, про которую Иоффе сказал, что не видит в ней смысла, заявил ему, по словам Бесссараб [Бес. 1996], что «теоретическая физика – сложная наука, и не каждый может ее понять».

Теорию на общефизтеховских семинарах, где разбирались свои и зарубежные работы, объяснял Иоффе, а не Ландау. После этого все становилось ясно не только экспериментаторам, но часто и теоретикам[44]. «Иоффе обладал исключительным даром глубоко проникать в область физических явлений и особым умением вскрывать их механизм. Участники его семинаров неоднократно были свидетелями следующих сцен.

Какой-нибудь теоретик делает сообщение, посвященное одной из трудных областей современной физики. Постепенно доска покрывается сложнейшими и далеко не всем понятными математическими формулами. Одной доски не хватает. Теоретик стирает написанное и покрывает доску следующим набором иероглифов. И так повторяется несколько раз. Наконец, доклад окончен. Иоффе встает и предлагает присутствующим задавать вопросы. Но большинство сидящих в зале ничего не поняло. Только небольшая кучка теоретиков все постигла. Никто не задает вопросов. Наконец, после тягостной паузы один из теоретиков, обычно молодой, что-то спрашивает. Лицо Иоффе озаряется и, не давая докладчику слова для ответа, он сам начинает говорить. Заданный вопрос для него лишь предлог. Иоффе повторяет содержание доклада от начала до конца. На это у него уходит в четыре раза меньше времени. И поразительное дело! Всем все становится ясно, формулы оживают и приобретают глубокий физический смысл.

Бывало и так. После какого-нибудь доклада возникает оживленная дискуссия. Выступающих много. Так же много высказанных соображений, точек зрения, идей, предложений. Но в итоге все запуталось в клубке противоречий, нить очевидного оборвалась и затерялась. Тут встает Иоффе и спокойным, ровным голосом начинает говорить. Его выступление вносит полную ясность в обсуждаемый вопрос, непонятные факты получают свое истолкование, допущенные ошибки исправляются. И все это делается корректно, с большим тактом, без ущемления чьего-либо самолюбия. Он не любит спокойных, анемичных семинаров, без активного обмена мнениями, без горячих высказываний. И ему почти всегда удавалось направить течение дебатов в русло живой, содержательной дискуссии» [Сом. 64].

Яркое описание второго типа семинара Иоффе дано в одноименном рассказе «Семинар» В. Волкова (псевдоним физмеховца и физтеховца В.Б. Берестецкого).

Персонажи в нем легко расшифровываются (докладчик – Скобельцын, Добрый – Френкель, Черноволосый, описанный с большим респектом, – Ландау, а ведущим семинар является Абрам Федорович) [Бер. 77].

Семинары Иоффе пользовались широкой известностью. В их работе участвовали многие ученые Ленинграда. На их заседания неоднократно приезжали крупные физики из других городов для того, чтобы доложить свои работы и обсудить их. Сделать доклад на семинаре Иоффе считалось почетным и лестным, и в то же время очень ответственным делом. На семинаре выступали выдающиеся физики мира: Нильс Бор, Фредерик Жолио-Кюри, Макс Борн, Пауль Эренфест, Поль Дирак, Поль Ланжевен, Вильям Брэгг, Джон Бернал, Патрик Блэккет, Чандрасекар Раман и другие.

Семинар был школой физиков многих поколений. Иоффе выработал методику научной работы, некоторые положения которой приведены ниже [Сом 64]:

3. Следует при всех условиях добиваться осуществления опыта наиболее простыми средствами, но с учетом последних достижений экспериментальной техники.

4. Физик должен по возможности уметь делать все своими руками: выдувать стекло, заряжать аккумуляторы, серебрить сосуды Дюара, заменять нити в гальванометрах, перематывать сгоревшие трансформаторы, исправлять вышедшие из строя вакуумные насосы, собирать экспериментальные установки. Это не значит, что он обязательно должен лично выполнять все необходимые в экспериментальной работе операции, но уметь делать он должен все.

5. Нельзя передоверять производство наблюдений кому бы то ни было. В проведении опыта от начала до конца необходимо лично участвовать тому или тем, кто проводит само исследование.

6. Результаты наблюдения следует тщательно обдумывать, даже если они носят тривиальный характер, прежде чем будут сделаны выводы. А если они не укладываются в обычную схему, нужно создавать как можно больше идей. Лучше десять неверных идей, чем ни одной[45].

7. Самокритика – защитная броня ученого. Не проявляйте ложное самолюбие – не пренебрегайте советами умных людей, даже если они моложе вас. Лишь очень немногие люди, и притом самые замечательные, способны просто и откровенно сказать: «не знаю». Стремитесь стать такими. Если нет прирожденной скромности, воспитайте ее в себе[46].

8. Научный работник должен быть широко образованным человеком, знать художественную литературу, интересоваться искусством, любить и понимать музыку.

Несмотря на кажущуюся тривиальность этих советов, нужно помнить, в какое время и кому они давались. Физтех Иоффе называли детским садом – он всегда делал ставку на молодых, а оперившихся и готовых к самостоятельности выделял и помогал создавать свои институты.

А.Б. Мигдал, который начал учиться в аспирантуре у М.П. Бронштейна, в 1986 г. писал: «После него (его ареста и смерти в 1938 г. – О.Р.) моим руководителем в аспирантуре стал Яков Ильич Френкель. Но Яков Ильич и я работали совсем в разных стилях, к тому же была еще одна причина, мешавшая нашему тесному общению. До сих пор со стыдом вспоминаю, что я и другие молодые люди моего окружения не оценили самобытность и оригинальность мышления этого замечательного физика. Мы все были увлечены стилем Ландау, который требовал количественного решения задач (корректно сформулированных – О.Р.) и мало ценил качественные идеи, непрерывно рождавшиеся в голове Якова Ильича. И, странное дело, хотя я мало общался с Френкелем, как ученым, восхищаясь в то же время его личностью, с годами стало обнаруживаться, что он оказал на меня громадное влияние. Постепенно мой стиль работы стал приближаться к его стилю» [Миг86].

Не все новые методы и теории Иоффе «схватывал» сразу, но у него был Френкель, который современную физику знал, «чувствовал» и сам много в ней сделал.

Ландау лучше других понимал уравнения физики и через них «остальную» физику. Характерный конфликт произошел, когда Ландау докладывал работу Гамова по α распаду, сделанную им у Бора. Доложив работу, Ландау стал показывать, как математический вывод можно было сделать проще и быстрее.

Иоффе прервал его и спросил: неужели Вы не понимаете, что такой важный и красивый физический результат можно описывать по разному; главное – его значение и последствия[47].

В августе 1932 года, Ландау, который из-за демонстративного чувства превосходства все больше изолировал себя в Физтехе (джентльмен П.И. Лукирский даже обещал его побить за хамское поведение) принял приглашение директора УФТИ Обреимова и уехал на место Иваненко. В это время должность зав. теоретическим кабинетом там исполнял Л.Розенкевич и какое-то время они оба руководили теоргруппой.

Печальная судьба, вскоре постигшая УФТИ, тесно связана с деятельностью там Ландау и руководством Лейпунского. Физтех, благодаря Иоффе, выстоял в нелегких испытаниях, несмотря на то, что дрова в костер осуждения Иоффе и Физтеха подбрасывали его бывшие питомцы – Лейпунский и Ландау.

А мы вернемся к будням студенческой жизни на физмехе.

Первая сессия на физмехе

Отрядом книг уставил полку

Читал, читал, а все бестолку:

Там скука, там какой-то бред,

В том ясности, в том смысла нет

Satur venter non studet libenter[48]

Пока шел семестр, все было более-менее нормально. Началась зачетная неделя, и стало жарко. Хорошо, что начерталка была зачетом – там тоже требовались чертежи, но можно было сделать пару заходов, как и на черчении – там уже требовалось качество чертежей повыше, и без посторонней помощи я не обошелся.

Вылеты из института начались уже на зачетной неделе. Володя (Боб) Синельников черчения, как и я, не любил. Он договорился с одним из сокурсников, что сделает ему начерталку, а тот ему – чертежи. Боб свое задание выполнил, а приятель – нет. И Володю не допустили до сессии, экзаменов он не сдал, а в дополнительную сессию ему сдавать не разрешили, исключили из института и выписали из общежития. Год он прятался от комендантши по разным комнатам общежития и у друзей-ленинградцев, уезжал домой в Мариуполь – грозил немедленный призыв на три года в армию. Через год его заставили сдавать экзамены снова на первый курс, но потом все-таки оформили академический отпуск. Учился он на курсе двумя годами младше нас, там чувствовал себя уверенно.

В одну из следующих зимних сессий (1961 года) Володя меня здорово выручил. В Ленинград с командой девочек приехала из Киева на соревнования по плаванию сестра Таня, которой тогда было тринадцать лет. Времени, чтобы показать ей Ленинград и водить по музеям у меня катастрофически не хватало, и я попросил Володю заменить меня. Он с удовольствием согласился. Билеты тогда стоили недорого, помню, что 50-ти рублей (старыми; уже были новые деньги, но пока принимали старые), хватило и на Эрмитаж, и на мороженое и на транспорт. Таня и, как ни странно, Володя, помнят эту экскурсию по музею до сих пор.

Первым ударом по физмеховцам во время сессии был экзамен по истории КПСС. Нужно было заучивать и рассказывать тексты, в содержание которых уже мало кто верил, включая преподавателей, причем именно в том порядке и так, как считал нужным преподаватель – доцент Потехин. Так как все-таки хотелось как-то осмыслить прочитанное, конфликты возникали постоянно. Но Потехин был безжалостен. Не нравились ему и отличники – если в зачетке были все пятерки, то он считал своим долгом «макнуть» такого и особенно такую.

С нами учились корейцы[49] – в группе экспериментальной ядерной физики. Они очень хотели научиться делать атомную бомбу (в 1956 году было подписано соглашение между КНДР и СССР о подготовке специалистов-ядерщиков), но их этому на физмехе не учили. Один из наших сокурсников, по виду нашего возраста, оказался одним из героев Корейской войны. На экзамен по истории КПСС он пришел в парадном костюме, с орденскими планками. Вышел он с экзамена со слезами на глазах. «Я историю КПСС учил еще на войне, я ранен был, защищая идеалы коммунизма, а он…тройку… По любому другому предмету больше мог и не заслужить, но здесь обидно – я ведь все это нутром чувствую и знаю!».

Однажды Потехина прилюдно «уела» Таня Богданова – высокая, несколько аристократического вида девушка из нашей группы – как раз таких Потехин любил «сажать». Все должны были зубрить повестку дня и программу очередного XXI съезда КПСС. Таня пошла отвечать одной из первых и уверенно перечислила пять пунктов повестки дня.

– Неправильно – обрадовался Потехин. – «?!»

– Да, все пункты назвали, но не в том порядке.

– А Вы по какому источнику определяли порядок? – спросила Таня.

– по газете «Правда» – возмутился Потехин.

– А я по материалам делегата съезда, – и, после паузы добавила – «Богданова».

– И он…?

– А он мой дядя.

Потехин поперхнулся, больше ничего не спрашивал (она почти ничего больше и не знала) и отпустил с пятеркой.

Над нашей группой в этот раз он не издевался. Кажется, это было Таниной импровизацией: Богданов действительно числился делегатом, но он ее дядей не был. Жаль, что Таня бросила институт довольно рано и вроде бы не из-за академической задолженности, а из-за сложной любовной истории.

Она тяжело переживала любовную драму, возникшую между ней и взрослым женатым мужчиной, владевшим эзотерической техникой.

Экзамена по химии не помню. Может быть, он был сразу за весь курс весной.

Физика прошла, как «прошли Азорские острова».

Самые сложные отношения на экзаменах у меня сложились с математикой.

Ландау считал, что математику физикам нужно читать по другому – они должны пользоваться ею как инструментом и знать «технологию» его использования, а вовсе не историю создания инструмента. (В изложении физики давно (еще с 1916 года) отказались от исторического подхода и в этой революции вождями были Иоффе, Френкель, Рождественский и другие).

Свой учебник по математике (правда не для физиков) написал и Я.Б. Зельдович.

Неожиданным ударом стало то, что у меня отобрали конспект по математике. Достать его во время сессии было нереально и пришлось пользоваться учебниками. Рекомендованным (отличающимся от конспекта) был курс В.И. Смирнова. Учебник мне не понравился. Понравился учебник Фихтенгольца, он был намного «толще» и «труднее», но мне более понятен. В институтской библиотеке его уже не было, трудно было «захватить» его и в читальном зале. Пришлось ездить в Публичку на Фонтанку.

Вторым ударом, более тяжелым, было то, что я обнаружил у себя неспособность на длительную концентрацию по заказу. Объяснить эту особенность можно психологическим типом личности: для меня, как я уже упоминал раньше, мотивацией (побудительным стимулом) являются «этические переживания и вызовы» – а я их не чувствовал – математика в изложении Талдыкина их не предоставляла. Фихтенгольц был лучше, но, к сожалению, на его лекциях побывать не удалось – говорят, он был необыкновенным педагогом. На его учебник мне не хватило времени и концентрации. В Публичке ввели открытый доступ к книгам и я, для передышки взяв какую-нибудь неизвестную мне историко-художественную книгу, «тонул» в ней.

Выяснились и еще некоторые как общие, так и личные особенности, с которыми я справиться не сумел. Наиболее общая – «сытое брюхо к ученью глухо». Поев с утра в нашей громадной столовой в студгородке, потом приходилось поститься целый день – Публичка закрывалась часов в 7-8 вечера, и нужно было еще успеть в столовую на ужин. Хрущев ввел в столовых (по крайней мере, студенческих) свободный доступ к хлебу (иногда добавляли на столах и квашеную капусту). Съев двойную порцию ужина – вторая порция вместо обеда (мы обзаводись талонами на питание на месяц сразу после получения стипендии, так как иначе денег на еду к концу месяца не хватало) я уже был не способен учить. А вечернее время в принципе – самое продуктивное для меня. Оживал я часам к одиннадцати вечера, но полдвенадцатого все уже ложились спать – остальные были жаворонками. Приходилось выключать свет. Не помню, закрывалась ли на ночь учебная комната и почему я туда ходить не любил. К экзамену я пришел с винегретом в голове. Талдыкин Фихтенгольца не любил. Он предпочитал, чтобы отвечали по курсу его лекций. Если же излагали по учебнику, он требовал абсолютно точных формулировок. Хотя мы и привыкли к «если и только если», а «необходимо и достаточно» знали еще в школе, угнетала необходимость заучивать множество теорем и логику их доказательств из XVIII века без видимого приложения их к задачам.

Подозреваю, что я чем-то не нравился Талдыкину. А он действовал на меня как удав на кролика. Я не мог отстроиться от еле заметного недовольства на его лице, когда первый вопрос я отвечал по Смирнову, второй по Фихтенгольцу, а в ответ на просьбу уточнить формулировку вообще начинал импровизировать. Больше чем на тройку я не отвечал; ее и получил. Двоек было много – в первую очередь отсеивались производственники.

Стипендию оставили благодаря тому, что справки о зарплате родителей сдавались в сентябре, а мама пошла работать только в конце января. Нас было пятеро, да еще автономная баба Вера и папиной зарплаты (главного инженера строительного управления) не хватало до минимума обеспеченности – с одной тройкой ее в этом случае давали.

Чувствовал я себя после сессии потерянным. То, что у некоторых было еще хуже, меня не утешало, как и то, что другие сдавали лучше, меня не волновало – я пал низко в своих глазах.

От депрессии меня спас лыжный поход по Кольскому полуострову, на который я записался еще до сессии. О нем в следующей главе.

Зимний поход на Кольский

Лучший отдых туризм,

Лучший отдых туризм,

Отдых лучше туризма.

В поход меня сагитировала Наташа Иванцевич, а ее, в свою очередь, пятикурсник Коля Менде. Коля был куратором нашей группы первокурсников в колхозе и покорил всех своей толерантностью, интеллигентностью, интеллектом.

Туристский клуб «Политехник» был одним из лучших в городе, а может быть и в стране. К каждому тяжелому походу готовились. Руководители походов заботливо выращивались в клубе, проходя всевозможные сборы, курсы инструкторов, проверялись в более легких походах. Группы, как правило, были «схоженными» новые люди допускались в них с разбором и проверкой. Руководитель похода должен был защищать его план на совете клуба. Не знаю, насколько полно соблюдались правила для нашего похода, но нас с Наташей кооптировали в состав группы без особых проверок.

Большинство группы составляли физмеховцы. Возможно, что в походе не смогли принять участие несколько человек, и мы с Наташей позволили сохранить критическую массу – число участников похода ограничивалось снизу восемью участниками[50]. Руководителем похода стал Валера Дрознин, третьекурсник кафедры теплофизики. Валера хотел руководить походом и в некотором смысле пожертвовал собой. Подготовка к походу занимала много времени и сил, к сессии он подготовиться как следует не успел и завалил один экзамен. Дамоклов меч последствий несданного экзамена висел на нем во время похода.

Гарантами благополучного проведения похода выступали Наташа Болотова – легенда туризма Политехника и Коля Менде – бесспорный моральный авторитет группы. Они сумели отстоять и руководство Валеры группой (к нему придирались на совете Турклуба).

Поход был лыжным, второй категории сложности. Категорий в то время было три, различались они не только трудностью маршрута, но и ненаселенкой – протяженностью похода в условиях, когда до ближайшего жилья или базы было не меньше тридцати (или пятидесяти) километров. Последнее условие нередко приводило к трагическим случаям, особенно с московскими туристами, у которых правила подготовки и проведения походов соблюдались не так строго. До третьей категории ненаселенки на Кольском уже не хватало.

Кроме двух Наташ в группу входила Таня Дунаева – важный в материальном обеспечении группы ее член. В Физтехе благодаря ее отцу, зав. лабораторией (отделением) профессору Дунаеву была по всем правилам науки изготовлена легкая разборная титановая печка. Она потребляла мало дров и давала много тепла.

Еще один член группы Володя Кузнецов являлся, как и Наташа Болотова, заядлым туристом, не столь опытным, как она, но очень преданным туризму.

Богатырского сложения Володя Молоковский учился на четвертом курсе в группе экспериментальной ядерной физики.

Ехали мы поездом до Оленегорска, там переночевали и оттуда начали наш маршрут.

Ехали весело, пели песни, занимали купе плацкартного вагона и, кажется, экономили один или два билета. При этом Володя Кузнецов демонстрировал умение мгновенно забираться в ящик для чемоданов под нижними сидениями. Кто-то еще спал за рюкзаками на третьей полке. Когда выходили со всеми рюкзаками, лыжами и пилой, кто-то из проводников поинтересовался, как долго мы будем в зимней тундре, и сколько нам за это заплатят. Узнав, что мы еще и сами себя оплачиваем, крутили головой.

Экипировка у нас была незамысловатой. Штормовки, брюки, рюкзаки и лыжи обеспечивал турклуб.

Лыжи «Турист», шире и прочнее обычных, с кантами, были тогда единственно доступным средством для лыжных походов («Бескиды» появились позже).

Так как предусматривалась возможность холодной ночевки (кажется посредине озера Имандра), то спальникам уделялось особое внимание. О том, чтобы получить спальники на гагачьем пуху, которые использовали альпинисты-сборники, речи не было – нам сумели выделить зимние спальники на медвежьей шерсти. Теплее других, они были тяжелыми и двухместными спарками. Так как девочек было трое, то возникла коллизия по распределению мест. В похожем случае, когда девочек и мальчиков было поровну, руководитель решил, что заполнение всех спальников будет разнополым.

Оборудование и наполнение рюкзаков распределялись по справедливости – учитывался вес участника, его кондиции и пол. Самая тяжелая ноша – 12-местная военная палатка без пола и с отверстием для печной трубы досталась Володе Молоковскому.

Самую неудобную ношу – печку взял Коля Менде. Он вообще нагрузил себя больше, чем ему полагалось. Когда ему сказали, что это неправильно, он отговорился тем, что готовит себя для более тяжелых испытаний и походов («если завтра война»).

Благодаря Коле и Наташе Болотовой в группе, даже когда было тяжело, царил мир и порядок – старшие являли собой достойный подражания пример. Они же решили и проблему распределения по спальникам – принеся себя «в жертву», оставив Тане и Наташе Иванцевич возможность объединиться.

То, что мы на Севере, почувствовали уже в Оленегорске, куда приехали вечером и, наткнувшись на закрытые точки общепита, ввалились в уже закрывающуюся столовую. Увидев нас, старшая распорядилась разогреть остаток щей, от которых уже собирались освобождать бак, и стала жарить нам оладьи. Вкус их помню до сих пор. Переночевали в каком-то клубе.

Первый день похода был скорее тренировочным и стали мы на стоянку довольно рано.

Прежде всего, выбиралось правильное место: с доступной водой, сухим деревом поблизости и ельником. Дерево валили (согнутую пилу нес сверху рюкзака Володя), затем распиливали и кололи на чурочки, подходящие для печки. Разжигался костер и дежурные приступали к готовке – обед-ужин проходил уже в темноте.

Колья для палатки делались из подлеска, палатку устанавливали с учетом многих требований, включая лавиноопастность. На дно палатки расстилался пластикат, на него клали елочный лапник, а уже сверху спальные мешки. Посредине оставлялось место для печки и дежурных, следивших за печкой всю ночь. Они менялись через два часа. Дежурные по кухне вставали раньше других на час и готовили завтрак – обычно кашу, чай и бутерброды на перекус днем. Иногда днем удавалось вскипятить чай, но для этого нужны были дрова, которые таскать с собой не хотелось. Термосы были роскошью, которую не могли себе позволить из-за их хрупкости и громоздкости.

В первые вечера после ужина еще хватало сил петь песни. Особенно нравились геологические песни Городницкого, которые больше подходили к походным условиям, чем обычные студенческие или песни Юрия Визбора[51]. А песня «Снег, снег, снег…» стала своеобразным гимном группы, и мы потом неодобрительно относились к тем, кто пел эту песню, не пройдя лыжных маршрутов. Моя лыжная подготовка оказалась не хуже, чем у других. Условия кольской тайги (тундры, как ее там называли) отличались от привычной некоторым лыжни. Особенно сложным был спуск с гор, на которые мы долго и с трудом забирались, надеясь отдохнуть на спуске. Не тут-то было. Все падали. Некоторые по многу раз. Особенно доставалось Тане Дунаевой. Много падал и Коля Менде, может быть из-за своего негабаритного рюкзака с печкой, который приходилось каждый раз снова водружать на него.

На горе Эбручорр, был такой ветер, что лыжи вниз почти не ехали, а если расстегнуть штормовку, то на террасах можно было даже уехать назад.

Горы нас «укатали». Однажды, когда мы спустились с большой горы как раз было наше дежурство. Останавливаться под горой было опасно и пошли дальше. Лагерь пришлось ставить уже в сумерках и дрова для костра заготавливали уже в темноте. Ребята затопили печку и зашли в палатку. Когда мы возвестили, что обед-ужин готов, никто не откликнулся. В палатке мы увидели «картину маслом»: все лежали «как убитые» в разных позах, кто-то снял штормовку, кто-то даже лыжной шапочки не снял. Все спали. С трудом удалось их расшевелить и убедить, что поесть все-таки надо.

Еще на одном дежурстве, уже утром, набирая воду в ведро и в котелок, я увидел на дне какие-то странные красноватые разводья. На всякий случай сообщил, что хотя вода и выглядит чистой, но там какие-то красные включения. Пришедшая проверить воду Наташа Болотова выловила из воды упавший туда мешочек со специями, из материи с красными цветочками: он зацепился за что-то на дне, и через обтекающую его воду это выглядело как красные разводья. Мешочек уронила в воду предыдущая кухонная смена. Мне эти разводья долго потом вспоминали.

Еще один запомнившийся случай был, когда дежурили Таня Дунаева и Володя. Суп-лапша с мясом, который они приготовили, дразнил ароматами. И тут Таня, споткнувшись о лапник в палатке, перевернула котел с супом. Обычно спокойный Володя «маленький» рассвирепел – ешь прямо с лапника, приказал он и Таня, которая могла всегда ответить, стала с перепугу подбирать лапшу ртом с лапника. Никакого скандала не произошло, все свели к шуткам, перебились чаем и кусками рассыпавшейся тушенки. Вилок, кстати у нас не было, так что макароны собрать не удалось; заменили верхний слой лапника.

Так как световой день был не очень длинный, ходового времени было не так много. Всегда возникала альтернатива – пройти еще или остановиться на ночевку раньше, но в безопасном месте. Шли мы по ненаселенке и неприятных свиданий с местными жителями, как это случается в нынешние времена, не опасались. Но вот ставить палатку под горой, защищающей от ветра, мы себе не позволяли. Через неделю после нас шла московская группа и попала в таком месте под лавину.

В ненаселенке существовали и другие опасности, особенно для небольших групп. Через год девушка из другой московской группы сломала на спуске ногу. Долго думали, что делать, на следующее утро двое пошли за подмогой (два дня в одну сторону), двое остались с раненой и еще двое или трое то ли продолжили маршрут, то ли ушли к жилью в другую сторону. Началась пурга. Посланные за подмогой вернулись через неделю. Без жертв не обошлось.

Мы шли без особых приключений. Была заминка в Волчьих тундрах, когда старшие сомневались куда идти – были расхождения между картой, компасом и тем, что можно было увидеть с горы. Причину этих сомнений расскажу позже.

Где-то на последней трети пути мы услышали лай собак. Он становился все громче; стало понятно, что мы подходим к леспромхозу. Не знаю, какие правила по ненаселенке существовали, но приняли решение в него зайти. Собаки, которые стали нас сопровождать привели сначала к свалке. Нас поразило огромное количество флаконов от духов «Эллада» – довольно дорогих даже для Севера. В леспромхозе было, кажется, две женщины – повариха и заведующая сельпо, но духи предназначались не для них. В леспромхозах царил жестокий сухой закон. Продавщица придумала обходной маневр – покупала духи Эллада и давала их в долг страждущим. В зарплату с ней рассчитывались – с немалыми процентами. Потом стало известно, что непростой контингент леспромхоза, отрезанный большую часть года от жилья, рассчитался с ней до конца «трамваемК125».

Как-то нам в леспромхозе не понравилось и мы даже не хотели там ночевать – но нас вынудили – назавтра были выборы.

Все-таки и у нас произошла неприятность: у Наташи Болотовой однажды вечером поднялась температура выше 39°С. Идти с такой температурой было опасно. Наташа попросила сейчас ничего не обсуждать и подождать до утра. Она приняла лошадиную дозу лекарств и утром температура была около 38°. Она настояла на том, что идти может и отказалась от волокуши, которую ей предложили. Горы в это время уже кончились, но нужно было еще тропить целину и идти по озеру. Наташу разгрузили – оставили маленький рюкзак и темп замедлили. Но мы и так уже шли медленно по снежной целине.

Наконец, мы вышли на озера – уже недалеко от железной дороги. И тут оказалось, что мы опаздываем на поезд. На станции Хибины почтовый поезд до Ленинграда останавливался раз в два дня, и мы опаздывали на него, а Валера Дрознин пропускал последний день, когда можно было договариваться о пересдаче экзамена.

Шансов вовремя дойти почти не было, но решили идти ночь и день без перерыва, может быть, успеем.

В одном отношении нам повезло – ударил мороз (около –40°С), снег стал твердым и идти стало легче. Кольский на прощание подарил нам ночное шоу – северное сияние. Оно разворачивалось в половину неба зеленым со складками занавесом, который все время изменял свою форму, фактуру, яркость. Надеюсь, что читателю удастся его посмотреть по ссылке: Полярное сияние (Кольский полуостров) – You Tube: https://www.youtube.com/watch?v=8SbKC6e-PEA

На станцию (скорее полустанок) мы пришли ночью – там никого не было. К отправлению поезда мы опоздали и стали думать, как провести следующие два дня. Но поезд тоже опоздал и через час мы уже ехали в тепле и с кипятком.

Последним эхом похода был прием – чай у Тани Дунаевой. Камчатная скатерть, фарфор, пирожные, пирог за большим столом в гостиной. Профессор Юрий Александрович Дунаев К127 заведовал лабораторией газодинамики Физтеха и работал на Королева. В ОКБ-1 Королева у него была лаборатория, где проводились эксперименты, которые невозможно было проводить на площадках Физтеха. Найденная им с коллегами тупорылая форма носа третьей ступени, снижающая ее скорость при входе в атмосферу и изобретенная технология жаростойкой обмазки (110 мм) из которой сгорало только 14 мм, позволили через два года произвести запуск «корабля с человеком на борту» и триумфальное возвращение Гагарина на Землю.

Так что квартире, мебели красного дерева, фарфоровому сервизу и прочему можно было бы не удивляться, знай мы, чем на самом деле занимается Дунаев.

В середине чаепития произошел забавный эпизод. Когда Таня в очередной раз потчевала Володю Кузнецова птифурами и тонко нарезанным лимоном к чаю, вспоминая про лимонку (лимонную кислоту, которую мы добавляли в чай в походе), Володя сказал, что все эти церемонии и лимон к чаю ему кажутся лишними, и он с удовольствием выпил бы чай (очень сладкий) с той самой лимонкой.

Некоторую неловкость, вызванную неприятием Володей буржуйских церемоний, сгладила гитара. Мы с удовольствием пели походные песни, в том числе любимую «Снег, снег, снег…».

Этот поход остался во мне на всю жизнь. Он стал эталоном человеческих отношений в трудных условиях для остальных походов и геологических экспедиций.

Поход имел последействия.

Наташа Иванцевич навсегда прикипела к туризму, ограничивая себя в другом. Уже после окончания физмеха вышла замуж за одного из ведущих туристов Политехника, стала мастером спорта по туризму. Увы, в счастливо складывающейся семейной жизни ее ждали горькие потери – гибель в несчастном случаях мужа, а через 25 лет сына. Ее целеустремленность позволила защитить ей докторскую по радионавигации, стать ведущим специалистом во ВНИИРА.

В походы Наташа ходит до сих пор. Ее сопровождает внук-тинэйджер, старается не давать бабушке перегружаться.

Валера Дрознин экзамен вовремя сдать не сумел и был отчислен с физмеха. Он уехал сначала в геологическую экспедицию на Север, затем восстановился на факультете с потерей года. Побывал на Камчатке и заболел там вулканами. Физмех закончил в 1963 году. Через пару лет прославился вместе со Штейнбергом своими спусками в жерло вулканов (фото в «Комсомольской правде» и журналах). Кандидатскую защитил поздно – в 1982 на физмехе. Стал одним из ведущих сотрудников камчатского института вулканологии, его экспедиции и исследования давали материал для нескольких докторских.

За год до нашего похода Володя Кузнецов хотел пройти более серьезные испытания в альпинизме и попытался сдать досрочно экзамен по теормеху у Джанелидзе. Экзамен он не сдал. Джан предложил ему пересдать экзамен в сессию (без лишения стипендии), но Володя, надеясь хотя бы на тройку, сказал, что ему некогда – горит путевка в альплагерь. Джан такого не любил и поставил ему (как говорил Володя, зелеными чернилами) в ведомость двойку. Осенью Джан заболел, и Володя сдавал экзамен Яковенко. В результате, несмотря на все пятерки в зачетке за семестр, он остался без стипендии.

Володя, как и многие, включая меня, не мог избавиться от синдрома отверженного, когда его вместо экспериментальной ядерной физики «сбросили» на «Динамику и прочность машин». Третий курс он прошел. Потом затосковал, завалил сессию, но вовремя смог оформить академический отпуск. Ушел с геологами в экспедицию в Фанские горы. Восстановился в институте через год, уже на радиофизический, и жил в другом общежитии. На всю жизнь остался верен туристским традициям.

Володя Молоковский через год тоже был отчислен с физмеха. За год до окончания института, после зимней сессии на пятом курсе, физики двух групп уходили «на диплом». Считалось, что дипломная практика заключается в создании экспериментальной установки, а сама дипломная работа – в экспериментах на ней и написании дипломной работыК129. По традиции устраивалась встреча профессоров и студентов с выпивкой и напутствиями. Вот на такой встрече (подвыпивший А.П. Кóмар на ней рассказывал о своих подвигах на атомном проекте) Володя почувствовал, что не «добрал». Продолжили в нашем общежитии, на пятом этаже. Что там произошло, неизвестно, но по одной из версий Володя на спор вынес трехстворчатый зеркальный шкаф из комнаты и сбросил его в пролет лестничной клетки с пятого этажа. По счастью ни в шкафу, ни в вестибюле никого не было, но остатки шкафа убрать не успели до прихода комиссии.

Расследование привело к исключению закончившего учебу на физмехе (сдавшего все экзамены и зачеты) Володи из института.

Володю любили, и «собутыльник» Кóмар разрешил его принять лаборантом в Физтех к уже назначенному руководителю диплома. Володя участвовал в создании экспериментальной установки и успел сделать все эксперименты – у него было преимущество перед «приходящими» дипломниками. Деканат посчитал, что он «искупил вину» (за шкаф он заплатил сразу) и восстановил его перед самой защитой диплома. Закончил он институт вовремя не только с дипломом, но и с практически готовой кандидатской.

Наташа Болотова и Коля Менде поженились и прожили вместе счастливо более пятидесяти лет, до смерти Коли пять лет назад. Коля работал в Физтехе всю жизнь, отказавшись от лестного предложения Харитона работать у него.

Благодаря Коле и Володе мне удалось попасть на празднование 40-летия физмеха.

Сорокалетие физмеха

Шансов попасть на 40-летие у первокурсника физмеха было мало. Можно было поучаствовать в приобретении (с предварительной оплатой) довольно дорогих юбилейных значков и их списочном распределении. Значок получился дорогой, так как он делался из тяжелого металла и заказывался в художественной мастерской в Таллине, поэтому многие первокурсники раздумывали, приобретать ли его, а их и не убеждали – значков на всех не хватало. Ректор официально запретил значок и делался он на свои деньги и полуподпольно.

На торжественное заседание я попал благодаря тому, что участвовал в распределении значков.

Актовый зал заполнила солидная публика.

Увы, почти никого я не знал. А это был цвет физмеха и Физтеха в период их расцвета (см. Приложение А. про выпускников и преподавателей физмеха).

У меня осталось впечатление, что главного действующего лица – А.Ф. Иоффе на торжественном заседании не было. Известно, что он избегал появляться на физмехе (он даже не сопровождал С.П. Тимошенко, с которым они придумали факультет, во время его визита в СССР в 1958 году). Не появлялся он и в Физтехе, даже когда с треском сняли заменившего его директора – креатуру и «научного» сотрудника НКВД А.П. Кóмара, который на Совете Физтеха однажды заявил, что «Иоффе продавал Россию в мюнхенских пивнушках»[А.Ю]. Некоторые оставшиеся еще в совете ученики А.Ф. это молча выслушивали, а некоторые – проф. Наследов, например, участвовали в работе комиссии, разбиравшей «ошибки» Иоффе в философском понимании физики и осудившей его за них.

Запомнился эпизод – из второго ряда Президиума тихо вышел маленький лопоухий человек и прошел к выходу на сцене. А за ним двигался громилаК132. В это время что-то показывали поверх голов Президиума на экране и они на секунду попали в свет проектора. «Харитон, Харитон, зашептал кто-то в ряду позади нас». Эту фамилию я слышал уже на экскурсии в Физтехе, про него говорили как про какого-то инопланетянина, работавшего там до войны, а потом исчезнувшего, но еще живого. Кто такой Харитон я узнал через 20 лет.

Фигурой, вызывавшей наибольшей интерес был один из основателей факультета – академик Капица, которому недавно был возвращен Институт Физпроблем. Из его блестящей речи, посвященной физмеху и физикам, больше всего запомнилась одна фраза: «Главное, не где учиться, а у кого. Я, например, учился у Резерфорда»К132. Тогда, да и теперь эта фраза кажется снобистской. Первым учителем Капицы, под руководством которого он, как и многие присутствовавшие, стал физиком, был Иоффе, которого он не упомянул. Было ли табу на упоминание его имени? В речи посвященной 60-летию Иоффе он сказал ему, что когда организовывал Институт Физпроблем, то «оказалось, что все его сотрудники являются Вашими учениками или питомцами физмеха. Надо прибавить, что и я являюсь Вашим воспитанником…правда я был и в Англии, но по существу я Ваш ученик» [Сом.66].

Но это замечание, как и неудачный ответ в перерыве на вопрос, почему он так резко отозвался о работе КозыреваК132, не помешало вынести впечатление, что перед нами человек, отличающийся от всех других в этом зале – он был личностью и позволял себе думать и говорить то, что считал правильным.

Это подтвердилось когда несколько старшекурсников, прихватив меня, подошли в перерыве торжеств к Капице и вручили ему значок 40-летия физмеха. Когда он вкалывал значок в петлицу, ребята сказали ему, что значок вообще-то запрещенный. «А я люблю запрещенные вещи» сказал П.Л. Стоявший рядом «запретитель» – ректор В.С. Смирнов, покраснел и не знал куда деваться. Видно было, что он перед Капицей заискивал – попасться ему на язык могло дорого стоить Смирнову – он еще не стал членкором (по должности ректора ЛПИ ему было «положено»).

П.Л. Капицв среди физмехов 1959 г.

К сожалению, из тех, кто мог бы вспомнить о присутствующих на сорокалетии, остались немногие, а оставшихся память тоже подводит, как и меня. Например, Миша Готовский (тогда второкурсник и редактор физмеховской газеты) утверждает, что там был самарский Н.Д. Кузнецов, однако он никаких видимых отношений с физмехом не имел. Но, конечно, другого Кузнецова – Виктора Ивановича (Витю-крошку) не заметить было трудно – ростом он был около двух метров и на физмехе и в «Электроприборе», где работали многие выпускники физмеха, был своим.

Миша также помнит выступление Харитона, чего я не помню. Первых физмеховцев представлял Гринберг – он был из первого выпуска и единственным в нем!

Насколько я помню, звезд Героев и лауреатских медалей никто не надевал, может быть, во избежание «нежелательных» расспросов – за что получили?

О многих присутствующих, не только атóмных физиках, но и других знаменитых ученых, мы не знали.

Замечу, что за исключением Сахарова, лишенного всех наград, (которые не восстановили ему даже посмертно) только физики, связанные с Физтехом и физмехом – ученики Иоффе – стали трижды Героями Социалистического Труда (Курчатов, Харитон, Зельдович, Щелкин, Александров).

Интересно сравнить эти имена с выпускниками и преподавателями Высшей Технической Школы (Технического Университета) Берлина, среди которых было восемь лауреатов Нобелевской премии (см. Приложение А.). Кончали ВТШ отец баллистических ракет Вернер фон Браун, «учитель» советских ракетчиков; Конрад Цузе, создатель первого действовавшего программируемого компьютера Z3 (1941 г.) и первого высокоуровнего языка программирования. Работал там и физик Ганс Гейгер, изобретатель счетчика Гейгера.

В рейтинге Times Higher Education на 2015-2016 гг.

СПбТУ (наш ЛПИ) – лучший технический вуз России (и второй университет после МГУ). Берлинский ТУ в рейтинге не представлен (и не входит в число 30 лучших вузов Германии по другим рейтингам).

О тех, кто не пришел

Два «реалиста» придумавших физмех: А.Ф. Иоффе (справа) и С. П. Тимошенко

Расскажу о тех, кто придти не смог, или не захотел.

Главными отсутствующими были те, кто физмех придумал – Иоффе и Тимошенко. Иоффе приходить и не хотел – он, думаю, давно не бывал на физмехе, может быть, после увольнения с поста декана. Конечно, его приглашали. Но он отговорился нездоровьем – в последнее время часто болел.

Тимошенко посетил физмех в 1958 году, где его сопровождал А.И. Лурье – гостя больше всего интересовала прикладная механика. Через год приезжать на 40-летие из Америки было уже слишком, да и частые посещения Союза американцами не приветствовались.

Зато в Президиуме сияла лысина уже бывшего директора Физтеха, сместившего в 1951 г. Иоффе с этой должности, как и с поста председателя Ученого Совета физмеха. Тогда же А.П. Кóмар сместил и Б.П. Константинова с должности зав. кафедрой экспериментальной ядерной физики. В наше время Кóмар уже стал «добрым дядечкой» – хорошим в хорошие времена[52].

Не знаю, были ли на 40-летии выпускники физмеха братья Кикоины и Лейпунские.

Нескольких человек, которые, скорее всего, сидели бы в Президиуме, расстреляли в 1937-38 годах. Это были М.П. Бронштейн, Л.В. Шубников, Л.В. Розенкевич, В.С. Горский.

Советские евреи, поддержавшие провозглашенные принципы советской власти, были не готовы к наступившему двоемыслию и тотальному лицемерию. Гениальный Матвей Бронштейн заключал письмо Пайерлсу в Англию в 1937 году «шуточным» призывом:

«Хайль Гитлер!». Еще хуже было то, что он, шутя, говорил: вот вернется дядя (Бронштейн – Л.Д. Троцкий), я ему на вас пожалуюсь. Троцкий не приходился ему дядей, но все записывалось и накапливалось в НКВД.

Его арестовали по делу пулковских астрономов и расстреляли, несмотря на заступничество Иоффе и других – если в остальных случаях следователи знали, что все обвинения они высасывали из пальца, то здесь сомнений в том, что он фашист, не оставалось. Шутки над собой сталинская власть считала преступлениями.

УФТИ, созданный Иоффе[53] и Обреимовым в Харькове в 1928 году, с 1929 года стремительно развивался. Этому способствовали опыт и уровень Обреимова и организационный талант старшего физика А.И. Лейпунского, принявшего на себя значительную часть организационных нагрузок. Его назначили по совместительству зам. директора по общим вопросам – в такой должности при Иоффе когда-то состоял и сам Обреимов. Очень продуктивно работали еще молодые Л.В. Шубников, Л.В. Розенкевич, В.С. Горский, Д.И. Иваненко и другие. В 1930 году институт торжественно открылся, появился Синельников, привезший идеи и методы ядерной физики из Кембриджа в УФТИ.

Лейпунского, как и Синельникова пригласил в УФТИ Обреимов. Ему, в отличие от Иоффе, было трудно разговаривать с властями. Лейпунский скоро из роли заместителя директора вырос. Он почти сразу вступил в партию (очень редкое событие среди физиков), сразу же стал официальным замом Обреимова, был избран во все партийные комитеты и, будучи харизматической личностью, стал в 1933 году директором УФТИ. К этому времени он не был обременен никакими научными степенями и званиями. Главными его произведениями стали Высоковольтный корпус, где размещалась самая большая в мире батарея Ван де Графа и телеграмма 1932 года съезду партии и товарищу Сталину о расщеплении ядра лития. Его осуществляла «высоковольная бригада» под руководством Синельникова (зав. высоковольтной лабораторией), а Лейпунский стал зав. отделом расщепления ядра.

В 1934 году, когда уже никого никуда не выпускали после того, как Гамов остался на Западе[54], Лейпунский был командирован в Англию (в Германии его уже не принимали), в Мекку новой физики – в Кембридж, к Резерфорду. Без содействия Капицы эта командировка состояться не могла. Пока Лейпунский набирался там опыта практикантом, назревал разгром УФТИ.

Еще в 1929 году был принят закон о «невозвращенцах», ставящих их вне закона и позволяющий расстреливать их в 24 часа после ареста и репрессировать их родственников.

Ленинград, Петербург

В 1958 году в Ленинграде еще оставались видимые следы блокады, не все развалины были разобраны. Явственно ощущалось деление на тех, кто блокаду пережил и остальных. Блокаду старались замалчивать, но забыть ее ленинградцы не могут до сих пор. Не только блокадники, но и их знакомые старались об этом времени не вспоминать и не говорить. Первые книги о ней появились намного позже.

На книжных «развалах» ленинградцы еще распродавали книги, оставшиеся от соседей – на развалах возле Думы или на Сенном рынке можно было приобрести довольно редкие книги (не с нашей удаленностью от центра и общежитским бытом, где взять книгу – часто без спроса – и зачитать ее было обычным делом).

Понемногу начал восстанавливаться и старый шик – уютное кафе «Норд» со свечами на столиках, вкуснейшими птифурами из собственной кондитерской, кофе по-венски, кофе по-восточному в джезвах и другими невиданными в Киеве того времени привычками.

Про икру в громадных хрустальных конусах в Елисеевском я уже рассказывал в книге первой.

Ленинградские музеи, театры, концерты, филармония, библиотеки, пригородные парки – «Пирдуха», как говорили залетные украинцы.

Отдельные физмехи-ленинградцы бравировали тем, что ни разу не были в Эрмитаже – зачем? Говорили, что еще успеют, а сейчас есть дела поинтереснее.

У меня с Эрмитажем сложились сложные отношения. Привыкнув к неплохим, но небольшим киевским музеям, в Эрмитаже я утонул. Он необозрим и «переварить» его в несколько посещений практически невозможно. Он производил впечатление как «три пирожных сразу». Принимать его нужно было с детства и по чайной ложке. У меня для методического его освоения не хватало времени. И я стал откладывать его дальнейшие посещения вплоть до выставок.

В отличие от Эрмитажа, Русский музей можно было «понять» и принять сразу[55]. В мое время там, кроме прекрасной постоянной экспозиции, стали появляться закрытые раньше в запасниках картины не только мир-искусников, но и авангарда.

Более того, Русскому музею не пришлось расставаться со своими лучшими картинами, как Эрмитажу, на основе картин которого был создан один из лучших музеев мира – Национальная галерея в Вашингтоне.

Музеев и картин в частных дворцах Ленинграда-Петербурга при нас уже не существовало[56].

Очень важным было непосредственное общение с ленинградцами. Хотя многие из моих ленинградских сокурсников были интеллигентами во втором поколении, но микроб питерской культуры и менталитета в них уже сидел.

По аналогии с английским джентльменом, которым можно стать, только если у тебя отец и дед тоже джентльмены, у интеллигенции, чтобы отграничить себя от «образованцев», тоже бытовало понятие поколений. Чтобы состоять в интеллигентах, нужно было окончить три университета, но первый должен был закончить дедушка, а второй отец. Деды у моего поколения заканчивали обучение до революции; у сокурсников дедов с высшим образование было очень мало[57].

Ленинградская культура проявлялась многогранно. История, приключившаяся со мной лично, повторялась, видимо, многократно и стала потом анекдотом. В туалете на углу Невского и Марата было чисто – там часто убирали. Пару раз встречалась там высокая старуха-уборщица с прямой спиной. Как-то я очутился на окраине (в районе порта) и встретил там примечательную уборщицу. «Вы же вроде на Невском работали» – удивился я. «Интгиги, батюшка, интгиги…» философски заметила, грассируя, старая дама – старухой как-то ее, даже мысленно, называть было неудобно.

Надо ли говорить, что теперь в этом туалете было чисто, а на Невском – как везде. Туалеты тогда были бесплатные и остались они от старого времени, уборщицам платили мизерную зарплату. Там работали (делали вид что работают) в основном «деклассированные элементы».

Только в Ленинграде могла произойти история, рассказанная Граниным в книге «Причуды моей памяти». К сожалению, не только его память с причудами – имена героев расшифровке не поддаются. Привожу этот этюд полностью.

«Во время некоего «культурологического» семинара одна дама докучала Л. Н. глупыми вопросами. Не вытерпев, он ответил ей остроумно и едко. Она озлилась и в перерыве, в буфете, при всех сказала о нем: «жидовская морда». Тогда архитектор Васильковский подошел к ней и спросил: «Скажите, пожалуйста, кого я должен ударить по физиономии?» Она вытаращила глаза.

– Видите ли, – пояснил он, – бить женщин правила дуэли не позволяют. Когда женщина оскорбляет, пощечину надо нанести мужчине, который отвечает за нее, – мужу, отцу, брату. Кто за вас отвечает?

– Вам какое дело! – закричала она.

– Товарищи, может, кто сам признается? – воззвал Васильковский. Услыхав это, муж дамы убежал, хотя Владимир Сергеевич Васильковский был маленький, хрупкий человек. Все молчали. Тогда Васильковский сказал:

– Согласно дуэльному кодексу, автор Дурасов, если никто не признается, то считается, что женщина, за которую никто не хочет нести ответственность, не принадлежит к порядочному обществу.

Сказал он ей прямо в лицо».

Конечно, такие случаи были из ряда вон выходящими, поэтому и запоминались. Где-нибудь в другом городе этот этюд трудно себе представить.

Дружеские отношения у нас сразу же возникли с Димой Емцовым – мы оказались в одной паре в лабораторных работах по физике. Удачно дополняя друг друга, мы не испытывали трудностей ни при их выполнении, ни в оформлении результатов (этому преподавателями уделялось особое внимание). Спустя много лет я очень удивился, когда узнал, что Ландау собирались отчислить из ЛГУ за неспособность пройти третий физический практикум [Гороб. 06].

Как раз Дима оказался единственным интеллигентом третьего поколения в нашей группе – его дед Н.Н. Емцов (из дворян) был профессором Политехника, а бабушка известной пианисткой Софьей (Сарой) Полоцкой, учившейся в Петербургской, Варшавской и Берлинской консерваториях.

Дима Емцов стал моим близким товарищем и другом. При первом знакомстве он производил впечатление наивного и не очень знающего жизнь человека.

Но это только казалось в силу его мягкого характера и этичности (в этот раз без кавычек, хотя по Юнгу он «этик»). Казалось, что он поступил прямо из школы, но Дима был «производственником». Поступая сразу после школы на физмех, он недобрал одного балла. С этими оценками его принимали на мехмаш и даже очень хотели, чтобы он учился там – еще помнили его замечательного деда – профессора, основателя кафедры подъемных машин. Но Дима отказался и, чтобы застраховать себя и не сидеть у мамы на шее, он до поступления на физмех два года работал радиомонтером. Армия ему не грозила – он был освобожден по зрению. Баллы, которые он набрал, были достаточны для поступления и без производственного стажа. О наших совместных занятиях и экспедиции на Кольский еще расскажу. Отец Димы, доцент одного из вузов, хотя и жил за стенкой в бывшей профессорской, а потом коммунальной квартире, в его воспитании участия не принимал – он вернулся с войны с другой женой, а Дима жил с бабушкой и мамой в полутора комнатах рядом. Когда Дима стал взрослеть, бабушка избавилась от рисунков Репина, оставшихся от деда – они могли «испортить» ребенка. Но Дима их запомнил. Он довольно образно описал их содержание, и мы поняли, что Репин, как и многие выдающиеся художники, был не чужд порнографии.

Считаю, что интеллигентность и образование слабо коррелированны. Если бы Дима не окончил Политехник, он все равно бы оставался интеллигентом.

Veritas in vinum bonum. Истина в хороших винах

В Башкирии и Татарии, да и позже, в Киеве, особых предпочтений в напитках дома я не замечал. Папе в офицерской среде, да и позже, среди строителей, приходилось пить водку. На нечастых застольях с друзьями в Киеве чаще присутствовал коньяк (предпочитали армянский – три-пять звезд) и Абрау-Дюрсо (советское – значит шампанское). Мама вспоминала довоенные крымские вина – Шато-и-Кем, Массандру Красного и Белого камней. Мы, школьники, начитавшись западной литературы, пили сухие вина – без особого удовольствия (кислотность почти всех украинских вин превышает норму), а остаточного сахара не хватает.

С хорошими грузинскими винами нас познакомила Таня Неусыпина, а ее – сестра НамирсаК144, любившая хорошие грузинские вина (в том числе тогда еще редкие «полусухие» – правильно полусладкие). Потом они стали появляться в специализированных магазинах грузинского «Самтреста», построившего в Москве и Ленинграде заводы (цеха) по розливу грузинских вин.

Осваивали мы грузинские вина с Димой Емцовым и даже открыли для себя и друзей сравнительно новое (не номерное, т. к. оно выпускалось с 58 г.) красное вино «Ахашени», которое мы предпочитали другим. Может быть еще и потому, что его не подделывали – не было такого спроса как на грузинскую классику из полусладких красных вин. Самыми популярными из них были Хванчкара и Киндзмараули – любимые сталинские вина. Думаю, что сначала Сталин пил Хванчкару (выпускалась с 1932 года), но у нее были создатели – князья Кипиани. А вот Киндзмараули (выпускалось с 1942 года) было как бы ничьим, поэтому – сталинским. Допущенные к его столу вспоминали, что на бутылках были наклейки с рукописными названиями на грузинском языке. Таня Неусыпина вспоминает, как я при представлении Киндзмараули (купить его можно было далеко не всегда) новым в компании ребятам говорил, что это любимое вино т. Сталина и т. Неусыпиной. На самом деле Тане больше нравились белые полусладкие – Тетра и особенно Твиши.

Сами грузины королем вин считают белое сухое марочное Цинандали, впервые появившееся на конкурсе в Европе в 1886 году из подвалов князя Чавчавадзе. Недаром в сталинской нумерологии оно получило первый номер.

В ноябре 1950 года Сталин решил «одеть» грузинские вина в «мундиры» – присвоить им номера и дать возможность совэтскому народу их пить. При этом из 80 сортов винограда, используемых для виноделия в Грузии, использовалось менее полутора десятков, а число вин ограничивалось двадцатью девятью. Пропали и названия – на этикетках оставались только номера. Сразу же после смерти великого винодела названия вернули, но номера еще некоторое время оставались.

Мы с Димой в своей компании считались «знатоками» и помним (до сих пор!) большинство номерных вин.

Сокращения в приводимых ниже названиях: б и кр – белое и красное; с, псл, дес – сухое, полусладкое, десертное; мар, ордин. – марочное и ординарное; з, с, б – золотые, серебряные и бронзовые медали, цифры – их количетво; год выпуска в ХХ веке указывается двумя цифрами; когда известно, приводятся сорта винограда.

1) Цинандали, б/с, мар., ркацители, мцване, с 1896 г., 10з, 9с.

2) Телиани, кр/с, мар., каберне-совин., с 83 г., 4з, 5с

3) Гурджаани, б/с, мар., ркацители, мцване, з, 9с.

4) Мукузани, кр/с, мар., саперави, с 1893 г., 8з, 4с.

5) Саперави, кр/с, ордин., саперави с 37 г., з, с.

6) Белое столовое.

7) Цоликаури, б/с, марочное, цоликаури, 51 г., с.

8) Кахетинское, б/с, ордин., ркацители, мцване.

9) Мухранули? (Иверия, б/кп., ордин. портвейн)

10) Столовое красное? Ркацит, б/с, мар, рк., з, с, 3б.

11) Чхавери, б/плс, орд, чхавери, с 43 г., з, 4с.

12) Тибаани, б/с, мар., ркацит., мцване, с 48 г., з, 5с.

13) Портвейн № 13, кр, ординарный.

14) Карданахи б/кп., мар., типа портвейн, с 26 г., 8з.

15) Хирса, б/кп, ординарное, портвейн.

16) Анага, б/кп, марочн., типа мадеры, ркацители, мцване ках., с 25 г., с.

17) Салхино, кр/дес. (лик), изабелла, с 28 г., 6з.

18) Портвейн белый

19) Твиши, б/псл, ордин., цоликаури, с 52 г., з, 2с.

20) Хванчкара, кр/псл, ордин., александроули, муджуретули, с 32 г., с 1907, вино кн. Кипиани, 2з, 3с.

21) Усахелаури, кр/псл, ордин., усахелоу., с 34 г. 2з.

22) Киндзмараули, кр/псл, ордин, саперави, растет только на горе Киндзмараули 120 га, с 42 г. 3з, 4с, б.

23) Белое сухое, ординарное.

24) Оджалеши, кр/псл, ордин., оджалеши, с 33 г., 2з, с.

25) Букет Абхазии, б/дес, изабелла, с 33 г., 1бр.

26) Тетра, б/псл, ординарное, тетра, 2с.

27) Напареули, б/с, мар., ркацители, мцване с 83 г

28) Напареули, кр/с, мар., саперави, с 1890 г.

29) Кагор, кр/десертн.

Почему не были включены в номерные такие вина, как белые столовые марочные Мцване и Ркацители (с 42 г; з, с, 2б), премированные Саамо (б/кп., мар., ркацители, с 29 г., 4з, 3с), Хихви (б/кп, мар, хихви с 24 г, 4з) и включены весьма посредственные портвейны (№ 13, 15, 18) и Кагор науке уже никогда не будет известно.

Полусладкие вина пили мы не так часто[58].

Самым «употребительным» было белое столовое № 23, которое стоило чуть больше рубля. Саша Захаров работал в электрочасти медицинского института, где студенты замещали стипендию небольшим заработком, устраивали пиршества, покупая ящик 23-го и готовя дюжину жареных голубей. Их стреляли на площади Толстого ночью из пневматического ружья. Главным здесь было не пропустить зараженных голубей. Но Саша со своим другом Витей Федоровым готовились в хирурги, и проверка голубей на наличие трихомоноза не представляла для них трудностей.

Таня, если не доставала Твиши или Ахмету, готовила их, по свидетельству Димы, добавляя в сухое № 23 столовую ложку сахара.

Хрущевская оттепель открыла для нас болгарские, венгерские и румынские вина. Если болгарские, такие, как «Гамза» в плетеных бутылках были «повседневным» вином, то венгерские токаи были в основном сладкими, как и румынское Мускат Оттонель. Сухой Токай Фурминт или Самородный попадались редко, как и хорошие румынские белые сухие вина (Сильванер, Рислинг и др.).

Общежитский народ в основном пил водку. Спив-шихся, кроме И. не помню, да и он был ленинградцем, который нередко пасся в общежитии на предмет выпить. Гораздо больше пили соседи – металлурги из соседнего корпуса 6 м, что вошло впоследствии в речевки Долгинцева-Черемисина.

Помню один «многоканальный» случай. В тот год 31 декабря кончалась зачетная неделя, и у нас был какой-то суровый зачет, некоторым нужно было еще и «хвосты» закрыть. Мы с Валерой Коссом были приглашены к Тане Неусыпиной и зашли пожелать Нового года в комнату (кажется 524) где жили Лёша Семенов, Вова Саранчук, Слава Шелест и Леня Шейнкман. Картина была впечатляющая – на столе стояли две пустые бутылки водки и остатки небогатой закуски. Все спали. Двое за столом, двое сумели добраться до постелей.

Похожий случай произошел на втором, женском этаже, может быть и не в этот день, но по сходному поводу. Девочки решили отметить удачную сдачу зачетов одни, без мальчишек. Все убрали, нарядились в лучшие платья, купили несколько бутылок (не водки, а ликеров, которые распробовать в смешанной компании как следует не удавалось). Закусывали сладостями. Когда по какой-то надобности одну из них нужно было позвать (может быть к телефону), и соседки подтвердили, что девочки там, стали стучать и просили, если не открыть дверь, то хотя бы ответить. В конце концов, взломали дверь. Все сидели за столом, нарядные, с головами на столе – спали. Последствий для их здоровья это вроде не имело, но проход на женский полуэтаж стал доступнее.

Мы в этот день тоже выступили не лучшим образом. Родители Тани и Намирса с семьей освободили для встречи Нового года квартиру. Таня, вместе с бабушкой, приготовила закуски и горячие блюда. Мы покупали выпивку. Не помню, как удалось достать одну или две бутылки Твиши, но для остальной выпивки мы решили купить коньяк. Да не простой, а французский, Remy Marten, в надежде, что девочки (Таня и ее школьные подруги, которых она пригласила) нас поддержат. Кроме нас с Валерой был еще Саша Захаров; остальных не помню. В это время Хрущев флиртовал с Францией, и одним из проявлений флирта было появление коньяков.

Идея покупки была моя, но осуществить ее было не просто – не то, чтобы был особый дефицит – народ его не брал, но в Елисеевском любили создавать дефицит. Тогда я пошел ва-банк и купил коробку (6 бутылок), на две из которых уже были покупатели. В Елисеевском тех, кто покупал коньяк коробками, уважали. Коньяк был VSOP (very superior old pale), 7 рублей за бутылку 0,7 литра – дешевле наших марочных десятилетней выдержки.

День был суматошный, не ели мы с самого утра, и несмотря на то, что закусывать было чем, опьянели мы и Танины подруги быстро. Таня пила Твиши (коньяк не любила) и оставалась на боевом дежурстве до конца.

Валера сидел рядом с Таниной приятельницей Женей – статной блондинкой с пышной прической и усиленно потчевал ее коньяком. Женю еще хватило на проводы старого года и танцы после наступления нового, но потом она устала и вышла прилечь на диван в соседнюю комнату, в которой мерцал ночник. Каждый, кто позже заглядывал в эту комнату, слышал ее просьбу: «Валера, не надо»… хотя Валера уже был в общей компании.

Еще раньше выпал из строя Саша. Они с Таней, кажется, симпатизировали друг другу. Саша был «медиком», блондином с карими глазами и следами польского шарма, но имел крупный недостаток – не был брюнетом. Тане пришлось ассистировать Саше при освобождении его от всего выпитого и съеденного, так как иначе ванну отмыть было бы трудно. После этого Саша в доме появлялся редко.

Тем не менее, встреча Нового года продолжалась. Была хорошая музыка, на столе оставался коньяк и закуски, но «караул устал». Большим облегчением было выйти в морозную ночь на улицу, и, доведя Сашу до общежития, вернуться в общагу.

Как-то мне, благодаря моим товарищам по команде академической восьмерки Гюнтеру и Хайнцу, пришлось побывать на каком-то празднике немецкого землячества. Поражало, как готовились к этому празднику не только в смысле его организации, но и приведения себя в соответствующее настроение и желание сделать праздник приятным для других. О том, чтобы выяснять отношения или упиться и речи не было. Праздник был по-настоящему веселым и приятным, хотя и непривычным для немногочисленных посторонних – слишком много не нашего, не говоря уже о «трудностях перевода».

Прощание с туризмом

В России две беды: дураки и дороги. Когда первые идут без вторых – это называется спортивным туризмом.

Во время второго семестра я не мог решить вопрос о своем участии в походе группы с Колей Менде в Саяны. Пример Валеры Дрознина, отчисленного после похода за несвоевременную сдачу хвоста не вдохновлял[59]. Кроме того, поход стоил больше 1000 рублей (старыми деньгами) – т. е. не хватило бы всей летней стипендии (которую тоже нужно было еще получить). Живущие дома ленинградцы и старшекурсники, имевшие опыт приработка, были в лучшем положении. Дотацию турклуб дать отказался – деньги, которых всегда не хватало, требовались для другого, масштабного предприятия.

В Политехнике был сильный туристский клуб. Возглавлял его энтузиаст, мастер спорта Д. Игнатович, за долгие годы работы обретший многих последователей и широкие связи. У него была идея фикс – вовлечь в туризм как можно больше студентов, даже тех, кто этого не хотел (привыкнет – полюбит). Кажется, одно время туристский спорт был введен в перечень спортивных дисциплин, которые могли выбрать студенты Политехника для обязательных зачетов по физкультуре. Если они бывали только на туристских слетах, то у них могло создаться впечатление, что это просто прогулка по лесу с рюкзаком, с последующей пьянкой и ночевкой на природе. Каково же было их разочарование, когда их призывали идти в многодневный поход под угрозой незачета по физкультуре.

В 1959 году Игнатовичем был задуман большой слет туристов-политехников на Кольском полуострове. После прохождения водных маршрутов его участники, сдавшие экзамены, получали звание младших инструкторов по туризму и право водить группы в местные походы, а руководители походов, опытные туристы-разрядники, также после экзаменов, звание инструктора спортивного туризма, дающее право водить более сложные походы. (Трудность назначения Валеры Дрознина руководителем нашего зимнего похода как раз и заключалась в том, что он не являлся инструктором).

Зазвали меня в поход какие-то не очень близкие приятели. Привлекло меня то, что поход был водным и возможность увидеть Кольский летом. Немаловажным было и то, что проезд и другие расходы оплачивались.

Группа уже совершала вылазки на один – три дня по Карельскому перешейку. Физмехи, кроме однокашника Лени Шейнкмана, в нее не входили, чему я по неопытности значения не придал. Руководителем была Кира Певзнер, брюнетка с голубыми глазами, пользующаяся популярностью в туристском сообществе, конфидент Игнатовича. Так как Кира водной квалификацией не обладала, ей поручили вести пеше-водный поход. В пешеходной части группе нужно было пройти между болотами и тайгой Кольского до притока реки Варзуги; в водной части сплавиться на плотах до села Варзуги.

Был конец июня и первая ночь (где-то возле Кан-далакши, в каком-то общежитии) запомнилась незаходящим солнцем. Некоторые не могли спать, так как занавески в комнате, если и были, то проникать солнцу в комнату особенно не мешали.

Шли мы сначала легко и весело, несмотря на то, что рюкзаки в начале похода были тяжелыми, мой весил больше 30 кг (непонятно почему, в более тяжелом зимнем походе он был легче).

Потом стали уставать, появились какие-то нестыковки в общении. В группе до этого сложилась свои отношения и иерархия, и появление нескольких новых членов как-то изменило баланс.

Лидером, естественно, была руководитель Кира. Она не любила отдавать не очень приятные для отдельных участников указания и для этого использовала завхоза (начпрода) Толика. Старые члены группы к этому привыкли, новые встретили этот порядок с недоумением – Толик был человеком не очень деликатным, да и малокультурным. Зато он всецело был предан Кире и ее указания трансформировал в приказы.

Помимо таежных красот северное лето предлагало нам свои дары – ягоды, грибы и даже хорошую погоду.

Но времени на сборы даров леса Кира не выделяла – она почему-то спешила, а может быть их и не любила. В группе был охотник (во всяком случае, Толик нес ружье) и пару рыбаков (думаю, они надеялись на дневки). Однажды, проходя по еловому лесу, мы увидели двух тетерок, сидящих на большой ели. При нашем подходе они даже не шевельнулись, а только обсудили по-птичьи наше появление. Толик зарядил ружье и выстрелил в тетерку, сидевшую повыше. Вместо того, чтобы упасть, она с громким кудахтаньем и хлопаньем крыльев поднялась над елкой… и села на нее вновь. Толик стоял ни жив, ни мертв – так промазать! Я попросил у него ружье, и он в какой-то в прострации протянул его мне. Последний раз из охотничьего ружья я стрелял десятилетним; кроме того, еще смутно помнил книжку Аксакова про ружейную охоту. Доведя целик до середины птицы, постарался плавно нажать курок. Тетерка упала под елку. Тащить ее пришлось мне. Привязал ее к рюкзаку и при ходьбе она била меня по ногам Дежурные в этот вечер были недовольны – им прибавилось работы. Думаю, ее не доварили – мясо было жестковатым, но бульон был очень вкусным.

Симпатий у Толи, как и у Киры, этот случай мне не прибавил – я как-то нарушил заведенный распорядок.

Толя разобрал ружье и спрятал его в рюкзак до лучших времен, увы, так и не наступивших.

Раздражение завхоза вызвало и мое дежурство по кухне, когда все хвалили манную кашу с черносливом.

Оказывается, масла нужно было класть меньше, а чернослив вообще «туда не шел». Как истинный начпрод, он считал, что продукты нужны для того, чтобы их экономить.

Погода испортилась, портилось и настроение группы: перевалив холмы, мы то и дело попадали в болота, которые приходилось обходить, чтобы возвратиться на проложенный маршрут. После очередного обхода я поинтересовался у Киры, учитывает ли она отклонение компаса (в Волчьих тундрах оно было около 11°). Оказалось, что она о нем не знает и знать не хочет; все это я, как заумный физмех, выдумываю – сколько лет ее водили по компасу – и все было в порядке. В таких случаях выдержка мне изменяет, но я не стал повторять слоган Игоря Долгинцева: «Щи лаптем хлебай и кашу, туп Степан с энергомаша». После очередного болота удалось уговорить Киру попробовать скорректировать путь и попытаться выйти к притоку Варзуги. Еще два дня и мы вышли к притоку. Но неизвестно к какомуК156. По берегу было не пройти и решили строить плоты здесь, хотя ни сухостоя, ни особенно подходящих деревьев возле реки не было.

Хотя ребят в группе было больше, пришлось нам нелегко: пилить ели, рубить сучья, а главное далеко таскать тяжелые сырые ели к воде. Надежда на скобарей, среди которых был и Толик, не оправдалась: скоб у нас не было, а топором, чтобы вырубить правильные пазы («ласточкины гнезда») в бревнах ни они, ни остальные не владели. При разбухании в воде поперечины, при условии, что они сухие, были бы достаточны для крепления плота. Пришлось поперечины привязывать к плоту сверху и снизу бревен, а потом связывать их между собой своего рода лыком (липы, увы, на Кольском не растут) и молодыми ветками (скорее всего березы).

Идея строить плоты без гвоздей и веревок в чистом виде не прошла, несколько гвоздей (их было мало) пришлось использовать. Пока строили, шел дождь, чему поначалу были рады, мошка и комары не так заедали. Кроме того, надеялись, что воды в речке прибавится. Построили два плота, и, отпихиваясь шестами, поплыли вниз по притоку. В его устье при впадении в Варзугу пришлось разбирать завалы. Погода улучшилась, и можно было лучше видеть реку, все шиверы и даже не пороги, а перекаты, которые в нормальный сезон были под водой. Дня три мы попеременно плыли и протаскивали плот через препятствия, которых при нормальной воде не было бы.

Казалось бы, с плотов можно было рыбачить. Раньше, во время дождика, рыба не клевала, а когда погода установилась, заядлые рыбаки готовы были вставать даже на рассвете и ловить, но не было желающих ее потом чистить и готовить. Все-таки щуку (большую) и хариусы (мелкие) мы попробовали. Против рыбалки была и Кира – это задерживало группу, а она очень беспокоилась о том, чтобы вовремя доложить об окончании похода.

Наконец при повороте и сужении спокойной Варзуги обозначились камни, непроходимые для наших плотов. Обносить их по берегу мы физически не могли, разбирать и сплачивать после порога уже не было времени, отведенного на маршрут. Разведка показала, что дальше, в нескольких километрах, видна тропа, идущая на юг. Плоты бросили, не разбирая, и пошли к селу Варзуга.

Дня через два мы до него дошли. Первое, что мы увидели, еще до входа в село, были большие ящики длиной около метра, на которых отчетливо читалась надпись: «сельдь кормовая ящиковая». Это значило, что для металлических банок она не предназначалась, а так и продавалась в ящиках – на корм свиньям. Название так меня впечатлило, что нашло отражение в названии книги первой.

На Варзуге сельдь рыбой не считалась, как и остальная рыба, включая горбушу, которая истощала себя до предела, добираясь до нерестилищ. Рыбой считалась семга. Сельдь ловил в море колхоз «Всходы коммунизма». Всходов нигде не было видно, они прятались на дне реки в виде сёмужных икринок. Когда всходы поднимались на плавники, они уходили в море и возвращались через несколько лет, чтобы оставить потомство.

Варзуга – старейшее (и долгое время крупнейшее[60])село поморов Кольского, о котором в 1419 году упоминалось в донесении о разграблении мурманами (норманами[61]) его православного скита.

В конце пятнадцатого века крестьянин Тимофей Ермолинич, а затем и другие дарили Соловецкому монастырю земли, лесá и ловища рыбы. Монастырь образовал там погосты и строил церкви. Первой была Николая Чудотворца, в наше время там был магазин – дверь прорубили прямо через алтарь. Церковь, как и все другие в Варзуге, включая знаменитую Успенскую (1674 г.), построенную без единого гвоздя на другом, правом берегу, была обезглавлена. Без гвоздей строили и Афанасьевскую церковь, в которой в наше время был клуб.

На берегах Варзуги стояли баньки с помостами, уходящими в реку. Баньки топились по-черному. С кем-то мы договорились и, после долгожданной горячей воды и парной, голяком с помостов ныряли в речку. Температурный контраст был значительный, но большинству нравилось. Девушки мылись чуть ли не на другом берегу и в воду с помостов не прыгали.

В Варзуге мы провели два дня, а могли застрять и подольше. Автобусы в Умбу тогда не ходили, а на пароход «Кола», заходивший в Кузомень не чаще раза в десять дней, нужно было добираться на лодках (дорах). Начинался шторм и вряд ли бы лодка пошла, если бы кому-то из местных, знакомых с капитаном, не нужно было срочно в Кандалакшу. Рюкзаки подняли на борт сеткой, а мы должны были карабкаться по шторм-трапу на пятиметровый борт «Колы» при сильной качке. Девушек, кажется, страховали веревкой, ребята лезли без нее. Посадка могла в любой момент прекратиться, поэтому на уговоры, что это не опасно, лодкой времени не было. Зато на большой, по сравнению с дорой, «Коле» девушки и часть ребят отдали дань стихии (шторм был около трех балов и старая «Кола» скрипела и стонала. Болтались мы в ней больше суток и прибыли в Кандалакшу в разобранном состоянии.

Где собрали итоговый сбор всех групп, не помню. Там должны были пройти заключительные испытания на прохождение порогов и сдача теоретического экзамена. Намучившиеся на очень низкой воде байдарочные группы (им пришлось гораздо больше обносить пороги, а там, где раньше можно было идти на байдарках вверх по речке, пришлось их буксировать, по пояс в холодной воде), наконец получили перед нами преимущество: им не нужно было снова строить плоты. Плоты мы строили на четверых; носить бревна нужно было издалека. Подначивал нас весь лагерь, но, кажется, разрешили использовать веревки для связи бревен.

Думаю, что трасса была несложной, особенно для байдарок. Кто был на носу нашего плота, не помню, Кира была впереди по левому борту. Сзади нее стоял Леня Шейнкман. При прохождении главного порога шест Лени застрял на какое-то время между камней, он его рывком вырвал (занимался штангой). Заканчивая движение рывка, Леня не обратил внимания на некоторое препятствие: по инерции верхний конец шеста поддел Киру под ворот куртки и выбросил ее в речку. Плот завертелся, несколько раз стукнулся о камни, но не рассыпался и задом наперед прошел финиш. Никто уже на плот не смотрел, зрители бросились спасать Киру. К счастью там было мелко (низкая вода) и она, ободранная о камни, на четвереньках выползла на берег. Никаких шлемов тогда у нас не было, да и техникой самоспасения в порогах мы не владели[62].

Туристов было много, лагерь был большой, но Игнатович сказал, что никто не уедет, пока все не сдадут экзамены и в торжественной обстановке не получат свидетельств инструкторов и записей в разрядной книжке.

У нас с Леней были билеты домой, на Украину, и мы попросили Игнатовича проэкзаменовать нас раньше или перенести экзамены в Ленинград. Игнатович ответил, что порядок один для всех. Узнал Леню, спросил, не намеренно ли он выбросил Киру с плота, и вообще какие были отношения в группе и как мы относимся к руководителю. Не помню, что, кроме оправданий, говорил Леня, мне разговор не понравился, и я сказал, что в общем и целом отношения в группе были в норме, но Кира, на мой взгляд, в руководители более сложного похода не годится, приведя в пример ее упорное нежелание учитывать магнитное склонение и вспомнив излишний авторитаризм, из-за которого природу Кольского мы видели мельком.

Мы не знали, что Кира была любимой ученицей Игнатовича, и он принял наши замечания как упреки себе лично и выгнал нас из палатки, грозя карами.

Экзамены проходили долго и скучно. Кира сразу по прибытию в лагерь перебралась в командирскую палатку – она тоже была экзаменатором.

«Азбука туриста», ходившая в турклубе, в программу экзамена не входила, но старшие ею с удовольствием делились.

А. Азимут – ходьба под градусом.

Б. Болгария: как войдешь в Европу – налево.

В. Восток: родина ишаков.

Г. Грязь убивает микробы.

Е. Еда. Вкусно – это когда много. Стоя больше влезет.

Ж. Живот – противовес для рюкзака.

С. Соревнования туристские. Проводятся по принципу: для бешеной собаки семь верст не крюк.

С. Сам себя не похвалишь – сидишь как оплеванный.

Т. Туризм спортивный. Маршрут любой категории сложности можно пройти дома, если повалить стулья, нагрузить рюкзак утюгами и жестко ограничить время.

У. Удовольствие от похода. Торжество воображения над интеллектом.

Умение собраться – для туриста даже важнее, чем для спортсмена, готовящегося к старту.

Х. Ходьба. Пока ходишь – нужно ездить. (Имелись в виду далекие маршруты).

Всю азбуку не помню. Были там и статьи, посвященные персоналиям, иногда не очень лицеприятные, но с доброжелательным юмором (в частности, про легенду клуба Иру Бессонову).

В бездействующем лагере началось «разложение». Пили и пели под гитару ночью – зачинщиков отчислили со сборов (был долгий товарищеский суд). Застали две пары в кустах – тут уж об отчислении распорядился сам Игнатович.

Мы сообщили Кире о разговоре с Игнатовичем, наших оценках похода, и сказали, что опаздываем на поезд. Смысл ее напутствия был: «скатертью дорога».

Если после зимнего похода с отличными ребятами и замечательными руководителями я готов был ходить с ними и в более тяжелые походы, то познакомившись со спортивным туризмом «большого стиля» после легкого и «бесплатного» похода, я в таком туризме разочаровался. Зачем ходить, если не видеть природу, не вести задушевных разговоров, не петь песни, когда все приносится в жертву лозунгу: «давай быстрей – проходим маршрут в срок, больше ни о чем не думай».

Мораль из похода с малознакомыми людьми вывел еще Омар Хайям: «быть лучше одному, чем вместе с кем попало».

После похода во мне возникло подозрение, что женщина не приспособлена руководить смешанным коллективом в нестационарных условиях.

(Подозрение переросло потом в убеждение, с одной поправкой – женщина детородного возраста, а список нестационарных условий включал в себя критические ситуации как внутри, так и вне коллектива – об этом в книге третьей).

Сессии на младших курсах

Се-сси-я

….как абажур

Я на… лежу

И в никуда гляжу…

Пародия на C’est si bon (Ив Мотан)

На второй сессии стало окончательно ясно – экзаменов я сдавать не умею. Чтобы заслужить хорошую оценку у наших преподавателей по математике, мне нужно было знать на шесть, что для меня тогда было недостижимо – из-за неумения длительно (хотя бы три-четыре дня) концентрироваться.

Физику опять сдал без всяких воспоминаний – никакого удовлетворения от успешной сдачи я не испытывал. Химия прошла тяжелее, но прошла. К истории КПСС относился пренебрежительно, но хватало ума этого экзаменаторам не показывать, и трудностей при сдаче я почему-то не испытывал.

А вот математика… Не помню, кто вел у нас упражнения по математике в первых семестрах (напомнил Дима Емцов – Романов), но в третьем или четвертом семестре у нас появился ассистент Ким Галямович Валеев. Он закончил мехмат ЛГУ по специальности механика, но в аспирантуру там его не взяли, и кто его навязал Лурье, история умалчивает. Он быстро сделал диссертационную работу – был очень способным. Но потом стал приставать к Лурье – дайте еще задачи[63].

Лурье в это время писал один из главных трудов своей жизни – «Аналитическую механику» и часто болел. Он послал молодого и ретивого Кима на усмирение на кафедру математики – вести занятия со студентами. Но Ким решил усмирить нас.

Вначале он всем понравился, особенно девочкам.

Высокий брюнет, родившийся в башкирской деревне, с приятным, скорее европейским, чем монголоидным лицом. Он не требовал обязательного решения домашних заданий и откликался на любую просьбу их «объяснить», не привлекая для этого тех, кто их решил. Ему нравилось решать задачи у доски самому.

После того, как мы прошли табличные интегралы, он устроил «ночь интегралов». К следующему утру мы должны были решить 100 интегралов – он сказал, что его так самого учили, и он считает это правильным.

Объявил он это неожиданно. Интегралы мы записали; Ким сказал, что если возникнут проблемы, то он будет дежурить в нашем общежитии до утра[64] и все сможет объяснить. У меня были другие планы на этот вечер, и я с трудом расстался с девушкой, чтобы застать конец разборки интегралов.

Потом состоялась еще одна ночь интегралов (следующих было меньше). На нее я тоже пришел позже, уж не помню по какой причине. Хотя участие в «ночах» было необязательным, Ким держался как учитель и, естественно, ему не нравилось нарушение порядка.

Кроме того, Ким стремился понравиться ребятам (у девочек он и так пользовался популярностью) и рассказывал, что он еще и классный боксер-тяжеловес. После нескольких уточняющих вопросов стало ясно, что на самом деле он провел всего несколько боев, половину которых проиграл (его боксерская карьера, да и комплекция были схожи с довлатовскими – полноватый, «немного распустившийся» спортсмен).

Типичный случай, когда самое ценное в себе человек видит не в подтвержденных достоинствах (его в скором времени оценили как талантливого и успешного математика), а в том, чего хотелось достичь, но не вышло. С моей стороны крайне неосмотрительно было выяснять его спортивные «достижения» прилюдно.

На экзамене он сделал так, чтобы я экзаменовался у него. В общем, я был не против, но меня удивило его явно выраженное желание проэкзаменовать меня. На формулировки теорем он обращал не столь пристальное внимание, как Талдыкин, да и я уже научился следовать учебнику. А вот с интегралами (кроме билета он дал три) пришлось повозиться. Когда я взял первый, он спросил, что же с другими – у меня они были не готовы. Он дал мне еще один и, увидев, что я застрял, сказал: «Вот видите, как нехорошо пропускать вечерние занятия, я ведь показывал специальные приемы для их решения». Память у него была отличная, и он помнил и мои опоздания на ночи интегралов и, еще хуже, вопросы насчет бокса. А я был огорошен и не помнил, входили ли эти интегралы в первую, или во вторую сотню (да и вообще в программу). Скорее всего, он приводил их как редкие курьезы. Талдыкин уже ушел, да мне как-то и возражать в голову не приходило. Пара. Без стипендии.

Вскоре Ким защитился и у нас больше не появлялсяК165. О встрече с ним расскажу в книге про Киев.

Пострадал не только я, но это не утешало, как и строки из гимна физмеха, близкие к действительности:

Он Лагранжа и Коши не долбал в ночной тиши,

С лекций удирал неоднократно,

А когда случайно брал на зачете интеграл,

Тут же отдавал его обратно.

Дили-дили-дили-дили-дили,

Дили-дили-дили-дили бом,

Мы ли в ряд с тобой не разложили

Биноом?

Внешняя доброжелательность или невозмутимость преподавателя часто вводила в заблуждение студентов. Лекции по политэкономии социализма читал нам доцент Н., который всегда улыбался во время ответа студента на экзамене. Студент, даже не очень подготовленный, вдохновлялся и расслаблялся. Каково же было его удивление, когда Н., улыбаясь, говорил: «Спасибо, дальше не надо, Вы ничего не знаете, двойка».

Доцент Н. постоянно улыбался из-за нервного тика.

До этого у нас была передышка от издевательств кафедр общественных наук. Лекции по политэкономии капитализма читал нам доцент Серебряков (?), а семинары вела его ассистент М., молодая, интересная и живая женщина. Она говорила с нами «человеческим языком», старалась заинтересовать общенаучными и философскими понятиями, втягивала в дискуссии по поводу «основ».

Хотя после хрущевской оттепели уже наступили заморозки, в лекциях Серебрякова они не чувствовались. Говоря о неафишируемом «правиле физмеха»: «ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан», он так обосновывал необходимость знания политэкономии и философии будущими учеными и руководителями. «Вы должны понимать современную действительность и, с одной стороны, объяснять ее подчиненным, а с другой – противостоять агрессивной пропаганде и аргументировано возражать борцам за чистоту идей».

По поводу форм правления в разных странах он говорил, что существуют страны демократические, страны народной демократии (демократической демократии[65]), а у нас в стране, чтобы мы не заблуждались, диктатура. Диктатура трудящихся[66], а раньше была диктатура пролетариата; обе предназначались для всеобщего блага. То, что его «не заложили», объяснялось еще и неприятием физмеховцами внушаемых другими преподавателями марксистских и ленинских догм; он дочитал курс до конца и принимал у нас экзамены.

Следующий семестр читал политэкономию социализма доцент Н. Читал бодро, но смысла в излагаемом материале никто не улавливал, да его там и не было[67].

Спасла нас от фрустрации М., ассистент Серебрякова, ведущая семинары и на курсе политэкономии социализма. Она откровенно намекнула, чтобы смысла мы и не искали и не обращали особого внимания на замену прибавочного продукта прибавочной стоимостью и производительных сил производственными отношениями.

Мало ли какие обозначения можно ввести в уже решенное уравнение. И вообще, «богохульствовала» она, рассматривайте прибавочную стоимость как имеющую право на существование рабочую гипотезу, которую еще нужно доказать[68].

Но вы должны понимать то, что знал еще Евгений Онегин, ведь «он читал Адама Смита и был глубокий эконом, то есть умел судить о том, чем государство богатеет и чем живет, и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет».

Без стипендии

Хотя стипендия на физмехе была и не маленькая[69], ее все равно удивительным образом к концу месяца не хватало: «без необходимого прожить можно, а без лишнего – нельзя».

Общежитие стоило 3 рубля в месяц, абонемент на обед в комбинате-столовой 50 копеек, завтрак и ужин там же по 20-25 копеек, трамвай – 3 коп (в ценах 61 г).

Так что прожить на физмеховскую стипендию «в принципе» было можно, в отличие от стипендии в «женских» институтах, где она составляла 22-25 рублей.

Увеличенная стипендия на физмехе обосновывалась еще и тем, что подрабатывать на первых двух курсах было весьма проблематично – большой объем лабораторных работ и обязательных занятий под зачет требовали постоянного присутствия студента в институте, да и учебный материал, был не только объемным, но и сложным.

Потеря стипендии для тех, кто не имел поддержки из дома, на первых курсах вызывала трудности, которые преодолевали не все.

Нужно было зарабатывать. Возможностей для этого тогда у студентов, да еще без постоянной ленинградской прописки, было немного. Так как днем нужно было быть в институте, отпадали даже такие слабо оплачиваемые места как разноска почты (осуществлялась в основном по утрам и днем) и доставка телеграмм.

Самой доступной была ночная разгрузка вагонов на станции Кушелевка. Там нас использовали благодаря мобильности и надежности: бригаду удавалось собрать за 15-20 минут, еще 15 уходило на дорогу. Чаще всего нам доставались насыпные грузы: уголь, цемент, попадалось даже зерно. Больше всего платили за цемент – по 100 рублей старыми (10 рублей новыми), как за самую тяжелую и опасную работу. Респираторов не хватало, а теми, которые имелись в наличии, предпочитали не пользоваться – мешали работе. При разгрузке нос, уши и даже горло забивались цементной пылью. Смывать ее нужно было осторожно. Хорошо, если удавалось сразу воспользоваться душем на Кушелевке или в студгородке – в общежитии или в кочегарке. Нередко дожидались шести часов утра и шли в Батенинские бани.

Грузы в мешках давались гораздо легче, но и платили за них меньше, да и охотников их разгружать находилось больше. Иногда доставались ящики с овощами и фруктами. Платили за них немного, да и времени на разгрузку они требовали больше, чем грузы в мешках. Но заказчики из Овощторга ночью их разгружать не спешили – чем больше сгниет, тем больше можно списать, а днем им выделяли «бесплатную» бригаду из ленинградских служащих. Заготовка овощей на зиму контролировалась горкомом партии и график «выделений» соблюдался неукоснительно.

Существовала известная конкуренция среди бригадиров за выгодные грузы и справедливую оплату. Если бригадир «артачился», его лишали выгодных заказов или реже приглашали. Меня такая работа устраивала, но бригада распалась – кажется, бригадир-старшекурсник уехал на преддипломную практику.

Второй доступной работой была ночная развозка молока. Где-то к полуночи я приезжал на молокозавод и находил «свою» машину-молоковоз. Как правило, ее загружали проволочными ящиками со стеклянными бутылками с молоком, кефиром, ряженкой и даже сливками. В ящик входило 12 бутылок. Ящик с молоком весил около 10 кг. Выгрузка из машины столбика из четырех-пяти ящиков требовала сноровки: нужно было подцепить крюками нижний ящик и поставить столбик на землю. Даже в больших магазинах эстакады часто отсутствовали и выгружали мы молоко на асфальт, а затем сторож тащил их своим крюком в нужное место. Кое-где, где сторожили знакомые водиле женщины, мы помогали затаскивать ящики в подсобки.

Бутылка молочная и крышки: кефира (зеленая), 6%сливок (малиновая), молока (серебристая)

Работа велась в режиме старт-стоп. После интенсивной разгрузки, пока мы ехали к следующему магазину, можно было передохнуть. Сначала я с любопытством наблюдал ночной город, заметно отличающийся от дневного, не только по местам, куда мы ехали и где разгружались, но и по людям, и даже архитектуре. Подсветки зданий тогда не существовало, и ночью Ленинград выглядел совсем по-другому. Приключения с «ночными людьми» тоже случались, но водила со мной ездил опытный и спокойно «разруливал» встречающиеся ситуации.

В соответствии с главным советским законом: «что охраняешь, то имеешь», напиться молока дозволялось «от пуза», но оно и другие молочные продукты быстро приелись. Сливки трогать запрещалось – их не хватало.

Привыкнув к ночному городу, я засыпал, как только садился в машину после разгрузки и просыпался, когда машина сдавала назад перед разгрузкой. Интервал между следующим магазином мог быть и двадцать минут и две минуты. Работал на развозке довольно долго.

В общежитии пользовалась популярностью работа подсобника на текстильной фабрике «Красный Маяк».

Там, по крайней мере, было тепло. В ночную смену работали в основном молодые и незамужние женщины. Они студентов жалели и позволяли им после двух-трех часов работы поспать. Но и себя они жалели и поэтому тоже хотели спать, но со студентами – где еще найдешь таких парней – не пьянь и не хамьё. Поэтому выспаться было проблемой. Завязывались разнообразной интенсивности отношения, что дополнительно отнимало еще и дневное время.

Этой работы, не знаю почему, я как-то избегал.

Позже появилась работа (дневная) по сбору металлолома. Руководил ею некий агент, ушлый мужичок пожилого возраста. Вместе с парой-тройкой студентов он объезжал примеченные места: какие-то развалины, стихийные свалки с бытовым металлоломом, брошенные стройки, заводские задворки, на которых ржавела никому не нужная техника. Если на улице валялась беспризорная труба, то подбирали и ее. Часа за два мы нагружали машину. Удивлялись, зачем он возит по утрам какого-то дядечку с портфелем на работу. В конце месяца дядечка привез нас на огороженную территорию авиаремонтного предприятия, открыл ключом калитку в сетчатом заборе и указал на авиационный мотор. Не помню, как его удалось поднять в машину, может быть, даже кран (за две поллитры) участвовал. После того, как его сгрузили в пункте приема, дядечка сказал, что вот, выполнили месячную норму по сбору цветных металлов и за это положена премия.

Во время этой работы тоже пришлось повидать всякое. Запомнился случай, когда мы что-то собирали на эстакаде какого-то уже не работающего предприятия. С нее были видны дворы завода «Самтрест». Дядечка позвал нас и сказал: «Смотрите, такое редко увидишь, совсем обнаглели, уже днем промышляют». На подъездных путях завода стояла серебристая цистерна с надписью «Самтрест». Из нее в баки двух новеньких Студебеккеров[70] заливалась некая жидкость. «Это марочный коньяк «Варцихе»» сказал он, а в запасной бак Студебеккера помещается по 150 литров коньяка. «Вряд ли спишут на усушку, скорее всего, дольют». Он был в курсе дела, работал там раньше.

Без стипендии экономили на еде. Хорошо, если удавалось договориться с комендантшей общежития и поместить в подвал или наверху возле пожарной лестницы мешок картошки. Тогда вечером жарили картошку. Талоны на обед покупались дней на 10-15. А на ежедневную бутылку-другую кефира (13 копеек без стоимости посуды) и батон (той же стоимости) можно было заработать на месяц за ночь. Плюс чай – сахар, плюс непредвиденные расходы. Легче было тем, кто получал, пусть небольшую, помощь из дома.

Геология I. Кольский

Я б в Москве с киркой уран нашел

При такой повышенной зарплате

Легендарные времена, когда на поиске урана платили много, кончились. А студенческих строительных отрядов в том виде, в котором они возникли в МГУ (с возможностью крупного заработка) в Ленинграде в начале шестидесятых еще не существовало. В 1958/59 гг. горком комсомола начисто отбил охоту заниматься комсомольскими (бесплатными!) стройками гидроэлектростанций в бедной Ленинградской области, вынеся выговоры комсомольским лидерам Политехника за «самодеятельность».

Существовала бледная (в смысле заработка) альтернатива, которая соприкасалась с реальной жизнью и давала возможность побывать в интересных местах – геологические экспедиции.

В Ленинграде было много геологических организаций – различные НИГРИ и экспедиции, в том числе Геологического управления, занимавшегося поиском урана. Богатые рудопроявления уже были разведаны. Так как в Финляндии, недалеко от границы, добывали уран, то, несмотря на то, что прогноз не обнадеживал, решили сделать картографическую съемку чуть ли не всей территории Кольского и Карелии, прилегающих к Финляндии. К СССР эти места окончательно отошли после Второй мировой войны (бои, происходившие на фронте с финнами в 39-44 годах Отечественной войной могли называть только финны). Нашим исходным пунктом был Аллакурти, который служил в этом качестве и для войск, готовых одним ударом в июне 41 года наконец-то разгромить финнов. Думать, что немцы нападут раньше (см. [Рог], стр. 73), запрещалось.

Попали мы в экспедицию по наводке старших студентов. Хотя экспедиция искала уран, наше «физическое» образование роли не играло – нужны были молодые здоровые парни, имеющие возможность два месяца провести в лесу. Позиция профессоров физмеха, активно отстаивавших неучастие физмехов в производственной практике вплоть до дипломной, была необходимым условием для нашего участия в геологических экспедициях, уходивших в «поле» на все лето.

В геофизическую партию мы нанимались вместе с Димой Емцовым, а в отряде, «на выброске» оказался еще и наш сокурсник Саша Донских.

Место базирования отряда было на одном из многочисленных озер Кольского, хотя на самом деле это была еще Карелия, отнесенная, по прихоти властей к Мурманской области, а значит и к Кольскому полуострову.

Место было чудесное. На приподнятом берегу озера с видом на заозерные леса. В нескольких десятках метров позади нас начинались болота, перемежающиеся лесами, а поблизости – окультуренная жителями хуторов территория. От хуторов остались только печные трубы, все остальное сгорело и заросло. Одичала и растущая за ними, но еще вкусная малина.

За ее сбором произошла моя встреча с неожиданным. Как-то после маршрута мы с Димой отправились лакомиться малиной, разойдясь, чтобы не мешать друг другу, по соседним кипам кустов. Малины было много. Вдруг по другую сторону кустов я услышал какое-то шебуршение, а потом увидел мнущиеся кусты. Я еще успел произнести: «Дима, ну чего там тебе не понравилось…», когда увидел еще одного любителя малины. Это был медведь. Среднего роста (не намного выше меня), но плотнее. Мы уставились друг на друга. Я лихорадочно соображал, что нужно делать: кричать, стоять, звать на помощь (знал, что бежать нельзя), лезть на дерево (их поблизости не было). Реакция у медведя оказалась быстрее моей: он повернулся и припустился скакать как заяц по кочкам болота, занося задние ноги между передними. Медведи, да еще по болоту, бегают гораздо быстрее олимпийских чемпионов.

Не успел я переварить ситуацию, как сначала учуял запах, а потом увидел ярко-желтую дорожку, оставленную любителем малины на кочках. Медвежья болезнь!

Значит, забрались мы туда, где люди давно не появлялись. Медведи боятся неизвестного, а бывшие хуторские территории он мог считать полностью своими.

Радиационное картографирование местности заключалось, в основном, в измерении радиации на полуметровой глубине через каждые десять метров вдоль намеченных маршрутов, проложенных через 100 метров параллельно друг другу. Начальником отряда была еще молодая женщина со следами былой привлекательности, старшим геофизиком – несколько моложе ее и потоньше – долговязый малый. Они занимали отдельные палатки. Геофизиками работали студентки второго или третьего курса геологического техникума, это была одновременно и их геофизическая практика.

Маршруты проходились парами – геофизик и рабочий. В рабочих, кроме нас троих, ходила еще пара бывших зэков. Хотя девушки были молоденькими, но ходили они не шибко, да и с прибором (полевым радиометром РП-1) они были на Вы, и нам приходилось им объяснять, что к чему, да и записывали они очень медленно – ждали понапрасну, пока стрелка прибора перестанет колебаться.

В обязанности рабочего входило выбить ломом шпур достаточной глубины, чтобы туда смогла поместиться гильза радиометра. Кроме того, рабочий еще следил по компасу за направлением движения.

Намучившись с нашими девушками, мы с Димой решили как-то изменить ситуацию. Обратились к руководству отряда и получили добро на сдачу экзамена на младшего техника-геофизика. Прочли документацию на прибор. Учебники для техникума по геологии и геофизике (смешные после физмеховских) читал уже я один – Дима, может быть из-за зрения, читать книжки не захотел, и я сдавал экзамен один. Присутствовали оба наших начальника и кто-то из руководства партии (нашей геологической). После строгих вопросов и дружеской беседы мне выдали справку о сдаче экзамена и назначили техником-геофизиком. Сказали, что если я появлюсь пару раз в техникуме, то могу сдать остальные экзамены экстерном, а практику мне зачтут.

Теперь мы с Димой составляли маршрутную пару. Естественно наш навык совместной работы на лабораторных в институте, да и вообще то, что мы давно уже понимали друг друга с полуслова, быстро сказались на нашей работе.

Геофизик имел ставку, а рабочий оплачивался сдельно и при нормальной длине маршрута получал меньше геофизика. У нас маршруты были длиннее: мы ходили быстрее и больше по времени (дни еще были длинные). Первый месяц был неполным, и увеличение Диминой зарплаты прошло незаметно для начальства.

Самые большие деньги зарабатывали западенцы-землекопы. На нелегких грунтах, неподалеку от лагеря, они день и ночь рыли глубокие шурфы-«колодцы» и узкие и длинные канавы. Жили и питались они отдельно от лагеря, обосновывая это тем, что у них режим работы посменный и круглосуточный. Иногда они присоединялись к общему костру. Думаю, что одной из причин их отдельного питания являлась не только бережливость (они могли распорядиться продуктами более эффективно), но и опасение за здоровье.

Вид нашей поварихи кого угодно привел бы в смущение. Неопрятная старуха, больше всего напоминающая ведьму в исполнении артиста Милляра, на самом деле была еще не старой женщиной. Где она побывала и чем болела, мы не знали, но нас успокаивали работяги – бывшие зэки, что, в общем-то, у нее все в порядке. Эти опытные люди в таких вещах разбирались лучше остальных.

Хранить свежие продукты было негде. Доставляемое раз в две недели сливочное масло повариха превращала в топленое и держала в бидоне, погруженным в озеро. Ее любимец цыган Паша, водила Студебеккера времен войны, доставлявший нам продукты и оборудование, просил так щедро не лить ему в кашу масло. На ее увещевание: «Кашу маслом не испортишь», когда она ему «от души» его подливала, он филофски замечал: «Кашу маслом не испортишь, но и есть не будешь». Паша вообще был оптимистом и Студебеккер ездил в основном на его честном слове.

Питались мы неплохо. Работяги ловили в озере кумжу (озерный лосось), и, если повариха была в настроении, то ели мы и рыбный суп, и жареную рыбу. Не хватало фруктов и свежих овощей, но в лесу было полно голубики и морошки, возле бывших хуторов – смородины и малины. Девушки-геофизики брали с собой иногда на маршрут ведра и приносили их, полные белых грибов. Особенно отличалась одна, Света, которая привлекла этим внимание одного из молодых западенцев. Они все чаще появлялись вместе и, наконец, объявили, что хотят пожениться, и им нужна справка о браке и отдельная палатка. Считали, что начальник партии имеет право регистрировать браки. Так ли это на самом деле, сейчас выяснить не могу, но капитан судна дальнего плавания таким правом не обладал.

Палатку им выделили, и они стали жить вместе, перенеся торжества на потом. Вторая девушка, по прозвищу Чита (так звали обезьяну из фильмов про Тарзана), такая же веселая и симпатичная, неожиданно вышла замуж уже на базе партии, когда заканчивались камеральные работы.

Ходить с Димой было одно удовольствие. Он шел впереди с компасом и ломом, я сзади с картой, радиометром на шее и рюкзаком с батареями, запчастями и плащами из полиэтилена. Через каждые десять метров Дима должен был выдолбить шпур для гильзы радиометра, а я засунуть туда гильзу и записать усредненные показания колеблющейся на шкале стрелки. На песчаных и болотистых почвах шпур иногда удавалось пробить с одного удара, на каменистых мы искали место, где можно было проделать дырку без затраты особых усилий. В отличие от нас девушки из техникума требовали делать шпур точно там, где кончались измеренные их шагами десять метров.

Иногда мы менялись обязанностями. Это натолкнуло меня на мысль повысить нашу производительность, взяв второй радиометр и второй лом и проходить профили (нитки маршрута) параллельно, встречаясь при переходе на следующие профили. Так как мы имели доступ к радиометрам (помогали их ремонтировать), то собрать еще один из запасных деталей не представляло труда, так же как и обосновать необходимость иметь его на маршруте. На второй компас и лом разрешений не требовалось. Лом мы хранили чуть ли не в лодке, перевозившей нас на другой берег озера, где начинались (все дальше и дальше) наши маршруты. Проверив, что лес проходим, и можно идти одному, не теряя направления, мы двинулись по параллельным маршрутам. У меня возникли мелкие трудности – Дима по компасу ходил лучше меня, да и с радиометром, который приходилось передвигать на бок, бить дырки было несподручно. Придя в конец «нитки» (слава богу, она оканчивалась на просеке) я Диму не нашел. Подождав немного и удивившись, что его нет, пошел ему навстречу до конца его нитки и стал ждать. Наконец появился Дима, красный, вспотевший и возбужденный. «Дима, что случилось, медведя встретил?» «Нет, пока приспосабливался, как после битья дырки правильно держать прибор и не потерять из виду ориентиры, оступился и упал. Очки слетели. Найти их не мог. Оставил рюкзак и стал их искать. Без очков идти дальше не мог – местность пересеченная. Повезло – нашел, закатились в ямку. Больше один ходить не хочу – боюсь». Мы воссоединились. И вовремя.

«Карта генштаба» озера Куолоярви. Наш лагерь на правом берегу озера напротив острова Исосари

Ходили слухи, что начальство не довольно точностью прохождения маршрутов и измерений и готовит проверки, но мы слухи проигнорировали.

Однажды в погожий денек мы кончали одну из ниток маршрута. Дима шел впереди, остановился и недоуменно спросил: «что там такое?». Подходя к нему, я еще успел увидеть две круглые подушки, которые прекратили возвратно-поступательное движение в вертикальной плоскости и быстро переместились в кусты, где стояла палатка. Задержавшись немного, мы пошли с Димой дальше, старательно делая шпуры и измеряя радиацию. Когда мы проходили мимо палатки, которую вроде не замечали, оттуда вылез старший геофизик в трусах; сказал, что они здесь загорают, поджидая нас для проверки правильности прохождения маршрута. По его мнению, мы от маршрута уклонились. Мы показали нашу кальку с карты и место, где мы сейчас находимся, совпадающее с хорошо заметным ориентиром – кривой сосной. Тут появилась из палатки полностью одетая начальница и нехотя, после возражений, согласилась с нами. То, что мы действительно нарушили – это время ожидаемого появления. Они думали, что мы ходим как пары с девушками.

Эпизод имел два следствия. Первое: убедившись, что мы ходим даже точнее, чем им хотелось бы, нам разрешили ходить «на выброски» – дальние маршруты на два-три дня, так как путь на маршрут и обратно занимал уже много времени. Второе следствие – «любовь» к нам начальницы мы ощутили позже.

На выброске, кроме прочего, мы должны были попробовать пройти болота, которые кому-то при беглом взгляде показались проходимыми.

Сначала и нам показалось, что по кочкам большое болото можно пройти. Мы прошли несколько ниток, опуская гильзу радиометра в податливую почву между кочками. Постепенно кочки становились неустойчивыми, а промежутки между ними превращались в топь.

Решили возвращаться, и пошли по обратной нитке. Впереди с разрывом на две кочки, шел Дима с компасом, сзади я с радиометром и с ломом, который Диме здесь был не нужен. Вдруг из-под Димы выскользнула кочка, и он провалился в болото. Сначала по пояс. Я снял радиометр, положил лом и поспешил на помощь. Дима, пытаясь залезть на кочку, перевернул ее и стал уходить глубже в трясину. Ближайшая к Диме кочка подо мной начала тонуть и я понял, что она не только двоих, но и меня не выдержит. Длины наших рук с предыдущей кочки не хватало, чтобы сцепить руки. Я вернулся за ломом и лег на кочку. Дима, пытаясь выбраться, погружался глубже. Я протянул ему лом, но и его не хватало, чтобы Дима смог дотянуться. Держа его практически за самый конец, мне с трудом удалось проткнуть край предыдущей кочки, и Дима смог дотянуться до лома. С помощью лома, из последних сил мной удерживаемого, с большим трудом и очень осторожно Дима выбрался на соседнюю кочку, а потом мы вернулись по уже пройденной нитке назад. В этот день мы больше не ходили.

На следующий день мы ходили уже по лесу и без приключений. Была жаркая погода и парило.

Собирался дождь, а может быть и гроза. Мы нашли высокую и раскидистую елку с большим слоем сухих иголок под ней. Развели костер и даже успели поужинать. Уже погромыхивало. Вдруг Дима сказал: давай перейдем под другую елку, что-то мне она не нравится: хоть под ней и хорошо, но она самая высокая здесь. Уговаривать остаться мне почему-то не хотелось, и мы перетащили шмотки под другую елку и вновь установили палатку. Ночью происходило что-то невообразимое. Гром громыхал непрерывно, как артиллерийская канонада, без задержек после молний. Молнии делали прозрачными стены палатки и освещали зловещий лес.

Утром нас встретила ясная погода – все сияло новизной, чувствовалась свежесть. Когда отошли от палатки, запахло гарью. Через опушку стояло наше предыдущее пристанище – огромная ель, вернее ее черный остов и тлели иголки под ней. Непонятно, как мы не видели ночью пламени, в котором она сгорела.

Песен у костра в лагере я не помню, но, в общем и целом атмосфера общения, несмотря на разнородность отряда, была скорее дружественная. В отличие от жестких туристских правил, здесь находилось время для рыбалки, для сбора ягод и грибов и «пляжа».

Однажды в редкое свободное время мы с Димой решили позагорать и сплавать на остров, мимо которого каждый день переправлялись на лодке на другой берег озера. До него было метров двести-триста. День был хороший, да и вода нагрелась до 15-16 градусов. В воде было холодно, но плыли мы довольно бодро. Выбравшись на остров, решили здесь обсохнуть, согреться, может быть позагорать, а уж потом плыть назад. Мы не учли одного. На озере гулял ветер. На нашем, восточном берегу, нас защищала от него довольно высокая терраса, и поэтому мы его не заметили. Выйдя из воды, и подставив себя лучам солнца, мы надеялись, по крайней мере, согреться. Не удалось. Ветер выдувал все тепло, а спрятаться на острове было негде. Поняв, что согреться не удастся, мы поплыли назад. Я стал замерзать, да и Диме, обладающему более «круглой» конституцией, пришлось неважно. Делали какие-то движения против возможной судороги, подбадривали друг друга. Пожалели, что не попросили с острова лодку. С воды все равно было не докричаться, да уже на берегу никого видно не было. Последние десятки метров я уже не плыл, а как-то рывками перемещался, иногда глотая холодную воду. Помню еще полуосознанное чувство, что Диму звать на помощь не надо – помочь вряд ли сможет, а утонем тогда оба.

С трудом выползая на берег, мы осознали, что вот так запросто можно утонуть вблизи от людей, которым и в голову не приходило, что нам нужна помощь.

После этого случая плавали мы преимущественно вдоль берега. Однажды одновременно с нами из воды вышел один из рабочих – бывший зэк. Вытирался он чем-то вроде майки. Дима не раздумывая, протянул ему полотенце, которым еще не начал вытираться, мы с Димой вытерлись моим. Меня как-то не то, чтобы удивил, но заставил задуматься этот, казалось бы, незначительный случай. Ничего против работяг я не имел, но после рассказов Игоря Меттера про тех, кто бывал в лагерях как раз в этих местах, старался держаться от них подальше. Срабатывала юношеская дихотомия – черное/белое. А Дима был способен различать оттенки.

Сначала нам даже нравилось, что мы совсем были отрезаны от внешнего мира. Потом его как-то стало не хватать. Узнав, что на базе партии есть неработающий приемник «Родина» я попросил Пашу его привезти. Просьбу поддержало начальство, и приемник доставили. Проверив с лампочкой и батарейкой контакты, я уже подозревал, что потек электролит (конденсатор большой емкости) и перед тем, как закрыть заднюю крышку, прикоснулся к проводу, ведущему к динамику. И вдруг из него раздался голос Котэ Махарадзе «… Калоев один против вратаря, бьет… вах, вратарь Макарычев своими огромными ручищами накрывает мяч». Этот голос из Тбилиси по всесоюзной радиостанции прорвался в далекую Карелию (Кольский). До конца матча, который выиграли киевляне (как уверял Котэ, прежде всего благодаря вратарю Олегу Макарову) я держал пальцами провод на клеммах динамика[71].

Провод припаял потом раскаленной на костре медной запчастью из запасов геофизика. Это был один из последних моих «подвигов» на ниве радиотехники. Слушать регулярно приемник времени не хватало, хотя тут не глушили ни Би-би-си, ни Голос Америки. Услышали мы и передачу с участием перебежчика, родом из Мончегорска. Отец его, подполковник медицинской службы, служил на аэродроме, где базировались наши стратегические бомбардировщики. Парню поступить в институт не удалось – был инвалидом пятой группы. Второй раз поступать не стал – решил уйти на Запад. Года два-три назад он работал в геологических партиях где-то на Кольском рядом с Финляндией.

Знал, что Финляндия сдает перебежчиков и, зная немного английский, упросил шведскую экскурсию привезти его в Швецию. Там он начал «клеветать» и наслаждаться жизнью. Отца уволили без военной пенсии. С учебой у него не получилось и позже наше радио злорадно сообщало о его проблемах.

Более трагично сложилась судьба четверки перебежчиков в 1974 году. Они перешли финскую границу южнее нас, но финны привезли их обратно и сдали на границе возле Куолоярви. Организатор побега Александр Шатрафка и его брат Михаил, которого он решил спасти от службы в армии, косили под «дуриков» и вели себя вызывающе – оскорбляли генерал-полковника Матросова, начальника погранвойск, приехавшего лично их принимать. В результате вместо трех лет лагерей их подельников, они получили шесть лет жестокого лечения в спецпсихбольницах, а потом, после выписки, еще несколько лет за диссидентскую деятельность. Мишу там действительно довели до тяжелой психической болезни, и он умер перед готовящейся эмиграцией в Штаты. Александр перебрался туда раньше, фиктивно женившись на американской корреспондентке, писавшей о диссидентах в СССР. В книге Шатрафки «Побег из рая» подробно описывается их побег и еще подробнее – садистские порядки советской судебной медицины, о которых я, как и все, был наслышан (уже в 70-х), но впервые весь их ужас дошел до меня только после прочтения его книги.

Начальство приемник забрало и отправило его обратно на базу партии: нам, работягам и мелким служащим, да и им самим знать, что происходит в мире было не положено.

Мы и до этого чувствовали: что-то тревожное в мире происходит. Не помню, участвовал ли Дима, но меня с радиометром вместе с одним из старших геологов партии отрядили к границе. Там нас должны были сопровождать пограничники. Геолог знал начальников и познакомил меня с заместителем командира заставы (№ 13?), который был из Киева. Рассказав ему о футбольной трансляции (он тоже был болельщиком киевского «Динамо») я получил у него кредит доверия и он показал руины «дачи Маннергейма»[72]. Рассказал, что недавно там обнажился подвал, в котором лежали запаянные в цементные трубы бутылки. Раскопавшие подвал солдатики, разбивая трубы, обнаружили, что там в основном уксус, в который превратилось вино. Кому-то стало плохо. Солдатам строго запретили туда лезть (за них он отвечал), но нам он разрешил разбить пару труб. В первой действительно был жуткий кисляк – я даже не пробовал, а только понюхал. Зато во второй, которую разбили так, что осталась нетронутой сургучная печать на пробке, оказалась мадера. Вкуса изумительного. Мы отдали бутылку заместителю (все равно сохранить ее в дальнейшем маршруте с погранцами было нереально). Заместитель сказал, что он кроме водки все равно ничего не пьет, но дамы обрадуются.

Основным транспортом и средством связи на заставе были лошади. Как правило, финские низкорослые лошадки, но две были хорошими породистыми лошадьми. Увидев этих красавцев, уже оседланных я спросил, нельзя ли хотя бы посидеть на них или немного проехать. Погранцы, спросив о моей квалификации, вдруг разрешили, как-то подозрительно усмехаясь. Лошадь развернули задом к границе – мало ли что. Наготове стояла еще одна оседланная. Проверив подпруги, сел на коня и не успев разобрать поводья, был чуть не выброшен из седла – лошадь «кикнула» задом. Инстиктивно подался назад, натянул поводья и послал лошадь шенкелями вперед. Она пошла, но я чувствовал, что она недовольна. Сделав небольшой круг по сравнительно ровной площадке (вольт), я соскочил с лошади и поблагодарил за «удовольствие». Точно этот эпизод я не помню, но потом мне долго снилось, что лошадь после броска встала на дыбы, и я еле удержался. Она тут же понесла, не реагируя на повод; сон каждый раз кончался по-разному.

Что хотели увидеть погранцы, я так и не знаю.

Нам выделили наряд, и мы пошли по направлению к границе. Пока рядом был кто-то из офицеров, солдаты сдерживались, но как только мы остались одни, стали проявляться признаки их недовольства и даже злости на начальство – им отменили демобилизацию.

Проходили мимо красивейшего круглого озера, окруженного густым лесом. Геолог поинтересовался, где же лебеди, которые здесь жили в прошлом году. Застрелили их со зла, когда узнали про отмену дембеля, сказал сержант. «А как же патроны, ведь за каждый нужно отчитываться?» – спросил геолог. Смысл ответа был такой, что война все спишет и вообще они теперь могут делать, что хотят. «Хотите посмотреть границу?» – спросил сержант (мы были совсем рядом с ней). Мы согласились, и он нас провел через путанки[73], секретки и другие хитрости. Следовой полосы не помню (местность была сильно пересеченная). Вышли к нашему красному в зеленых полосах столбу. Автомат сержант закинул за спину, я зашел с другой стороны столба (как я думал, на финскую территорию) и оросил столб из-за границы. Финского столба я не видел (они стояли гораздо реже, чем наши). В следующий раз за «границу»[74] я попал через тридцать лет.

Граница с Финляндией южнее Куолоярви

Как-то в лагерь приехал начальник партии проверять шурфы. Встретив нас с Димой, сказал, что подписывая ведомости на зарплату, с удивлением увидел, что Дима за прошлый месяц заработал больше, чем он[75].

Начальник отнесся к этому спокойно, просто удивился, что «интеллигенты» вкалывают как работяги. А вот для начальницы отряда это был повод к проявлению любви к нам. Наступили камеральные работы – предварительная обработка измеренных данных, привязка их к карте, исправление ошибок.

Мы с Димой надеялись в это время отдохнуть: все данные были у нас обработаны и приведены в порядок: три семестра совместных лабораторных работ на физмехе позволили нам, особенно не напрягаясь, выполнять их каждый день после маршрута. Для начальницы и девушек-геофизиков это была тяжелая работа, и она просто не представляла себя работающей, а нас отдыхающими. Она и придумала послать нас с лошадью в другой отряд (километров двадцать от нас) с седельной сумой образцов. Конюх, обслуживающий лошадь (в основном она возила продукты от дороги, по которой с трудом пробирался Студебеккер) идти отказался. Далеко и опасно. Возле озера проходила вторая линия обороны в 1941 г. Остались рвы, окопы, колючка и, может быть, мины. Дорогу нам указали приблизительно: у финнов была хорошо налаженная сеть коммуникаций, полностью уничтоженная войной, режимом погранзоны и отсутствием людей в ней.

«Вы же хорошо ходите по компасу, вот и вперед, напутствовала начальница». Карта уже давно не соответствовала местности. Как-то мы в отряд добрались. На следующий день нас задержали чуть ли не до обеда: не были готовы материалы. Обратно указали тропы между старыми разрушенными хуторами. После очередного хутора тропу мы потеряли – двадцать лет тут никто не ходил.

Уже наступали сумерки, а мы все не могли правильно сориентироваться и привязаться к карте. Вдруг лошадь, которую до этого приходилось понукать, оживилась и пошла бодрым шагом. Вскоре она вывела нас на место, которое можно было узнать на карте, и хотя, судя по ней, она шла «не так», мы решили ей довериться. Через час мы были в лагере. Никто, кроме конюха, о нас не беспокоился (для него лошадь имела большую ценность). Съели остатки ужина и узнали, что мы передислоцируемся на базу партии ближе к Алакуртти. Не хотелось бы думать, что начальница отряда заранее знала о перемещении.

Воспоминаний о короткой жизни на базе партии не осталось. Была какая-то свадьба еще одной нашей девушки-геофизика (Читы) с геологом партии. Из отряда званы были подруги. Работяги (включая студентов), принимавшие участие в подготовке торжества, получили разрешение выпить самостоятельно (в экспедиции действовал сухой закон). Меня обстановка на базе угнетала, и я воспользовался возможностью как раз в этот день съездить в Алакуртти с водилой Пашей в качестве грузчика. Обещали, что там будет несколько часов свободного времени. Желающих съездить, кроме кого-то страдающего зубами, не оказалось: туда два часа и обратно столько же, все равно скоро в Ленинград, чего в Алакуртти делать?

Трудно описать впечатление от поселковой цивилизации человека, проведшего два месяца в лесу. Прежде всего, меня удивили тактильные ощущения – кожа на пальцах настолько огрубела, что любые предметы чувствовались по-другому – материя футболки, например, которую я покупал взамен моей, почти истлевшей.

Никогда впоследствии не получал такого наслаждения и от бани (чистенькой, с кафелем и керамическим полом и продающейся здесь же за копейки настоящей мочалки – из мочалы). Столовая с забытыми запахами и вкусами (свежая капуста, малосольные огурцы, недавно испеченный хлеб, сливочное масло).

Кинофильм, на который я бы ни за что в Ленинграде не пошел, здесь смотрел до конца и с удовольствием.

Светоч культуры – библиотека с месячной давности журналами и недельной – газетами, из которых удалось узнать, что международная обстановка обострилась.

Это было видно в Алакуртти невооруженным взглядом: на конечном пункте железной дороги за 60 км от границы перемещалась мотопехота и техника.

На базе партии рассказов о моем пребывании в цивилизации хватило чуть ли не на два дня. Еще через пару дней мы выехали в Алакуртти, а оттуда – домой (кажется, приходилось отпрашиваться – нас ждал институт, а я еще хотел до этого провести хотя бы пару дней в Киеве).

Поразило то, что сделали с дорогой и мостами за последние недели военные строители. По ней теперь на большой скорости могли ехать военные грузовики и даже танки. Мосты, в большинстве деревянные, были укреплены или вообще заменены на новые. Готовились к войне. К какой? Никто этого не знал. Про Берлин мы что-то слышали, но нас это как-то не волновало[76].

В Киев на несколько дней съездить мне удалось, получив какой-то аванс и заняв денег у Димы. Расчета с нами нужно было еще дожидаться. Солнце и пляж позволили реабилитироваться от «поля».

Заработанные деньги позволили сшить первый в жизни костюм. Я уже писал, что хрущевская оттепель распространялась и на ввоз качественного импортного ширпотреба. Появились и прекрасные итальянские шерстяные материалы. Стоили они дорого – 40 рублей за метр, но Саша Юн Санхо, который оказался знатоком портновского дела, сказал, что им сносу не будет и они вообще двухсторонниеК191.

Ткань и модель мы выбирали вместе с Сашей. Удалось «устроиться» к хорошему портному. Он был вынужден два раза в месяц принимать заказы в ателье, где он числился, и которое работало на него за другие деньги в остальное время. Саша ходил со мной на примерки и вежливо, но твердо делал замечания, которые мэтр принимал – чувствовал знатока. Про брюки Саша вообще сказал, что их нужно сшить заново, но ни такого материла, ни денег больше не было.

Фигура не очень, но как костюмчик сидит.

Бабушка Тани Неусыпиной призывала покупать как можно больше впрок эти чудесные материалы – больше их не будет. Никто ей не верил и все показывали на сундук, в котором лежали отрезы сукна, драпа и шевиота, которые она собирала для следующих тяжелых времен. Но все думали, что будет только лучше, а накопленное добро уже вышло из моды.

Костюм я носил[77] дольше, чем жил до этого времени – больше двадцати лет и последний раз его надел младший сын на свадьбу старшего – через тридцать лет – и он выглядел вполне прилично!

Каникулы в Киеве и южнее

Несмотря на то, что физмех, благодаря нашим профессорам, был избавлен от летней производственной практики, времени на каникулы в Киеве хватало не всегда. На первом курсе я был в водном походе на Кольском, после третьего и пятого – в геологических экспедициях, после четвертого – в военных лагерях.

Таня, Олег, Оля 1960 г.

Вообще, хоть на неделю, в Киев я старался приезжать, чтобы увидеть маму с папой и сестер, пообщаться с друзьями. Друзей на каникулах встречалось все меньше – многие учились в России, киевляне уезжали на юг и на практику.

Основным местом отдыха был пляж. Там назначались встречи, там проводили время с утра до вечера. По воскресеньям киевляне уходили туда всей семьей с обедом. Киевского моря еще не было и на пляже хватало места всем, а кто искал уединения, мог дойти до Матвеевского залива.

Запомнились две сильных грозы на пляже. Одна из них была, по-видимому, в 1957 году. Пешеходный мост тогда достраивался (или перестраивался) и до пляжа добирались на «лаптях» – речных баркасах. Мама мне доверяла Таню, которая уже хорошо плавала.

Парковый (пляжный) мост в хорошую погоду

От грозы на пляже спрятаться было негде, дождь лил потоками, стало холодно. Люди переполняли лапти, грозя их перевернуть. Прорвали ограждения моста и народ, преимущественно молодой, пошел по настилу моста, в котором еще не были закрыты промежутки между панелями. Ливневая канализация была забита и по Крещатику текла бурная река. Все шли босиком, по щиколотки в воде – хорошо, что под ней не было разбитых бутылок.

Вторая гроза случилась, когда мы с Вадиком пошли на Матвеевский залив. Почему-то Вадик оказался один во взятой напрокат лодке, а я плавал. Дождь шел стеной – ничего видно не было. Вадик греб вдоль берега, разыскивая меня, а я стоял на берегу и кричал ему – но из-за сильного дождя и грома ничего слышно не было. Вадик проплыл мимо на полном ходу, и я спрятался под перевернутую лодку, надеясь, что не пропущу его, когда он будет возвращаться. Но он ушел дальше к середине Матвеевского и я его уже не видел.

Гроза внезапно кончилась, я вышел к берегу и заорал Вадику – он услышал меня раньше, чем увидел. Он на меня рассердился – думал, что я уже утонул, (плавать я научился позже всех). Вадик считал, что если бы я стоял на берегу и махал руками, то он, несмотря на близорукость, увидел бы меня раньше. Но я тоже имел повод для беспокойства – в отличие от него, я имел опыт плавания в лодке (скифе) в грозу в Финском заливе – а в лодке Вадика уже было полно воды. Мы оба обрадовались, что все хорошо кончилось и стали как-то ближе друг другу.

Не помню уже почему, но после второго курса не удалось попасть в экспедицию. Может быть, не знали еще путей, или слишком поздно начали ходить по геологическим конторам. Большую часть лета я провел в Киеве. Тогда и попал в летний лагерь Киевского строительного института, куда меня устроил Вадик. Лагерь был со спортивно-эстрадным уклоном, в котором уже успели проявить себя старшекурсники; мои ровесники – второкурсники только еще входили в силу. У Вадика была дружная группа; я познакомился и подружился с его однокашниками.

Нашим физруком был известный киевский тренер по плаванию Добрывечер, через которого приходили в спорт многие мои приятели пловцы и ватерполисты. Запомнилось повышенное внимание ловеласов к одной из заурядных студенток: все дело в том, что она была чернокожей, да еще и иностранкой. Девочкой она была раскованной, но в неосмотрительном поведении замечена не была. Вообще отношения к девушкам скорее были как к товарищам, а не подругам.

Когда приезжал Юра Дражнер, мы много времени проводили с ним и с Вадиком. Юра учился в Новочеркасском Политехническом (клоне Варшавской Политехники). Его однокашником был Изя Майергоз, младший брат вундеркинда Моси. Впоследствии оба брата стали моими соседями в Киеве. Как это часто бывает, младший брат изо всех сил тянулся за старшим и еще до сорока превзошел его.

Может быть, мои рассказы о студенческом Ленинграде и жившие там родственники подготовили Юру к решительному шагу: позже он воспользовался возникшей возможностью перейти в наш Политехник. В Ленинграде училась и наша одноклассница Наташа Беляева. Перешла она в 131-ю школы из 33-ей (бывшей женской) под влиянием подружек, раньше там учившихся – Эды Розенштейн и Сюзанны Миньковской. Несмотря на то, что вместе мы учились всего одну четверть, успели подружиться.

Олег, Наташа Беляева и Вадик на балконе у Юры Дражнера

Наташа была брюнеткой с синими глазами, высокой и стройной, с входившими в моду широкими плечами и узкими бедрами. При этом еще и очень неглупой. Ее можно было назвать красавицей, если бы она это позволяла – но она вела себя и общалась как приятная девушка и хороший товарищ, и это отношение снижало градус заслуживаемого восхищения[78].

Юра с женой приятеля, стоящего сбоку

Как-то у нас с Юрой совпали киевские каникулы, и мы дней десять провели на пляже. У Юры тогда появилась «пассионарность»: он стал очень активен, в том числе в завязывании знакомств с девушками. Для расширения своих возможностей он уговорил меня на роль, которая мне не нравилась. Это была роль вроде подсадной утки (или индийского принца). Он искал симпатичных девушек на пляже и говорил им, что один молодой человек хочет с ними познакомиться «для серьезных отношений». Критерий отбора был простой: стройные ноги и интеллект (я добавлял глаза, что Юра тоже принял, но сказал, что их трудно на солнце оценить). Чем он пробуждал их интерес, я точно не знаю (кубинский патриот, индийский принц, ленинградский интеллигент), но желающие находились. Если с ногами претенденткам было все ясно, то слово интеллект в то время в Киеве широко не употреблялось и возникали недоразумения. Девушки подвергались каким-то шуточным тестам (например, определялся характер по двум предпочтительным цветам и часто с диагнозом соглашались). У некоторых брали номера телефонов (чаще давали телефоны подруг – тогда телефоны были далеко не у всех). Всеми наши действия воспринимались как шутки и розыгрыш. Ни одного продолжения знакомств, насколько я знаю, так и не последовало.

Вадик Гомон, Олег Рогоозовский, Юра Дражнер. Киев 1960/61 г.

Вести о событиях в Киеве доходили до Ленинграда не сразу. Однажды нас на военной кафедре в Политехнике инструктировали по поводу бдительности, которую нужно проявлять при общении с гражданами, особенно иностранными. Мы стали задавать непростые, иногда и дурацкие вопросы. Инструктор держался молодцом и отвечал неформально. Когда беседа уже заканчивалась, спросил и я, а что случилось в Киеве. Капитан вскинулся, взгляд сразу стал жестким и последовал вопрос: «Откуда вы знаете?». Узнав, что речь идет о торговой афере, а информация из украинской газеты недельной давности, капитан успокоился и сказал, что ничего не случилось, но нам он может сказать. В Киеве произошел прорыв водопровода и залило несколько домов в одном из нижних районов города, и кто-то даже утонул. Но говорить об этом не следует. Ни Бабий Яр, ни Куреневка не упоминались. Мы бросились к нашему приемнику – Би-би-си говорило о какой-то страшной катастрофе в Бабьем Яру со многими тысячами жертв. Точно ничего не знали. Узнав по заказанной междугородке, что с нашими все в порядке, я как-то успокоился и подробности узнал, когда приехал в Киев на каникулы после экспедиции на Кольском.

Уничтожить Бабий Яр в Киеве хотели многие – и по политическим (читай антисемитским) побуждениям – о нем лучше всем было забыть, как и о тех «свідомих українцях», которые были инициаторами и исполнителями уничтожения евреев в Бабьем Яре [Рог]. Имелись и градостроительные резоны, которые всегда ставились выше человеческих чувств и памяти. Когда был представлен проект замыва нижних отрогов Бабьего Яра до отметки 143 м, Киевгорсовет этот план отклонил и потребовал предусмотреть намыв основного верховья яра до отметок 150-175 м. Этим решением предлагалась сравнять с землей весь Бабий Яр, начиная с теперешней ул. Дорогожицкой. Проект переделали, не считаясь с проектантом – московской конторой Строймеханизации и предупреждениями гидрогеолов, чем закладывали основание будущей катастрофы: над жилой частью города создавали на высоких отметках водохранилище грязи. При малейшей ошибке пульпа могла хлынуть на окружающие районы, что и случилось 13 марта 1961 года. О трагедии на Куреневке см. например: http://photohistory.kiev.ua/articles.php?a=1

Закачивало пульпу в Бабий Яр Киевское специализированное управление «Стройгидромеханизация» № 610 треста «Укргидроспецстрой». Папа работал в том же тресте главным инженером управления № 603 – но они работали ниже по Днепру на других объектах. После аварии всех в тресте мобилизовали. Сестрам Тане и Оле ничего не рассказывали (им было 13 и 8 лет), они только знали, что папу привозят домой после часа ночи и увозят в пять утра и так продолжалось не один месяц. Папа рассказывал, что утонувших в пульпе было 165 – тех, которых оттуда высвободили. Утонувших солдат, посланных как спасатели, погибших в трампарке от замыкания электричества и в других местах от прорыва газовой трубы вряд ли учитывали. Некоторые считают, что жертв было в десять раз больше. За два дня до трагедии закрыли Лавру и выгнали монахов – некоторые киевляне считали произошедшее наказанием божьим, другие считали, что нельзя было тревожить память мертвых в Бабьем Яру – даже нацисты еврейские кладбища не уничтожали.

В Киеве через год после трагедии принимается решение об уничтожении еврейского, а затем и старой части воинского кладбища на ул. Дорогожицкой – в Киеве не нашли лучшего места для телецентра.

В Киеве я появился только в сентябре. Все вроде бы нормализовалось. Последствия выяснились годом позже – во время папиного второго инфаркта. Оказалось, что первый он перенес на ногах при ликвидации последствий аварии. Его коллеги – начальник и главный инженер 610-го управления, как и главный инженер треста, были арестованы и осуждены, а управление расформировано. Предгорсовета Давыдов получил выговор, а через два года умер от инфаркта в 56 лет (считали, что он застрелился). Могилу его на Байковом кладбище охраняли от осквернения. А еще через год главная улица Русановки стала бульваром Давыдова.

Вернемся к летним каникулам. В 1962 году на зимних каникулах в Киеве Боб Дербаремдикер, в то время уже учившийся на физмехе, ввел меня в круг своих одноклассников из 131 школы. Этих ребят, как и Боба, я принимал в комсомол в 1956 году. Они все учились, большинство в строительном. В компанию входили и девушки, в том числе Ганка, Оксана и Мила, которую почему-то называли Милочкой. У Милочки был постоянный ухажер, который ходил за ней, как тень. Ребята культивировали шутки, розыгрыши и анекдоты, в знании которых даже соревновались.

В Питере считалось, что в анекдотах я знал толк и умел их рассказывать. Но здесь я понял, что корни моего умения киевские, и в отрыве от среды я многое растерял. Но ленинградская среда ставила меня в привилегированное положение по части знания и понимания современной культуры.

Для Милочки это было решающим преимуществом – она училась на «мистецтвознавця». Ну, а после того, как я продемонстрировал ей современные танцы, которым, наряду с латиноамериканскими и классическими, нас учили в клубе спортивных танцев Политехника, она рассталась со своим другом в довольно жесткой манере, что меня даже покоробило.

К летним каникулам она ждала меня с планами поездки в Крым. Мне это по многим причинам было не с руки – папе, наконец, выделили квартиру, но заселение задерживалось (см. книга первая, стр. 180). Нас еще не избавили от участка в Русановских садах. Денег на поездку не хватало. К большому огорчению мамы я продал «выпускной» бежевый костюм – он еще пользовался спросом в Киеве, но в Ленинграде уже считался пенсионерским. Мы уехали в Крым, кажется порознь: Милочка со своей подружкой Надей и мы с Борей Дербаремдикером. У Бори были трудности с компаниями, и его бабушка упросила меня взять его с собой в Крым.

Девочки были пристроены возле какого-то пансионата в Алуште, мы с Борей снимали какую-то халупу. Но компания скоро развалилась.

Надя, ведущая скромную жизнь в Киеве, здесь попала в круг внимания местных людей кавказского вида. Она с удовольствием принимала ухаживания и позволяла в кафе платить не только за себя, но и за всю нашу компанию. Один раз это как-то прошло, но мне это не понравилось, и я дал понять и Наде и Милочке, что это не для меня, и больше я в таких посиделках участвовать не хочу. Милочка меня поняла и мы проводили время вдвоем, в основном на пляже, в кафе если и заходили, то изредка. Боря как то отделился от компании. Надя продолжала свои встречи с поклонниками, пока это не кончилось каким-то скандалом с домогательствами. Через несколько дней мы с Борей уехали в Ялту, где у папиного фронтового друга Игоря «простаивала» трехкомнатная квартира в центре. Там нам было хорошо, но радиус ознакомления с Крымом был мал: Никитский Ботсад, Массандровские подвалы, домик Чехова, пляжи между Ялтой и Алуштой. Для меня более естественным был бы рюкзак с палаткой и свободная миграция, хотя бы и вдоль побережья. Но с одной стороны был Боря, а с другой Милочка. Оставить их я не мог.

Через дней десять наша жизнь в квартире Игоря, слегка нарушаемая парой его загулов вне квартиры, пришла к концу. Во-первых, во время зарядки с гантелями мы разбили люстру в гостиной. Игорь был оперирующим хирургом. При этом у него не было одной ноги (протез), но по походке это трудно было заметить. У него был полный набор гантелей, гирь, штанга и выглядел он атлетом.

Во-вторых, квартиру во время нашего отсутствия проинспектировала его супруга (тоже врач), лечащаяся в каком-то санатории в Крыму. Она высказала Игорю недовольство нашим пребыванием в квартире, хотя мы содержали жилье в порядке и старались там не готовить. Срок ее пребывания в санатории подходил к концу, а тут ее ждала еще люстра, вернее ее отсутствие. Купить такую люстру мы не могли, деньги Игорь брать отказался, да мы и не знали, сколько она может стоить. Хотя Игорь и предлагал нам остаться, но мы чувствовали, что отношения с супругой (не первой и не последней) и без нас напряжены и он с облегчением узнал, что нас уже не будет во время неизбежного объяснения.

Боря чувствовал себя не в своей тарелке в нашей компании и в Крыму, и сказал, что уезжает в Киев. Может быть, я бы поехал с ним, но тут Милочка сказала, что она еще должна побывать в Одессе у тетки и предложила ехать вместе с ней. В Одессе я не был и хотел бы там побывать, но деньги уже практически кончились. Выручил Боря – одолжил перед отъездом рублей тридцать. Через пару дней мы с Милочкой на пароходе «Нахимов» прибыли в Одессу. Мама Милочки была знакома в Киеве и в Одессе со всеми нужными людьми и устроила меня в «Дом колхозника» – за рубль в день.

Одесса мне понравилась. Легендарные бульвары, дворы, Потемкинская лестница, оперный, катакомбы, Привоз, и главное – сами одесситы. Народное устное творчество «шпринцевало» на глазах.

Лучший вид: «На море и обратно».

– Шоб я тебя видел с одной ногой, а ты мине одним глазом!

– Вы абсолютно уверены, что этот пуловер сделан из чистой шерсти?

– Не буду вас обманывать, пуговицы на нем таки из пластмассы…

Сын-второклассник спрашивает: «папа, а что такое π?» – «Зачем тебе, вы же еще геометрию не проходите» – «Дык Пушкина задали учить: И днем и ночью кот ученый все ходит, поц, и π кругом!»

Звонок Рабиновича в банк:

– Таки это правда, что Вы выдаете кредиты под честное слово? – Да! – Но это же смешно! А вдруг я Вас обману?

– Ну, когда предстанете перед Создателем, Вам будет стыдно! – Уй, когда это будет!

– Ну, пятого не вернете, шестого – предстанете…

Правда, пляжи и море оставляли желать… Урн для мусора на пляжах явно не хватало, а выше пляжей, где продавалась всякая снедь и мороженое, их вообще видно не было. Одесситы этим не «заморачивались» и вокруг лотков слоями лежали обертки и упаковки. Милочка обзывала меня интеллигентом: я нес обертки от мороженного до самой остановки трамвая, где имелись урны. В Одессе она как-то сразу приняла местные привычки, но без одесской непосредственности.

В Киеве, по пути в Ленинград, я еще успел порадоваться за родителей и девочек, переехавших, наконец, в новую отдельную квартиру («распашонку»), в которой у родителей была спальня-кабинет, девочки спали в своей комнате, уже не на раскладушках, и даже была проходная общая комната, которая до гостиной как-то не дотягивала. Дом был ведомственным – Укргидроспецстроя. Сначала планировалось, что папа получит квартиру на втором этаже в другом подъезде, но в связи с проблемами оставления старого жилья (см. главу «Квартира» в Книге первой), она досталась Коржевскому – недавнему работнику треста, продвинувшемуся по начальственной лестнице вследствие постигших трест неприятностей. В его квартире был небольшой секрет: потолки на втором этаже в доме были выше и даже отдельные туалет и ванная – за счет соседней квартиры.

Старшие курсы

На третьем курсе у нас начались спецкурсы по математике и отношения с ней у меня наладились. Мне нравилась теория функций комплексного переменного и курс специальных функций – читали их другие профессора и вели другие ассистенты. Спецфункции читал профессор Николай Николаевич Лебедев, отец сокурсника Димы Лебедева и автор известной книги «Специальные функции и их приложения», а упражнения вела доцент Малицкая.

К сожалению, теория вероятности была факультативом, да и читал ее (неудачно) доцент Покровский, не используя чудесный курс Е.С. Вентцель и даже мало ссылаясь на курс Гнеденко.

Теория операционного исчисления и понятие о тензорах включались в спецкурсы и не очень связывались с практикой.

Совершенно непонятно, как можно было забыть о теории матриц – не помню даже факультатива. Уже в дипломной работе мне пришлось их использовать, а всерьез заняться ими в пятьдесят лет!

Кафедра еще называлась «Динамика и прочность машин», Лурье уже в значительной степени отошел от теории автоматического управления, сосредоточив внимание на теории упругости, библию по которой он готовил (капитальный труд по аналитической механике он только что издал) [Лур.61].

Развитие современной теории автоматического управления он делегировал молодым – о них речь впереди. На кафедре числился еще один специалист по регулированию – профессор Долголенко. Не знаю, чем он занимался; помню его спящим на научных семинарах.

Одна из курсовых работ на четвертом курсе вызвала у нас недоумение. Нам показали прибор (буй), выловленный в океане, и предложили его воспроизвести, то есть сконструировать заново. При этом об общем назначении прибора, принципах его действия и его элементах говорилось глухо и невнятно. Преподаватели тоже были не полностью «в курсе дела» и относились к этому проекту достаточно формально. Больше всего нас «доставала» необходимость сделать чуть ли не два полных листа чертежей – мы думали, что расстались с этим навсегда еще на первом курсе.

Мы не могли себе представить, что такие проекты будут составлять значительную часть работы многих выпускников Политеха и других технических ВУЗов. Физмехи тоже будут в них участвовать, но не чертить!

Нас начали знакомить с тем, чем занималась кафедра. В самое интересное место – на чердак, где велись закрытые работы, нас еще не пускали, но и в бывших общежитских комнатах второго корпуса, мало приспособленных для лабораторий, были интересные вещи.

Открытые лаборатории кафедры занимались механикой (лаборатории Коловского и Баргера), как и распадавшаяся к тому времени группа Джанелидзе. Задача, решавшаяся этой группой, несколько выходила за обычные рамки. Наш Джанелидзе помогал Мединституту в теоретических и технических вопросах, связанных с механикой. Дело в том, что наш замечательный декан Георгий Иустинович был сыном выдающегося хирурга Иустина Ивлиановича Джанелидзе[79].

Медики заметили, что при определенных частотах вибрации наступает потеря чувствительности к болевым ощущениям. Это навело на мысль освободить рожениц от болей на вибростенде. Г.И. Джанелидзе был специалистом по теории колебаний и на кафедре проводились совместные работы с отраслевыми НИИ, в т. ч. по проблемам вибротранспортировки. Построили стенд с инфразвуковыми частотами колебаний. Проверили (в экспериментальной медицинской клинике) на обезьянах и все шло вроде хорошо – обезьяны рожали без проблем. К сожалению их нельзя было спросить, как они при этом себя чувствуют.

Когда дошло до добровольцев на вибростенде, оказалось, что обезболивание наступает, но за счет потери сознания. В бессознательном состоянии роженицы ничего не чувствуют, но и способствовать родам не могут. У обезьян, возможно, все по другому. Медицинское начальство испугалось и дальнейшие эксперименты прекратило до полного выявления механизма обезболивания. К сожалению, обезболивание вскоре понадобилось самому Джанелидзе – он серьезно заболел.

Учитель и ученик. Лурье и Джанелидзе

Но перед этим Джан поделился с нами рассказом о своей командировке в Японию и Китай, куда их направили вместе с Анатолием Исааковичем. Японцы высоко оценили их результаты, а А.И. вообще принимали как бы за японца – он был глубокий интроверт, очень вежливый и говорил даже по-русски мало. Разница в подходах к решению проблем до нас не дошла, а вот бытовые подробности запомнились.

Кроме них в делегации были еще профессора и когда они собрались поужинать, то хлеба им в ресторане большой шикарной гостинницы не хватило. Попросили метрдотеля принести еще. После некоторой задержки принесли – и снова не хватило.

Когда в третий раз повторили просьбу, пришел ди-ректор гостинницы и сказал, что в первый раз они соб-рали весь хлеб, который у них был, во второй собирали по близлежащим гостинницам, а теперь нужно ждать до утра, когда откроются пекарни – в Японии столько хлеба не едят.

Второй случай произошел в Китае. Там их слушали как оракулов – разница в уровне знания и понимания была большой. Но вот с багажом произошел казус. Дело в том, что в Японии при взвешивании чемоданов у Лурье всегда был перевес (он одевался хорошо и имел с собой запас костюмов, рубашек и галстуков). Джанелидзе просил взвешивать их багаж вместе на двоих, так как он этикетом пренебрегал (галстук он, по-моему, носил всегда один и тот же), и возил он с собой маленький чемоданчик.

В Китае существовали свои порядки. Багажа у китайцев было мало, и в аэропортах не обращали на него особого внимания, но пассажиров взвешивали вместе с багажом. И вот тут Джанелидзе пришлось, несмотря на маленький чемоданчик, доплачивать – он весил больше сотни килограммов. А Лурье около пятидесяти и вместе с чемоданами меньше положенного. Взвешиваться вместе им, несмотря на все уважение, не разрешили. А концы в Китае были длинные и летать пришлось не один раз.

В качестве иллюстрации того, что стоит наше образование и чего может добиться физмеховец даже с небезупречной анкетой, нас свозили на производственную экскурсию в Механобр (Институт механической обработки полезных ископаемых).

Там работал выпускник кафедры 1951 года Илья Израилевич Блехман. Красавец, брюнет с серыми глазами и с искрой в них, с необыкновенно мягким характером. Во время борьбы с космополитами его «вынули» из аспирантуры кафедры и перераспределили в дальневосточную тайгу.

Вернулся в Механобр инженером. Институт занимался самыми прозаическими машинами: грохотами, вибротранспортерами, вибромашинами. Уже на защите кандидатской с одной стороны звучали голоса о результатах, противоречащих законам механики и, с другой стороны, о необходимости присудить за эти работы докторскую степень. (Он еще в 1958 г. опубликовал в известиях АН статью «О самосинхронизации механических вибраторов»). Докторскую по физмат наукам защищал в 1962 году (в 34 года) на физмехе, где председателем Ученого Совета все еще оставался Кóмар. Блехман не помнит, на какой из диссертации прозвучал отзыв одного из столпов механики, академика (чуть ли не Артоболевского) о том, что диссертация подрывает основы классической механики и должна быть отклонена. Илья Израилевич вспоминает, что Кóмар встал на его защиту. Защита прошла блестяще – Совет специально отметил пионерский характер работ Блехмана. Кроме того, с большой эффективностью работали машины, «опровергающие» законы механики и построенные на принципах, изложенных в диссертации.

Блехман открыл новые физические эффекты в, казалось бы, насквозь изученной механике машин. Ему удалось найти красивые математические решения в нелинейной механике. Кроме многих изобретений позже были зарегистрированы три открытия. Забегая вперед, скажу, что автор более 450 работ 64 года возглавляет лабораторию Механобра (теперь совместную с Институтом машиноведения АН) – рекорд Гинесса?

Наряду с П.Л. Капицей он является создателем вибрационной механики. Ее основы он увлекательно и популярно изложил в очерке «Вибрация изменяет законы механики» [Блех]:

http://rhytmosdynamics.com/articles/blechman.htm

Комната 422 и вокруг нее

Жили мы дружно и наивно думали, что в таком составе и закончим физмех. Но личные особенности, тяжелая учеба, ленинградский климат, особенно негативно влияющий на жителей юга, откуда мы все приехали, вносили шаг за шагом свои коррективы. Первым ушел, хотя и не окончательно, Саша Юн Санхо. Он был легкой добычей девушек, сразу видевшим в нем джентльмена и почти идеального мужчину. Он обладал мужской харизмой, но для него были неприемлемы «случайные» связи и его легко женила на себе студентка пятого курса Лесотехнической Академии. Она была кореянкой, жительницей Ферганской долины из богатой семьи и хотела привезти после окончания ВУЗа приличного мужа. Она была старше Саши (а он был старше сокурсников на шесть лет). Это был ее последний шанс. В брачную ночь Саша 9 раз отдал супружеский долгК212. Она забеременела и родила мальчика. Случи-лось это уже на втором курсе, Саша был счастлив рождением сына. Увы, счастье длилось недолго – жена уехала в Фергану, якобы по распределению – хлопок там был, но лесов не наблюдалось и забрала с собой сына.

Саша Юн Санхо с сыном

Дизайн в комнате 422

Еще со второго семестра мы начали преобразование нашего жилища. Мой вклад в создание уюта – больше идейный – заключался в преоб-разовании комнаты из затасканного общежитского вида в некое подобие гостиничного номера. Мы сняли спинки кроватей и сделали из них топчаны. Купили и повесили модерные занавески, сделали светильник. Креативную часть преобразования осуществлял Саша – с аппликациями из магнитофонной ленты, цветами с икебаной. Притащили книжный шкаф, сделали из него секретер. Затем соорудили и кофейный столик из обрезков телевизионных ящиков.

Шарж В.Гусева на общежитский быт

Особая история с покупкой приемника и проигрывателя. Не знаю, как мне удалось уговорить ребят взять их в рассрочку, при наших очень ограниченных финансах. Но мы гордились нашими приобретениями – мы теперь не зависели от чьего-то портативного проигрывателя, а лампового приемника «Латвия» с хорошими короткими волнами (ВВС, Голос Америки) не было ни у кого.

В комнату не стыдно было приглашать девочек.

Так как мы всерьез думали, что в таком составе мы проживем в этой комнате до окончания института и не соблазнимся прелестями семейной жизни[80], то считали, что приборами мы будем пользоваться до конца института. А о том, как будем делить наследство, договорились, что все получит тот, кто первым женится.

Саша женился буквально через пару месяцев после того, как мы нашли все волны, на которых передавались «голоса» и успели насладиться первыми джазовыми пластинками (заемными или на «костях[81]»).

Мы не колебались – уговор дороже денег, но Саша взял наш подарок не сразу. Меньше чем через год приемник вместе с Сашей вернулся в комнату 422. Его жена вместе с сыном уехали в Фергану. Брак вскоре распался – не по вине Саши. Возможно, Саша и был нужен ей только для того, чтобы родить сына.

Саша очень переживал, впал в глубокую депрессию, реагировал неадекватно. Он уже не учился, но сохранил место в общежитии, благодаря тому, что ушел в кочегары студгородка – знакомая ему работа. По словам Валеры Косса, через тетю Ларисы Шевиковой мне удалось его устроить в хороший психоневрологический диспансер для творческих работников, и он там восстановился за полгода. По воспоминаниям Валеры, он восхищался атмосферой и составом больных: там были музыканты, художники, писатели (и два рояля, звучавшие чуть не каждый день).

Мы помогли Саше оформить академический отпуск (академку), он вернулся к нам в комнату и мы снова зажили вместе – до следующего расставания.

Обнаженная. Рисунок Кустодиева

Однажды проходила строгая проверка комнат, в том числе на предмет удаления со стен уже появившихся откуда-то заграничных картинок с соблазнительными красотками. Комендантша, увидев на стене, висевший в виде картины эскиз обнаженной сказала: вот, мало того что спинки кроватей поснимали, устроили здесь какой-то «хотел» и картинку, соответствующую повесили. Как часто бывало в таких ситуациях, когда отступать некуда (грозили кары вплоть до расселения) я «взмыл» и, обращаясь в основном к председателю комиссии – замдекана Чечелю, стал возмущаться: «Как можно произведение великого Кустодиева, купленного в Русском музее – вот и квитанция есть – уподоблять каким-то пинэйплам? Ведь он же написал Капицу и Семенова, когда им было по 22, а сейчас они…» «Так» – сказал Чечель – «Картину снять» – затем он выдержал эффектную паузу – «остек-лить, обрамить и тогда повесить». Для меня осталось загадкой, действительно ли он подумал, что я купил в Русском Музее за три рубля оригинал Кустодиева – рисунок все-таки, а не картина.

Кроме естественных увлечений, у комнаты 422 образовалась дружба с целой комнатой из нового общежития Педиатрического института, мудро построенного его руководством практически внутри студгородка Политехника на Флюговом переулке. Статистики не знаю, но думаю, что педиатрички имели больший процент замужеств по сравнению с другими женскими вузами. У нас отношения были скорее товарищескими, хотя и не без попыток их «укрепить». Особой популярностью пользовался Саша.

К сожалению, после неудачи он еще не был готов к новым серьезным отношениям. Кроме Светы – третьей из соседок была еще и четвертая – Галя, которая и сделала фото.

Олег и педиатрички

Саша и Света

Кажется, знакомство с девочками произошло, когда мы остались в комнате втроем – на этот раз без Толика Полянского. У него были проблемы со зрением еще при поступлении. Для получения справки у глазного он попросил пойти вместо себя другого. Теперь, на пятом семестре, особенно трудном для физиков, Толик сгорел. Он хотел сдать досрочно и хорошо какой-то экзамен, чтобы иметь возможность заниматься матфизикой и переусердствовал. Стало настолько плохо, что он вынужден был взять академичекий отпуск, с надеждой, что зрение восстановится.

Юра Гисматуллин из его группы тоже сгорел в пятом семестре. Так как он каждый день до часу ночи сидел, разбирая конспекты и усваивая материал, для него была неприемлема установка лектора (Топтыгина): в первом из двух семестров и не пытайтесь понять, смысла читаемого – просто привыкайте к материалу. Никаких зачетов не будет – будет сразу экзамен за весь курс – два семестра. Когда будете к нему готовиться, все станет на свои места.

Юра, в отличие от других студентов, которые тотчас расслабились, все-таки пытался понять сразу. И надорвался. После припадка его поместили в психдиспансер Бехтеревского института. Вернулся он чуть позже Толика и изменился очень: стал виртуозно танцевать (нигде не обучаясь)… и прикладываться к бутылке.

Третий курс (не только наш) вообще был переломным. Недалеко от нас проходила высоковольтная линия. Еще когда мы учились на втором, на опору залез и сгорел физмех третьего курса. Он оставил записку: «не то, чтобы я был недоволен полуголодным существованием, тяжелой учебой и советской властью, просто меня не устраивает строение солнечной системы».

Толик вернулся к осеннему семестру и попал в колхоз с новыми сокурсниками. Он был вооружен нашим магнитофоном «Весна», который колхозных условий не выдержал. Пришлось его отсылать в Киев на гарантийный ремонт. Благодаря продвинутости в области аудиозаписи и рассказам о 422 комнате, он привлек внимание Марины Кустанович, которая пришла к нам знакомиться и стала нашей близкой подругой. Она и ее семья: папа Владимир Константинович, мама Матильда Дмитриевна, а потом и брат Костя (Котя) были не только гостеприимными хозяевами в их открытом доме, но и советчиками и помощниками в разнообразных делах, включая распределение. В доме Марины мы (по крайней мере, Валера Косс и я) провели много часов в дружеской атмосфере. Там собиралась довольно большая компания частью из нашей группы: Таня Неусыпина, Дима Емцов, мы с Валерой, а потом и с Юликом Владимирским из 422-й, Маринины приятели и ухажеры Ося Фишкис и Сережа Линдберг, бывали также Игорь Долгинцев и Боб Синельников.

Педиатрички и квартира Марины были в некотором смысле расширением 422 комнаты.

Общежитский быт все-таки надоедал. Хотя мы и старались не впадать в худшие его проявления, но полностью отстроиться от них было тяжело. Хотя наша 55 группа представленная в общежитии большим количеством жителей, чем другие группы с нашего курса и не отличалась нарушением приличий, но шарж Гусева относился к ней, хотя там и был намек на бородатого жителя, правда на меня не похожего. В этой же комнате произошел и случай «выключения» перед Новым Годом. В целом на физмехе пили гораздо меньше, чем у соседей – металлургов в корпусе 6 м. По этому поводу Игорь Долгинцев и Боб Синельников даже сочинили про металлургов (факультет 6) в числе зонгов про факультеты в порядке их номеров.

Марина Кустанович

Курица не птица, гидротехник – не политехник.

До физмехов далеко скобарям с электрикó.

Разлюбила Маша Пашу, как узнала, что с мехмаша.

Щи лаптем хлебай и кашу, туп Степан с энергомаша.

Не могу смотреть без смеха на дистрофиков с

физмеха.

Водку хлещут до зари металлурги-скобари.

Инженер-экономист – педераст и онанист.

Одно время мы много общались с Игорем Долгинцевым. Он учился в одной группе с Коссом и Юн Санхо. Жил он на улице Таврической с сестрой Ксаной, младше его на семь лет, которую старался оградить от нежелательных влияний, в том числе своих уличных приятелей.

Во время войны Игорь с мамой эвакуировались только весной 42 года, пережив самую тяжелую первую блокадную зиму. Отец – Илья Сергеевич на войне был переводчиком, так как знал немецкий с детства. После войны вместе с семьей был где-то в Польше, представляя Совтогрфлот, на кораблях которого плавал до войны радистом. Родилась Ксанка.

Она была еще маленькой, когда внезапно из жизни ушла мама. Отец уже ходил в загранку и сдал ребят в детдом. Когда Игорю удалось выбраться из детдома и остаться с Ксанкой на Таврической, не знаю. Думаю, не позже 1954 года, когда Илья Сергеевич был начальником ленинградского главного морского агенства «Инфлот». Он женился и жил отдельно.

Отношение к отцу у Игоря было сложным. С одной стороны, он им гордился – тот был моряком дальнего плавания и рассказывал много интересного, что-то привозил ему с Ксанкой из «загранки». С другой стороны, ему очень не хватало матери и в ее отсутствии, может подсознательно, Игорь винил отца.

Запомнился рассказ о путешествии Хрущева в 1960 году на пароходе «Балтика[82]» на сессию Генеральной Ассамблеи ООН. Так как Долгинцев был помощником по пассажирской части, то общался с Хрущевым довольно часто. По словам Игоря, он отвел от экипажа угрозу лишения виз из-за побега моториста эстонца в Нью-Йорке. Якобы Илья Сергеевич нашел возможность встретиться с Хрущевым и представил дело так, что беглец будет нищенствовать в капиталистическом аду, не оценив преимуществ социалистической системы, и Хрущев буркнул: «таких говнюков нам не надо – пусть мучается».

Еще больше рассказов было про тетю Лену – сестру отца. Жила она в Москве, работала преподавателем. Однажды, чтобы объяснить своей подруге – Вигдоровой, чем она занимается, написала рассказ. Та, не спросясь, отнесла его в «Новый мир» к подруге Асе и через некоторое время он получил одобрение Твардовского с лестной характеристикой и указанием иметь автора в виду в дальнейшем. Но рассказ лежал без движения, и Ася Бергер решила ускорить его печать, устроив свидание тети Лены с Лакшиным – замом Твардовского.

Она пришла вовремя, но у Лакшина сидел приятель, беседа была интересная и они только разлили по первой. Когда секретарь доложила о приходе автора, тот сказал – занят, позже. Через некоторое время посетительница попросила о себе напомнить.

Лакшин спросил про нее – молодая? красивая? Получив отрицательные ответы, он сказал – тогда пусть ждет. Дверь была закрыта неплотно и тетя Лена услышала вопросы и ответ. Она встала и сказала, что времени у нее больше нет, а рассказ она заберет позже.

Лакшин «осознал», выскочил в «предбанник», сказал, что сию минуту освободится и тогда…

– Нет уж – сказала тетя Лена – теперь Вы меня подождете, когда я освобожусь.

– Простите, мы сейчас редакционный газик сообразим, чтобы Вы могли быстрее добраться.

– Газик мне ваш не нужен, меня «Волга» за углом ждет.

– А вот пригласительный билет – к нам Гагарин на встречу придет – это редкость, многие просятся.

– Он сам ко мне придет, и думаю, не один раз – сказала тетя Лена и покинула редакцию, оставив Лакшина в полном недоумении и растерянности.

– Кто такая? Почему не доложили?

– А Вы разве не знали? – спросила появившаяся Ася. – Это профессор Военно-воздушной академии имени Жуковского Елена Сергеевна Вентцель.

Рассказ – «За проходной» напечатали в следующем номере. С тех пор имя автора – И. Грековой стало известно не только читателям Нового Мира, но и всей стране.

Тетя Лена помогала Игорю и Ксанке материально и духовно. Они жили у нее подолгу, особенно на школьных каникулах.

Характер у нее был непростой и Игорь рассказывал, как, желая ее «завести», поведал, что советское телевидение сообщило, что у американских астронавтов, запущенных в космос, появился насморк.

«Говны!» сказала тетя Лена. Без сомнения, она имела в виду не астронавтов, а авторов текста на советском телевидениии и их кураторов из ЦК.

Игорь был стихийным диссидентом. К политике это не имело отношения. Его стесняли всяческие правила, ограничения и предписания. Он восставал против них, проводя акции, часто провокационные и вовлекая в это друзей. Про практику в оптической лаборатории я уже рассказывал. О «разводке» факультетских общежитий – в главе «Ну а девушки?».

Главным увлечением Игоря была автомототехника.

Лёша Костырев, его сосед по коммунальной квартире, студент мехмаша старше нас курса на два, имел автомобильные права. Хрущев, впечатленный Америкой, кроме панельного домостроения, кукурузы, кулинарий с бифштексами, бесплатного хлеба и капусты на столах в столовых привез еще из Америки и прокат автомобилей. У Леши были знакомства в прокате, и мы взяли машину покататься. Ни Игорь, ни я, прав не имели. Ездили мы где-то в лесопарке – и не по прямой, а слаломом между деревьями. Перед этим и во время этого мы выпили бутылки две сухого вина. У кого учился Игорь, я не знаю, но у меня-то был опыт самостоятельного вождения. Правда мне было тогда 11 лет и автоинспекции ближе, чем в 400 километров не имелось.

Мы уже делали круги между соснами на время. Сначала мне даже удалось пройти круг быстрее Игоря.

Все шло хорошо, до тех пор, пока нас не «завела» Эдит Пиаф – у нас в салоне орал магнитофон «Весна»:

Allez, venez, Milord! Давай сюда, милорд!

Vous asseoir à ma table; Садитесь за мой стол,

Il faut si froid, dehoirs, Так холодно на улице,

Ici c’est confortable… Здесь уютно.

Не знаю как на Игоря, но на меня Пиаф подействовала сильно – я невольно стал крутить руль в такт ее «Давай сюда, милорд!». И я дал. В сосну. Правым крылом. Фара вдребезги, крыло помято. Прокат заломил за повреждения большие деньги, но при посредстве Леши сумму удалось существенно уменьшить. Все равно для меня это было очень много. Пришлось залезать в долги и потом их долго выплачивать.

Откликался Игорь на события общественной и спортивной жизни. Когда ленинградский «Адмиралтеец» был в шаге от вылета из высшей лиги, они с Ваней Черемисиным написали целую оду о его спасении. Для этого нужна была победа «Молдовы» над воронежским «Трудом». Кто бы из нас помнил эти команды, если бы не ода. Ее не только печатать, но и произносить было «стрёмно». После того, как «смотрящий» за Молдавией, в роли которого выступал Валера Косс (ни сном ни духом о футболе не помышлявший) «послал Молдове телефотото», начинавшееся с обращения «ослы, зассыхи, недоноски», в Кишиневе «кровавый день занялся новый, а в перспективе ни фига, прижавшись к чреслам Соколова, надрывно плакала жена», «как смерч тот слух распространился, что вряд ли быть кому живым, в трамвае выкидыш случился, дитя родилося седым».

Молдова выиграла, «Адмиралтеец» остался в высшей лиге, а Косс никак не мог сообразить, с чем его поздравляли.

Вообще-то в то время не только Адмиралтеец, у которого были верные, но немногочисленные болельщики, но и «Зенит», успехами не блистали, и на стадион имени Кирова ходило не много народу. Но были среди них и «заядлые» болельщики (про Амосова и Горшкова я уже рассказывал).

До перевода в основной состав у Лобановского хвостов не было

Более успешное родное киевское «Динамо» (серебряные медали 1960 года) приехало на матч в Ленинград в начале июня 1961 года и почти в полном составе вышло на Невский для прогулки. Я случайно наткнулся на них и, сказав, что болею за Динамо уже 15 лет, прошел с ними почти весь Невский. Интересовал меня, прежде всего, Валерий Лобановский – мой ровесник, окончивший школу с серебряной медалью и поступивший в КПИ на два года раньше меня. Так что тема для общения нашлась – шла экзаменационная сессия. У меня. Свою он в очередной раз перенес.

Лобановский уходит от подката

Я вообще не мог понять, как физически можно совмещать футбол и учебу в Политехническом. На самом деле эта учеба уже давно была для него как большой чемодан без ручки – нести тяжело, а бросить мешали юношеские установки. По курсам мы уже сравнялись; он перешел на заочный. Почувствовав, что эта тема ему не до «вподобы» я перешел к тому, что нас больше интересовало. Качалин пригласил его на место центрфорварда в сборную СССР и 19 мая он сыграл матч в Польше с ее сборной (0:1). Его игру мы видели благодаря первой телетрансляции международного футбольного матча. Команда и зрители привыкли к Виктору Понедельнику – классическому центру – нападающему таранного типа. А тут вышла «балерина» с длинными ногами, которая «повисла» в воздухе без поддержки команды. Его заменили, выступление признали неудачным, а ведь Валера очень хотел доказать всем и прежде всего своему динамовскому тренеру Вяч. Соловьеву, что место центрфорварда, на котором он играл с детства – его.

Валера с горечью говорил о непонимании его тренерами и игроками сборной. А мы восхищались его игрой в «Динамо» на левом краю и угловыми, с которых он либо сам «сухим листом», либо Базилевич с его подачи, забивали красивейшие голы. Позже, когда он сам стал тренером, признавал правильность решения Соловьева о его переводе на левый фланг.

Тут нас догнал «солдат» Ерохин и ненавязчиво показал, что мороженое, которое я держал в руках, растаяло и капает мне на брюки. Я «схаменувся» и стал рассказывать ребятам о достопримечательностях Невского. Больше мне с Валерой, а тем более с легендарным тренером Валерием Васильевичем Лобановским встречаться не довелось.

Редкий случай произошел позже со Славиком Улыбиным, флегматичным парнем, но страстным болельщиком «Зенита». На почти пустом стадионе он сел на свое обычное место, а сзади устроилась какая-то казахская компания (играли с «Кайратом»). Казахи сидели тихо, пили пиво. Повода проявлять эмоции не было. Зенит почти все время проводил на половине «Кайрата». В самом конце первого тайма «Зенит» забил гол.

Славик вскочил и восторженно заорал – гоооол! И получил бутылкой с пивом по затылку. Казахи испарились. Хорошо, что тайм кончился и Славу обнаружили и даже донесли до «скорой». Рана была проникающей, и Слава провел в больнице пару месяцев. Боялись, что у него нарушится способность глубинного проникновения в суть сложных теорий, но этого, к счастью, не произошло.

Слава при почти двухметровом росте имел лицо доброго идиота. На это покупались многие. На сложном экзамене по аэрогидродинамике профессор Лойцянский, обозревая на доске результаты изложения теорем экзаменующимися, сказал Славе, что у него написана чушь.

Слава покраснел, вытер лоб, но возразил, что у него все правильно. «Если Вы это сумеете доказать, я покину кафедру!» – пригрозил Лев Герасимович. Слава стал доказывать нетривиальный вывод, собрались ассистенты, да и студенты, затаив дыхание, смотрели за поединком. На все вопросы и замечания профессора Слава вежливо отвечал. Нужно отдать должное «Лою». Он признал, что был неправ. Чуть не бегом поспешил к выходу и хлопнул дверью. Кафедру он не оставилК227, но аудиторию покинул, к вящему облегчению не только студентов, но и ассистентов – это значило, что двоек больше не будет.

Вернемся к Игорю Долгинцеву. Расскажу о неприятном моменте в отношениях его и 422 комнаты. Однажды, уезжая на летние каникулы, мы оставили ключи от комнаты Бобу Синельникову, который все еще испытывал «временные» трудности с жильем. Как-то подразумевалось, что комнатой может пользоваться и Игорь, который не позволял себе приводить девушек на ночь в их квартиру, чтобы не травмировать сестру. Ксанке тогда было лет 12-13.

То, что мы увидели по возвращении с каникул в свою ухоженную 422-ю комнату, слабо поддается описанию. Все было перевернуто вверх дном. Даже одеяла были сорваны с кроватей. В комнате пахло мазутом, сожженными деталями мотоциклетного мотора. В деревянный пол въелись пятна машинного масла. О занавески вытирали руки. В платяном шкафу все тоже было перевернуто. Хотя ничего вроде не пропало, и даже рядом с моим и Сашиным костюмами висели какие-то два новых зимних пальто сиротского вида с воротниками «под котик». Только из лацканов наших пиджаков исчезли значки 40-летия физмеха.

Саша Юн Санхо, когда увидел этот разгром, заплакал. Неделю мы чистили, стирали, пытались химией вывести пятна. Комната приобрела прежний вид, но запах чувствовался еще долго. Конечно, обсуждался вопрос об отношении к содеянному и исполнителям. Боб от произошедшего отстранился – он-же тоже уезжал и оставил ключ Игорю. Чтобы простить, нужно понять, но понять было практически невозможно. Ведь Игорь очень уважал Сашу, а Валера числился его близким приятелем. Единственно, на чем я настоял, что они оба – и Игорь и Боба вернут значки. Толя уехал в пиджаке и значок у него сохранился.

Они обещали. Мы поверили, а зря. Нужно было самим купить значки или обменять на другие – тогда это еще сложностей не представляло. Попытки добыть значок через 30, 40 и 50 лет к успеху не привели, а сейчас я, несмотря на многочисленные обещания довольно широкого круга прежних обладателей значка, даже изображения его получить не могу.

Из дворовой компании Игоря помню только Утёмова. Почему-то именно ему (может быть и Леше Костыреву) хочется приписать знакомство со стюардессой, которая научила его, а он нас, технике полета на Аэрофлоте без билета. Многоместный ТУ-104 только начинал массовые полеты, и процедура посадки пассажиров в самолет только отлаживалась. После летних отпусков, осенью самолеты летали недогруженными. Во многих аэропортах посадочные талоны представляли собой пластмассовые номерки, похожие на гардеробные. Они лежали кучей на регистрационной стойке и, отрывая контрольный талон в билете, девушка за стойкой выдавала его в дополнение к билету. Отвлечь девушку, в то время как «сопровождающий» брал еще один талон, труда не составляло. Та же девушка отбирала посадочные талоны при входе на трап к самолету. Первый пассажир поднимался на пару ступенек по трапу и передавал свой билет (например, в книге) «сопровождающему» в очереди на трап. Тот предъявлял билет и второй посадочный талон и проходил в самолет. Количество посадочных и контрольных талонов не совпадало. Их пересчитывали еще раз. Так как в спешке при пересчете, как правило, получались разные результаты, то, в конце концов, старшая стюардесса прекращала эту процедуру (вылет и так задерживался) и давала добро на взлет.

Так мы (не помню с кем) слетали искупаться в Сухуми на ноябрьские праздники, а потом еще раз я воспользовался этой методой, чтобы слетать с Вадиком в Ленинград.

Продолжая тему хулиганства или студенческого «пофигизма», следует упомянуть и стул, который мы под руководством Утёмова увели из их «придворного кафе» возле Таврической, которое их безбожно обсчитывало. Нам для украшения 422 комнаты приглянулся их красный стул (покрашенная деревяшка на черных металлических ножках). Продать (списать) его они отказались. После того, как нас в очередной раз в этом кафе обсчитали, решено было их «наказать», и стул занял почетное место в комнате. Если бы не Вадик, бывший свидетелем его умыкания, вспомнить об этом было бы трудно. Кафе вскоре закрыли за растраты.

Случались и мистификации на грани приличия.

Девочки из Педиатрического показали нам модный «телепатический» прием и помучили нас с его разгадкой. Нужно было загадать какую-нибудь известную персону и определить круг её деятельности. Например: писатель, композитор, ученый, политик или даже кто-нибудь из знакомых. После этого индуктор внушал реципиенту вербальным способом «образ» задуманной персоны, явления, или предмета, и тот в реальном времени после передачи сообщения называл задуманное. Выглядело это следующим образом. Например, определив круг персон общими знакомыми, индуктор произносил: «Спокойно, медиум, спокойно. Задуман знакомый тебе лично человек. Осторожнее, медиум, легко можешь ошибиться. Если ты уже догадался, медиум, то говори». К нашему удивлению, «медиум» – одна из девочек, чаще всего Света, произносила: «Речь идет об одном из гостеприимных хозяев 422-й комнаты. У него карие глаза, он интересный собеседник и любит шутки. Я думаю, что это Олег». Потом последовали писатели, композиторы и т. д. Попадания были близки к 100 %. Зрительный контакт можно было исключить – это на результаты не влияло.

Чувствовалось, что здесь что-то не то, но анализ текста разгадки не давал. Наконец мы сдались. Нам сказали, что секрет должен быть оценен не меньше, чем бутылкой старого коньяка – но для нас сделают исключение: бутылка шампанского и коробка конфет его заменят. Но другим (и читателям), без коньяка, – ни-ни!

Мы попробовали сами – получилось. Но у девочек выходило лучше. Возникла идея похулиганить – показать это явление профессору Л.Л. Васильеву из ЛГУ, занимавшемуся телепатией. Л.Л. был известным ученым, членкором АМН. У него в лаборатории работали и физики; его основной интерес состоял в выяснении физической природы телепатических явлений.

В то время считался установленным факт успешной передачи карт Зенера на атомную подлодку «Наутилус» на расстояние более двух тысяч миль с высокой степенью распознавания (70 %). В книге «Внушение на расстоянии» Васильев писал: «Явления телепатии не могут подлежать сомнению… чуть не каждый поживший семьянин не откажется сообщить о лично испытанных им телепатических явлениях. Почтенна попытка объяснить их с научной точки зренияК231».

Мы договорились с Васильевым о предварительной беседе. Придумали название: «суггестивная вербальная телепатия». Перед показом извинились за ненаучный термин «медиум» (из спиритуализма) вместо правильного – перципиент: так проще было произносить.

Он нас принял и очень заинтересовался – девочки превзошли себя, выучив, на всякий случай, фамилии известных психологов. Договорились о серьезном показе. И тут он сказал, что это будет с записью чуть ли не на энцефаллографы, кинопленку и на какие-то еще приборы, вроде упрошенного детектора лжи. Мы поблагодарили за внимание и ушли.

Поняли, что зашли слишком далеко. Очень не хотелось расстраивать симпатичного Леонида Леонидовича. Мы позвонили, сказали, что перципиент заболел, потом, что он (она) взял академический отпуск. Обратной связи с нами у него не было – адресов и явок мы не оставляли. Исслледования телепатии и даже телекинеза продолжались и в Физтехе. Известно, как Роза Кулешова обманывала Б.П. Константинова, пока ее не разоблачил фокусник Горский.

Пища телесная и духовная

В студгородке функционировала фабрика-кухня – продукт неразвитого социализма, призванный освободить трудящихся (студентов) от приготовления пищи.

Угнетало довольно однообразное, хотя и сытное питание в огромной столовой фабрики. У многих возникли различные проблемы с желудком, включая гастриты, холециститы и хронические язвы. О добавлении брома в компоты (их тут тоже можно было брать с добавкой) мы узнали только в военном лагере – столовая была в студгородке Политехника и заметное большинство студентов были мужчинами. (Еще недавно, до середины 30-х годов, студентки назывались студентами женского пола). Не лучше было и у тех, которые питались самостоятельно в общежитии – в столовой старались соблюдать баланс питания и бывали даже свежие овощи – в основном капуста и морковь.

Нужно отдать должное Хрущеву – при нем на столах (по крайней мере, студенческих столовых) появились тарелки с бесплатным черным хлебом и квашеной капустой. Те, кто совсем уж выходили из бюджета, могли, взяв стакан кефира за 4 копейки и, если не наесться, то хотя бы перебить чувство голода.

Мы тоже не всегда хорошо кончали месяц до стипендии и, получив ее, стремились вознаградить себя вкусной и сытной едой. Это тоже стало возможным, даже для студентов, благодаря хрущевским инициативам – при нем ввели комплексные обеды в ресторанах в дневное время. Если в нашей столовой обед стоил 49 копеек, то в ресторане – немногим более рубля. После снятия Хрущева капуста и хлеб на столах, как и комплексные обеды в ресторанах, исчезли.

В ресторан приходилось ехать до Невского. Чаще всего ходили в доступный «Метрополь». Поражало, что даже обыкновенное пюре и котлеты можно так вкусно приготовить, не говоря уже о бифштексах «с кровью».

Жильцы комнаты до сих пор помнят два случая, когда мы не могли съесть все сразу и пришлось звать на помощь товарищей. Первый – когда Саше прислали трехлитровую банку красной икры. О холодильниках тогда и не мечтали. После неудачных попыток консервации икры и героической диеты на ее основе пригласили друзей (они пришли с водкой, что в наши намерения первоначально не входило, но пришлось впору).

Второй случай произошел с корзиной клубники: мой папа в начале июня привез ее прямо в общежитие. Она была очень вкусной, но съесть ее сразу мы не могли, она больше в нас не лезла. Сохранить ее не представлялось возможным, и мы ею поделились.

Помню еще одну посылку Саше: лекарство против начинавшегося у Саши туберкулеза – башкирский мед, перемешанный с бараньим салом. Банка вмещала чуть ли не пять литров. Не помню, у кого раньше проявились признаки туберкулеза – у Саши или у Валеры, но мед с салом Саша долго вытерпеть не мог. Так как продуктов часто не хватало, мы попытались вытопить мед из сала. После этого жареная на сале картошка – самое популярное наше блюдо, которое мы часто готовили в кухне, находившейся почти напротив нашей комнаты, казалась сладковатой. Чай, в который добавляли мед вместо сахара, имел привкус бараньего сала.

Мои увещевания, что в тибетский чай еще добавляют муку и жирное молоко, успеха не имели.

Если в целом с бытовыми условиями у нас было нормально, то, чтобы принять душ, не говоря уже о ванной или парной, приходилось ходить в Батенинские бани.

Олег в рубашке на выпуск

Находились они в двух кварталах от нас, там же работали банно-прачечный комбинат и парикмахерская, в которой лучше всего стригли под «ноль».

Однажды, возвращаясь после бани в расслабленном состоянии, услышал голоса, судя по акценту, граждан с Кавказа. «Смотри, парень впереди». «Где?». «Да вон в классной рубашке». Догоняют. Спрашивают, где купил, когда, сколько стоит. Думаю, ни за что не продам, но вежливо отвечаю, что купил во Фрунзенском универмаге, оте-чественное производство, поэтому недорого, больше их нет – купил две недели назад. Мужики, явно не студенты, причмокивая, говорят: «Хорошая рубашка, хороший парень, только ярлыки, наверное, нужно сорвать, если не жалко». Рубашка была навыпуск (первая у меня такая) и, кроме обычного ярлыка у воротника, который я оторвал, сзади был еще один длинный ярлык. Он-то и привлек внимание мужиков, а я-то подумал про себя вместе с рубашкой.

В банно-прачечном комбинате за небольшие деньги стирали и гладили белье и крахмалили рубашки. Для этого пришивались метки, и они были у меня везде, в том числе на носках, и даже на носовых платках (не на всех), что впоследствии удивило мою избранницу.

Гостям 422-ой запомнились праздники урожая. Они проводились после летних каникул, когда мы привозили с собой из дома чемоданы яблок, груш, слив, винограда и даже вина. На один из таких праздников (после четвертого курса) попал Вадик Гомон – и он его помнит до сих пор.

Пища духовная предлагалась в большем разнообразии. В студгородке действовал Клуб, который приглашал «молодых» режиссеров, писателей и действительно молодых поэтов на творческие встречи со студентами – с нами все встречались охотно и с удовольствием.

Перечислю несколько запомнившихся встреч. «Молодой» режиссер Ролан Быков представлял детский фильм «Пропало лето». Смотреть его, даже бесплатно, никто не хотел, но нас как-то уговорили. Искрометное выступление Быкова перед фильмом, с полным юмора рассказом как это все снималось, навсегда сделало меня его поклонником. После рассказа и фильм понравился.

Следующий раз мы встречались с неизвестным нам писателем Израилем Меттером. Он поразил нас своей человечностью, мудростью и стойкостью. К тому времени он уже написал «Мухтар», но фильм с Никулиным, сделавший его известным, вышел позже. Рассказывал он грустные, а частью и страшные вещи. Он хорошо был знаком с милицией и с объектами ее работы – бандитами. Если кто-то еще сохранял некоторые иллюзии о блатной романтике, то они после его впечатляющих рассказов о бандитах, убивающих ради трех рублей (старыми) старушек или детей, потому что те могли их увидеть и запомнить, рассеялись полностью.

Меттер встречался с нами в общежитии физмеха в красном уголке – его соорудили из нескольких смежных комнат, как и «учебку». Но если в учебке всегда было полно народу, то в красном уголке – тишь и благодать – кроме случаев, когда проводились мероприятия. Висели бордовые бархатные занавеси, стоял стол, накрытый такой же скатертью. Бюсты вождей в наше время уже отсутствовали. По какому принципу распределялись выступления – в общежитии или в кинозале клуба, не всегда было понятно, но более идейные, проверенные и популярные выступали в клубе.

К ним относился и Роберт Рождественский. Он был ярче всех, подкупал своей искренностью. Верил в то, что писал и говорил. Да и мы тогда не были скептиками, в нас тоже сидел романтический заряд юности, мы верили, что сможем сделать всё, в том числе себя и окружающих лучше.

Поэтесса Римма (Рэмо) Казакова на его фоне смотрелась не очень. Романтика отдавала заданностью, а вера в лучшее будущее казалась слишком уж правильной. Имя, данное ей при рождении, означало Революция, Электрификация, Мировой Октябрь и, по-видимому, довлело над ней всю жизнь[83].

Андрей Вознесенский, выступал не в кинозале, а в нашем красном уголке потому, что был, если не менее известный, то менее «надежный» поэт. Его пригласил в поэтическую студию Политеха ее руководитель, поэт Семен Ботвинник. В студии было много физмехов и встречу проводили у нас. Может быть, он согласился встретиться с нами потому, что его папа, большой начальник-гидротехник, кончал Политехник в 1930 г. Ранее в Публичке я не пошел на его выступление, увидев его стихи про любимого товарища Сталина[84].

Зато пошел на Михаила Дудина и не пожалелК237.

Сначала все складывалось хорошо – слушали Андрея внимательно и сочувственно, аплодировали, да и он был в ударе, читал увлеченно. Чем дальше шла встреча, тем становилось яснее, что он считает себя одной из вершин поэтического мира. Потом начались вопросы. Они были, насколько я мог судить, профессиональными: о технике сложения стиха, о том, избавился ли он от влияния футуристов. Прозвучал вопрос и о его знаменитых метафорах и почему он применил параболу как метафору в балладе, давшей название книжке стихов «Парабола». В ней Гоген, чтобы попасть из Монмартра в Лувр, «дал кругаля через Яву с Суматрой». Были там и строчки (впоследствии им вычеркнутые[85]) про Зою КосмодемьянскуюК237, которая взошла на пьедестал памятника недалеко от дома, но для этого она должна была отправиться в Петрищево.

Вознесенский посмотрел на спрашивающего презрительно и сказал:

– Я думал, что вы, как физики, знаете – парабола это кратчайшая кривая между двумя точками в поле тяготения.

– Вы имеете в виду кривую в вертикальной плоскости, соединяющую две точки, по которой материальная точка под воздействием силы тяжести достигает нижнюю из них за кратчайшее время?

– Ну да, чего вы умничаете?

– Тогда это брахистохрона. А параболическая траектория характерна для ракет, покидающих Землю и становящихся спутниками Солнца.

Тут же кто-то нарисовал обе кривые (вместо бюстов и знамен в красном уголке стояла доска с мелом), кто – то подчеркнул, что вторая точка нижняя, кто-то упомянул об ортодромии – кратчайшему пути между двумя точками земного шара.

Андрей вышел из себя. «Что вы мне здесь впариваете? Я окончил институт, я архитектор, я инженер, а вы еще студенты и не все знаете. В отличие от вашей самодеятельности, я известный поэт, имею право писать, как я вижу и чувствую, хочу – парабола, будет парабола!

Ну поэты! Удивительный народ!

И наука их как видно не берет.

Все б резвиться им, голубчикам, дерзать.

Образованность всё хочут показать[86].

Успокоиться он не мог. Встреча была скомкана.

Вознесенский перестал для меня существовать как личность и поэт (увы!)К238. Когда мне говорили, что он выдающийся (сейчас говорят великий) поэт, я думал, ну что ж, я лишен поэтического слуха. Облегчение я получил, прочитав недавно мнение пристрастного, но авторитетного читателяК238. Для меня поэзия была доступна больше с голоса, особенно в выступлениях таких выдающихся чтецов, как Журавлев. С ним ко мне пришла французская поэзия, включая Жака Превера.

Увы, учиться отделять художника от человека мне пришлось долгие годы. Странно, что некоторым, особенно с возрастом, прощаешь многое, чего раньше бы не простил, а другим, узнавая даже в старости о них нечто малопривлекательное, прощать не хочется. А ведь еще Пушкин предупреждал: «пока не требует поэта к священной жертве Аполлон… и меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он».

Личный опыт играет здесь решающую роль.

Совсем другое отношение вызвала Новелла Матвеева. Она выступала в кинозале, рассказывала о себе, Дальнем Востоке, читала стихи. Подкупала отсутствием дистанции между собой и нами. Как-то получилось, что мы пригласили ее в 422 комнату. Пришла она с гитарой. Не помню, пили ли мы вино. Новелла предпочитала кофе. У нас был модерновый, по тем временам, кофейник с гейзером литра на полтора. Никогда прежде не встречал людей, на которых кофе действовал не только возбуждающе, но и опьяняюще. Мы говорили, пока кофе готовился и пока мы его пили. Возбудившись, Новелла взяла гитару, звучание её семиструнной наполняло нашу 422-ю, а слова, помимо сознания, усваивались непосредственно. Кроме «Кораблика», «Девушки из харчевни» (Любви моей ты боялся зря), пела она и другие песни. Не помню, были уже «Я леплю из пластилина» и «Какой большой ветер», но память приписывает все лучшее тому вечеру. Приготовили еще пару кофейников (тогда еще никто не боялся, что потом не заснет), нашли пару батонов и даже масло у соседей. Провожали Новеллу уже заполночь.

Еще одна запомнившаяся встреча произошла незапланировано с Марком Галлаем. Кажется, она была на кафедре аэрогидродинамики, которую ему пришлось заканчивать. Перешел он в Политехнический из института гражданской авиации на соседнюю кафедру «Конструирование и расчет летательных аппаратов» – была и такая кафедра на физмехе! Ее благополучно закрыли при активном участии Лойцянского к 1937 году, – все, что касалось авиации, передали в МАИ уже в начале 30-х годов.

Марк Галлай

Но тот же Лойцянский, который принял Галлая на физмех при условии досдачи 17 экзаменов, устроил его на преддипломную практику и диплом в ЦАГИ[87], где был большой летно-испытательный отдел, ставший затем ЛИИ им Громова. Это и было мечтой Галлая – он хотел стать летчиком-испытателем. Был одним из первых испытателей с инженерным образованием (а потом и единственным среди них д.т.н.), что считалось только помехой в летной работе.

Первое наше впечатление от Галлая было для него стандартным: «Вы летчик-испытатель? Не может быть! Вы совсем не похожи на летчика-испытателя!».

Высокий, крупный, с тонкой шеей и легко идентифицируемым еврейским лицом, с заметными проблемами со спиной, несмотря на боксерское прошлое. Еще более поражала его манера говорить: мягкая, интеллигентная речь высокообразованного человека с тонким чувством юмора.

В июле 41 года начались ночные налеты на Москву. Сталин приказал мобилизовать летчиков-испытателей и они, будучи еще гражданскими, участвовали в ночных боях. Галлай в первом же ночном налете сбил бомбардировщик «Дорнье-215», за что получил орден Красного Знамени. Потом воевал в авиации дальнего действия, с 1943 года испытывал самолеты. Освоил 125 летательных аппаратов, Героя Союза получил, будучи ведущим летчиком-испытателем КБ Мясищева, и был среди первых десяти «Заслуженных летчиков испытателей СССР».

Марк Галлай руководил подготовкой к полету в космос шестерых первых космонавтов.

За два года до этого его уволили из ВВС, наградив всеми возможными отличиями. Он работал старшим научным сотрудником ЛИИ, и должность инструктора-методиста по пилотированию космического корабля была для него нечто вроде общественной нагрузки.

Его словечко «поехали», повторяли все космонавты при старте. Если он и рассказал космонавтам, откуда оно, то для широкой публики его происхождение осталось неизвестным. Оно из любимого анекдота Галлая: «Поехали! – сказал попугай, когда кошка потащила его из клетки за хвост».

Галлай настаивал, чтобы тренажер максимально соответствовал всему тому, что ждет их в космосе, включая точную копию приборной панели, меняющееся освещение при переходе корабля в зону тени, реву разгонных и тормозных двигателей и т. д. Однако всего предусмотреть было нельзя. Галлай рассказывал, что самое неожиданное и страшное для Гагарина началось тогда, когда стала гореть обмазка[88], и струи раскаленного металла потекли по иллюминатору. Ему сообщали, что обшивка будет гореть, но это не имитировалось на тренажере – никто не знал, как это будет выглядеть и как это воспроизвестиК242.

Поняв, что работу летчиков-испытателей большинство представляет превратно, стал писать, скорее для себя.

Рукопись отнес соседу по даче Эмануиллу Казакевичу. Они приятельствовали, но тут Казакевич взял рукопись с большим неудовольствием, сказал, что недели через две, может быть… Подумал: «И он! А жаль… приятный собеседник, летал бы себе, а так… придется ведь правду сказать». В три часа ночи позвонил, очень хвалил и днем встретились. Когда Галлай стал благодарить за хорошую оценку и попросил рукопись для правки, Казакевич сказал, что она уже у Твардовского. Твардовский полковников и генералов-писателей не любил и спросил Казакевича, кто твоему летчику пишет?

– А ты встреться с ним, поймешь сам. Твардовский встретился и после встречи попросил все, что Галлай напишет, отдавать в «Новый мир». После того, как книга вышла отдельным изданием, драматург Петр Тур от имени приемной комиссии союза писателей позвонил и предложил подать заявление в ССП. Галлай обещал подуматьК242.

Эльдар Рязанов дружил с Галлаем. Он предлагал ввести единицу порядочности «один галлай» и снял об этом фильм: Единица порядочности один Галлай.

В нем Галллай говорит: «В летной среде, в которой я варился всю жизнь, много выпивох, встречаются бабники, речь широко аргументируется русским «фольклором». Но когда я попал в писательскую среду, я увидел, насколько нравственно чище среда летная».

Термен играет на терменвоксе

Опять проблема физиков и лириков, о которой расскажу в главе «Ну а девушки?»

Галлай как был, так и остался до последнего своего дня человеком, в присутствии которого людям хотелось быть лучше [Цип.10].

Еще одна встреча происходила в актовом зале Политехника. Выступал Лев Термен с лекцией-концертом. Без сомнения, он был одним из самых выдающихся выпускников физмеха, о котором мы практически ничего не знали, а после знакомства с ним не знали еще больше. Радиус известного увеличился, но окружность соприкасалась с гораздо более обширной областью неизвестного, часть которого засекречена до сих пор, а другая прояснилась сравнительно недавно.

Он познакомил нас со своим самым знаменитым изобретением – терменвоксом. Много играл и, кажется, даже в сопровождении меццо-сопрано. Аккомпанировали и ему на рояле. Терменвокс можно услышать здесь:

Лидия Кавина играет «Лунный свет» Дебюсси YouTube.

Судьба Термена удивительна и послужит еще для экранизаций не одного фильма. Русский дворянин с французскими корнями, проучившись два курса на физмате в Петербургском университете и окончив одновременно консерваторию, в 1916 году был призван в армию и обслуживал Царскосельскую радиостанцию. В 1919 году Иоффе взял его в Физтех завлабом и упросил закончить физмех. Это, наверное, единственный выпускник физмеха, от которого факультет получил гораздо больше, чем он от физмеха.

В 1920 году изобрел терменвокс и показывал его Ленину. Тот рекомендовал Термена Троцкому, чтобы уменьшить число курсантов, охраняющих Кремль, заменив их электронной сигнализацией Термена. Позже показывал Политбюро первое в Союзе телевидение с полутораметровым экраном. Все были в восторге. Кроме Сталина. Он испугался, что Термен будет подслушивать его мысли. Работы были засекречены и свернуты, а Термену разрешили уехать сначала в Европу, а потом в Америку. Там он стал знаменитостью и миллионером. Одновременно он был резидентом ГРУ в Штатах. Взял в аренду на 99 лет под танцевально-музыкальную студию и лаборатории многоэтажное здание на Манхэттене (оно до сих пор используется советскими (теперь русскими) службами).

Водил знакомство не только с музыкантами (Джордж Гершвин, Морис Равель, Яша Хейфец, Иегуди Менухин), но и с Чарли Чаплиным, играл вместе с Эйнштейном. В круг его знакомых входил Джон Рокфеллер и Дуайт Эйзенхауэр, другие люди из высшего общества. Погубила его любовь к женщинам. Он женился на негритянской певице Лавинии Вильямс (без разрешения спецслужб и наплевав на американский истеблишмент). От него все отвернулись. В 1938 году на пароходе его нелегально вывезли в Союз, где он не мог устроиться на работу. В 1939 году получил 8 лет лагерей «за попытку убить Кирова» (по радиосигналу из Штатов должен был взорваться маятник Фуко в Пулковской обсерватории, где маятника никогда не было). На Колыме, в отличие от Королева, числился в передовиках – его бригада, благодаря изобретенному им «монорельсу» в пять раз перевыполняла план. Отозван в п/я 29 (шарагу Туполева). Во время войны был руководителем Королева (при разработке беспилотного радиоуправляемого самолета). Затем попал в шарашку Марфино, руководил бригадой, в которой работал Солженицын. За разработку системы «Буран», считывающей с помощью отражённого инфракрасного луча вибрации стекла в окнах прослушиваемого помещения, получил Сталинскую премию первой степени (Сталин лично исправил вторую степень на первую) и получил относительную свободу (остался вольняшкой в той же шараге). Другая его разработка – эндовибратор «Златоуст», подслушивающее устройство без батареек и электроники на основе высокочастотного резонанса. Вмонтированное в американского орла, подаренного пионерами американскому послу, оно проработало в кабинете нескольких послов необнаруженным в течение 8 лет.

Умер Термен в 97 лет в забвении и нищете.

Следующая встреча происходила в Большой физичекой аудитории Политехника, заполненной до отказа. Ее могли бы отнести к учебному процессу, но она носила полемический характер и была неформальной.

Предыстория ее началась на праздновании 40-летия физмеха и вопроса к Капице о Козыреве. Капица объяснил, что зарубежная печать, в том числе близкая к «нам» газета компартии Италии «Унитаз» – именно так произнес ее название П.Л. – напечатала большую статью о выдающихся успехах советской науки, в частности об опровержении второго закона термодинамики и отмене неизбежной тепловой смерти вселенной. Охочая до сенсаций левая пресса готова была трубить о преимуществах соцстроя, а в ЦК об этом ничего не знали. Срочно запросили отзыв в АН – в отделении общей физики и астрономии, ее академиком-секретарем был Л. Арцимович. Тот схватился за голову – все эти построения были весьма уязвимы для серьезной прессы.

Н.А. Козырев

Капица признался, что статью не читал, но полностью доверяет людям, которые ее готовили и просили подписать. Вскоре на физмехе появился сам «обвиняемый» Н.А. Козырев. Должна была состояться лекция с последующей дискуссией. Николай Александрович заранее извинился, что не может остаться на дискуссию, но на вопросы коротко ответит. Лекция и дискуссия были посвящены его причинной «механике», в которой излагалась теория, устанавливающая связь между временем и энергией, проявляющейся во всех небесных телах. Блестящая лекция Козырева была для меня, второкурсника, не по зубам. Но некоторые студенты старших курсов и аспиранты живо на нее реагировали и задавали потом вопросы. Кратко ответив на них, Козырев ушел, а дискуссия началась с содоклада (скорее антидоклада) одного из преподавателей. В нем критиковалась позиция Козырева о нетермоядерной природе выделения энергии звездами. Затрагивался вопрос о возможности построения зеркал Козырева, способных отражать и фокусировать «потоки времени». С критикой преподавателя и собственной интерпретацией теории Козырева выступил студент четвертого курса Володя Рубан. Он доказывал, что при тех допущениях и при условии правильности проведенных Козыревым экспериментов (их потом так и не смогли повторить), при зеркальном отображении ход времени, как скаляр, меняет знак и мир с обратным течением времени эквивалентен нашему. Не запомнил остальных выступающих, но почувствовал причастность к чему-то необъяснимому.

«Бегущий впереди» поэт не мог не откликнуться (правда, на 15 лет позже) на романтику:

Такие, как вне коррозии,

ноздрей петербуржской вздет,

Николай Андреевич Козырев –

небесный интеллигент.

Он не замечает карманников.

Явился он в мир стереть

второй закон термодинамики

и с ним тепловую смерть.

Стал понятен смысл публикации статьи в «Правде» – отключить от обсуждения научных проблем полуинтеллигентов, опьяненных революционными научными идеями, готовых “задрав штаны”, бежать впереди комсомола. К ним принадлежали уже успевшие провозгласить наступление новой эры в науке «популизатор» Львов и «серебряное ухо рабочих и крестьян» Мариэтта Шагинян.

Н.А. Козырев был выдающимся ученым. Еще в 1934 году он разработал теорию протяженных звездных атмосфер (теория Козырева-Чандрасекара), обобщенная последним, когда Козырев отбывал срок на Таймыре (2×10 лет по Пулковскому делу, отсидел 10). Открыл вулканизм на Луне. И его теории (даже ошибочные) явились мощным стимулом для дальнейшего развития астрофизики и теоретической физики. К сожалению, среди его последователей много шарлатанов.

Общество, культура и спорт

Увы, на многие забавы

Я много жизни погубил,

Но если б не страдали нравы,

Я б танцы до сих пор любил.

Кроме таких как мы, обыкновенных ребят, рядом с нами жили и другие студенты. Трудно приходилось тем, кто оставался без стипендии и не мог рассчитывать на помощь из дома, а подработка отнимала столько сил, что на учебу их уже не хвататало.

Были и жившие полностью за родительский счет. Боб «Магаданец», прославившийся тем, что проучился на физмехе десять лет, отправил телеграмму: «Папа, вышли тыщу, Боря». На следующий день, в мое дежурство на вахте, пришла телеграмма «Боря, тыщу выслал, папа». Это была «экстра тыща» (старыми деньгами; вероятно, проиграл в преферанс) сколько он получал ежемесячно, не знаю.

Клуб преферансистов существовал на физмехе давно, и одной из его главных баз было общежитие. Когда мы стали старшекурсниками, он, по-видимому, уже не существовал.

Посланец солнечного Узбекистана из нашей группы Сайфутдинов говорил, что из трех мужских страстей, изображаемых на плече «бывалых» людей (карты, женщины и вино) карты недаром изображены первыми. Они самое достойное занятие для мужчин в юности (вино мусульманам запрещено, а на жён из-за калыма нужно много денег). Вот аллах и предоставляет шанс убедиться в его любви к тебе: выиграешь – будут женщины и, если хочешь, вино. Деньги для игры у него были, но скоро кончились. Клуб таких, как он, не жалел. Скоро ему платить стало нечем, а потом он вылетел после первой или второй сессии. В институт не вернулся.

Посланец солнечного Туркменистана в карты не играл. Любил шахматы. Кто-то говорил, что видел меня с ним, хотя он был на несколько курсов младше. Смутно вспоминаю вкрадчивого, заискивающего перед старшими, полноватого брюнета, которому объяснял тонкости французской защиты (чуть ли не единственное, что я хорошо помнил из шахматных дебютов), во время какого-то межобщежитского командного турнира. Никто представить себе не мог, что тоже вылетевший из института после первых сессий студент Ниязов вернется в институт, окончит нашу кафедру и станет Великим Сапармуратом (Туркменбаши).

Вообще-то на факультете не только таких, но и настоящих спортсменов не привечали. Как только в деканате узнали, что на факультете учится кто-то из чемпионов (Куликов?), которого чуть ли не в ультимативном порядке просили отпустить на три месяца на тренировки на Медео, там сделали все, чтобы его перевести с физмеха на другой факультет. Он учился семь лет, стал олимпийским чемпионом и, в конце концов, перевелся в институт Лесгафта.

Может быть единственным спортом, который находил понимание у профессуры и которым некоторые из них поддерживали если не спортивную, то эмоциональную форму был преферанс?

Верхушка студенческого преферансного клуба принимала участие в их «пулях», на которые приглашались и деятели искусства.

Не знаю, участвовала ли в этих играх настоящая элита (золотые мальчики) физмеха и ЛГУ, но ребят из этой компании мне довелось видеть. Самым доступным был Радик Тихомиров, старше нас курса на три.

Лола Фишер на обложке пластинки

Однажды во время моего дежурства на вахте в общежитии пришла посылка на его имя, за которую мне пришлось расписаться. Посылка была явно вскрыта, а потом наспех заклеена. К ней прилагалась открытка, из которой явствовало, что она от звезды американского мюзикла «My fair Lady» Лолы Фишер. Весной 1960-го его в Ленинград привезла бродвейская гастрольная труппа. Перед сменой с вахты я отнес посылку и открытку Радику, которую он прочел вслух. Не знаю, какие чувства к нему испытывала Лола, но на мой неискушенный слух там были комплименты и нежные слова. Теперь я думаю, что это была в большей мере западная вежливость, к которой мы не привыкли и сердечная благодарность за оказанное ей внимание, подогретая искренним восхищением Радиком. Он того стоил. Рост за метр девяносто, Алан Делон, на которого он был похож, рядом с ним отдыхает, сложен Радик как греческий бог. Мало того, что он заканчивал физмех, он еще был мастером спорта по водному поло и основным вратарем команды мастеров «Балтика». Последнее он, зная отношение деканата, скрывал, как мог, объясняя свои отлучки на туры разнообразными болезнями.

К элитной компании относился и Саша Тихонов, тоже ватерполист, но из ЛГУ. Он уговорил киевлянина Юрия Роста перейти в университет. По легенде у Юры появились трудности в Киевском институте физкультуры из-за парти' в галстуках[89]. Уехав с глаз долой из Киева, он как бы освобождался от ответственности. Рост перевелся на факультет журналистики, перезачтя гуманитарные дисциплины. Институт он все-таки кончил, но продолжал учиться в ЛГУ. Если Юра одевался и держался скромно, то их старший товарищ выглядел и вел себя как настоящий плейбой.

Это был Алик Римский-Корсаков, окончивший на физмехе ядерную физику и работавший в Радиевом институте. Радик и Алик сыграли известную роль в жизни Сергея Довлатова. Уже после написанного я прочел у Аси Пекуровской[90] как Довлатов и она воспринимали Радика и Алика.

Однажды Сергей сказал Асе, что они приглашены на jam session, где будет Радик Тихомиров – «живое воплощение Алена Делона, не только русскоговорящее, но и превосходящее безупречный оригинал в красоте и развороте плеч. Если ты в него не влюбишься, в тебе нет чувства прекрасного, а если влюбишься…»

«Радик оказался молодым физиком, выпускником физмеха Политехнического, застенчивость которого была на грани неспособности к самовыражению, что в моей палате мер и весов было равносильно уродству» пишет Ася. Она в своей «культурной» среде привыкла к более «откровенным» проявлениям симпатий, к чему была подготовлена и соответствующе вооружена.

Джентльменское поведение Радика она не оценила.

Ни Ася, ни Радик головы не потеряли, но история имела продолжение. В один из трудных моментов отношений Аси и Довлатова, она в очередной раз собралась уходить от Сергея. Он в это время ушел из их дома на прогулку с финской барышней «для совершенствования языковой практики» – до ночи. Тут позвонил Радик с приглашением Аси и Сережи на вечеринку к Алику. Ася поехала одна и почти сразу после этого переехала к Алику Римскому-Корсакову.

Алик был больше плейбоем, чем джентльменом. Жил он на Английском проспекте (тогда Маклина), который пересекал улицу, названную в честь его прадеда-композитора. Для гостей играл на фортепьяно одним пальцем, для себя десятью. Писал картины в стиле сюрреализма, пользующиеся успехом у продвинутой публикиК253.

Входил ли в элитную компанию Женя Александров, учившийся на курс младше Алика и на курс или два старше Радика, не знаю. Женя был «заточен» на науку. Распределился он в вотчину выпускников университета – ГОИ. Насколько мне известно, он стал последним академиком, выпущенным физмехом (акад. 92, членкор 79). Какую роль в его карьере сыграло то, что он был племянником А.П. Александрова, сказать не могу. О том, что он человек порядочный, свидетельствуют скромность государственных наград и нелегкое председательство в комиссии АН по лженауке.

Примыкала к этой компании и Оля Арцимович, учившаяся на курсе вместе с Радиком или на год позже его. Красавицей она не была, но ее пшеничные (я помню рыжие) косы и зеленые глаза привлекали внимание. При рождении в 1938 году она носила фамилию Лебедева-Шмидтгоф. Ее отец был знаменитым режиссером, сценаристом. В 1935 году он снял фильм «Концерт Бетховена[91]». Песню Дунаевского на его слова из этого фильма «Эх, хорошо в стране советской жить» пела вся страна. Героя фильма, исполнявшего на рояле концерт Бетховена, играл восьмилетний пианист Марк Тайманов[92].

Ее бабушка – мама Веры Арцимович – была швейцарской еврейкой, так что Оля по еврейской традиции тоже еврейка. А по отцу – немка. Но она адресовалась к хорошо разработанной версии происхождения своего дяди – академика Льва Арцимовича. Отец его и Веры был из обедневших польских дворян и работал статистиком в Москве, а после революции и гражданской войны очутился в Минске на должности профессора статистики. Стал белорусом. И нашел беспризорничавшего сына Льва, которого во время гражданской войны сдал в детский дом – не мог прокормить.

Лев Арцимович играл важную роль в атомном проекте и был большим академическим начальником – академиком-секретарем отделения физики и астрономии. Кроме того, он курировал ленинградский Физтех по ядерной проблеме и часто бывал в Ленинграде.

Видимо, трехкомнатная квартира Веры Арцимович на Яковской перешла к ней от брата (сама она вела кружки в Доме Ученых в Лесном).

К отцовским поэтическим пристрастиям, как и к маминым артистическим, Оля отношения не имела. На физмехе и за его пределами она общалась в основном с физиками. В 1962 году на неделю «сходила замуж» за однокурсника, ухаживавшего за ней три года, и переживала свою неудачу.

На майские праздники поехала в Москву – к дяде. Лев Андреевич любил «угощать» своих друзей-физиков знакомством с людьми, далекими от науки.

В этот раз гостем был неизвестный поэт, еще и поющий, Булат Окуджава. Оля была поражена… и влюбилась. Через три дня она согласилась стать его женой – в неопределенном будущем, так как, хотя он уже ушел от жены, но развестись с ней не мог. Он строил трехкомнатную кооперативную квартиру, ордер на которую ни ему, ни жене не дали бы, если бы они развелись.

Осенью на Яковской состоялся «мальчишник» (Оля прощалась с вольной жизнью и прежним кругом). Туда мог бы пойти и я (с кем-то из старших товарищей), но я и Ольгу-то знал слабо, а об Окуджаве практически и не слышал. Кто-то из тех, кто знал, что он поет, попросил его спеть, но он был в расслабленном состоянии и сказал: «Ребята, мне так хорошо просто сидеть и вас слушать, спойте лучше вы, а завтра я всех приглашаю на вечер в Физтех». Туда все пошли, и я с ними.

Булат и Оля

Окуджава нас поразил. Такого мы еще не слышали. Вышел в черном костюмчике странный худой человек. Смущаясь, сказал: «вот, говорят, что коммунисту с гитарой как-то неудобно, но я попробую».

Он стал любимым бардом (слова такого еще не было) не только Физтеха, но и профессуры физмеха, и, конечно, студентов, прежде всего туристов. Хотя у последних самыми популярными оставались Визбор и Городницкий. Оле мы обязаны многими чудесными песнями и стихами, начиная с «Молитвы»: «Господи, мой Боже, зеленоглазый мой» и до «Ваше благородие, госпожа Удача».

Магнитофон «Весна»

В 1962 году в Ленинград приехал Бенни Гудмэн. Концерт состоялся в Манеже – более вместительного помещения в Ленинграде тогда не было. Об акустике никто особенно не заботился. Я пришел с магнитофоном «Весна» и кассетами. После начала концерта поставил микрофон так, чтобы его никто не загораживал. Гудмэн не только дирижировал, но и играл на кларнете. После соло в одном из первых номеров Бенни подошел ко мне и хотел отобрать микрофон. Я не дал, но вынул его штекер из гнезда и спрятал в карман. Бросив взгляд на чудо советской электроники он, видимо, успокоился. Система записи показалась ему, наверное, развитием модели фонографа Эдисона. То, что его пластинок нет и долго еще не будет в свободной продаже в СССР он, видимо не знал, но принцип авторских прав был для него выше реалий развитого социализма.

На четвертом курсе у нас закончились обязательные занятия спортом и зачеты. Последнее физкультурное воспоминание связано с непонятным мне розыгрышем в конце третьего курса, когда мы еще числились в гребной секции.

Толик Полянский и Валера Косс приехали в Публичку во время весенней зачетной сессии, разыскали меня там, оторвав от наконец-то найденных «правильных» учебников. Они сообщили, что мы все трое срочно должны появиться перед светлыми очами нашей тренерши по гребле – иначе зачета не будет. Наша четверка распашная, а потом и курсовая восьмерка к этому времени благополучно рассыпались по разным, иногда уважительным причинам (номера 1 и 2 – Первозванский и Челпанов заканчивали докторские).

Сомнения в необходимости ехать у меня возникли, но присутствие Косса меня убедило, что ехать нужно. Мы доехали до стадиона (почти час) и тут Толя расплылся в улыбке и сказал, что наконец-то меня «поймали» – сегодня Первое апреля. Цена этой покупки – их путешествие в Публичку и обратно, а потом назад в общежитие. Если у Толика играло еще детство в пятой точке, то Валера в дурацких шутках замечен прежде не был. Двухчасовая тряска в трамвае была нашим последним физкультурным упражнением.

Без физической нагрузки стало скучно и не позже восьмого семестра меня прибило в секцию бальных спортивных танцев при Клубе Политехника. Одним из решающих аргументов было то, что ездить никуда не пришлось – занятия проводились в здании клуба – он же фабрика-кухня (там на последнем этаже было большое помещение «для приемов»). Затащил туда меня живущий в общежитии и учившийся курсом старше Гена Мальков. Он давно и серьезно занимался танцами. В Доме Культуры им. Горького была очень серьезная школа не только классического, но и народного танца, под маркой которой по трехгодичной программе занимались первые в стране энтузиасты спортивных танцев. Учили там всему: элементам классического балета, характерным и народным танцам и наконец, современным танцам. Гена учился там уже два года.

Володя Павлов, успешный выпускник школы, стал руководить нашей секцией спортивных танцев в Политехнике. Кажется, нам достались в наследство от распавшейся секции балета станок и зеркала. Мы делали только экзерсис и то в качестве разминки. Менуэты и кадриль быстро свернули, и началось знакомство с европейской программой спортивного бального танца: венский вальс, медленный вальс, квикстеп (быстрый фокстрот), слоу-фокс (медленный фокстрот) и танго. Программа латинских танцев началась на втором году, хотя их элементы мы разучивали и в первом (самба, румба, ча-ча-ча, пасадобль и джайв – рок-н-ролл).

Несмотря на то, что я, как и папа, слыл хорошим танцором, понадобилось совсем немного времени, чтобы я понял, что танцевать правильно не умею. Шаг в вальсе отличался от того, чему учили в детстве кузина Рена и папа – был проще и эффективнее. Медленный вальс отличался от любимого танца барышень вальса-бостона, который часто играли как «белый танец». Совершенно новые шаги были в квикстепе, который почему-то удавался мне больше других танцев. Танго мы учили в самом конце и то его начатки – нам сказали, что мы к нему еще не готовы. Зато выучили румбу и ча-ча-ча из латиноамериканской программы.

И, конечно, шаги в рок-н-ролле. Ради этого танца многие пришли в секцию, но оказалось, что у него самый простой шаг, который можно выучить за пять минут, зато все остальное нужно учить долго. Еще проще оказались внепрограммные чарльстон и буги-вуги, который нам только показали. Танцевали мы их для разрядки или на вечерах, когда оркестр играл эти ритмы.

Мне повезло – после ряда перестановок мне в пару поставили девочку-девятиклассницу. Не очень красивая, застенчивая, в танце она преображалась. Элементы нового танца схватывала на лету, ритм чувствовала кожей. Относился я к ней, как к младшей сестре. Понял, что просвещать ее в области современных тенденций и трендов не нужно, да ее это и не интересовало. Мне пришлось за ней тянуться – может быть, она репетировала дома все упражнения со стулом или «болваном».

Благодаря ей, мы были одной из первых пар. Нужно сказать, что как спортивная нагрузка бальные танцы свою роль выполняли. Движение в ритм с музыкой доставляло и эстетической удовольствие, поэтому усталости не чувствовалось. Правда, мы были чистыми любителями – у профессионалов это, может быть, не так.

Мое полугодовое отсутствие на киевском преддипломе сильно сказалось на моем уровне. Ребята ушли вперед. Мою партнершу – теперь уже десятиклассницу забрал Гена Мальков – он уже выступал в классе В.

Так как, с одной стороны перспективным я не числился – через полгода покидал не только институт, но и Питер, а с другой стороны, терять пару на местных соревнованиях не хотелось, меня прислонили к новой партнерше. Она была женой какого-то корифея, приятеля Павлова, которая после рождения утеряла не только форму, но и фигуру – надолго. Мне и не снилось такой техники, музыкальности и умения незаметно показать партнеру, куда и как ее вести. К тому же она была еще и дружелюбна и с юмором воспринимала свое положение няньки, и не только моей. Как она выкраивала время для танцев, не знаю, но отдавалась она им самозабвенно – они для нее играли роль если не наркотика, то витаминов.

В конце года (1963-го) проводились итоговые соревнования и меня (нас) спросили, в какой группе я буду выступать – в D или в C. В С я боялся провалиться и решили выступать в обеих. Программа была смешанная. В D отсутствовало танго, а из латиноамериканских наличествовали только румба ча-ча-ча и, кажется, джайв. В С танго было, а из латиноамериканских отсутствовал пасадобль и почему-то румба.

Группу D мы выиграли. Но жюри, объяснив нам предварительно свои резоны, сказало, что мы вообще-то не новички и так как будем выступать еще и в группе С, то нам присудят второе место. В группе С неожиданно для всех, в том числе и нас самих и, конечно, благодаря партнерше, мы заняли призовое место. Долго хранил эти грамоты – сейчас не верю, что мог так танцевать.

Военка и лагеря

До третьего курса мы особых забот с дополнительной военной специальностью не имели. На первом курсе ее вообще не было – вместо нее мы «учили» гражданскую оборону.

Преподавателем у нас был молоденький старший лейтенант, довольно стеснительный и интеллигентный. Из этого детского сада запомнился один эпизод.

Обычно я сидел сзади и никакого участия в занятиях не принимал, в отличие от девочек, которые сидели впереди и часто смущали лейтенанта вопросами как по существу, так и персонального характера. Однажды он оторвал меня от чтения книжки и попросил поучаствовать в качестве модели раненого для демонстрации того, как нужно накладывать шину. «Ну что Вы, товарищ лейтенант, я старый, я больной, меня девушки не любят, и я год не был в бане» – выдал я автоматом реплику Паниковского, хотя к числу знатоков Ильфа и Петрова не принадлежал. Лейтенант покраснел.

«Зачем Вы так про себя… Вы же не старый, у Вас все наладится». Группа грохнула – лейтенант не понял почему, и ко мне больше не обращался.

Занятия по изучению 57-мм зениток и комплексов их управления начались на втором курсе. СОН (станция орудийной наводки) была в ведении радиотехников, а мы изучали в основном ПУАЗО – прибор управления зенитным огнем. Акроним должен был сокращаться до ПУЗО, но назывался так не потому, что зенитчики были людьми стеснительными, а потому, что раньше они числились артиллеристами, что и добавляло букву А. Теперь они состояли в войсках ПВО.

Почему занятия были секретными, я не знаю. Может быть потому, что зенитки уже давно не доставали самолетов, а если самолеты летели низко, то попасть в них тоже было большой проблемой – скорости стали слишком большими. Азия, Африка и даже Сербия ухитрялись, тем не менее, сбивать западные боевые самолеты этими зенитками еще тридцать лет.

А нас перевели на современную технику – зенитные ракеты. Поменялся и преподавательский состав. Нашему потоку физмеха не повезло – нам стал преподавать майор Романенко. Если до этого были подполковники и полковники, прошедшие войну, может быть и не очень современные, к которым мы привыкли и уважали их за боевой опыт и умение просто объяснять принципы действия электромеханических следящих систем, то здесь они и те, кто помоложе, столкнулись с новой техникой и принципами управления и наведения.

С двумя «поплавками» на кителе Романенко гордо сообщил нам, что только что закончил курсы переквалификации и теперь знает про ракеты все.

Качество этих знаний он вскоре продемонстрировал. Превознося новое оружие, он сказал, что вероятность поражения самолета одной ракетой составляет 0.7. А в дивизионе три пусковых установки и они все могут быть наведены на этот самолет. Представляете, какая вероятность поражения?! Аудитория притихла в ожидании сенсации. Почувствовав какую-то опасность, он элегантно вышел из положения. «Нет, не ждите, что я скажу 210 %, но то, что гораздо больше 100 %, это точно». Класс грохнул, чем навсегда испортил отношения с майором. А он был строг и несправедлив.

Ракеты были совершенно секретными. Мы прошли дополнительную проверку и были проинструктированы кагэбэшниками, на этот раз в военной форме артиллеристов. Нам запрещалось многое, в том числе общение с иностранцами. «Мы этого исполнить не сможем» сказал я, не очень думая о последствиях. Сверившись со списком (отметив фамилию?), гэбэшник спросил, почему. «Мы живем в одном общежитии». «Решим вопрос» – сказал он. И решили! Вскоре всех иностранцев перевели в сравнительно новый и отдельно стоящий корпус общежития гидротеха, а студентов этого факультета распихали по другим общежитиям.

Мы лишились общения с немцами из нашей академической восьмерки, веселыми чехами, старше нас, которые «лабали джаз» в нашем общежитии на танцах. На танцы мечтали попасть многие девушки. Там крутили настоящий рок-энд-ролл с элементами акробатики, когда девушку обносили вокруг бедер, между ногами, и кончали тем, что переворачивали ее в воздухе, меняя хват, и она эффектно перекатывалась по спине партнера, становясь на ноги позади него. При этом накрахмаленные нижние юбки (такая была мода) закрывали ее голову, но она успевала за короткое мгновение до приземления их оправить. Особенно хорошо крутили девушек спортивного вида негры, которые тоже были студентами, но учились не в Политехнике.

Покровская церковь Политехника, где нас обучали «военке». При нас она была без креста и купола

После ухода чехов танцы начали постепенно затухать, хотя они по старой памяти еще играли у нас некоторое время. Стали появляться и фабричные девочки, легкие и хорошо танцующие, которых приглашали негры. Однажды в редкое уже посещение этого прообраза дискотеки – главное отличие – музыка была живая! – во время танца с какой-то девчонкой – я увидел на ее пальце толстое кольцо с огромным красным камнем. Зачем ты его носишь – видно же что это подделка, спросил я. «Обижаешь, его подарил мне Джек». – «Ну и что?» – «Дело в том, что папа Джека работает в Африке». «Кем же?» – «Королем!».

Вернемся к ракетам. В Покровской церкви, где прежде свободно стояла зенитка, ракета В-750 на лафете не помещалась. Она в разрезе лежала на стендах, и можно было видеть всю ее начинку. Изучали мы ракету первыми и преподаватели учились вместе с нами. Материал для них и для нас был новым и непривычным: баллистика, радиотехника, ЖРД и ТРД, взрыватели и топливо и т. д. Мы специализировались по проверке ракет в техническом дивизионе.

Очень мешал «режим». Каждый день мы должны были получать и сдавать тоненькие школьные тетрадки с пронумерованными и прошнурованными страницами. Учебников и печатных пособий не было – кроме общей схемы и пояснений к ней. Да и это можно было читать только в дневные часы – во время работы первого отдела.

Однажды Валера Гусев, освобожденный от военки по здоровью, нарисовал нам ракету в разрезе во всех подробностях. Кто-то принес этот рисунок на занятия. Его обнаружили преподаватели и поднялся скандал: как, кто, откуда?

Оказалось, что Валера ее срисовал с ракеты «Найк-Аякс» из американского журнала. Рисунок отобрали, засекретили и принесший его получил нагоняй, хорошо, что не больше. Валера тоже имел неприятности – от кого узнал, что мы изучали?

Схема ракеты 1Д: 1. Передающая антенна РВ; 2. Радиовзрыватель (РВ); 3. Боевая часть; 4. Приемная антенна РВ; 5. Бак окислителя; 6. Бак горючего; 7. Воздушный баллон; 8. Блок автопилота; 9. Блок радиоуправления; 10. Ампульная батарея; 11. Преобразователь тока; 12. Рулевой привод; 13. Бак «И»; 14. Маршевый двигатель; 15. Переходный отсек; 16. Стартовый двигатель.

Главным секретом всей советской оборонки и В-750 в частности, было то, что «драли» ее с украденной документации американцев (Найк-Аякс) и ее модификаций. Против самолетов мобильная система С-75 работала довольно успешно. Наша ракета В-750 (Д-1 – несекретное название) отличалась от Найка весьма мало. Пришлось, правда, самим делать то, что сделать, как у американцев, не смогли, да и разрабатывалась система на несколько лет позже (Найк с 1946, С-75 с 1954). Ракета проектировалась под руководством бывшего студента кораблестроительного факультета ЛПИ П.Д. Грушина, ставшего начальником ОКБ-2, выделившегося из бериевского КБ-1 и ставшего потом «Факелом». Мало кто помнит, что на кораблестроительном факультете Политехника до 1930 года существовало отделение гидроавиации, которое успел закончить О.К. Антонов и на котором учился П.Д. Грушин. Когда в 1930 году началась вакханалия преобразований высшей школы, это отделение перевели в Москву и вместе с аэромеханическим факультетом МВТУ образовали МАИ.

На военной кафедре у меня возник серьезный конфликт: я был «одет» не по форме. Еще не научились мириться с длинными «стиляжьими» прическами, а уж с бородой, которая у меня появилась после Кольского…

Романенко мне объявил: так как я не соответствую уставу (небрит), то к занятиям он меня не допускает. Еще один пропуск и он меня не допустит к зачету. Пришлось идти к завкафедрой. На первом курсе завкафедрой был генерал, а раньше даже генерал-лейтенант. К теперешнему – инженер-полковнику И.Ф. Галанову попасть было легче и он выслушал мои лепетания насчет того, что во время войны… папа воевал на Севере и там можно было не брить бороды, кроме того были известные сибирские дивизии со староверами-охотниками, которые тоже бороду не брили. Он вроде со мной согласился и разрешил ходить с бородой. Но Романенко знал строевой устав лучше Галанова и после какого-то перерыва в приставаниях сказал, что бороду придется сбрить. «А как же разрешение инженер-полковника?». – Он разрешил ходить Вам с бородой вне занятий, а на время исполнения долга – военной подготовки – Вы должны, как и все, быть в приличном виде, т. е. бритым. На зачет я Вас в таком виде не допущу. Пришлось бороду сбрить, иначе грозило недопущение к зачетной сессии, отчисление за несдачу экзамена и три года существования не только без бороды, но и без волос. Хорошо, что кроме Романенко были и другие преподаватели, которые объясняли все доходчиво и даже интересно, так что трех дней на подготовку к экзамену, не уходя весь день с кафедры, хватило для его сдачи. Экзамен числился единственным государственным.

И вот мы отправляемся в лагеря и куда – в Эстонию! Вряд ли в этот раз из вокзальных динамиков звучало: «Прощай, не горюй, напрасно слез не лей, лишь крепче поцелуй, когда придем из лагерей»[93], но память настойчиво подсовывает эту мелодию и эти слова.

Со станции нас в грузовиках отвезли на окраину местечка в шести километрах от Таллина. Нас переодели в гимнастерки и галифе б/у и относительно новые сапоги, одежду приказали сдать в каптерку.

Первым взялся за нас режим. Не только никаких увольнений, но и писем желательно не писать (за это время могли и не дойти – все шло через военную цензуру). Если писать, то чем здесь занимаетесь и где находитесь – ни-ни. Вот один хлопец с Украины написал: «Люба Галю, чим ми тут займаемося і де мешкаємо, писати заборонено. Хай тобі допоможе у цьому мій малюнок».

– И он, представляете, нарисовал нашу позицию с ракетами на пусковых установках на фоне пейзажа. А в пейзаже – известная церковь XVIII века – она одна такая в Эстонии. Нам-то тут все равно, какая церковь, а «там» они ее сразу узнают. Хлопец, правда, осознал, стал с нами сотрудничать – докладывать, что говорят в части, и в штрафбат мы его отправлять не стали.

Нам сказали, что расположение дивизиона обнесено двумя рядами колючей проволоки, тока нет, но ночью между рядами проволоки бегают немецкие овчарки.

Поселили нас в палатках, назначили дежурства и стали обучать ракетному делу.

Преподавателем по нашей основной специальности (техническому обслуживанию и проверке ракет) был молоденький старлей, считавшийся самым толковым специалистом не только в техническом дивизионе, в котором мы проходили основную часть нашей практики. На первом же занятии он устроил нам в ненавязчивой форме достаточно подробный экзамен по всей ракете и был очень удивлен – все всё знали. Кого он учил до этого, мы не знаем – в Политехнике мы были первыми студентами, допущенными к ракетам.

Уже на втором занятии он сказал, что учить нас нечему, а к практике проверки ракет нас не допустят – у них свои регламенты по времени обслуживания ракет и они, благодаря старлею, ходят в передовых. Поэтому, вместо той программы, которая была написана для нас, он расскажет нам об Эстонии, о Талллине, о местных обычаях, немного об истории.

Это заявление было встречено с энтузиазмом.

Кратко рассказав нам про историю Эстонии и Таллина, основное внимание он уделил особенностям эстонцев и их отношению к русским. Помните, что эстонцы считают русскими пьяных, военных и плохо одетых. Остальные по умолчанию считаются эстонцами, до тех пор, пока они себя не проявят. Например, в магазине нужно дождаться, пока продавщица освободится для вас, а уже потом спрашивать, есть ли в наличии нужный вам товар. Общение нужно начинать со слова «терре» – здравствуйте. Вечером, особенно в выходные, в рестораны лучше не «прорываться» – вас не пустят. Эстонцы привыкли там культурно отдыхать и общаться, а вы являетесь инородным телом.

Упомянул он и об эмансипированных эстонских женщинах. Непонятно, как мы могли использовать эти сведения, когда ни одного увольнения, ни даже эскурсии не предусматривалось, а билеты на обратный путь купили на день окончания службы. Но человек предполагает…

На него за все время никто не «настучал». В своем потоке мы были уверены, но год назад к нам присоединили спецгруппу – курсантов военных училищ. Это была третья волна хрущевской массовой демобилизации армии. Курсанты образовали группу 454а – вторую группу аэрогидродинамики – газодинамику. Учиться на физмехе им было трудно, и они нередко просили помощи у «гражданских», которых к ним добавили по желанию из других групп нашего курса. Так перешел к ним и Кирилл Егоров, учившийся с Валерой Коссом на теплофизике и гребший с нами в четверке.

Но в лагерях они попали в «свой элемент». Оказалось, что многие из них сержанты и старшие сержанты. Их и назначили командирами отделений.

Так как технике нас уже не учили, то тем более важной стала строевая подготовка. Вот тут-то и встрепенулись старые боевые кони – сержанты, особенно те, кто прошел до училища еще и срочную.

Сержант Калинин, ефрейтор Семенов, рядовые: Гутман, Горчаков, Рогозовский, Саранчук, Шейнкман, Владимирский

«Налево, направо, правое плечо вперед» и так далее. Правда, их ретивость удалось как-то утихомирить – она была вызвана еще и возможностью себя реабилитировать за трудности учебы – реализовать главный аргумент военного человека: «если вы такие умные, почему же строем ходить не умеете». Некоторую напряженность в отношениях довольно скоро удалось снять.

Почтил наши строевые своим присутствием и зам. командира по строевой. Он увидел, что командовать сержанты умеют, но нужно научить командовать и остальных будущих инженер-лейтенантов. Все шло хорошо, до тех пор, пока в паре не оказались два Юлика – Благодарев и Владимирский. Первый был интеллигентным и немного заикался, когда волновался. А второй был нашим бравым солдатом Швейком. Замечу, что слово бравый переведено в книге Гашека неадекватно. По-немецки это в первую очередь послушный, в этом и состоит юмор. Вот такое послушание командам и демонстрировал наш Швейк. Сначала зам. попытался заставить Юлика Благодарева выработать командный голос, чем окончательно вывел его из равновесия. Потом он предложил ему произнести последовательность чуть ли не всех команд строевой и добиться их исполнения. После налево, направо, кругом, шагом марш Юлика-командира заклинило, а Юлик-Швейк тем временем в несколько широких маршевых шагов подошел к краю пруда и, не останавливаясь, стал в него входить. Уже при подходе раздавались подсказки-команды, в том числе и зама – левое плечо вперед, на месте шагом марш и так далее. Но Юлик-командир был в ступоре, а Юлик-Швейк, не слушая никаких голосов, не принадлежащих его командиру-Юлику, продолжал идти уже в пруду: сначала по щиколотку, потом по колено. И тут Юлик завопил: «Стой!». И замолчал. Владимирский стоял в пруду. Строй нарушился – не могли удержаться от смеха. Наконец последовала команда: «кругом!». Исполнить ее Юлик почему-то не мог. Но тут последовала еще одна команда чуть не плачущего Благодарева «кругом» и сразу же «бегом шагом марш!». Вздымая брызги как танк, Юлик-Швейк вырвался из пруда. «Стой!» – заорал наконец командным голосом Благодарев. Швейк остановился. И тут все увидели, почему с первого раза не удалось исполнить команду кругом: если правая нога была в сапоге, полном воды, то вторая была босая. Мокрая портянка валялась в метре от берега. Все уже устали от смеха. Зам скомандовал вольно и разойтись. Благодарева и Владимирского он задержал. Если к Благодареву могли быть какие-то претензии, то к Владимирскому-Швейку – никаких. Наоборот, должна бы последовать благодарность, но ее почему-то не прозвучало. Больше мы зама по строевой на занятиях не видели.

Жилось нам в лагере неплохо. Командир даже приказал нам добавить порции за счет старослужащих, которые много оставляли в алюминиевых тарелках – мыть их за ними было трудно. Им еда (третий год то же самое) приелась. Свежий воздух, регулярный образ жизни и дневной сон (тогда еще практиковался в армии) привели к тому, что некоторым пришлось застегивать ремень на следующую дырку. Правда выбить Славе Улыбину двойной паёк не получилось – он весил 98 кг и был ниже 2 метров. Зато другое наше предложение – присвоить Леше Семенову звание ефрейтора прошло – с розыгрышами и шутками.

Узнали мы и некоторые тайны солдатского питания. Фельдшер – сержант, отчисленный из Первого медицинского, рассказал нам, что в любимый (и вкусный) компот, добавку к которому можно было получить без проблем, добавляли бром, чтоб солдаты не дурели. Так советская медицина снимала сексуальное напряжение не только в казармах, но, как оказалось и на фабрике-кухне нашего студгородка.

Старослужащим этот секрет был известен и они компот не жаловали, особенно перед увольнением. Рядом был какой-то пошивочный цех, в его общежитии (комнаты по тридцать коек) как раз помещалась рота. Фабричные девушки были «лимитчицами». Попасть в окрестности Таллина было не просто, а местные эстонцы на них внимания не обращали. Вот и выручали солдатики – всем было удобно, особенно старшине, который во время незапланированной тревоги приезжал на грузовике к общежитию, наводил фары на окна и включал клаксон, а два вооруженных автоматами бойца взвода охраны заботились о сохранении порядка[94].

Дошло даже до того, что радиоузел передавал песни Визбора и Шангин-Березовского, записанные на моем «иностранном» магнитофоне «Беча»[95]. С погодой нам тоже везло – дождик шел каждый день, но только во время дневного сна.

Одновременно с нами в техдивизионе проходили сборы эстонцев – лейтенантов запаса. Они по хорошему завидовали нашему почти постоянно веселому настроению и, узнав, что мы знаем много анекдотов, попросили поделиться.

Жили они в такой же палатке, как и мы, но их там было раза в два меньше, чем нас. В тумбочках у них были всякие вкусности и даже выпивка. К записи анекдотов они отнеслись серьезно. За столами с остро отточенными карандашами сидели два или три человека с тетрадями. Тот, кто вел с нами переговоры, русским владел свободно, в отличие от остальных; может он и был русским, хотя бы наполовину. Записывали они вдвоем-втроем, чтобы не прерывать рассказчика – чтобы остальные уловили темп, ритм и если повезет, то и соль анекдота. Судя по жидким смешкам после рассказа, соль улавливали не все. Тогда вступал в дело ведущий и разъяснял им смысл (по-русски). Смеялись уже больше. Когда же он пересказывал его по эстонски, все уже смеялись от души.

Мне такая метода не понравилась, и я предложил им пригласить тех из наших, которые не входили в мою узкую компанию, или с удовольствием слушали анекдоты по второму разу. Реакция, необходимая рассказчику обеспечивалась, вместе с небольшой выпивкой и закусоном для всех. Толкование для тех, кто сразу не понимал, переносилось после переписывания в толстую тетрадь и корректировки записей. Известно, что у эстонцев с реакцией на анекдоты проблемы; поэтому некоторые предпочли их в нашем исполнении не слушать и с коек не вставать, чтобы потом, не торопясь, разбираться в деталях и тогда уже от души смеяться. Интересно, что число тех, кто стремился понять с первого раза, со временем увеличивалось – это было видно по их искреннему смеху. Все-таки они были инженерами и работали в русскоязычной среде.

Происходило это, насколько я помню, во время обеденного сна – был тогда в армии такой завод – вставали, поэтому, на час раньше. Так как в Эстонии все любили делать по расписанию – даже автобусы и трамваи по нему ходили, то во время сна почти каждый день начинался дождик, под шум которого засыпали даже студенты, спать днем не привыкшие. После сна дождь прекращался.

В Таллине нам тоже удалось побывать. Во-первых, мы нашли возможность ходить в самоволки. Во-вторых, в Талллине была наша однокашница Инна Сусси, местная уроженка.

Дело в том, что нам разрешили хранить наши тренировочные костюмы не в каптерке, а в тумбочке. Мы принимали участие во всех соревнованиях, в которых участвовала воинская часть: все игры, легкая атлетика (про шахматы не помню – они бы нас надолго отрывали от службы). Кто-то из старослужащих (может быть фельдшер) открыл нам «военную тайну»: собаки между двумя рядами колючки ночью не бегали. Ямы между колючкой уже были – оставалось только подобрать старую хвою для их прикрытия.

В самоволку в Таллин я ходил раза три. Чуть ли не в первый раз мы вечером попробовали пройти в ресторан. Никакие «терре» не помогли. Швейцар по эстонски сказал, что мест нет. Но тут подошла Инка с подружкой. С кем был я, вспомнить не могу. Она повела нас в более шикарную по тем временам «Глорию», пощебетала что-то швейцару, и двери открылись. Хотя у меня и был ленинградский ресторанный опыт, но здесь было не то – заграница. За столами было оживленно, но не шумно, джазовый оркестр играл хорошую танцевальную музыку и танцпол не пустовал. На нём мы и провели большую часть времени. Случайно задев кого-то, я пробормотал «sorry». На мой голос обернулся партнер дамы, и я остолбенел. Это был не сразу узнаваемый старлей Федоров в хорошо сшитом костюме. Не произнеся ни единого слова, он сумел как-то дать понять, что ни он нас, ни мы его здесь не видели. Но мой «однополчанин» занервничал, и мы ушли раньше времени из «западного» мира. Вернулись мы благополучно; трудно было найти яму с обмундированием и сапогами. Последствий в этот раз не было.

Однажды днем в самоволке я обошел старый город, время от времени присоединяясь к экскурсиям, начиная с «длинного Генриха». Зашел и в «Глорию», которая выглядела далеко не так шикарно, как вечером и вход был свободным. Сцена, которую я там увидел (может быть это и более поздние воспоминания) меня удивила. Через два стола от меня сидел грузный мужчина. Кроме нас в зале находилось еще пару человек. Чего-то из его заказа (может быть корюшки) в ресторане не оказалось и ему принесли замену. Когда он это увидел (а может и попробовал) его чуть не хватил апоплексический удар. «Да как вы можете? Мне! Да я эту сорную рыбу – мойву – тоннами с траулера в море выбрасывал!». Что такое мойва я тогда не знал – пришлось познакомиться лет через десять.

Последний раз в Таллин в самоволку мы ходили с Юликом Владимирским. Кто нас подставил, не знаю, но нас встретили. Десять суток губы нас миновали, потому что завтра нас отправляли в огневой дивизион в пятидесяти километрах от Таллина.

Новое место службы было возле Палдиски – известного курорта и неизвестного нам центра подготовки атомного подплава. Огневой дивизион стоял на страже воздушных рубежей страны от стервятников из НАТО. Ближайшим стервятником была Норвегия (Швеция и Финляндия в НАТО вступать боятся до сих пор). Американский бомбардировщик Б-58 долетал до Таллина за двадцать с небольшим минут. Запуск С-75 с дизелями занимал 15 минут (в ТТД* стояло 11). Еще пять минут солдатикам требовалось, чтобы добежать до дизелей и станции. Так что при каждом старте любого самолета в Норвегии нужно было объявлять тревогу. Никто этого, конечно, не делал – ни людских, ни технических ресурсов для этого не имелось. Но все были при деле – граница была на замке.

Наш дивизион стоял на боевом дежурстве и занятий проводили с нами больше – знакомили с матчастью, непосредственно к нам отношения не имеющей: с пусковыми установками, транспортно-заряжающими машинами, с радиолокационной станцией и командным пунктом. Самым опасным была заправка ракет токсичным топливом; её мы наблюдали издали. Уж не помню, одевали ли мы противогазы на все занятие, но бежать в них готовились по первому сигналу.

Строевой подготовки больше не было, но общефизической с нами занимались. Даже не марш-бросок, а кросс на пять (может и на десять) километров в сапогах и в ремнях мы бежали все вместе. Нужно отдать должное ответственному за это мероприятие старлею – он бежал с нами тоже в сапогах (правда хромовых и по ноге), ободряя отстающих, затем легко обгоняя нас. Вот тут и пригодилось мое не забытое умение носить портянки, которому научил меня папа еще в пятом классе. В техдивизионе оно не понадобилось и моя помощь в обучении этому нехитрому, но требующему привычки делу не была востребована. После кросса оказалось, что не все наши бывшие курсанты вышли из этого испытания без стертых ног. Но теперь норму по достижению боевой позиции – 5 минут – мы выполняли легко.

Согласно приказу, мы по сигналу тревоги должны были оставаться там, где нас застала сирена – в палатках, в столовой, в клубе – лишь бы не мешать солдатикам вовремя прибыть на позицию.

Неожиданно возник спрос на наши знания. Некоторые офицеры готовились учиться в Академии ПВО или заочно учились в технических вузах. Очень интересовались: кибернетика – это уже наука или все еще продажная девка империализма и лженаука, как об этом говорилось в «Кратком философском словаре» и в предисловии к книге «Теория приема электрических сигналов на фоне помех» профессора ЛИАПа Н.А. Железнова[96]. Воспользовавшись этим интересом, мы предложили командиру и замполиту провести лекцию по применению кибернетики в наведении ракет. «Мозг» зенитной артиллерии – прибор ПУАЗО, который бывшие зенитчики еще не успели забыть, был спроектирован на основе развития метода Винера-Хопфа. И тот же Винер был «изобретателем» кибернетики.

Но к лекции нужно было подготовиться, и мы поставили условием посещение районной библиотеки. Главной целью было, конечно, забрать на почте присланные Димой Емцовым две бутылки «Хванчкары», которыми мы собирались отпраздновать окончание (надеялись навсегда) нашей военной службы. Вообще нашу наглость трудно объяснить человеку, сталкивавшемуся с армией, но мы были безответственными студентами, а слово кибернетика действовало гипнотизирующе.

Нас отпустили в увольнение (кажется, в Кейлу). Напросился со мной в библиотеку и Леня Шейнкман.

Сознаю, что я несправедлив, но Леня вообще оказывался со мной гораздо чаще, чем мне хотелось и часто в его присутствии мы получали приключения на свою…

Получив сначала посылку (библиотека, которая нас интересовала мало, была все равно закрыта) мы решили использовать время для купания. Знали, что где-то не так далеко должен быть золотой пляж. И мы пошли в сторону Палдиски по обочине дороги.

День был жаркий, дорога оказалась неблизкой, мы сняли пилотки и ремни и по очереди несли ящик с посылкой. Обгоняющие нас грузовики не останавливались, признаться, я опасался ехать здесь с кем-то незнакомым[97].

Не успел я сказать Лене, чтобы он не останавливал быстро едущий УАЗик, как он поднял руку. УАЗик проехал мимо и резко затормозил. Мы подбежали и увидели в нем офицеров. Капитан второго ранга спросил нас, не видели ли мы тут солдатика с автоматом. Не видели. – А идете куда? – В библиотеку. – Понятно. Не задерживайтесь особо.

Купаться нам почему-то расхотелось, но мы все-таки дошли до пляжа и по очереди окунулись в холодное море на почти безлюдном пляже. Вернулись мы перед закатом. От ворот нас немедленно доставили к командиру дивизиона, который на крыльце штаба начал нас крыть последними словами. Мы чувствовали себя виноватыми, но не понимали тяжести содеянного.

Оказалось, что мы встретились с особистами, которые разыскивали беглого солдата с оружием. Через час наши фотографии были в части. В Палдиски кроме прочего находился дисбат. Считалось, что отбыть в дисбате срок намного тяжелее, чем в тюрьме. Преимущество заключалось в том, что уголовная ответственность снималась и человек, если выдерживал, выходил на волю «чистым».

Каждый день на построении мы слышали о преступлениях, которые совершались в армии: убийства, изнасилования, разбойные нападения, кражи в особо крупных размерах, массовое воровство и т. д. Расстрелов конвоя я в то время не помню. Зачем нам это зачитывалось, не знаю.

Мы ничего этого не совершали, но в увольнение пошли не туда. А это можно было рассматривать как самоволку. Да еще и особисты…

Наши лепетания и то, что мы чисто прошли «особистов» (у них не было времени с нами разбираться), да еще и предстоящая лекция избавили нас от 10-суточной губы. Командир приказал открыть посылку. Увидев бутылки, он взъерепенился. Приказал старшине отбить горлышко и вылить. Старшина меланхолично заметил, что потом осколки в траве не найдешь. Тогда «сам» взял бутылку и собирался ударом ладони по дну выбить пробку. И тут меня что-то подняло. «Как? В марочном коллекционном вине выбивать пробку ладонью?! Майор опешил. Он пил водку, а для баб покупал чего-нибудь некрепкого и сладкого. Посмотрев на этикетки с медалями и услышав, что это любимое вино Сталина, он изрек: «запереть в сейф до отправления, но если попробуете утащить…». Не помню, что он прибавил, под трибунал пойдете что ли? Забраться в сейф, где лежали секретные планы на случай войны, в помещение, охраняемым часовым с оружием – он был о нас слишком высокого мнения.

Вместо лекции начальство чуть ли не округа ПВО решило провести диспут «Возможности кибернетики и их использование…».

Зал был, кажется, где-то в Палдиски. Председатель-ствовал какой-то генерал. Вел диспут и читал по бумажке вступительную речь подполковник из политотдела. Из его речи стало ясно, что партия (наконец-то) разрешила… теперь возглавила… и в будущем под ее руководством мы обязательно добьемся. Чего и зачем подполковник не пояснил. Кто-то выступал еще, уже затронули историю кибернетики и даже ракетные проблемы.

Дали говорить и мне, я попытался поставить вопрос шире. Вспомнив визборовское «По ракетам и антиракетам анти-анти ракеты неслись», поднял вопрос об управлении противовоздушным боем вообще и сказал, что для этого нужны не только новые средства (они по-настоящему появились через пятьдесят лет), но и новое мышление. И тогда, обладая всей доступной информацией об обстановке, решение, при помощи искусственного интеллекта, будет принимать в реальном времени дежурный офицер среднего звена, а сообщения о его решении, действиях и результатах автоматически будут передаваться как параллельным, так и вертикальным структурам. Говорил я обыкновенные вещи, но в зале как будто взорвалась информационная бомба.

Офицеры ПВО знали то, чего я не знал, и чего они тоже знать были не должны, но знали. Когда сбили Пауэрса в мае 1960 года (практически без приказа, на свой страх и риск), то полчаса об этом не сообщали и ПВО-истребительная авиация посылала истребители в зону его бывшего нахождения, а ПВО-зенитные ракеты стреляла по всем кто находился в зоне[98]. И сбили они старлея Сафронова, который за это посмертно получил орден Красного Знамени. Кто сбил Пауэрса, а кто Сафронова до сих пор спорят, но командиры обоих причастных дивизионов тоже получили «Красное знамя».

Во время дискуссии горячо говорили о том, что если все будет автоматизировано, и информация будет распределяться, как положено, то поставленную задачу по охране рубежей Родины гораздо лучше можно решать без ожидания соизволения от высокого начальства[99].

Лицо генерала становилось все багровее с каждым новым выступлением. Он, по-видимому, знал больше всех и не выдержал.

Встать! – скомандовал он. – Дискуссия окончена. Разойдись!

Если кто-то из студентов и не исключал для себя возможной военной карьеры, то после «дискуссии» иллюзии рассеялись. Но на «оборонку» все равно многим пришлось работать всю жизнь.

Губу мы все-таки заработали. На стадионе. Несмотря на то, что бывшие курсанты группы 454а были парни здоровые, в спорте они себя как-то не проявляли, и за огневой дивизион на какой-то местной военной спартакиаде выступала в основном 455 группа. Главными спортсменами были Слава Шелест и Игорь Горчаков, активно их поддерживал Вова Саранчук. Остальные – Лёша Семенов, Юра Гутман, Леня Шейнкман и я помогали, как могли. Правда, в футболе участвовали и бывшие курсанты.

Футбольный матч между «нашей» и соседней частью был похож на «матч смерти». Офицеры, даже хорошо играющие в футбол, в таком матче предпочитали не участвовать – солдатики косили их почем зря.

Все-таки один офицер на поле присутствовал. Это был капитан из части соперников. Сначала протестовали, но потом согласились – понадеялись на «честь офицера». Мы быстро повели – за счет голов техничного Славика и удара головой высокого по тому времени (185 см) «баскетболиста» Горчакова. Но потом, при явном попустительстве судьи, стали косить лучших, затем дошла очередь и до меня. В ответ Леня Шейнкман не ногами, а грудью заблокировал их нападающего и его удалили. Не помню, сколько было разрешено замен, но судья вел себя неподобающе. Не только штрафные, но и пенальти не назначались и даже голы не засчитывались. Немцы в киевском «матче смерти» судили лучше.

Судью посылали на «мыло» и еще дальше, но он не реагировал. При очередном сносе в штрафной площадке противника я не выдержал и заорал: «Капитан – дурак!». Этот слоган подхватили и еще несколько человек, среди них и Леня.

Матч закончился. Не в нашу пользу. Разозлённые мы расходились с поля и тут нас с Леней попросили в штаб. Обвинение, выдвинутое судьей: «оскорбление чести советского офицера». Судил он без формы и думал, что его никто из нас не знает. Но он единственный на диспуте возражал против использования кибернетики – измышления империализма и подрыва принципа единоначалия. Я его и запомнил по званию.

Обвинение было серьезное, и грозил чуть ли не дисбат. Объяснения, что мой отец офицер, прошедший войну, и я не мог покушаться на честь офицера, а только хотел воззвать к справедливости и как-то иначе назвать виновного (не судья вообще, а конкретно вот этот) может быть, и не помогли бы – но капитана и так все не любили. Но нужно было как-то его успокоить (а то ведь настучит), и нам впаяли по 10 суток.

«А Леню-то за что?» – спросил я. «А за компанию» – ответили мне. «Он с тобой везде ошивается». Так напомнил о себе «синдром Сусси-Шевиковой».

До конца службы оставалось три дня. Кажется, мы должны были участвовать в занятиях, но спать и есть на губе. На губе мы «отдыхали» одни. Пахло сеном. Было тепло. Еду мы получали последними, но газеты – первыми. На второй день вечером нас привели к командиру. Он сказал, что мы, конечно, должны отсидеть по полной, но он не собирается отправлять нас в Ленинград за свой счет. Кроме того утром приезжает начальство, а ему не нужны неизвестно чьи люди на губе. Просил за нас и наш руководитель практики, майор из Политехника. Он увез 30 человек и должен был привезти всех. Поэтому, сказал командир, завтра вы сможете заняться практическим внедрением вашего любимого принципа пространственно-временной обработки с ограничением: на рассвете вам вручат метлы, и вы должны будете подмести фольварк от шоссейки до ворот части – т. е. от рассвета до забора и до приезда командования. Успеете – уедете, не успеете – вам же хуже.

Начали мы рьяно, но фольварк был километра два в длину, и мы не успевали. Помахав метлами для вида последние сотни метров до ворот, мы явились к командиру. Никто нашу работу не проверял. Более того, командир выдал нам из сейфа две бутылки «Хванчкары».

Прощай, армия! За 30 дней службы я заработал 30 суток губы, но отделался только тремя. Везуха!

Теперь, если что, то в мирное время мы будем служить только год и инженерами-лейтенантами.

В Талллине после дембеля. Игорь Долгинцев, Леня Шейнкман, Олег Рогозовский, Славик Шелест, Лёша Семенов, Юра Гутман, Юлик Владимирский

Киевляне в Питере

Наташа Беляева была единственной девушкой из 10б класса 131-й школы, которую «признал» наш физик Григорий Михайлович Дубовик. Она единственная поступила в «мужской» институт – в Ленинградский Кораблестроительный. Юра Дражнер учился с 8 класса в 33-й школе и знал Наташу по школе. Ленинградским студентом был и Саша Захаров, с которым мы нередко бывали в Питере у Наташи в Косом переулке, где она жила у своей тетки. Наташа приглашала нас на «пивные» вечера, где кроме пива (ленинградского оригинального или двойного золотого) были замечательные ржаные соленые сухарики, которые Наташа делала по бабушкиному рецепту. Мы с Сашей (нечасто) приглашали Наташу в ресторан. Однажды, кажется в «Астории», оказалось, что денег ни у него, ни у меня расплатиться не хватает (у него-то вчера была получка в электрочасти). Наташа не повела бровью и расплатилась. Конечно, деньги ей возвратили, но чувствовал я себя неловко.

Электрочасть Мединститута, в которой много лет работал Саша, стала могилой многих талантов и амбиций. Пили они все время, и к концу учебы пьянели быстро. Ветеран Калинин однажды вывалился из шкафа, в который его заперли, чтобы во время посещения не смущал начальство. Его уволили, но потом приняли снова – работать было некому. Не только у Саши, но и у большого и красивого Вити Федорова появилась устойчивая привычка, которая серьезно повлияла на их здоровье и семейные жизни и привела Витю к преждевременной смерти.

К сожалению, мои мама и папа появлялись в Ленинграде ненадолго, и я не смог поделиться с ними своим городом.

Мама была в Ленинграде два дня, и мы успели только посидеть с ней в кафе, которое она по-прежнему называла Норд. На следующий день я проводил ее к однокурснице, а потом на вокзал.

Появление папы рано утром в общежитии с корзиной клубники я уже описывал. С ним мы сходили на МХАТовский «Вишневый сад», который ленинградцы засунули в Выборгский Дворец. Кажется, ленинградцы МХАТ уже не уважали. В спектакле играла Алла Тарасова и рвала страсти в клочья. Папа, тем не менее, остался доволен – он помнил мхатовцев молодыми и тогда так играли. Еще бодрый Райкин понравился нам обоим – я уже спектакль видел, но он в этот раз играл совершенно по-другому. Папа много времени проводил с друзьями, а у нас уже шла зачетная сессия, так что виделись мы не так много.

О визите Тани я рассказывал в первых главах. Оля была еще маленькой и в Ленинграде не появлялась.

Были и визиты-сюрпризы. 31 декабря (любимый день зачетных сессий для нашего деканата) выжатый, как лимон, в предвкушении освежающего сна перед встречей Нового 1962 года, за два шага до входа в общежитие меня поприветствовал знакомый старшекурсник и осклабясь, сказал: «Олег, тебя там на входе какие-то две лахудры ждут». Это меня как-то удивило. Во-первых, я с такими не водился, а во-вторых, обычно он так не выражался. У входа на лестницу стоял стол, за которым сидела вахтерша (их уже вернули), а сбоку в уголке на каком-то полуторном диванчике жались две чернявые и накрашенные девушки, со сбитыми прическами, смазанной помадой и потекшей тушью, в окружении каких-то котомок и узлов. Они всматривались во входящих и выходящих и одна из них, посмотрев на меня, после недолгого раздумья воскликнула: «Олег!».

Сначала я узнал голос. Потом, после напряженного всматривания, среагировал: «Лариса!».

Да, это была Лариса Тавлуй с подругой, решившие преподнести сюрприз. Их в последний момент отпустили в командировку, и они прибыли на поезде, да еще с опозданием, перед самым Новым годом. Жилье им забронировали, а встречу Нового года не запланировали. И они решили сначала устроить встречу Нового года, а потом уж разместиться. Я собирался встречать Новый год у Игоря Долгинцева, и все у нас было уже договорено, обязанности и девушки распределены. А тут…

Одно неожиданное предложение о встрече с нами Нового года уже поступало – и оно было от Гали Уфлянд. Она хотела поближе познакомиться с Игорем. Но встреча предполагала более легкий характер общения, чем, может быть, думала Галя и что считал для себе позволительным по отношению к ней Игорь. Очень неудобно себя чувствуя, я должен был ей что-то объяснять. И вот новая «атака».

Хорошо, что встречать собирались в общей квартире с Лешей Костыревым и там, кажется, был телефон. Мне удалось связаться с ребятами, и я им гарантировал, что девушки симпатичные и с чувством юмора. Все остальное я им обещать не мог, но они согласились – захотели познакомиться «з щирими українками».

Девушкам я посоветовал смыть краску – они и так были черноокими и чернобровыми и по возможности отдохнуть. Подробно рассказал, как добираться до Таврической. Разместили их, по счастью не в «Киевской» и не на улице однофамильца одноклассницы Розенштейн, а в центре, не так далеко от Таврической.

Девочки привезли с собой торт «Киевский», Горілку з перцем, какие-то еще вкусности. Но главное, они появились свежими, красивыми и с хорошим настроением. Новый год встретили празднично и весело. Ребята старались показать себя истинными кавалерами, а девочки вели себя раскованно, веселились от души. Пили. Произносили красивые тосты, в том числе за российко-украинское единение. Пели украинские песни, которые все с удовольствием подхватывали.

Еще по школе я помнил, что Лариса хохотушка. Но тут Игорь превзошел себя, и смеялись мы непрерывно.

Не могу забыть как кадры из немой фильмы: Лариса, сидя на краю стола и непрерывно хохоча, сползает с него. В ожидании неизбежного не только она, но и все другие остановиться не могут. Как во сне, наблюдают, как она, наконец, падает со стола на ковер и лежа продолжает смеяться.

Под утро все устали и стали укладываться спать. Мне как-то не понравилось распределение мест (кого куда и с кем), и я решил выйти на воздух (я намеревался уйти и раньше, но не мог оторваться от хэппенинга). Вышел, прихватив новосветовское шампанское и через сказочный Таврический парк с одетыми в снежные шубы деревьями, который почему-то был открыт, прошел к улице Чайковского, где была компания, в которой я обещал появиться.

С Ларисой помню еще один эпизод. Компания была другая – Саша Захаров и кто-то из девушек, может быть, Наташа Беляева. Собрались как-то спонтанно. Для «Европейской» или «Астории» мы не были соответствующим образом одеты, денег, как и куража для них у нас тоже не хватало, да уже наступил вечер, и туда было не пробиться. Неудача ожидала нас и в менее популярных местах (мы почему-то хотели с музыкой). В конце-концов мы оказались в ресторане фабрики-кухни на Косой Линии Васильевского. Народу там оказалось немного, сухое вино, салаты и бифштекс наличествовали, а оркестр играл даже джазовую и танцевальную музыку. Мы вспоминали школу, делились новостями, рассказывали Ларисе про культурную жизнь Ленинграда. Возникло желание потанцевать, Саша пригласил Наташу, а я Ларису, которая пошла, но не очень охотно, что-то ее смущало. Оказалось – подошва на туфле не выдержала ленинградской погоды и «просила есть». Как Лариса смогла ходить так долго с нами в поисках ресторана, осталось загадкой.

Танец мы закончили и посыпались различные предложения, как выйти из создавшегося положения. Нужно отдать должное Ларисе, она проявила присущее ей чувство юмора и достойно принимала и даже дополняла все предложения немедленно исправить ситуацию с туфлей и все хохмы на эту тему. Мне не составляло сложности показать ей, как танцевать танго, фокстрот и медленный вальс не отрывая подошвы от пола, и мы все продолжили танцевать и шутить. Вечер запомнился как танцы с оторванной подошвой.

Неудачным с точки зрения нашего общения получилось довольно долгое пребывание Вадика Гомона в Ленинграде. Он приехал на производственную практику на Адмиралтейский завод в июне 1962 года, а нас в это время отправили в лагеря. Сразу после лагерей я уехал в Киев, а потом в Крым и не успел передать Вадику свои знакомства и связи – все уехали на каникулы.

Увиделись мы уже осенью. Вадик напомнил мне о ежегодном празднике урожая, который мы проводили после каникул. Мы привозили чемоданы яблок, груш, других фруктов, винограда и даже вина (в основном молдавского). В этот раз праздник был особенно пышным. Он стал последним, хотя мы тогда этого еще не знали. Делились новостями и приобретенным опытом, рассказывали о приключениях лета, долго не кончались анекдоты и смешные истории. Вскоре на вечеринке у Гали Уфлянд Вадик познакомился с моими друзьями из группы. Кажется, там присутствовала и Инна Сусси, обычно привлекавшая внимание новеньких, но Вадик на нее не «среагировал». Чувствуя себя немного скованным в новой компании, он принял участие в «дуэли джентльменов» с Димой Емцовым, о котором он много от меня слышал. Дима об этой «дуэли» и не подозревал[100].

Вадику в бокал с вином попала колбасная шкурка, и он спросил меня, как лучше выйти из этой ситуации, не привлекая внимания. По его словам я ему посоветовал посмотреть, что будет делать Дима, сидевший рядом с ним. Дима отвлекся и Вадик поменял бокалы. Произнесли тост. Все подняли бокалы, и Дима увидел шкурку. Он наклонил бокал, так чтобы шкурка попала на его край и зацепилась за него, потом повернул бокал и стал пить вино с другого края, где шкурки не было. Ну а потом, поставив бокал, спокойно снял шкурку. Все это он проделал незаметно для других. «Безвинная» дуэль, как посчитал Вадик, закончилась в пользу Димы. Джентльмен природный отличается от джентльмена (само)воспитанного тем, что не задумывается, как поступить в неожиданной ситуации.

Подвигнуть Вадика на большую активность в отношении девочек мне не удавалось. А он впоследствии признался, что ему женской компании не хватало. Мне тогда казалось, что он большее время был зажат и, насколько я помню, намекал, что не всегда чувствует себя хорошо. А мои знакомые девушки, хоть и не считали, в отличие от Аси Пекуровской, уродами застенчивых юношей, все-таки ждали инициативы от них.

Кроме того, Вадик чувствовал себя связанным обещанием дяде не водить девочек в комнату, которую тот ему оставил, уезжая в командировку. Дядя жил на Суворовском проспекте и работал, видимо, в НИИ-49[101] (позднее ЦНИИ «Гранит»). В том же институте работал родной дядя Люды Печуриной по отцу Василий, лауреат Сталинской и Ленинской премий. И жил он, возможно, неподалеку. У него была дочь, наша ровесница Нина, любимая кузина Людки, которая без сомнения уделила бы Вадику должное внимание, если бы знала, что он в нем нуждается. Но связь с Людкой в ту пору не только у меня, но и у Вадика, была слабой. Людка витала в других сферах.

Так что боюсь, что Вадик от Ленинграда не получил полного удовлетворения и мысли о возможности перевода в Ленинград у него даже не возникало.

Зато она возникла у Юры Дражнера. Долгое время я думал, что на перевод в ленинградский Политехник повлияли его визиты к родственникам и мои красочные рассказы про культурное разнообразие жизни в Ленинграде. Решение, по словам сестры Лины, Юра принял в Киеве спонтанно. Однажды, в конце летних каникул, читая «Вечерний Киев», он сложил газету и сказал: «Всё, переезжаю в Ленинград».

В газете он прочел объявление о дополнительном приеме на станочные специальности мехмаша нашего Политехнического.

Недавно узнал, что у него был тяжелый конфликт с замдекана в Политехнике Новочеркасска, где он учился, грозивший ему отчислением и призывом в армию. Был ли конфликт связан с сочувствием расстрелянным забастовщикам в Новочеркасске, не знаю, но Лина говорит, что рот на замке он держать не привык, в чем мне впоследствии довелось убедиться.

Юра слыл романтиком. Кажется, еще в Киеве увлекся яхтами и поступал даже в Киевский судостроительный техникум. Его новое импозантное здание с якорями на остекленном фасаде только что воздвигли на улице Сурикова. Юра, хорошо кончивший среднюю школу туда не «прошел». Зато Лина в этом здании, которое перешло к почтовому ящикуК291 работала потом много лет – у нее была «проходная» фамилия Пономаренко. После того, как поступить в техникум (!) не удалось, Юра работал год сначала столяром, а потом слесарем.

Раньше я уже писал, что Вадик хотел стать механиком, а Юра строителем, а поступить им удалось на специальности, которые больше нравились другому.

Документы Юра из Новочеркасска забрал. По его просьбе я бегал в деканат мехмаша узнавать, что ему нужно досдавать. Но в его документах чего-то не хватало (может быть, разрешения на перевод) и с зачислением возникли проблемы. Он завис между двумя институтами. «Академка» ему не светила – он был ничей. Таких с нетерпением ждал военкомат. Вот тут решающую роль сыграл его дядя – мамин брат, один из прокуроров Ленинградской области. Юру зачислили.

Потерял Юра один курс, но заниматься приходилось много. Из чертежки студенты-механики не вылезали. Посмотрев, как я мучаюсь с эскизами единственного курсового проекта, где требовался чертеж, он сделал его часа за полтора, что освободило нам время для знакомства с Ленинградом и его людьми.

В компанию Марины Кустанович Юра вошел как нож в масло, узнал и других моих друзей. С девушками Юра особенно не церемонился, но они протестов как-то не выражали. На факультете у него пока знакомых было мало (группа новая), больше их появилось после того, как он переселился в общежитие (у дяди, где его временно прописали, он чувствовал себя несвободно).

Одним из первых его знакомств стал Саид. Араб из Ирака, с папой миллионером и братом-коммунистом, тоже не бедным. С 1958 года, после «антиимпериалистической революции» в Ираке (расстреляли принародно всю королевскую семью), СССР стремился занять в Ираке место Англии. У нас появились иракские студенты. Саид был красивым парнем, мягким, интеллигентным, рефлектирующим. Ему очень нравилась Россия и все русское, в том числе литература и особенно девушки-блондики. По семейной традиции он был за социализм. При папе миллионере и свободе проявлений и высказываний для студента из «братского» Ирака в России было действительно интересно. Саид приглашал нас через Юру в комнату в общежитии (жил там чуть ли не один) и мы вели долгие и оживленные дискуссии. Единственной нестыковкой с российской действительностью был у него арабский бальзам Абу Симбел. Его нужно было добавлять по ложечке в кофе, но все привыкли пить из стаканов и «не по ложечке». Кажется, Юра познакомил и Таню Неусыпину с Саидом. Знакомство это Тане пришлось прервать (глава про 655 группу).

Провал у Лурье

Ubi nihil valis ibi nihil velis.

Где ничего не вложено, там нечего искать.

С третьего курса у нас пошли спецдисциплины и мы стали бывать на кафедре. Она еще продолжала называться «Динамика и прочность машин», хотя более точное название для того, чем там занимались и чему нас учили, появилось только спустя два года после нашего выпуска: «Механика и процессы управления». Заложенная в названии широта вопросов соответствовала интересам и полученным результатам ее заведующего – Анатолия Исааковича Лурье. Название кафедры стало совпадать с названием нового отделения Академии наук, придуманного для Главных и генеральных конструкторов ракетной и авиационной техники, а также подводных лодок. Анатолию Исааковичу «принадлежат результаты фундаментальной важности в теории упругости, теории колебаний и теории устойчивости, теории автоматического управления, теории тонких стержней, теории толстых плит и теории оболочек».

А.И. Лурье 1901-1980

Уже к четвертому курсу я понял, что упругостью и прочностью заниматься не хочу. Гораздо больше мне нравилось автоматическое управление. Но научные интересы самого Лурье к этому времени лежали в области упругости, прочности и устойчивости, да и вся программа обучения на кафедре тоже была настроена на эти предметы.

Автоматическому управлению уделили два семестра плюс факультатив по теории вероятности и курсовой проект, в котором присутствовали элементы автоматики. Вообще всю область автоматического управления Лурье как бы передал Первозванскому, который являлся даже не штатным преподавателем физмеха, а научным сотрудником. Хотя на кафедре числился профессор по автоматическому управлению и регулированию Долголенко, но у нас он не читал и чем он занимался, я не знаю.

Одним из самых полезных и интересных «курсов» был семинар, который вел Володя (Владимир Александрович) Пальмов. Старше нас на пять-шесть лет Пальмов руководил нами как мудрый и доброжелательный наставник, и если был не очень доволен нами, то выражал это в такой форме, что было не обидно, но стыдно прежде всего перед ним – не оправдал его (а часто и своих) ожиданий. Сейчас семинар вспоминается как основы теории автоматического управления, но думаю, что В.А. хотел нас подвести к пониманию того, что в уравнениях механики (в том числе динамики) много общего, что и позволяло Лурье и его школе успешно работать одновременно в таких разных областях, как теория упругости и теория автоматического управления.

Боюсь, что мы тогда (а я и до сих пор) еще не созрели до такого понимания.

Помню одно замечание Пальмова по поводу моего выступления по самонаводящимся головкам. Он сказал, что для студенческого семинара это проходит, но впредь нужно думать, что если ты это знаешь из литературы, то и другие могут знать. Ценно лишь то, что ты сам привнес в понимание изложенных результатов.

Зимняя сессия на пятом курсе не предвещала ничего особенного. К экзаменам мы (Дима, Галя, Таня и я) готовились вместе уже не в первый раз.

Занимались мы у Галки Уфлянд. Ее мама, Нина Ивановна, была гостеприимной хозяйкой. Она когда-то сама преподавала математику в университете. Нина Ивановна работала вместе с Н.С. Кошляковым и рассказывала, что тот, кто на него донес и оговорил осенью 1941 года (приговор – расстрел, в последний момент заменен лесоповалом) продолжал работать в университете (кажется, заведовал кафедрой Н.С.) и находился под крышей КГБ. Поэтому Николай Сергеевич (реабилитированный, восстановленный в АН и получивший Сталинскую премию) не вернулся в ЛГУ, а продолжал работать в СБ-1, которое расшифровывали как «Сын Берии» (до этого его выдернули из лагеря в НИИ-10 –Альтаир).

Нина Ивановна при нас уже не работала и посвятила себя дому и мужу. Она была на несколько лет старше Галкиного папы, Якова Соломоновича. К сожалению, Я.С. у нас уже не преподавал. В результате чистки в Политехе в пятидесятые годы (вычищались уже не «космополиты», а совместители, но по тем же основаниям) кафедру матфизики на физмехе закрыли (зав. кафедрой был членкор Григорий Абрамович Гринберг, а доцентом Я.С. Уфлянд). Оба они, как и Н.Н. Лебедев, работали еще и в Физтехе.

Через пару лет кафедру вновь открыли, но ни Гринберга, ни Уфлянда там уже не было, а заведующим назначили Николая Николаевича Лебедева. Он был неплохим лектором, но с Гринбергом ни в какое сравнение не шел. Яков Соломонович тоже отличался ярко выраженными педагогическими способностями. В каком качестве он «принимал участие в работе кафедры» до 1961 года я не знаю, но при нас он преподавал уже в ЛЭТИ и вскоре стал там профессором. (Его педагогический талант передался Галке, а потом и внуку Ване).

Домой Я.С. возвращался, как правило, поздно вечером, когда мы уже уходили. Иногда мы пересекались и были приятно удивлены тем искренним интересом, который он проявлял к нам. Он живо интересовался окружающим. Телевизионные новости, в том числе спортивные, были святым временем. Нина Ивановна говорила, что если бы они купили телевизор (большой, с черно-белым экраном) на год раньше, он бы докторской не защитил.

Спецглавы теории упругости Анатолий Исаакович читал только нашей группе в маленькой аудитории на кафедре, в двух шагах от его кабинета. Говорил он негромким, немного хрипловатым (прокуренным) голосом, стоя к нам спиной, левой рукой записывая формулы. В правой он держал тряпку и часто стирал написанное до того, как мы успевали записывать. Доска была не маленькая, но одна, и часто она кончалась на половине вывода, так как формулы были длинные. Закончив вывод и получив результат, Лурье отходил от доски, прищуривался, несколько секунд проверял вывод и потом говорил удовлетворенно: «да, да…именно так!» и стирал написанное.

В это время после «Аналитической механики», ставшей библией многих механиков, он писал еще одну книгу «Теория упругости» и мы были свидетелями вывода на доске недавно полученных им формул.

Следить за нитью доказательств было трудно – и не только мне. Для того, чтобы воспринимать его рассуждения за доской в реальном времени нужна была высокая концентрация и хорошо усвоенные предыдущие лекции. К сожалению, упражнений не было.

Единственным, кто не терял нить его рассуждений и даже следил за правильностью вывода, был Дима Емцов. Пару раз он очень тактично поправил Лурье в ошибках при написании формул (описках). Однажды, дождавшись конца длиннейшего вывода формулы, Дима спросил, а нельзя ли было после самой первой части вывода (промежуточного результата) сразу получить конечный результат (на изложение которого понадобилось еще полчаса). Ведь если воспользоваться условиями и ограничениями, которые вводились ранее, то вторая часть вывода не нужна. Лурье замолчал, секунд пятнадцать думал и сказал: «Вы знаете, наверное, можно. Но мне это никогда не приходило в голову!». На следующей лекции А.И. подтвердил правильность Диминой догадки. Забегая вперед, скажу, что судьба Димы уже в тот момент была решена – он навсегда остался в Политехнике. К сожалению, не на кафедре Лурье, где мест не было.

Вернемся к экзамену. Несмотря на мое решительное неприятие главной теперь для Лурье теории упругости, готовиться к экзамену приходилось серьезно.

Занимались мы часа три до обеда и часа два-три после (девочки закрепляли это и вечерами). Вторая половина занятий для меня была малопродуктивной – я как раз из тех, у кого «сытое брюхо к ученью глухо». Остальные этой особенностью не страдали. Кроме того, они умели концентрироваться длительное время и при подготовке и при сдаче экзаменов, и были, в отличие от меня, отличниками.

Легенды про доброту и снисходительность Анатолия Исааковича при сдаче экзаменов были широко распространены на кафедре. Приводился пример, когда студент, проваливший экзамен и безнадежно перелистывавший свой конспект с конца в начало, услышал: «А конспект лучше листать в обратном порядке; давайте зачетку, хорошо». Подтверждает эти легенды и Лариса Шевикова, у которой на экзамене по аналитической механике упал конспект с колен, а сидела она на первой парте. Лурье наклонился, поднял конспект и галантно положил его перед Ларисой на парту. В отличие от последующих дисциплин, читаемых Лурье на кафедре, пользоваться конспектом или учебниками на аналмехе, было нельзя. Лариса экзамен все же сдала.

Таня Неусыпина вспоминает мой комментарий: Лурье чувствует себя на экзамене, как в женской бане – боится поднять глаза, не хочет видеть, как списывают.

Действительность в этот раз резко отличалась от легенд – во всяком случае, для меня. Не помню, где я поплыл, кажется не на первом вопросе, но потом упорствовал в своей ошибке и вызвал явное раздражение А.И.

Я вроде бы не выпадал из ансамбля при подготовке к экзамену и даже иногда догадывался раньше других, как получить непонятный из конспекта результат. Казалось, я все понимал и мог воспроизвести доказательства, но в нужное время это все куда-то провалилось, и память добраться до этих формул не могла. О чем я думал? О многом постороннем, включая приезд Милочки на каникулы. Из-за этого я и примкнул к досрочной сдаче, на которую у каждого из нас были свои причины.

«Неуд» не был поставлен в зачетку, но последовало негласное запрещение пересдавать в сессию, что означало: без стипендии.

Дима и Таня с Галей получили пятерки.

Так плохо мне еще никогда не было. В этот вечер я первый и последний раз в жизни сознательно напился.

До этого видел, как напиваются те, которые хотели это сделать быстро и не дорого: наливали в миску водку, крошили туда хлеб и выхлебывали эту тюрю столовой ложкой. Я все-таки решил погибать с музыкой и напился в «Европейской», расплатившись с официантом заранее. Хотелось «пасть» как можно ниже и я чуть было не подцепил какую-то потаскушку у «Европейской», но ни у нее, ни у меня… было негде, (она думала, что я иностранец из Европейской). Больше у меня никогда таких уличных желаний не возникало.

Говоря высоким штилем, можно сравнить мою попытку сдать Лурье досрочно его любимый предмет с восхождением на Сион недостойных евреев, что прямо запрещалось Всевышним – только чистые допускались на нижние уровни горы, а остальных Он сжег.

Группа, напуганная моим неудом, усиленно готовилась и сдала, по-моему, без двоек, но, кажется, не Лурье.

Сдавал «хвост» я уже после каникул доценту Прокопову, заместителю Джанелидзе на кафедре теоретической механики. Прокопов, принимая экзамен, замечаний вроде не имел, но все приговаривал: «как же так, как же так, вот вы не сдали Лурье, нет, пятерку я Вам поставить не могу». Ему было невдомек, что мне все равно, хотя остальные оценки за сессию были, кажется, отличными. На время я стал на кафедре вроде парии – если на меня и не показывали пальцем, то в воздухе висело: «а, это тот, который…».

На самом деле Лурье был довольно строгим экзаменатором, и долгое время он использовал двухбалльную шкалу оценок: отлично и не сдал.

По воспоминаниям В.И. Пупырева[102], в наше время сотрудника, а потом доцента кафедры, «очень не любил принимать экзамены у «детишек». А если уж брался, то гонял до седьмого пота и выводил, как правило «неудовлетворительно». Был недоволен, когда Пупырев(спустя десять лет после нас) поставил «хорошо» сыну Пальмова Коте («за что «четыре-то, ведь ни черта не знает»). Пупырев возразил, что хоть и не знает, но соображает и А.И., поразмыслив, произнес: «по-видимому гены играют роль».

В нашем случае все было не так: дочка любимого коллеги Уфлянда и дочка бывшего студента, а ныне главного конструктора Неусыпина[103] сдали легко и быстро, чуть подольше Дима Емцов, который был не сыном, а внуком профессора.

Принимал Лурье экзамены, как правило, не один; ассистенты заполняли весь остальной спектр оценок, так что если бы я сдавал экзамен не досрочно… Не нужно было лезть с посконным рылом в суконный ряд.

Несмотря на то, что я решительно не хотел заниматься упругостью и прочностью, да еще в расчетных бюро ленинградских заводов, для занятий автоматическим управлением были серьезные препятствия.

Без ленинградской прописки устроиться в «ящики», где занимались управлением, было невозможно, да и таких «инвалидов», как я, в них не брали.

На преддипломную практику посылали в организации, где студенту будет поставлена задача, в которую он вникнет и которую одобрит кафедра, а затем по полученной задаче будет делать диплом и останется там работать.

Из сложного положения я надеялся выйти с помощью необычного хода: решил поехать на практику в первый в СССР Институт Кибернетики.

Анатолий Исаакович воспринял эту идею скептически. Думаю, что он не считал кибернетику состоявшейся наукой; сказал, что для того, чтобы заниматься кибернетикой, нужно быть уже специалистом в какой-то области. В качестве примера он приводил зав. кафедрой теормеха в московском Физтехе профессора Айзермана, который имел известые достижения в автоматике [Айз]. «Вот когда он решил заниматься кибернетикой, я понимаю, что это серьезно».

Ехать в Киев мне разрешили с условием, что я привезу серьезную задачу, а «иначе диплома не будет».

В какой-то мере реабилитироваться перед Лурье мне удалось лет через пять-шесть. До этого мы встретились с Первозванским на одной из конференций, где я устроил его в свой номер и нам удалось содержательно пообщаться. Во время одной из моих командировок в Ленинград он пригласил меня на кафедру, чтобы я рассказал А.И. о новом американском методе вычислений на ЭВМ, совершившим революцию во многих рассчетах. Лурье заинтересовался и вспомнил, что они пытались делать нечто близкое вручную, и попросил А.А., после моего отъезда, рассказать ему детали возможного применения.

К ЭВМ Лурье долго относился недоверчиво (Пупырев), и одной из его любимых была песня Галича «Жуткое столетие», ему там очень нравились слова:

…дескать он ей: «Помножь мне двадцать пять

на девять с одной сотою», он сидит,

болтает ножкою, сам сачкует, а она работает…

ЭВМ он не жаловал, говорил: «Я ей не верю, вдруг у нее лампочка перегорит».

Киевский преддиплом

Итак, я приехал в Киев, заниматься кибернетикой, хотя толком ни я, ни другие не знали, что это такое.

Кибернетика (К), определенная Винером как «Управление и связь в животном и машинах» открывала широкое поле деятельности, в которое ринулось много активных людей – что-то новое разрешили, хрущевская оттепель уже замораживаемая в искусстве, в науке еще набирала обороты.

В древней Греции слово К. означало искусство кормчего, потом и искусство управлением полисов (городов-государств). В этом значении применял его и Ампер.

Первая искусственная автоматическая регулирующая система, водяные часы, была изобретена древнегреческим механиком Ктезибием, потом Уатт придумал центробежный регулятор обратной связи для управления скоростью двигателя.

В человеке-животном тоже содержалось много систем управления и связи, которые медики изучать просто не успевали, а иногда и не могли.

Одно из исследований, проведенных в России на эту тему, получило Нобелевскую премию (И. Павлов).

Биологи и медики увидели свой шанс в развитии более продвинутых, чем эмпирические, методов исследования физиологических процессов и болезней человека, а технари хотели поучаствовать в прогрессе медицины, а заодно иметь возможность получать квалифицированную медицинскую помощь. Одним из первых присягнул новой вере хирург Амосов. Он хотел получить, пусть и самодельный, аппарат искусственного кровообращения, позволяющий производить операции на открытом сердце. Аппарат пообещал сделать ему директор Института математики АН Украины Б.В. Гнеденко, которому подчинялись ВЦ и мастерские при нем. То, что это будет называться (уже при Глушкове) кибернетикой, его сначала не очень интересовало.

Одним из энтузиастов биокибернетики в Киеве был Юрий Гурьевич Антомонов. Сравнительно молодой энтузиаст в 1960 был уволен с флота, где он преподавал и занимался исследованиями в училищах ВМФ. В 1962 году возглавил лабораторию моделирования биологических систем в только что преобразованном из ВЦ АН Институте Кибернетики (до этого успел защитить кандидатскую по техническим наукам).

Назначение Антомонова на такую должность (уже был отдел биокибернетики, возглавляемый Амосовым) можно объяснить давним знакомством с Глушковым, с которым они вместе учились в Ростовском университете (Глушков был старше курса на два-три).

В отделе, кроме него, были медики и биологи (А.Б. Котова), инженеры и математики. Одной из главных фигур был заведующий виварием, типичный пригородный житель. Куркули, как класс на Украине были уничтожены, но как тип они бессмертны. Имя его я забыл, но все его звали по отчеству – Кузьмич. Такой тип хорошо описан Анатолием Кузнецовым [Куз], и Борисом Рубенчиком [Руб].

Задача, которая меня заинтересовала, состояла в определении оптимальной дозы инсулина для больных диабетом. В то время больным делали инъекции инсулина из стеклянных ампул. Если доза определялась неправильно или была неполноценной пища, могла наступить гипогликемия, а если ее немедленно не купировать, то и кома.

Необходимо было определить такую дозу, чтобы кривая уровня сахара в крови после приема инсулина вместо затухающей косинусоиды (первый минимум которой и вызывал гипогликемию) приблизилась бы по затухающей экспоненте к приемлемому (или обычному) уровню пациента. В экспериментах использовались не мыши, а подопытные кролики. Где располагался виварий и как сначала заражали кроликов диабетом, а потом лечили их инсулином, я узнать не успел.

Для инъекций нужен был спирт. И в большом количестве. Пятилитровая сулея со спиртом стояла в сейфе возле кабинета шефа. Туда собирались в конце рабочего дня сотрудники (человек пять-семь) для подведения итогов (больше совместного трёпа) и каждому из ковшика наливались «наркомовские сто грамм». Особым шиком считалось выпить неразведенный 96 % спирт. В какие атаки шло после этого воинство я не знаю, но после нескольких «приёмов» я от этой традиции отказался – опасался, что начнется эффект привыкания.

Видимо, ключ от сейфа, по крайней мере, в праздники и выходные, имел и заведующий виварием.

Вместе с математиком из отдела мы написали уравнения, описывающие одну из моделей реакции организма на введение инсулина, а я оформил их в виде системы передаточных функций, описывающих систему регулирования. Антомонов одобрил и разрешил эксперимент. Мне с трудом удалось убедить биологов, что статистика начинается не с пяти, а с пятидесяти. Чтобы определить эффективность модели, нужно было дождаться результатов эксперимента, а потом, скорее всего, ее скорректировать. Я уже стал интересоваться другими задачами, но тут наступили какие-то осенние православные праздники и два выходных.

К заведующему виварием приехал кум из Глевахи (столицы самогоноварения). Сулею лучшей самогонки они выпили – и не хватило. Тогда кум уговорил заведующего перейти на спирт из сейфа – а он отдаст – у него тёща работает медсестрой и восполнит. Погуляли. Кум уехал и вернулся без спирта – теща уехала далеко, на поминки родственницы. Но кум привез «чистейшего» самогона: «никто и не заметит». Но кролики заметили. И сдохли. Ждать, когда купят новых, заразят и снова начнут лечить, я уже не мог. А уравнения без эксперимента смысла не имели. Дипломная практика срывалась. Да и оставаться в отделе, где так тесно связаны со спиртом, мне почему-то не хотелось.

Пришлось «вернуться» в автоматическое управление, которым в ИК занимался отдел А.И. Кухтенко. Привели меня в лабораторию, которая работала по хозтемам, за счет которых жил и рос ИК. Стали давать какие-то подсобные задачки, пока оформляли допуск к закрытой теме. Недели через три сказали, что заказчик мне допуска не дает – хотя у меня он был выше, чем у некоторых исполнителей. Тогда я ничего не заподозрил – в лаборатории сидел Наум Шор и помощница у него тоже сомнений в происхождении не вызывала. В том же году она стала его женой. Откуда же мне было знать, что Наум входил в тройку любимых (и полезных) евреев Глушкова: Рабинович, Погребинский и он (его первый и лучший студент). Остальные должны были преодолевать барьеры при помощи туннельного эффекта – но для этого нужен был большой энергетический потенциал, которого у меня не было.

Спас мою практику от провала Виталий Таций из той же лаборатории – один из «ветеранов» недавно образованного И.К. Он нуждался в помощнике: необходимо было завершить эксперимент для диссертации, в которой исследовалась автоматическая система управления прочностных испытаний самолетных крыльев.

По заказу ОКБ Антонова исследовалась система для испытания крыльев самолетов Ан. В дополнение к летным испытаниям крыло ставили на стенд и нагружали при помощи гидравлических приводов. Чтобы нагрузки не были регулярными (например, периодическими) решили использовать записи с датчиков напряжений, возникающих в различных точках крыла при испытательных полетах, а потом воспроизвести их при помощи гидравлической системы с несколькими приводами. На стенд поставили крыло Ан-8, так как для него уже имелось много таких записей летных испытаний.

Моей обязанностью было следить за системой, сверять записи датчиков с нагрузками гидроприводов на крыло, сообщать о всех неполадках гидравлической системы механикам.

Кроме того, я пытался решить задачу аналитически. Но для этого нужно было знать нелинейные характеристики крыла, которые не знали и в самом ОКБ.

Платили мне ставку техника, что было очень кстати для меня, оставшегося без стипендии.

Мне казалось, что заинтересованность ОКБ в совместной работе была не слишком велика. Однажды на стенд пришла миниатюрная, восточного типа женщина и навела «шухер» на обслугу. Позже я узнал, что это была легендарная Шахатуни К307.

Датчиков было не так много, а гидравлических приводов еще меньше. Оказалось, что системе не хватает мощности для независимой работы приводов и, главное, крыло является нелинейной системой (что можно было бы принять во внимание и раньше). Чтобы рассчитать правильную нагрузку на него, не хватает ни знаний, ни умений[104]. Таций попал в неприятное положение. Искали какие-то паллиативы.

Я тоже попытался «подставить плечо». Стал рыться в доступных источниках. В только что вышедшей книжке Первозванского [Пер.62], решались другие задачи. Система управления имела явные нелинейности, да еще и при наличии ограничений. Решения задачи я не видел.

Эксперименты близились к концу – Тацию нужно было сдавать диссертацию. А меня ждал еще экзамен по автоматическому управлению, лекции по нему один раз в неделю читал для нашей группы В.А. Троицкий.

С чувством глубокого неудовлетворения я покидал Киев. Решил «погибать» с музыкой – устроил прощальный бал для двоих (с Милочкой) в ресторане «Динамо».

Сели мы рядом с танцполом. Пили новосветовское шампанское. Что ели, не помню. В «Динамо» был хороший оркестр. Публика, пока не выпила, на танцпол не стремилась и мы воспользовались тем, что народу было немного и стали прокатывать то, что разучивали в более скромных условиях. Появилась публика, в основном на медленных танцах. День был рабочий, и ресторан заполнялся командировочными: участниками совещаний и конференций. Оркестр играл современную музыку в джазовой обработке. Публика вышедшая было на танцпол, не знала, как под нее танцевать и скоро его оставила. Тут мы опять вышли и получали удовольствие от того, что стало получаться и оркестр нам помогал. С других столов стали приходить записки. От стандартных (совещание провинциальных райкомов): «ти ввечері танцюєш джаз, а ранком Родину продашь?», «Була бы честь, а борода і в козла єсть». До доброжелательных: «Ребята, где Вы так научились?», «Как, оказывается, красиво можно танцевать современные танцы. Спасибо!». Поступали и бутылки с шампанским с других столов. Тут кто-то из партийных кавалеров пошел в оркестр и заказал вальс – его-то «эти» танцевать не будут – и пригласил симпатичную даму. Но мы вышли и, благодаря свободному пространству, смогли наконец протанцевать вальс широкими шагами. Партнерша партайфюрера остановила его, остановились и другие. Когда вальс закончился, раздались аплодисменты. Я почувствовал, что дело «пахнет керосином» (вспомнил папину эпопею 1939 года на этом же танцполе [Рог]), мы расчитались и ушли. Современные бальные танцы в Киеве еще не «учили» даже в клубах, а недовольство партийных чиновников могло заинтересовать неинтересные нам структуры. Я вспомнил, как еще три года назад, приехав на каникулы был задержан дружинниками со школьной приятельницей, которая шла вечером в брюках, а я в импортной (скромной) рубашке навыпуск. В штабе дружинников требовали снять брюки. Мои разъяснения не помогли, смягчило ситуацию знание фамилий по прежней комсомолькой жизни. Нас отпустили, даже без письменных доносов (девушка жила в соседнем доме)[105].

Геология II. Сибирь

Дима в Сибирской экспедиции

В связи с киевской практикой я поздно появился в Ленинграде для того, чтобы попасть в Памирскую экспедицию и Фанские горы мне увидеть не пришлось.

После многих попыток устроиться вместе с Димой Емцовым в одну геологическую партию, мы поняли, что в этот раз это не удастся. Мне повезло чуть раньше: Восточносибирской экспедиции ВСЕГЕИК310 требовался техник-радиометрист (геологи обязаны были проверять регион, в котором они работали, на наличие урана, даже если они занимались сугубо научными задачами – например, тектоникой). Кроме того, требовалось уметь работать на радиостанции, на что я, ничтоже сумняшеся, тоже «подписался». Если бы обмен шел в радиотелефонном режиме, то я бы справился. В радиотелеграфном режиме вряд ли без таблицы перед глазами смог бы передавать ключом сообщения, ну а расшифровывать радиограммы профессионалов-полярников, работающих с большой скоростью, мои пятилетней давности курсы ДОСААФ (см. книгу первую) вряд ли позволяли.

Вскоре устроился и Дима. Его экспедиция, тоже в Восточной Сибири, была поспокойнее моей – далеко от базы они, кажется, не уходили, группа была небольшая, руководителем была спокойная женщина, вышедшая из детородного возраста, что, по моему мнению, важно для руководительницы, и Дима был доволен.

Моя экспедиция начиналась в Туруханске, до которого еще нужно было добраться. Пока в Ленинграде шло оформление, основная группа уже уехала и попутчиков мне нашли не до конца пути. В купе поезда, «идущего на Восток», кроме меня оказались геологи Ким и Толя с их оборудованием. Молодые ребята уже прошли несколько экспедиций и считались опытными геологами. Возле Рязани к нам в купе попросилась пассажирка, стоявшая до этого в коридоре. Голубоглазая девушка с толстой русой косой, в стиле кустодиевских купчих, поинтересовалась:

– А вы явреи? – и на недоуменный вопрос ответила:

– А потому что чернявые. Я вот, хоть и не такая, а тоже яврейка!

Оказалось, что ее прадед привез в рязанскую глубинку с турецкой войны жену – то ли турчанку, то ли румынку. Так как в деревне о таких национальностях не знали, то окрестили ее еврейкой, а затем и всю ее семью и всех потомков называли «явреями». Никаких ограничений они не ощущали – в городскую жизнь не стремились, а паспорта вообще появились в деревне совсем недавно, и вряд ли там в качестве национальности записывали прозвища.

Настоящим евреем в купе был только Миша Ким. Но девушка ощущала в себе родство с евреями и интересовалась еврейской жизнью[106]. Многого узнать она не успела – сошла на следующей остановке, минут через сорок, так что Ким просветить ее не успел. Зато он, при участии Толи, успел за дальнюю дорогу рассказать мне про жизнь геологическую. Они делились со мной не только геологической романтикой, но и правдой экспедиционной жизни, которая была гораздо шире того, что я видел на Кольском, и того, что мне пришлось увидеть в Сибири.

Дорога прошла весело и без пьянки. Две обязательные бутылки ленинградской водки я должен был довезти до Туруханска. В Красноярске мы сошли с поезда. Дальше – только пароходом вниз по Енисею.

Красноярск мне понравился. Широкий Енисей, идущие вверх и вниз улицы (красные яры), бурно развивающийся город. Поразил и местный народ, особенно девушки. Смуглая кожа, темнорусые или темные волосы и синие глаза (может быть, чуть повыше скулы и слегка другой разрез глаз, но я этого тогда не заметил). На вопрос, откуда такие, получил исчерпывающий ответ – смешица. За столетия освоения Сибири здесь перемешались многие народы.

Д/электроход «Композитор Калинников»

Билетов на пароход, на котором нам предстояло идти до Туруханска, не было. Командировочные удостоверения не помогали. Но геологические связи сыграли роль, и нам сбросили «броню» на дизель-электроход «Композитор Калинников» 785 проекта. Его строили в Братиславе и провели в Енисей по Северному морскому пути. Его Старшая «сестра» этого же проекта «Булгария» затонула на Волге в 2011, через год после того, когда она перестала быть братской «Украиной».

О композиторе Калинникове и его сочинениях я не знал, но Енисейское пароходство позаботилось о том, чтобы о нем узнали все, кто бывал на пароходе, а первая симфония композитора исполнялась чуть ли не каждый день по трансляцииК313.

Плавание по Енисею я рассматривал как бесплатную туристскую путевку, не доступную мне в советские времена.

Ребята разместились в двухместной каюте первого класса, а мне досталась одноместная. Мои спутники, если я правильно помню, сходили раньше.

Шли мы дня четыре, и Ким рассказывал про места, мимо которых мы проходили и обычаи их жителей. Его информация дополнялась рассказами местных жителей, возвращающихся домой или на побывку к родственникам. Ничего Ким не мог рассказать о близких окрестностях Красноярска – спрятанном в скале Горно-химическом комбинате и городе Железногорске, которого не было на карте еще сорок лет.

Казачинский порог мы проходили на рассвете, и я его проспал. За Лесогорском стали попадаться плоты, длиной в сотни метров, ведомые крохотными буксирчиками. На корме плота стояла избушка, шел дым из трубы. К сожалению, все енисейские пленки, снятые на цветные диапозитивы, у меня отобрали в Ленинграде – сначала для качественной проявки, а потом как собственность экспедиции. Сейчас в интернете множество снимков Енисея – берега его мало изменились.

Дальше по реке стали попадаться остовы странных сооружений и остатки причалов. Это были развалины от сооружений рыбколхоза, созданного сосланными немцами Поволжья (спецпереселенцами), жившими там в 1942 – 1956 годах[107]. Пароходам категорически запрещалось там останавливаться, но немцы, ведущие голодное существование, меняли все, что было возможно (в том числе пойманную «сверх плана» ценную рыбу, звериные шкуры), на материалы для строительства теплиц и капитаны нарушали предписания. На севере Енисея стали расти помидоры, огурцы и даже золотой корень – все это менялось на нужные для развития натурального хозяйства технологии. Построили и причал, к которому подходили почти все пароходы.

После выезда немцев в 1956 году колхоз передали местному населению – хотели создать эвенкийское образцовое хозяйство. Через два-три года пароходы перестали остананавливаться у причалов – все было раздербанено. Мы уже видели безлюдные развалины.

В Верещагино прямо на пристани один алчущий предлагал соболиные шкурки за десять рублей (за них можно было купить бутылку водки в буфете «Калинникова») или прямо за ленинградскую бутылку. Мои спутники раскритиковали шкурки – соболя был добыты весной. Более солидное предложение заключалось в десятирублевом авансе с передачей следующим летом двух зимних шкурок (за еще одну десятку).

У меня интерес к соболям был только познавательный: девушки, которой я хотел бы подарить соболей, у меня не было, о маме по юношеской беспечности я тогда не подумал, сестры еще были маленькими. Но тут неожиданно возбудился Ким.

Он сказал, что давно ищет партнера для зимовки на Енисее – ему обещали две делянки для заготовки соболей. Он собирался писать книгу рассказов и (эвенкийских?) сказок. В ленинградской суете Ким этого сделать не мог. А здесь, считал он, можно заработать серьезные деньги на соболях и у него будет время написать книжку. На мой вопрос, когда же писать, ведь нужно охотиться и заботиться о быте, Ким рассказал о том, как он это себе планировал. Во-первых, соболей не стреляют в глаз, как это я себе представлял, а ловят капканами. Во-вторых, пустующие охотничьи избушки оборудованы всем необходимым, и нужно только вовремя заготовить сушеную рыбу, дрова и продукты.

В-третьих, он умел ходить, в том числе на лыжах с мехом и для него проблем с обходом капканов не было. В-четвертых, глядя как я тренируюсь в передачах на воображаемом ключе: «тётя Каа-тя», «Витя ду-раак»[108], он сказал, что в целях обеспечения безопасности у нас будет радиостанция. Он-же спишет эту или такую же за недостатком радиоламп к ней, а у него есть друзья, которые эти американские лампы имеют. В-пятых, жить мы будем по соседству – всего в 50 километрах друг от друга и сможем иногда видеться (ближе участки нет смысла делать). В-шестых, он знает человека, который добудет хороших собак – без них нельзя.

Хотя близкие люди и считали меня склонным к авантюрным приключениям, одиночная зимовка казалась мне малодоступной. И главное, что меня беспокоило – собаки.

Ким просил не спешить, подумать, после экспедиции я почувствую, на что способен.

До этого в поезде спутники предлагали мне длительную заграничную командировку. В 1963 году заканчивалось строительство тоннеля Саланг, после чего начались масштабные геолого-разведочные работы у нашего соседа – Афганистана. Желающих и подходящих было не так много – мои спутники уверяли, что я пройду. Но я хотел работать по не полученной еще специальности. Да и Афганистан – не та заграница, где я мечтал побывать, а материальные выгоды для меня ни тогда, ни позже первостепенного значения не имели.

Наконец мы пришли в Туруханск – столицу Туруханского края. Запомнилась крутая деревянная лестница от дебаркадера на высокий берег, где раскинулось село – а мы-то думали, что город. Городом он перестал быть еще до революции, когда находился на другом берегу Енисея в 37 километрах севернее, возле речки Турухан.

А Туруханском стало село Монастырское, часто упоминаемое в воспоминаниях каторжан – столица политических ссыльных до революции. Еще в 1701 году сюда ссылали староверов-раскольников в Ново-Троицкий монастырь, да и потом он служил местом заключения не только староверов, но и провинившихся священников, которых ссылали сюда «на работы».

База экспедиции в Туруханске занимала большое подворье. Формировались и отправлялись последние отряды в тайгу. Но пока еще было довольно много народу, и мои бутылки встретили радостными возгласами – не привыкшие к местной «табуретовке» жители с материка (европейской части) даже отравлялись ею с непривычки. Моей же водки мне почти не досталось, а другую я попробовал и отказался ее пить. Зато стол ломился от рыбных блюд. Тройная уха со стерлядью, малосольные хариусы вместо огурцов – они и пахли огурцами, нельма, жиром которой только смазывали сковородки и королевское блюдо – жареный, приготовленный на костре или на гриле таймень. Если с другой рыбой я был знаком хотя бы по литературе, то про тайменя я услышал впервые. Здесь меня научили различать вкус рыбы, и я стал ценить ее.

Главным «старшиной» на базе был старший коллектор Прокофьич. Он учил нас, сезонников, премудростям сохранения геологических образцов, правильному их завертыванию в бумагу, упаковке и описанию (никаких шариковых ручек тогда не было, писали чернильными карандашами; их слюнили, окрашивая язык и даже пальцы трудно смываемыми чернилами). Гонял Прокофьич нас как зайцев, занимал ненужной работой – перестановкой ящиков с образцами, переупаковкой уже завернутых образцов.

Последние группы уходили в тайгу. Мы ждали начальника. Какое-то время еще оставалось, и я знакомился с Туруханском, его историей и Енисеем.

Одна из сохранившихся изб на окраине Туруханска была музеем Свердлова (раньше Сталина). Здесь их помнили – еще жили люди, которые с ними лично встречалисьК317.

В 60-е годы Сибирь была в фаворе – вдруг в Туруханск приехал Малый Театр с «самим» Царевым. Он произвел на меня отталкивающее впечатление. Косой, по виду пьяноватый, он слишком пафосно играл Фамусова в эпизодах «Горя от ума», с большим нажимом читал что-то из Демона. Никаких Нифонтовых и Быстрицких с ним не было, Пашенной тоже не помню. Сравнительно молодые актеры играли каких-то купцов и колхозников – публика, в основном состоящая из приезжих, восторгов не проявляла. Царев обижался.

Культурная жизнь дополнялась танцами в клубе. Местные парни были заняты подготовкой к осенне-зимнему сезону охоты и рыбалки, а приезжие «осваивали» местных девушек. Я до танцев не дошел. Толстые шерстяные носки и шерстяной свитер грубой вязки для местных комаров достаточным препятствием не являлись. Они были намного больше и кусачее, чем кольские. Я спасовал – помню, как после театра бежал на базу, наскоро простившись с новой знакомой, сидевшей рядом в театре – о прогулке не могло быть и речи. Сибирская мошкá появилась позже и она тоже не шла ни в какое сравнение с кольской.

Наконец появился начальник – Ненад Степанович Малич. Еще недавно он занимал пост начальника всей Восточносибирской экспедиции. В результате интриг и перестановок во ВСЕГЕИ, он этот пост добровольно оставил, получив карт-бланш на изучение тектоники Восточносибирской платформы. Возможности у него, судя по широкому использованию вертолетов и гидросамолетов, были большие. Малич понял, что эффективность, по крайней мере для науки, больших партий и отрядов невелика, так как много сил и времени приходится тратить на организацию и управление (включая разбор ссор и скандалов, неизбежно возникающих в условиях замкнутых разношерстных коллективов, надолго оторванных от цивилизации).

Ненад Степанович был человеком непростой судьбы. Выяснилось это постепенно, возле костров после ужина, когда мы уже были «в поле».

А пока я увидел крепко сбитого, похожего на медведя, человека. Вежливого, с интеллигентной речью и странноватым акцентом. Несмотря на вежливость, чувствовалось, что спорить с ним не следует.

Почему меня отобрал Малич в отряд, не знаю. «Вербовку» в Ленинграде не помню. Наверное, сыграли роль формальные показатели: умел обращаться с радиометром («техник-геофизик» по справке), мог как-то управляться с радиостанцией и вообще был свежим человеком в его партиях (дипломники физмеха да еще на три месяца вряд ли к нему раньше попадали).

Наш декан Джанелидзе обычно строго предупреждал, что никаких телеграмм «олени и пароходы не ходят, самолеты не летают» во внимание приниматься не будут, а опоздавшие будут безжалостно отчисляться, что он иногда и делал, хотя очень редко. Но я надеялся, что дипломника-то он не отчислит. Не знал, что он уже смертельно болен и увижу я его только в январе на панихиде.

В этот раз Малич, уставший от руководства многолюдными экспедициями, решил идти в поле втроем – с Прокофьичем и со мной. Рискованность такого решения проявилась не сразу.

Участие Прокофьича, по опыту туруханского знакомства, меня не очень обрадовало. Он, кроме коллекторских обязанностей, являлся завхозом, начпродом и мотористом. Кроме моих «главных» обязанностей я считался «медхен фюр аллес»: установка палатки, сбор хвороста, разведение костра и, по планам Прокофьича, готовка.

Наша экспедиция началась с полетов на гидросамолете и вертолетах в разные концы Туруханского края и Эвенкии. Малич занимался тектоникой Восточно-сибирской платформы, и ему нужно было побывать в верховьях рек – там, где обнажения выходят наружу. До этого он уже прошел Подкаменную Тунгуску до Байкита и заметил в ее верховьях несколько интересных обнажений, из которых взял не все, что хотел. Были и другие точки, которые он хотел проверить.

Запомнился полет к староверам. На подробной карте у Малича значилось: «Степановы», если правильно помню, на одном из левых притоков Енисея, хотя, на мой взгляд, платформа начиналась на правом.

С ними нужно было договариваться заранее и, боюсь, в этот раз это не удалось. Староверы, выбирающие жилье в самых труднодоступных местах, для связи с внешним миром выделяли особых людей, которые каждый раз должны были отмаливать свои встречи с мирскими – грех, без которого прожить невозможно. Они не имели ни паспортов, ни справок. Любая связь с сельсоветами считалась греховной. После разгрома и сожжения нескольких поселений в начале пятидесятых, им пришлось уйти еще дальше вверх по речкам. Пользование моторами не возбранялось. Деревянные лодки делали сами (они до сих пор пользуются спросом и староверы делают их на заказ).

После жестоких мер пятидесятых староверам пришлось пойти на сотрудничество с властями: отдавать сыновей для службы в армии, а до этого обучать их в интернатах. В войну староверы воевали, так как иначе им грозили уничтожением, как укрывающим дезертиров. Попадающие в глаз соболю, они были хорошими снайперами. После войны ушли дальше в лес – отмаливать грехи. Грамоте (начиная со старославянской) учили детей сами, но новые времена требовали учителей с новыми знаниями.

С молодыми учительницами договаривались, а иногда их просто крали. Они не жаловались[109].

Гидросамолет АН-2 на притоке Енисея. Полярный асс Северцев в фуражке, справа, в энцефалитке – автор

Некоторые находили себе судьбу и мужа у староверов, иногда (редко) уводили мужа к мирским. Были потери и после службы в армии – не все хотели возвращаться в «абсолютно дискомфортную» зону проживания. Большинство остального местного народа жило в более мягкой «экстремально дискомфортной» зоне.

Пилот Северцев был одной из легенд Полярной авиации. Он посадил самолет на небольшом участке реки, используя силу ее течения для погашения скорости между двумя порогами. Степановы построились здесь, чтобы до них с воздуха и по воде было не добраться. Они не могли предвидеть появления вертолетов. Их полеты стоили дешевле, чем полеты аннушек и далекие места поселения староверов стали доступны.

Правда, вертолетчики тогда заметно уступали в мастерстве пилотам аннушек. Низка была и надежность их винтокрылых машин. Однажды я присутствовал при «разборе полетов», вернее при их планировании. Обсуждалась посадка вертолета на площадку, на которую уже садился Северцев. Вертолетчики заявили, что сюда они приземляться не имеют права – не разрешает инструкция: подходы не видны, ширина мала (хвост занесет и заденет деревья), длины твердого грунта тоже не хватает и т. д. На вопрос Северцева, «а вы что, зависнуть не можете?», ответили, что не смогут. Им не хватало умения и мощности двигателя[110]. Северцев усмехнулся и сказал: «ребята, на Севере по инструкции не летают – вам в другое место нужно». По просьбе Малича их отозвали, и мы летали уже с нормальными пилотами.

С ними мне посчастливилось побывать в месте взрыва Тунгусского метеорита или, правильнее, космического тела невыясненной (до сих пор) природы. До этого мы уже перебазировались в Стрелку-Чуню. Еще в Туруханске, перед нашим выездом в поле, возникла проблема с радиометром у одной из групп, которая обязана была отчитываться о радиометрии. Возник даже вопрос о передаче им моего радиометра. Я воспротивился (расписывался за него в Ленинграде) и с испугу починил и даже откалибровал их прибор.

Малич считал себя «в долгу», и я упросил в одном из вертолетных полетов выбросить меня по дороге в Ванавару возле «изб Кулика», неподалеку от места взрыва метеорита и забрать меня на обратном пути (вертолет возвращался в тот же день). Тогда многие интересовались природой «метеорита» и недостатка в гипотезах не было. Одной из первых послевоенных экспедиций (1949 г.) была «атомная», разрешенная Берией и поддержанная Арцимовичем. Ее результаты никому не известны, как и долгое время сам факт ее проведения. Участие в экспедициях спонсировал и С.П. Королев, не чуждый космической фантастики и допускавший возможность приземления там межпланетного космического корабля. В «королёвскую» экспедицию выпросился в 1960 г. будущий космонавт Гречко, работавший тогда в его ОКБ. Их группа под руководством В.А. Кошелева искала миноискателями куски серебристого металла, из которого могли быть сделаны межпланетные корабли. И Гречко их нашел и в большом количестве! Правда, это оказались консервные банки. Еще они нашли десятки железных предметов оленьих упряжек.

Романтиком проявил себя и Б.П. Константинов. Он активно отстаивал гипотезу, что взрыв – результат аннигиляции кометы, состоящей из античастиц. Под «управляемую аннигиляцию» Константинов получил огромные деньги из ВПК и создал отдел астрофизики в Физтехе, что блестяще описано И.С. Шкловским[111]. Основными гипотезами оставались метеоритная (со времен Л.А. Кулика) и кометная в различных вариантах и модификациях. Мне интересно было побывать в месте взрыва, увидеть его своими глазами.

Место падения Тунгусского метеорита (грубо – белое пятно ниже изб Кулика)

Телеграфный лес

Собственные мысли по поводу того, что это такое и как это можно доказать у меня отсутствовали. Об атомной гипотезе (ядерном взрыве) я что-то слышал, и у меня был радиометр. Я намеревался пройти к эпицентру взрыва, если я его найду и записывать показания радиометра, погружая его в почву, где возможно.

К моему удивлению почти сразу после приземления я увидел людей. Вертолет сразу улетел, а они хотели что-то передать в Ванавару. Руководтель экспедиции (КСЭ-5) – Вильгельм Генрихович Фаст к моей «туристической» миссии отнесся без энтузиазма, но с пониманием и дал несколько советов, откуда и куда мерить. Центр взрыва находился в Южном болоте и в середину его я не пошел (глубина там достигала семи метров). Измерения по остальному радиусу носили противоречивый характер, с очевидным повышением в центральном районе, включавшим остатки «Телеграфного леса» (сухостоя под центром взрыва, произошедшего на высоте около 7 км). Лес «залезал» на гору Фаррингтона. Впоследствии выяснилось, что мой радиометр оказался чуть ли не самым современным прибором, а повышение радиации объяснялось радиоактивными осадками от испытаний ядерного оружия.

В.Г. Фаст точнее других установил границы вывала леса от взрыва и назвал их бабочкой. По границам он определил достаточно точно и эпицентр взрыва.

Других статистически значимых следов взрыва Тунгусского космического тела (или Тунгусской катастрофы – ТК) до сих пор, на мой взгляд, нет.

Зато литературы, в том числе «научной» существует много. Стругацкие тоже внесли лепту в разгадку тайны ТК. Приняв за основу обратный ход времени, допускавшийся Козыревым, они написали, что это был не финиш межпланетного корабля, а его старт («Понедельник начинается в субботу»). Еще одной гипотезой, одной из самых первых, получившей в последнее время технологическое обоснование, являлись эксперименты Теслы по фокусировке электромагнитного поля.

После посещения места ТК я возвратился в Стрелку Чуню, где прожил пару дней, дожидаясь Малича и Прокофьича из их «выбросов» в верховья Чуни и Подкаменной Тунгусски.

Жил я в палатке на берегу Чуни, представляющем террасу над мелкогалечным пляжем. В поселок, примерно в километре-полутора от берега, я не ходил. Днем читал, пытался привести в порядок записи радиометрии. Было достаточно тепло, но мысли искупаться в Чуне не возникало – температура воды едва превышала десять градусов. Но зато внизу, на пляже вовсю купалась и шумела местная ребятня.

Стрелка-Чуня была экспериментальной площадкой для превращения эвенков в оседлых граждан. Здесь создали цех по добыче и обработке исландского шпата – ценного сырья для оптической промышленности. Построили и домики. В них эвенки жить не хотели, рядом тут же возникал чум, а изба использовалась не по назначению (иногда в качестве туалета). Когда рядом жить становилось некомфортно, чум переносился на другое место. Дети эвенков на зиму почти насильно помещались в интернат. Когда летом они приезжали домой и обнаруживали, что родители днем заняты, то уходили в тайгу к дедушкам и бабушкам. К ним присоединялись и родители, бросавшие работу.

В качестве рабочего резерва стали поселять в дома цыган – еще одна попытка сделать оседлым их кочевое племя. Поначалу казалось, что попытка удалась, но потом все вернулось на круги своя. Цыган я видел на теплоходе «Композитор Калинников» – они устроились на палубе и время от времени спонтанно происходили «бесплатные» концерты для пассажиров. Думаю, таким образом приучали детей выступать на публике. Команда предупреждала, чтобы зрители, выходящие на палубу, закрывали окна и запирали каюты. Эти «палубные» цыгане ехали на гастроли в большие поселения: Лесогорск, Туруханск, Игарку, Дудинку и Норильск. Не думаю, чтобы они оставались на Севере зимой.

На пляже шумели дети эвенков, среди которых был и один цыганенок. Несмотря на то, что он лучше их говорил по-русски и был более развитым, эвенкийские мальчишки (среди них были и пара русских) опустили его в самый низ иерархии – он был чужим. Как-то я слышал обрывок спора и ссоры между ним и кем-то из старших в иерархии (возраст всех пацанов был от шести до десяти). На вопрос, почему ему все достается в последнюю очередь, эвенкийский пацаненок ответил:

– Потому что ты цыган, а значит вор и обманщик.

– Но я же ни у кого ничего не крал и никого не обманывал!

– Вырастешь – будешь, – прозвучало как приговор.

Я уже готов был вмешаться, но до драки не дошло.

Откуда эвенкийские мальчишки знали все это про цыган, не представляю. В Эвенкии все дома (и чумы) не запирались (двери снаружи подпирались чем-нибудь от непрошенных зверей). Про эвенков расскажу позже, когда дойдем до Муторая.

После возвращения Малича мы построили свой ковчег и отправились вниз по реке Чуне. Прошли по ней более 700 километров и только один раз встретили людей – и то это были не местные, а геологи. Площадь Эвенкии занимает три четверти миллиона квадратных километров (по площади она больше Франции, Бенилюкса, Швейцарии и Австрии вместе взятых). В ней полностью отсутствуют дороги и канализация – да там она и не многими бы использовалась. В Эвенкии, расположенной в самом центре России, живет всего 15 тысяч жителей, это один из самых малонаселенных районов мира, (плотность населения – две сотых человека на квадратный километр).

Распределение обязанностей в группе было простое: Малич – начальник, определял куда идти (плыть) и что делать, вел геологический дневник и думал. Прокофьич упаковывал образцы, которые приносили мы с Маличем, подробно записывая, откуда они брались. Кроме того, он следил за мотором, расходом бензина и продуктов. Мне, кроме номинальной роли геофизика-радиометриста, отводилась роль кухонного мужика и вообще прислуги за все, что было выше статуса мальчика на побегушках. Надежды Прокофьича, что я буду готовить пищу – быстро и вкусно – не оправдались, ему самому пришлось кашеварить. Я же добровольно взял на себя обязанности лазить на скалы за образцами, куда он забираться опасался. Наш ковчег состоял из трех надувных резиновых лодок. Две из них были советскими десантными для пяти солдат с оружием. Третьей была напоминающая пирогу американская лодка для двух диверсантов (или пилотов).

Наш ковчег на реке Чуня. В шляпе Малич, за ним Прокофьич

Малич с Прокофьичем опробовали «американку» на выбросах и остались ею довольны. Хоть она была из тонкой резины (и весила поэтому намного меньше), но оказалась прочнее наших, а форма ее с задранным носом (и кормою) помогала проходить пороги и шиверы, которых оказалось немало в нижней части Чуни.

Перекаты, встречавшиеся в верхней части реки (до Муторая), представляли гораздо меньшие трудности.

Так что слова одной из любимых песен Городницкого:

Всё перекаты да перекаты –

Послать бы их по адресу!

На это место уж нету карты, –

Плывем вперёд по абрису

писались не по нашему адресу – у нас и карта былаК328.

Первая часть нашего путешествия проходила по тихой реке, иногда и без течения. Вот тут-то и нужен был мотор. Благодаря ему, двигались мы сравнительно быстро. Обнажения встречались не часто. Малич, в порядке моего ликбеза, рассказывал, что вся геологическая жизнь, как и вообще жизнь, происходит и проявляется на реках. Очень редко, когда вдруг интересные обнажения обнаруживаются вдали от рек (это значит, что когда-то реки и тут были, но «сплыли»).

Река Чуня от Стрелки до Муторая

Первый этап до Муторая меня учили походной жизни. Хотя я и ходил в туристские походы, умел ставить палатку, разжигать костер, готовить еду, в сплаве втроем этого оказалось недостаточно. Костер приходилось разводить в дождь, ветер и с сырыми дровами, палатку не только окапывать от возможного дождя, но и ставить ее с учетом ветра против комаров и возможного подхода медведя, готовить не только из готовых продуктов, но дичь и рыбу. Рыбалка сначала проходила как-то мимо меня. Избаловавшись в Туруханске отборной рыбой, я скептически относился к тому, что ловилось поначалу в Чуне. Щука, которую поймали первой, рыбой на Чуне не считалась. Мне показалось, что чистить ее труднее, чем других рыб. Этой премудрости я научился, хотя помнил только, что селедку нужно чистить с головы, а иначе будут «ейной мордой в харю тыкать». До этого не дошло, но Прокофьич удивлялся, как это я до сих пор этого не умею (я только догадался, что рыбу-не-селедку нужно чистить с хвоста). Сложнее и дольше было приготовление дичи. Общипать, опалить, выпотрошить, а потом варить или грилить. Увы, вся эта наука сошла с меня, как отпускной загар, и мне так повезло, что готовить потом не пришлось.

Если рыбачил больше Прокофьич, то мне разрешалось в не очень частое свободное время побродить по тайге с ружьем.

Ружье предназначалось для охраны «секретных» карт. Правда, для этой цели положен карабин, но у Малича был еще пистолет. Вообще-то охранять нужно было не карты, а самих себя. Во-первых, от медведей. В это время на Чуне и Подкаменной гон уже кончился, но медведи возле нас появлялись. Во-вторых, от беглых или бывших зэков. Лагеря, в отличие от начала пятидесятых, находились теперь от нас далеко, но в этих местах приходилось неоднократно слышать, что здесь «закон – тайга». Еще до моего появления в Туруханске, зэки, по слухам, угнали Ан-2 из Игарки. Практическая дальность полета полностью заправленного самолета составляла около тысячи километров, но бак был неполным и неизвестно где он мог приземлиться. В Турухском аэропорту сидели солдаты внутренних войск с автоматами. Ан-2 искали с воздуха – безрезультатно.

Через некоторое время бояться его появления и, главное, его пассажиров, перестали.

Первой добычей моей охоты стали куропатки. Я надеялся, что это белые, но они скорее походили на серых. Готовить их как следует мы (я) не умели и скоро они приелись.

Туруханский аэропорт

Шли мы по преимущественно спокойной, с редкими шиверами, часто окруженной болотами и марями Чуне и наконец доплыли до Муторая. Прошли мы около трехсот километров и не встретили ни единого человека.

Возле Муторая, где жило человек семьдесят, стояла крупная геологическая партия. В ней числилось больше тридцати человек, и они благоразумно решили стоять отдельно.

Встретили нас хорошо. Геологи в штабной палатке обсуждали результаты, а я пошел с ружьем обследовать окрестности. Вскоре я обнаружил рябчиков, которые показались мне гораздо хитрее куропаток. Они почти подпускали к себе, а потом упархивали на следующую сосну, так что нужно было опять к ним подбираться. В конце концов, они стали поспокойнее, и я их подстрелил. Подобрав добычу, довольный собой, я собирался возвращаться назад, но со стороны, где были рябчики, послышались громкие голоса. Оказалось, что рябчики водили меня по кругу и привели к штабной палатке, где им, может быть показалось, что они в безопасности. Дробь, не попавшая в рябчиков, на излете ударила по тенту штабной палатки. Палатка была из толстого брезента и, благодаря жаркой погоде, хорошо натянута. Дробь палатку не пробила, но эффект барабанной дроби произвела. Большего конфуза в моей недолгой «охотничьей» жизни я не испытывал. Заслуженно получил головомойку и отстранение от ружья на время пребывания в лагере.

Рябчиков умелые поварихи зажарили в сметане (откуда только взяли?) и мне достался кусочек, показавшийся очень вкусным.

На следующий день Малич ушел в тайгу смотреть интересные обнажения, а мне предоставилась возможность немного познакомиться с эвенкийским бытом. Центром «культурной» жизни Муторая был магазин, располагавшийся на другом берегу. В магазине наблюдал характерную сцену. Пьяненький эвенк повторял все время одно и то же: «продай карабин, однако». «Я ж тебе месяц назад уже продал!» «Утопил, однако, – пьяный был». «Разрешается только через два года!». На вопрос, что ты хочешь с ним делать – сейчас охота на оленей запрещена, он повторял: «очень есть хочется», а на запреты ему наплевать. Все это продолжалось уже не первый день. Когда продавцу надоело уговаривать, и он собирался окончательно выгнать эвенка из магазина, безружейный сказал: «Ты меня знаешь, если сегодня у меня не будет карабина, ночью повешусь на твоем крыльце». Конца этих «переговоров» я не застал. На следующий день узнал, что карабин он ему продал. Продавцу спать хотелось, да и угроза была серьезной и уже приводившаяся в исполнение другими.

Там же в Муторае, когда вылов лососевых был почему-то запрещен, эвенок поймал большую рыбу на глазах какого-то начальника. Когда тот выразил недоумение, местный житель послал его подальше, сказав, что он и его народ проверяющих сюда не звал, без рыбы он умрет с голоду, а без инспектора и всех, кто его сюда послал, жить сможет. Сейчас введены специальные правила, разрешающие рыболовство «в целях обеспечения традиционного образа жизни коренных народов Севера и Сибири».

Действительно, ловят и охотятся эвенки, для того, чтобы прожить и не умереть с голоду. О том, чтобы заработать и жить лучше (то-есть по-другому) эвенки не думают. Особенностями местного сообщества являются бесплатное распределение добычи среди всех жителей, щедрость и гостеприимство.

Процесс колонизации Сибири был не таким безобидным, как это представляют патриоты Российской империи. Белый человек принес в тайгу водку и сифилис, против которых у северных народов отсутствует сопротивляемость.

Еще в Стрелке-Чуне я был удивлен, когда к одному из рейсов Ан-2 спешили все молодые геологи. Прилетали студентки Института Народов Севера из Ленинграда. Мне объяснили, что это единственная возможность «пообщаться» с эвенкийками, не боясь заразиться сифилисом: прежде, чем допустить к учебе, студенток (и студентов) сначала лечат и доводят знание русского языка до необходимого минимума. Говорят, что за последнее время на этом фронте достигнуты успехи – меньше за счет медицины, больше за счет презервативов. Но все равно в Эвенкии сифилитиков на тысячу жителей в четыре с лишним раза больше, чем в среднем по России.

С водкой у эвенков беда. Противостоять ей они не могут до сих пор. Если средняя продолжительность жизни на сибирском Севере у всех невелика – чуть больше 60 лет, то у эвенков и других аборигенов она не превышает 39 лет.

Сложно сказать, как дружелюбные эвенки на самом деле относятся к «пришельцам». Со староверами яснее. За несколько лет до нас отряд геологов добрался до недоступного до сих пор места на левом берегу Енисея. Их окружили вооруженные староверы и не хотели пускать обратно, чтобы не обнаруживать себя. От геологов они узнали, что война закончилась (несколько лет назад), а геологи занимаются поиском полезных ископаемых. «А вот этого не нужно» сказали геологам – если что-нибудь найдете, тут нам и конец. Геологи еле уговорили староверов их отпустить – сказали, что все равно их будут искать и известно, куда они пошли. Против самолетов староверы защиты не имели и помнили об уничтожении их поселений.

Эвенки же, встречаясь на зимниках, в ответ на вопросы, что везешь, отвечали: «экспедицию, всякий разный груз», имея в виду привязанных к нартам в усмерть пьяного начальника партии (случалось) и ящик с образцами [Грд].

Как-то в Муторайской партии я услышал диалог на повышенных тонах, состоящий сплошь из мата. Странным показалось то, что один из голосов был женским; похоже, что оба были пьяны. «Это наши проводники» – пояснил один из работяг. «Сегодня привели отряд с грузом на оленях, их отправляют домой». Месяц назад, когда они пришли с оленями на стоянку, им разрешили «расслабиться». Муж остался с геологами у общего костра, а жена, нагрузившись как следует, ушла к своему. Через какое-то время почувствовали запах гари. Стали искать, где загорелось. Ее нашли в костре. Прогорели меховые штаны, огонь подбирался к телу. Ожог был, но неопасный. Приняли возможные меры, а муж сказал, что утром все будет в порядке. Утром он раздел ее и отстегал кнутом за попытку саботажа. Год назад ее подруга пьяной уснула возле костра и не заметила, как туда скатилась. И сожгла себе бедро чуть не до кости. Вызвали по рации вертолет, отправили в Норильск, оттуда в Ленинград, в больницу. Пролежала она там в многоместной палате месяца полтора. Из больницы ее доставили прямо в аэропорт, а затем в Норильск. Ленинграда она не видела. Но столько нового узнала о жизни на Большой Земле, стольких разных людей видела, столько пробовала разной еды, что стала кладезем новых знаний для эвенков. Ничего другого придумать, как попасть в Ленинград иначе, чем подруга, в надежде получить новые впечатления, жена проводника не сумела.

Сообразить, что можно продать несколько оленей или соболей и купить билет до Ленинграда она тоже не могла. Хотя деньги у эвенков бывали, но они использовались для покупки средств производства: моторов, ружей, сетей и т. д.

Жизнь в чумах не способствует гигиене и здоровому образу жизни. С другой стороны она предопределяет правила общежития, воспитываемые с грудного возраста. Еще на Стрелке-Чуне, в один из выпавших холодных дней, довелось наблюдать, как мать, посмотрев на раздетого грудного ребенка, чуть ли не посиневшего, стала готовиться его кормить. Я спросил, откуда она знает, что он есть хочет. «А вот видишь, ножонками сучит, однако». «Почему же он не кричит?» – «А если кричать будет, знает, что я его кормить не буду». – «Сколько же ему?» – «Уже большой – полтора месяца, понимает, однако».

Сколько я ни рассказывал впоследствии будущим и кормящим мамам про эту методу, которую эвенкийки применяют со второго дня кормления, только одна из мам последовала этому примеру до конца и потом очень благодарила за семейное спокойствие. В случае болезни ребенку, наверное, плакать разрешается, что и привлекает к нему своевременное внимание.

Простившись с партией в Муторае, мы пошли вниз по Чуне. Сначала на реке мало что менялось – медленное течение, болота и марева по берегам. Затем стали появляться скалы, пошли шиверы и пороги. Сменилась и рыба – ловились ленки и хариусы.

Я продолжал бродить с ружьем. Но стал осторожнее после того как мы на косе, где ночевали, заметили медвежьи следы. Еще в Муторае прошел слух, что кто-то из ушедшего вниз отряда решил побаловаться медвежатиной и застрелил молочного медвежонка. Мать кралась за ними по берегу, но они без остановки шли день и ночь и оторвались от нее. Не знаю, как у молочного медвежонка, но мясо медведей мало кто может перенести спокойно – медведи любят притухшее мясо, для чего прикапывают жертвы на время, пока мясо не начнет подгнивать. Волки, например, головы лососей не едят – боятся червей, а медведи едят все.

Патрон с картечью (на медведя) находился у меня первым в патронташе. Однажды, когда я зашел подальше от берега в высоких и густых кустах (подлеске) между мной и берегом послышался треск сучьев – кто-то продирался сквозь них. Я решил обнаружить свое присутствие – громко крикнул. Шум на секунду стих, а потом продолжился.

Ниже Муторая на реке Чуне

Трудно было определить направление движения. Лихорадочно стал менять патрон с дробью на картечь, но патрон заклинило, а экстрактора у меня не было. Секунд через пять-семь, показавшихся мне вечностью, шум стих. С тех пор я ходил с одним картечным патроном в стволе и одним с мелкой дробью на боровую дичь. Кроме того, носил с собой плоскогубцы со специальной приспособой и еще один картечный патрон.

Так как появились скалы и обнажения, времени на охоту практически не оставалось. Река стала быстрее, и мы почти перестали пользоваться мотором – шли с поднятым винтом. Правда на шиверах и порогах он был еще нужен, но пользоваться им приходилось осторожно, и рулил в этих случаях Малич. Я сидел впереди и греб по командам, направляя нос нашего «тримарана» в слив.

Перед порогом на Чуне. Мне доверили разведку

Первым поименованным порогом был Поимбинский. Следующим – Чунские ворота. О разборке лодки и переносе грузов речь не шла. Во-первых, это заняло бы слишком много времени и труда. Во-вторых, берега для обноса являлись неподходящими. В-третьих, вода была не высокой, но и не слишком низкой – шансы на успешное прохождение были хорошими.

Как раз то, что во главу угла ставились первые два обстоятельства, без учета третьего и приводило ко многим трагедиям на реках Сибири. Нам повезло, да и пороги на Чуне не являлись чем-то особенным.

Все-таки однажды мы застряли (не помню, на каком пороге). Попытки протолкнуть ковчег или вытащить его назад мотором, успеха не имели. Еще немного и ковчег залило бы водой. Положение стало критическим. Малич спрыгнул в воду и поднял корму. Поток подхватил ковчег и Малич еле успел, схватившись за «леера» выжаться из воды и влезть в лодку. Сила у него была медвежья.

Пороги на фотографиях не выглядят опасными.

Видео без проходящего в пороге судна тоже не впечатляет. Это нужно видеть своими глазами.

Порог Чунские ворота

Мне тоже пару раз приходилось вылезать из ковчега, но не в такой критической ситуации.

Над нами часто пролетали утки. Однажды, это было на плёсе после порога, Малич взял ружье и дуплетом снял двух каплунов. Мотор в это время не работал, а грести до них было далеко. Я быстро разделся и бросился в воду им наперерез. Думал, что будет холодно, но вода на удивление была только освежающей – несколько дней стояла «жара». Удалось их перехватить. Обратно плыть было гораздо труднее. Через полторы сотни метров после моего вползания на борт течение стало усиливаться и скоро за поворотом мы вошли в шиверу, которой на карте не было. Никто от меня такого «подвига» не ожидал. Формального разрешения на заплыв я не спрашивал, и хотя меня явно не останавливали, я понял, что поступил неосмотрительно.

Жареные на вертеле утки показались вкуснее куропаток – может быть потому, что привычнее.

В последние дни было жарко, рыба не клевала – она вообще ушла в притоки. Но вот стало прохладнее и где-то возле устья обмелевшей речки Панонга мы стали на ночевку.

Царь-рыба таймень

Малич, посмотрев на устье, заметил яму и сказал – а вот здесь могут быть таймени. Посоветовал, какую взять блесну; одобрил катушку с самой толстой леской. Непонятно зачем рекомендовал взять геологический молоток, чья длинная ручка причиняла мне немало неудобств, когда я лазил за образцами на скальных обнажениях.

Забросив блесну в яму, почти сразу почувствовал: что-то схватило. Подсек, как учили. Оно рвануло вниз. Немного отпустив, стал осторожно крутить катушку. Рыбе деваться некуда – яма глубокая, но по площади небольшая, Панонга превратилась в ручей, а Чуня была ниже устья метров в пятнадцати. Снова чуть отпустил и стал опять мотать, изо всех сил удерживая спиннинг. Вдруг из воды выпрыгнуло какое-то чудище, я лихорадочно выбрал слабину и, поставив катушку на тормоз, стал почему-то отступать на пляж. Рыба, видимо, одурела, и мне удалось вытянуть ее метров на пять от воды. В первый момент я растерялся – не знал, как к ней подступиться. Чувствовал, что спиннинг выпускать из рук нельзя. Тут таймень пришел в себя и устроил пляску Святого Вита. Он подпрыгнул на полметра и, шлепнувшись о гальку, затих, но снова подпрыгнул вверх и приблизился к воде. Тут появился Малич со своим молотком и, улучив момент, ударил тайменя между глаз. Удар был точный. Таймень затих.

Увы, снимок, где я еле удерживаю рыбу в одной руке на отлете, как и многие другие, у меня забрали после проявки во ВСЕГЕИ моих цветных диапозитивов, объяснив, что это собственность экспедиции. Мне оставили несколько черно-белых фотографий, которые у меня чудом сохранились до сих пор.

Дуракам везет. О такой большой рыбе я только слышал, но никогда не видел и даже не мечтал когда-нибудь ее поймать. Длиной она была больше метра и весом килограммов в 12-13. Настоящие любители рыбалки специально ездят в эти края для того, чтобы поймать такую, и многие возвращаются без трофея.

Хотя мы и нарушили правило «ловить не больше, чем для котла», но выпускать рыбу в воду тогда привычки не было. Уха (голова, плавники, хариусы и окунь), таймень отварной, жареный на вертеле – и все равно было много.

Остатки пришлось засолить в пластикатовых мешочках – стеклянных банок не было.

Таймень попался, когда экспедиция приближалась к концу. Все шло уже привычным порядком, вечером оставалось больше времени посиделок у костра.

Малич как-то расслабился и стал больше рассказывать о себе. Ему было что рассказать. Его имя, акцент и некоторые привычки выдавали в нем южного человека. Был он из Югославии (тогда еще не разбирали, откуда именно). Родился в 1923 году в состоятельной семье. Отец сочувствовал коммунистическим (скорее антифашистским) взглядам и привил их своим детям. Заботился он и об их образовании. Малич окончил лучшую гимназию и начал учиться в Сорбонне. В Париже он бывал и до этого. Париж произвел на юношу неизгладимое впечатление – это было другое измерение по сравнению с Боснией. Из того, что он рассказывал про Париж, помню эмоционально окрашенные картинки, точно пойманные по настроению Юрием Кукиным:

Ты что, мой друг, свистишь?

Мешает жить Париж?

Ты посмотри, вокруг тебя тайга…

Мне тогда Париж жить не мешал – он был на другой планете, хотя хрущевские реформы давали какую-то надежду даже на межпланетные путешествия.

Почти сразу после начала войны Малич ушел в партизанский отряд и в 20 лет стал комиссаром бригады – как он говорил, на должности бригадного генерала, чем он гордился[112].

Ненад Степанович Малич (1923-2001)

После войны, конечно, учиться и, конечно, в стране мира, с самой многочисленной геологической службой в мире.

В 1948 году произошел разрыв Сталина с Тито. Всем студентам, обучающимся в советских ВУЗах, предложили покинуть СССР или принять советское гражданство. Особенно тяжело пришлось партизанам, учившихся в советских военных училищах и академиях.

Они принимали присягу на верность своей стране и армии и многих даже не спрашивая, отправляли домой.

Ни те из них, кто остался, ни те, кто уехал, карьеры не сделали – их все подозревали. Двоюродный брат Малича учился в военной Академии, уехал, какое-то время был под арестом. Но все-таки Тито был не Сталин и своих противников массово не уничтожалК343. Брат генералом не стал, но до полковника добрался.

Малич остался в Союзе и окончил Горный институт. Более того, он добился не только профессиональных, но и карьерных успехов – стал начальником (или главным геологом) большой Восточносибирской экспедиции ВСЕГЕИ. К моменту нашей экспедиции он уже с этой должности ушел – проявил принципиальность, (думаю, в научном плане)К343.

Вторым в отряде был старший коллектор Прокофьич. Постарше Малича, но в войне не участвовал. Свой репертуар в посиделках у костра он быстро исчерпал. Его истории были связаны с экспедициями и в основном касались того кто, с кем, когда, где и как. Ни Маличу, ни мне его рассказы не нравилисьК343. Мне еще и потому, что я никого из них не знал, а Маличу, как раз потому, что он всех знал. Может быть, что-то из рассказов Малича Прокофьич уже слышал, а я его слушал с большим вниманием и интересом, задавал много вопросов, на которые он с удовольствием отвечал.

Более того, Маличу были интересны мои рассказы про студенческую жизнь и культурные впечатления, что совсем не нравилось Прокофьичу. Он чувствовал себя аутсайдером. Если до этого он снисходительно относился к моим промахам, то теперь стал придираться к каждой мелочи. Я слышал о синдроме психологической усталости и надлома в длительных малолюдных экспедициях, но того, что произошло вскоре, я представить себе не мог.

Как-то из-за позднего времени мы остановились возле одного старого зимовья. Обычно мы таких мест избегали. Лагерь разбили подальше от него. Я пошел собирать хворост, в темноте это было нелегко. Наткнулся на остатки полусгнивших дров и более сухих деревянных брусов от какого-то разрушенного сооружения.

Обрадовавшись, я разрубил брусы на части, которые можно было перенести к костру. При рубке почувствовал, что топор как-то непривычно чиркнул по дереву. Возвратился к зажженному костру, уже что-то мешал в котелке, когда раздался гневный возглас Прокофьича: «ты что же, паразит, моим топором гвозди рубишь?». Топор был предметом особых забот Прокофьича. Он содержал его в образцовом порядке, чистил и точил в свободную минуту и рассматривал как личное оружие. При медвежьей опасности всегда клал себе под голову и как-то упоминал, что на короткой дистанции он гораздо эффективнее, чем ружье, которым я пользовался.

Лагерь в низовьях Чуни

Сославшись на темноту, я как-то неудачно отшутился от его обвинения и вдруг услышал его крик: «Ах ты, сука позорная!». Обернувшись, я увидел его искаженное яростью лицо и занесенный топор. Я был в беззащитной позиции – одной рукой снимал перекладину с рогатины над костром, а другой держал котелок с супом. Как я удержал котелок, не знаю, но руку с топором повело назад в темноту – ее выкрутил Малич. Ужинали мы с ним вдвоем, практически молча. Прокофьич знал, где лежит спирт и напился. Топор Малич забрал себе. На следующее утро мы тронулись дальше. Отношения полностью не восстановились, но мы с Прокофьичем исполняли свои обязанности – до Байкита оставалось пару дней.

Сцену эту я забыть не мог, и все время искал, где же я был не прав. Понятно, что истинной причиной был не гвоздь.

Скалы в низовьях Чуни

Шли мы в это время по самым красивым местам Чуни. Скалы уже были на обоих берегах, и река временами текла в каньоне. Не всегда находилось удобное место для причала. В лоб за образцами на скалы я не лез, как сначала собирался – Малич говорил, что всегда есть более легкий путь с другой стороны: «нормальные герои всегда идут в обход». Кроме того, образцы редко нужно было брать с вершины.

Мы приближались к Подкаменной Тунгусске и Байкиту. Основные пороги были пройдены практически без потерь (меняли шпильку в месте крепления винта). Спасжилетов и шлемов у нас не было. Красоты природы и близкий конец экспедиции не отвлекал меня от мыслей по поводу геологической жизни. Еще на Кольском мне говорили, что мы, сезонники, видим лишь «хазовую» (лучшую) ее сторону, а вот круглый год в палатках или весенний предсезон на Севере со случайным и частью криминогенным составом по плечу не всякому. Особенная ответственность ложилась на плечи руководителя – от него в первую очередь зависела атмосфера в отряде или партии. Он должен быть харизматической личностью и Малич, безусловно, такой личностью был[113]. Это еще раз показал и конец экспедиции.

Мы приблизились к Байкиту. Малич выбрал стоянку, не доходя до него, и послал Прокофьича за знакомым охотником. Обследуя окрестности, я присел по нужде на таежной опушке. Прибежали собаки, по виду лайки, оповещая лаем о своем приближении. Уселись недалеко от меня. Когда я отошел от содеянного, они бросились к куче и стали ее есть. Я оторопел и отогнал их. Они отбежали недалеко, и когда я удалился, продолжили «трапезу». Худыми они не выглядели, да и было еще почти лето. Тут я догадался. Им не хватало витаминов и других минералов, которых у северных жителей тоже не хватало. Их недостаток я ощутил уже через пару месяцев в Ленинграде.

Пришел охотник. Малич одарил его двумя банками венгерского лечо, которым тот очень обрадовался. Я тогда и не знал, что это такое (и вкусно и витамины!), а Прокофьич надулся – нам Малич его не предлагал. Он с охотником удалился для «разговора», после которого сообщил нам свое решение. Экспедиция в этом составе заканчивалась.

В Байките мы разобрали ковчег и улетели в разные места: Прокофьич – на север, я в другую сторону – в Ленинград. Правда, Малич советовал мне там особенно не светиться еще пару недель – командировку закроет концом сентября – а было только начало. Прокофьич должен был лететь в Туруханск, а оттуда уже пароходом с образцами – в Красноярск.

Остаток сезона сам Малич решил использовать для осмотра обнажений в глубине тайги в сопровождении охотника, обеспечивающего ему и стол и дом.

Одна из последних стоянок на Чуне. Олег и Прокофьич

Байкит расположен в живописном месте при впадении Чуни в Подкаменную Тунгусску. Возник он уже при советской власти и быстро вырос. Благоустроенностью он не отличался, но прописку, к моему удивлению, там не давали (тогда он был райцентром).

В Байките много народу ждало отправки в Красноярск. Самолетов не хватало. Идея сплавиться в устье Подкаменной Тунгусски всерьез не рассматривалась. В это время уже была низкая вода, и Большой Порог был непроходим. Тут мне повезло – в Байките незапланированно сел самолет, который сюда не собирался. Кто-то остался в Байките и пару мест освободилось. Вещей у меня практически не было, и я на него успел.

Это был Ли-2 – знаменитый Дуглас DC-3 1935 года разработки, производимый по американской лицензии в Ташкенте до конца 50-х. Самолет был в десантном варианте (скамейки по бокам). Пассажиры – в основном молодые женщины-геологи, мамы, возвращавшиеся раньше остальных для поддержки детей в начале учебного года.

Байкит окружен горами, и хорошей по длине полосы там нет. Поэтому самолет чуть ли не пикирует при посадке, а до этого маневрирует между горами. Если добавить сюда воздушные ямы, то можно представить себе состояние женщин, к полетам, да еще таким, не привыкшим (на самолетах тогда мало кто летал). Когда показался аэродром и самолет уже заходил на посадку, молодой мужчина киношной внешности поднялся, держа в руках гигиенический пакет и «пошутил»: «Ну что, бабоньки, поблюем?». После посадки его побили и заставили убирать самолет.

В Красноярске поразили длиннющие очереди за хлебом – он кончался уже утром^109. А мы отдали две переметные сумы с крупчаткой кому-то из не особо нуждающихся жителей Байкита. Северный завоз в том году по большой воде выполнили полностью.

Самолет из Красноярска до Ленинграда мне не полагался. На поезда билетов не было. Но почему-то на экспресс Пекин-Москва, билеты на который продавались минут за двадцать до прибытия, пассажиры не стремились. Удалось взять купейный. Почему мне повезло, узнал только в Москве.

Вагон-ресторан находился рядом, и кормили там хорошо. Конечно, к тухлым яйцам я за короткий срок привыкнуть не мог. Но суп из тут же приготовляемой лапши, салаты из зелени с добавлением морепродуктов, свинина в кисло-сладком соусе и, конечно, утка по пекински были выше всяких похвал, как и обслуживание.

Пока мы обедали, молодые проводники (только мужчины) убирали наши постели и заботились о пище духовной – подсовывали под подушки газету «Женьминь жибао» на русском языке. Стольких ругательств в одном предложении я еще не видел. Причем эпитеты нанизывались друг на друга – самые мягкие были: «песьи головы ревизионистов с обезьяньими мозгами, пораженными червями предательства коммунизма» и так далее. Нелегко себе представить русскоязычную аудиторию, на которую такие «аргументы» могли действовать. Они, наверное, и не предназначались для русских читателей. Они должны были воздействовать на китайцев, владеющих русским языком – особенно на партийных чиновников, отвечающих за пропаганду и оценивающих старания пропагандистов.

Как объяснял Юн Санхо, для китайцев любое утверждение тем убедительнее, чем больше эпитетов и чем они красочнее. Думаю, что и советская пропаганда на иностранных языках действовала по схожим принципам – все делали вид, что убеждают «их», а на самом деле нужно было ублажить своих начальников, западным менталитетом не обладающих.

Бассейн в Петрикирхе

В Москве я узнал, почему мне повезло с билетами. Поезд, в котором я ехал, был последним, в котором хунвэйбинами перед границей, еще на китайской территории не были выбиты стекла. Китайский «народ» дружно возмущался советскими ревизионистами, их дипломатами и специалистами, строившими промышленность Китая.

Из Москвы я поехал в Киев, а не в Ленинград. Хотелось увидеть родных и побольше побыть на солнце. Хотя солнце в Сибири и было, но кислорода там заметно меньше, кроме того, часто приходилось ходить в энцефалитке. Недели в Киеве не хватило, что стало ясно через полтора месяца.

С Маличем довелось увидеться еще раз. Из его рассказов я знал, что он увлекался водным поло – был даже «столбом» – центровым. Это сейчас ватерполисты под два метра, а тогда они были просто заметно выше остальных (исключая баскетболистов и, позднее, волейболистов). Несмотря на свой «не центровой» рост Малич был невероятно силен, в чем мне довелось убедиться в экспедиции, и я верил, что он мог, «стоя» вблизи ворот с двумя игроками на плечах, забивать голы и распасовывать мячи.

В Ленинград приехала молодежная сборная Югославии по водному поло, и я пригласил Малича на матч, который проводился в Петрикирхе, переоборудованной в бассейн.

Малич опаздывал. Пришел он с женой, красивой, высокой, немного располневшей женщиной. Она кормила грудного ребенка и этим объяснялось опоздание. Билеты нам достались наверху, и не все хорошо было видно. Малич очень эмоционально следил за матчем, переживал каждую ошибку. Болел он за Югославию. Супруга тоже не осталась равнодушной к игре. Не помню, как именно завершилась игра, думаю, победили югославы – они тогда были очень сильной командой. После матча мы зашли ненадолго в какое-то кафе, может быть, в «Лягушатник», любимое кафе-мороженое женской половины студенчества.

К сожалению, больше я Малича не видел. Прощай гелогия!

Меня ждала дипломная работа.

После экспедиции. Пора браться за диплом

Кафедра. Дипломная работа

С хорошими людьми я был знаком.

Покуда в Лету замертво не кану,

Ни сукою теперь, ни мудаком,

Я им благодаря уже не стану.

И. Губерман

Лурье и четверо из великолепной семерки: Первозванский, Гильбо, Пальмов, Челпанов

Диплом я писал на кафедре, что дало возможность поближе познакомиться с ее сотрудниками.

Одним из выдающихся достижений Лурье стала возникшая вокруг него школа. На наших глазах на кафедре действовала «великолепная восьмерка»: А.А. Первозванский, И.Б. Челпанов, В.А. Троицкий, Р.А. Полуэктов, В.З. Колов-ский, В.А. Пальмов, Е.П. Гильбо и В.Я. Катковник.

В.А. Троицкий в 1961 г.

Все они защитили докторские диссертации до 40 лет.

Первым защитился в 1962 году (в 30 лет) Первозванский. Он был вундеркиндом (которых Лурье не любил, но для Анатолия Аркадьевича вынужден был сделать исключение). У А.А. кроме «быстрого разума Невтона» была еще и способность видеть задачу сразу и целиком (комплексно). Его изданная к тому времени книжка была высоко оценена специалистами [Пер.62].

Владимир Александрович Троицкий (1927-1984) был на пять лет старше и защитился на год позже – но ему устроили «ракетный» взлет: еще не будучи доктором и профессором, он стал завкафедрой вычислительной математики и вскоре, после преждевременного ухода из жизни Джанелидзе и Константинова – деканом физмеха. Не в последнюю очередь это объяснялось «арийским» происхождением и верному следованию курсу партии. А вот чтобы сделать профессором Первозванского Лурье понадобилось много усилий и нервов – для А.А. вакансий на факультете «не хватало». Следующими защитились Челпанов, года через три и Полуэктов – через четыре года. Полуэктов стал моим дипломным руководителем, а с Челпановым как оппонентом мы встретились позже – об этом в книге третьей.

Ключевой фигурой на кафедре, а потом и на факультете стал Пальмов, но это уже произошло после нас; при нас он был ассистентом.

Пальмову принадлежит рекорд пребывания в должности декана физмеха – он опередил даже Иоффе.

Катковник работал с Полуэктовым, а Гильбо с Челпановым. При нас они готовили кандидатские диссертации, а докторские защитили через несколько лет после старших товарищей.

Трудная судьба сложилась у Михаила Захаровича Коловского (1927-2003). При нас он числился инженером, потом млад-шим научным сотрудником лаборатории вибрации на кафедре, патроном которой являлся Джанелидзе. Те из нас, которые проходили у него практику, отзывались о нем в превосходных степенях. «Нам было сложно распознать в скромном, доброжелательном, не очень молодом мэнээсе ученого мирового уровня, особенно на фоне остальной великолепной семерки». Похвальную оду сочинил ему Юрий КолкерК354, не композитор, а выпускник кафедры 1969 года, поэт и диссидент, автор книги «Пархатого могила исправит» [Кол].

М.З. Коловский и А.И. Лурье

Р.А. Полуэктов в 80-х годах

Хотя из восьмерки евреев было только четверо, а Лурье был «поведения образцоваго» кафедра у партийных властей имела особую метку.

Когда В. Пупырев принес отцу диссертациюК355, тот спросил: «А тебе не страшно работать на своей кафедре? Я боюсь за тебя – ты попал в центр питерского сионизма. Нам, старым большевикам, об этом рассказал инструктор обкома».

С Полуэктовым мы успели обсудить задачу, он указал литературу и дал советы, как ее решать. Интеллигент дворянского происхождения (а он еще удивлялся, почему его не взяли на ядерную физику) был доброжелательным и очень продвинутым в науке – на взлете карьеры в автоматическом управлении. У него в то время возникли проблемы. Он разводился с женой – дочкой профессора И.Л. Повха. Стишок про тестя сочинил не он:

Свою стипендию страхуя,

Пошел на лекции к Повху я.

Вот это дал же маху я –

Ведь Повх не знает ни… я.

И.Б. Баргер рассказывает С.П. Тимошенко (одному из двух патриархов физмеха) о работе лаборатории кафедры Лурье, 1958 г.

Друзья Полуэктов и Первозванский были сталинскими стипендиатами и лекции Повха, после блестящего Лойцянского, могли показаться им пресными. Правда, даже «лекции-шоу» Лойцянского не могли уберечь его кафедру от бегства трех лучших студентов (Катковника, Гильбо и Пупырева) на кафедру Лурье [Пуп].

Во время развода у Полуэктова возникли проблемы и с защитой докторской; поэтому он срочно готовил вместе с Катковником книжкуК356.

Задачу для диплома мы формулировали вместе с Полуэктовым и Ильей Борисовичем Баргером. Она вылилась в решение нелинейного матричного уравнения.

Мне повезло, что вторым руководителем диплома назначили Илью Борисовича, благодаря тому, что работа была на стыке механики и автоматического управления. Илью Борисовича недаром называли душой кафедры. Он обладал неисчерпаемой доброжелательностью и готовностью помочь тем, кто в этом нуждался. И все это несмотря на нелегкую собственную судьбу. Довоенный ассистент кафедры, И.Б. во время войны, отказавшись от брони, стал командиром батареи. Потерял на войне ногу. После войны стал воссоздавать лабораторного кафедры. Герой войны отечественной стал жертвой войны с космополитами: на пике этой борьбы был уволен из институтаК357. К концу 1953 года прикладные исследования на кафедре замерли. Лурье продолжал работать над пространственными задачами теории упругости, привлекая для этого Джанелидзе.

Илья Борисович Баргер

Вернулся Баргер на кафедру после окончания войны с космополитизмом и ее последствий. Он был одним из самых уважаемых людей на кафедре и именно ему доверили рассказывать о работах кафедры С.П. Тимошенко в 1958 году.

Основная часть моей дипломной работы проходила под покровительством Баргера. Оказалось, что он хорошо разбирается и в вопросах автоматического управления. Раза два я консультировался и с Полуэктовым о способе решения задачи. У меня были готовы описание стенда и данные записей испытательных полетов Ан-8, и казалось, что дипломную работу можно написать быстро. Не тут-то было. Для решения задачи требовалось обратить матрицу пятого порядка.

Через 40 лет это делалось при помощи МАТЛАБа за доли секунды на скромном персональном компьютере, быстродействие которого намного больше всех ЭВМ, имевшихся в то время в Политехнике. Главная из них занимала помещение спортивного зала (это была общесоюзная практика – в меньшие помещения приличные ЭВМ не влезали). Доступ к ней заказывался заранее – больше чем за неделю. Обучаться программированию (у каждой ЭВМ была своя система команд в кодах) и работе с ней требовалось, по моей оценке, пару месяцев. Их у меня не было – преддипломную практику я бездарно (меня предупреждали) провел в Киеве. Такие продвинутые дипломники как Валера Косс и Юра Карякин научились программированию в предыдущие полгода и получали распечатки цифровых массивов на огромных листах бумаги и строили по ним графики.

К сожалению, связи между дипломниками почти оборвались – мы работали в разных местах, многие в «ящиках», поэтому о задачах мы почти не говорили и встречались редко – на праздниках и свадьбах.

Некоторые из нашей группы пользовались аналоговой вычислительной машиной (АВМ), стоящей на кафедре. Она была предназначена для решения систем линейных дифференциальных уравнений, под которые подгонялись многие задачи. (Существовал еще и специальный нелинейный блок с заданной нелинейностью). Мне эта АВМ не подходила.

Баргер предложил обращать матрицу проверенным способом Гаусса при помощи последнего чуда довычислительной техники – электрического арифмометра «Rheinmetall». Но и с ним я намучился – прибор был ветераном кафедральных расчетов и довольно часто взбрыкивал и терял вычисленные миноры. Остальная часть задачи особых трудностей не составляла. Результат, может быть и интересный, был получен. Я пытался по телефону обрадовать Тация, но его строгая постановка и решение матричного уравнения уже не интересовали – он заканчивал оформление диссертации.

Вокруг шла обычная кафедральная жизнь. Особенно интересно было на чердаке за железной дверью. Там работали сотрудники лаборатории над закрытыми хозтемами. Дипломников приглашали на семинары, а меня еще после получения очередного номера киевского журнала «Автоматыка» – так произносилось, а писалось по-украински, как и по-русски «Автоматика». Меня просили прочитать отдельные статьи. Главным редактором журнала был А.Г. Ивахненко – ярый приверженец теории инвариантности в теории автоматического регулирования, к тому времени членкор АН Украины. В каждом номере была одна или две статьи самого редактора с соавторами. Смеялись дважды: первый раз, когда я читал какое-то утверждение на украинском языке (что звучало непривычно и смешно также и для меня). Второй раз, когда после перевода понимали, что хотели сказать авторы. Попадались там и хорошие статьи – например В.М. Кунцевича.

На базе лаборатории под имя Лурье стали развиваться «хозтемы» – работы по договорам с «промышленностью» – в первую очередь КБ и НИИ, занимавшихся баллистическими ракетами. Под них рекрутировали исполнителей из предыдущих выпусков кафедры.

Первым в новой волне появился Первозванский на должности м.н.с., хотя он уже защитил кандидатскую у Воронова в филиале Института электромеханики АН. Через год пришел Челпанов из «Электроприбора», потом из п/я 141 (ОКБ Климова) – Полуэктов. Сотрудники лаборатории занимались заказами для конторы Пилюгина, сам Лурье внес существенный вклад в методику баллистических расчетов.

Так возникла одна из известных школ автоматического управления, хотя интересы самого Лурье уже прочно были связаны с теорией упругости[114].

Зная высокий уровень, абсолютную порядочность и умение разобраться в тонкостях проблемы Анатолия Исааковича, многие хотели показать ему свои работы, а иногда и получить советы по решению проблем. Всех он принять не мог, и обсуждения проходили на семинарах и предзащитах кандидатских и докторских диссертаций. И тут докладчиков ждали сюрпризы. Нас, делавших дипломы на кафедре и вокруг нее, приглашали на некоторые семинары и предзащиты[115].

Почему-то они проходили за железной дверью – там было больше всего места. Запомнились две предзащиты. На первой выступал солидный седовласый дядечка, по-видимому начальник отдела какого-то НИИ или КБ. Он достаточно бодро излагал материал, обильно представленный профессионально выполненными плакатами и ориентировался в написанных на них формулах. Все шло хорошо до тех пор, пока он не показал экспериментальные кривые, подтверждающие теорию, положенную в основу проектирования. Кривые были лучше теоретических, посчитанных численными методами. Посыпались вопросы и уточняющие замечания. Сначала шла артподготовка – Катковник, Гильбо, аспиранты. Потом вступила артиллерия главного калибра – Челпанов и Полуэктов.

Точку поставил Первозванский. Ясно и четко он сказал, что тут виноваты не эксперименты, а теория, которая в том диапазоне параметров, когда она существенно расходится с экспериментом, не применима. Тут хотел что-то выяснить Лурье, но Первозванский перебил его и «вежливо» сказал: «Анатолий Исаакович, я Вам потом все объясню» и продолжал рассказывать диссертанту, на что еще нужно обратить внимание. Такое обращение с шефом могло быть только при взаимном доверии и любви – Лурье знал, как его любят и верят и в свою очередь доверял Первозванскому. Диссертант, чуть ли не получивший апоплексический удар благодарил и кланялся. Как я узнал потом, мозговой штурм, предпринятый на следующий день вместе с диссертантом, привел к положительному результату – диссертацию пришлось доработать, но не переделывать.

Для другого, более молодого, но очень амбициозного диссертанта предзащита кончилась конфузом. Он, кажется, утверждал, что его приближенная теория лучше объясняет экспериментальные данные, чем точная. Его «раздели» даже без привлечения «тяжелой артиллерии». Во-первых, на примерах показали, что такого в его случае быть не может. Во-вторых, усомнились в методике получения экспериментальных данных и нашли не только смещение, но и более значимую дисперсию в методах измерения, т. е. таких гладких кривых быть не могло. Диссертант пытался перейти в контратаку, ссылаясь на авторитеты занимающих высокое положение «ученых», уже одобривших его работу. Ему даже не стали объяснять про то, кто пишет отзывы от их имени. В этом случае речь шла о кандидатской, и диссертанта никто не жалел. Никто его ни в чем не уличал, просто выяснили истину. Лурье, кажется, даже не присутствовал.

Так как механикой в общем понимании я пренебрегал в пользу автоматического управления (и кибернетики), то школу, созданную Лурье знал по вкладу в эти дисциплины. К тому тогда имелись основания. До сих пор бытует термин школа автоматики Лурье. На самом деле школа была шире. Она описана в работе Первозванского «Объективные признаки научной школы» [Пер.99]. А.А. определяет научную школу, как группу ученых, осуществляющих прямой взаимный обмен результатами и включающей одного ученого, которого все остальные признают своим лидером. Чтобы не вписывать в это понятие любую лабораторию или кафедру, Первозванский предложил концепцию, связанную с полученными учеными результатами.

Сначала он ввел понятие класса ученого, связанного с идеей его звездности (излучающего, генерирующего идеи) согласно классу звезд в астрометрии. Идея такой шкалы принадлежит Ландау. Но в отличие от совершенно произвольной классификации физиков, ничем, кроме набора общеизвестных имен, личных предпочтений и предубеждений Ландау не обоснованной, А.А. вводит понятные всем критерии. Приведу его обоснования. Так, «имена ученых высшего класса «0» (Ньютон, Эйнштейн) являются общеизвестными безотносительно к их результатам. Это легендарные фигуры, «культурные герои». Ученые с самой низшей звездностью (звезды такого класса видят на небосклоне только люди с совершенным зрением) имеют класс «5».

Имена ученых класса «1» известны всем, получившим среднее образование, хотя их результаты могут быть забыты. В научно-учебной литературе эти результаты обязательно указываются, но без стандартной ссылки.

Ученые класса «2» известны всем специалистам данной науки (в макропонимании этого термина, например, физика, математика, химия…) и их основные результаты не допускают стандартного цитирования.

Обязательным признаком принадлежности к классу «3» является наличие хотя бы одного результата, упоминаемого в специализированных научных журналах без стандартной ссылки.

Для ученого класса «4» необходимо иметь наличие результатов, стандартно цитируемых в международной прессе не менее чем через 5 лет после исходной публикации, для класса «5» необходимо наличие каких-либо ссылок.

Можно дать общую оценку: для класса «К» характерна длительность упоминания (цитирования) в течение числа лет порядка 10 в степени 4 – К.

Порядок численности «научных звезд» разного класса также подчиняется логарифмической («астрометрической») шкале, т. е., для класса «К» численность порядка 10 в степени К. Почти все ученые классов 0-2 являются Нобелевскими лауреатами, если таковая премия существовала при их жизни для их науки. Стоит отметить, что общая численность (порядка 100 тыс.) существенно меньше общего числа людей, занятых в сфере науки.

Ландау относил к классу «5» только авторов «патологических результатов». Классификация Первозванского более либеральна и включает ученых всех рангов, действительно заслуживающих этого звания.

В качестве примера Первозванский приводит краткое описание научной школы в области механики и теории автоматического управления, лидером которой являлся профессор А.И. Лурье и к которой принадлежал и сам А.А.

Школа возникла в 30-е годы и существовала до 70-х.

Ее возникновение было связанно с тремя факторами, являющимися достаточно типичными:

– наличие исходной академической традиции, определявшейся работой в С.-Петербургском (Ленинградском) политехническом институте таких крупных специалистов как А.Н. Крылов, А.А. Фридман, И.В. Мещерский, Е.Л. Николаи;

– наличие социального заказа (переход российской промышленности от копирования иностранных образцов к созданию оригинальных конструкций);

– появление ярко талантливой личности, способной к генерации новых идей.

Анатолий Исакович Лурье как ученый имел класс не ниже «3». По крайней мере, один из его результатов (уравнение Лурье) является «не цитируемым», а регулярно упоминаемым в научных журналах и учебниках по теории устойчивости и управления. Однако им было получено и множество других серьезных результатов в весьма широкой области (теория оболочек, общая механика, нелинейная теория упругости и т. д.). Большинство этих результатов подхватывалось, детализировалось и зачастую углублялось и обобщалось иными участниками школы, причем значительная часть из участников не была «административно» связана с лидером. Центром притяжения являлся научный семинар (это почти обязательная особенность любой научной школы). Никто из участников школы Лурье не имел того же класса, не обладал тем же кругозором и не пользовался таким же авторитетом, хотя целый ряд из них по существу обладал не менее высоким уровнем квалификации, но в более узкой области. Можно указать не менее десяти специалистов класса не ниже 4, входивших в научную школу А.И. Лурье (профессора И.И. Блехман, В.В. Новожилов, М.З. Коловский, Е.Н. Розенвассер, К.А. Лурье, В.А. Пальмов и другие)[116]. Некоторые из них после угасания исходной школы стали лидерами новых школ, но, как правило, локального уровня.

Характерно, что наибольшего международного признания добилась научная школа, возглавляемая проф. В.А. Якубовичем, который, входя в «школу Лурье», находился на наиболее дальней ее периферии и не был непосредственным учеником прежнего лидера.

Ну а девушки?

– А девушки потом…

На первом курсе я полностью погрузился в физмеховскую жизнь. В нашем неядерном потоке учились и девушки. Самые сексапильные были, скорее всего, на физике металлов. Из них потом вышли две детские писательницы и пара общественных деятельниц. Девочки из нашей группы были не только симпатичными, но и умными. Отношения с ними сложились товарищеские, с некоторыми мы стали друзьями. Такими отношения и остались. Общежитские девочки физмеха интереса не вызывали. Правда, один из сокурсников женился на девушке из общежития, и она стала носить его романтическую фамилию – Весна. Комнату они получили не сразу – может быть, деканат ждал результатов сессии.

Надя, загребная четверки ЛПИ

В силу замкнутого характера жизненного пространства: институт-общежитие-изредка гребля контактов с девушками было немного. Одним из первых мимолетных увлечений стала Надя – капитан женской четверки Политеха. Она была для меня «номером больше», как говорят немцы, старше курсом и больше ростом. Вскоре отношения из романтических превратились в приятельские, а потом мы потеряли друг друга из вида.

Мне не нужно было пользоваться общежитской свободой, чтобы получить первый сексуальный опыт, он у меня был. Да и легкие связи с фабричными девчонками (они возникали у физмехов не только при работе на фабрике, но и на наших танцах) меня не прельщали.

Хотя принцип влюбляться и иметь близкие отношения только с теми девушками, на которых, в случае чего, готов жениться, подвергался испытаниям и девиациям во время студенческой жизни, но, в общем и целом, я старался его соблюдать.

Милочка – одна из девиаций

Девиации случались не по моей инициативе. Мне трудно было не отвечать на желание симпатичной девушки познакомиться со мной поближе. А потом все развивалось по-разному. Согласен с тем, что выбирает, как правило, женщина. Она по-разному (иногда подсознательно) дает понять, что она не против, чтобы за ней поухаживали. Известные случаи, когда будущие любимые поначалу отвергались, связаны с какими-то блокировками, которые потом удавалось снимать.

Были и случайные знакомства, перерастающие в нечто большее. На физмеховских субботних танцах познакомился со студенткой театрального института Ирой Л. Ира «потеряла» своего кавалера (кажется специально) и я, заметив симпатичную девушку и потанцевав с нею, вызвался ее проводить. Тогда в Питере еще блюли некоторые традиции, и политехники, чтобы не попадать в неловкое положение, спрашивали, прежде чем «склеить» девушку, где она живет. Танцы кончались поздно, метро на Лесном еще не было. На такси деньги водились не у всех. Идти пешком из Автово не хотелось. На танцах и был в основном ближний контингент – большинство с Выборгской стороны и прилегающей к ней Петроградской.

Взявшись провожать партнершу, я заранее не спросил, где она живет. Оказалось, на Моховой. Мы шли по набережной Фонтанки и нарвались на группу скучающих юнцов, которые начали задирать нас, комментируя наши возможные отношения. Ира прижалась ко мне и просила не откликаться. Кто-то отделился от группы, встал на пути и сказал, что он ее знает, это их чувиха и мне нужно отсюда канать и побыстрее. Мы пытались его обойти, но он стал хватать Иру за руку. Понимая, что ничего хорошего произойти не может, я ему врезал. Он на ногах держался нетвердо и упал. Тут нас стали окружать другие. Я крикнул Ире «беги» и прижался спиной к фонарному столбу. Ира отбежала и стала кричать – звать на помощь. Кому-то я еще врезал, но тут и меня достали. Я еще как-то держался на ногах, но это скоро бы кончилось; внезапно возле нас резко остановилась случайная машина и кодло разбежалось. Ира довела меня до своей общаги, приложила к глазу какую-то примочку, напоила чаем, и я отправился домой. Мы стали встречаться. С Ирой было интересно – совершенно другая среда и другой менталитет. В театральном институте давали лучшее в стране образование для девушек на выданье[117]. Они-то все хотели быть актрисами и о замужестве пока не задумывались.

«Шрам на роже, шрам на роже, для мужчин всего дороже»[118]

Через 50 лет. Характер не изменился, но шрам, увы, спортивный

Их учили: французскому, хорошим манерам, игре на музыкальных инструментах, пению, танцам, истории искусств, езде верхом, фехтованию, плаванию, гимнастике и железной сценической дисциплине. Не говоря уже о специфических театральных умениях – искренне смеяться, когда хотелось плакать и плакать, когда этого не хотелось. Кроме того, они, если повезет, могли погрузиться в несколько непохожих на свою жизней – от проститутки до королевы, чтобы лучше понять себя и не «дергаться» потом в жизни реальной.

Как-то и мне пришлось поучаствовать в их занятиях. Осенью мальчиков театрального отправили на какую-то трудовую или воинскую повинность, но занятия решили не прекращать – девушек нужно было обучать дольше, чтобы хорошие манеры стали привычкой. Освобожденных от повинности студентов не хватало, и Ира попросила меня поучаствовать – думаю, в качестве болвана (чтобы не танцевать со стулом). На третьем курсе пришли новые преподаватели и студентов еще не знали. Я с большим интересом наблюдал, как целое занятие девушек учили садиться на стул. Участвовал и в этюдах. Хотя я и держался в тени и играл подсобную роль (роли), но мне по самомнению казалось, что я тоже так могу, как студенты. Разница была в том, что они за возможность игры готовы были отдать все, а для меня это была очередная примерка чужой роли. Вскоре вернулись их ребята, да и у нас начались серьезные занятия и меня «отчислили».

Иногда мы вместе ходили в театры (Ира приносила контрамарки), но в основном она предпочитала ходить туда с однокашниками – они видели спектакли совсем иначе, чем я, зритель.

Пользуясь золотой ленинградской осенью, мы много гуляли, в том числе по набережным. Одним из любимых наших мест был парк Лесотехнической Академии. Во время длинных прогулок у Иры иногда менялось настроение, она вела себя необычно и говорила довольно странные вещи. Однажды меня осенило – Ира на мне репетирует роли, изменяя текст, но оставляя характер, провоцируя меня на определенные эмоции. Долго отпиралась, но потом призналась.

Пару раз я был в ее студенческой компании. Большинство девушек мне понравилось.

Ее подружка, с которой она вместе поступила, прошла на отделение музкомедии – мечту большинства поступающих, как на физмехе почти все поступали на ядерную физику. У Иры был голос, она хорошо танцевала, но на это отделение не прошла. Там были самые высокие проходные баллы; туда поступали самые умные и красивые девочки. Через три года студентки этого отделения сильно поглупели, но зато повысили свою сексапильность. Говорить с ними было неинтересно.

Ира на Литейном мосту

Ребята из ее компании мне не понравились. Чтобы они ни делали, у них, казалось, всегда в воздухе висел вопрос «а как я выгляжу в этом эпизоде?». Как только ситуация становилась напряженной, появлялись «бабские» реакции, типа: «только не по лицу!». Еще больше меня удивило снисходительное отношение к ябедничеству (доносительству), подставам, обидам на унижения со стороны более успешных товарищей.

Отношения с Ирой постепенно охлаждались, и конец их приблизил разговор на тему о театральных реалиях. В ответ на вопрос о том, правда ли, что роли часто получают через постель, не говоря уже о поступлении в театр, Ира спокойно ответила: «господи, какой ерундой забита твоя голова – разве можно сравнивать цену жизни на сцене с тем, чтобы понравиться, а если нужно, то и лечь с режиссером?».

Еще до этого я понял, что мораль в актерской среде, как и вообще в богемной, сильно отличается от морали в среде «технарей». Это вовсе не означает, что у технарей не бывает, например, измен и разводов, но отношение к этому окружающих существенно отличается.

Уже тогда я понял, что выносить суждение о нравственности или осуждать что-то, находясь вне этой среды, бессмысленно. Они просто другие. И люди искусства больше нуждаются в таких стимулах для творчества, которые другие позволить себе не могут.

Одной из распространенных тогда «мечт» являлась супружеская пара из физика и балерины.

(Предполагалось, что по крайне мере физик будет успешным). Говорят, что одна такая пара даже успешно существовала. Но для меня стало ясно, что с актрисой жить в браке я бы не хотел.

После окончания театрального Иру приняли в Александринку. Заслуженная артистка России Ирина Л. служит на ее сцене 63 года. Больших ролей ни в театре, ни в кино у нее не было.

Еще одно знакомство возникло из «дружбы домами». Я уже писал о дружбе 422 комнаты с девочками из комнаты (кажется такого же номера) общежития педиатрического института, возникшего через два дома от нас. Девочки все были симпатичные, но тесные отношения сложились только между Галей и мной.

Боюсь, что инициатива исходила больше от Гали. Была она, кажется, из Бердянска, тогда Осипенко, который вызывал настороженность в связи с характером некоторых знакомых девушек. Галя была нормальной провинциальной девушкой. Меня смущало, что интеллектуального контакта у нас не получалось – в моих не слишком глубоких, но обширных (по сравнению с ней) знаниях она не нуждалась. Зато не скупилась на комплименты по поводу моей внешности типа «я тону в твоих глазах». Честно говоря, меня это коробило – никогда не думал о себе как о «сердцееде». Кроме того, я не готов был поехать в Бердянск на каникулы и вообще как-то серьезно ограничивать свою свободу.

Не помню, что нас развело – то ли мои долгие отсутствия в Ленинграде, то ли ее удачное знакомство с ленинградцем (прописка!), но она закончила институт и пропала (педиатры тогда учились, кажется, четыре года).

Галя из Педиатрического

Прикинутого фраера типаж когда-то украшал и мой пейзаж

Медицинская серия продолжилась, на этот раз со студенткой Первого меда. Конечно, я мог с ней познакомиться через Сашу Захарова, но меня с ней заочно познакомила ее школьная подруга. Л. была симпатичная девушка, оригинально мыслящая и оберегающая свое внутреннее пространство. Мне было с ней интересно, но я чувствовал, что могу неосторожным высказыванием или действием нарушить наше взаимопонимание. На встрече, нового, по-видимому, 1962 года мы удрали от компании и уединились в свободной комнате. Шампанское и коньяк были с собой. Не в первый раз 31 декабря у нас были выматывающие зачеты (кажется, по военке) и я не успел даже перекусить. Кроме того, Л. пила очень мало, так что мне пришлось «принимать на грудь» больше, чем я рассчитывал.

После пожеланий всего хорошего в новом году и других тостов перешли к объятиям и далее. И тут возник сюрприз: оказалась, что студентка 4 курса медицинского института – девственница. Я был настолько ошарашен, что оказался к такой ситуации не готов, да и призыва к Павке Корчагину: «візьми мою дівочисть» я не услышал. Физиологически я был готов, психологически – нет. Меня разрядили другим способом, мы обнялись и заснули. Часа через полтора Л. стала будить меня – праздник должен был продолжаться. Но я почти сразу засыпал снова. Такого позора со мной еще не случалось.

Отношения наши на этом не закончились, мы еще встречались, и, казалось, все еще впереди. Но однажды, на Невском, когда мы шли на какое-то мероприятие, Л. кого-то увидела, изменилась в лице и сказала: «извини, это очень серьезно, я должна уйти – одна». Больше она не появлялась. Серьезных попыток разыскать ее я не предпринимал. Значит, не судьба. «Мы странно встретились и странно разошлись».

Хотя ленинградки были гораздо более свободны в своих чувствах, чем киевлянки и провинциалки в Ленинграде, но время было еще послесталинское, ханжеское. Как я узнал относительно недавно, многие ленинградцы – ребята, особенно студенты технических вузов, оставались девственниками до окончания института, поспешно женились после потери своей невинности, а потом оказывалось, что совсем не на той. Разойтись мешал квартирный вопрос, и развод происходил нескоро. (Глаза мне через много лет открыли вторые, «правильные» жены таких бедолаг).

С какой завистью тридцать лет спустя я смотрел французский фильм «Студентка» с прелестной Софи Марсо, где всех этих проблем просто не существовало.

«Экономической» серии мы обязаны Игорю Долгинцеву и Бобу Синельникову. По легенде они были авторами баннеров, вывешенных на зданиях общежитий инженерно-экономического факультета и энергомаша, которые стояли напротив друг друга и дружили домами. На первом баннере, напротив окон энергомаша было написано: «Щи лаптем хлебай и кашу, туп Степан с энергомаша». На втором и того хуже: «Инженер-экономист – педераст и онанист». Скандал был жуткий. Очень обиделись девочки-экономички, которых было три четверти на факультете, до этого своими мальчиками явно пренебрегавшими в пользу энергомашевцев и мехмашевцев.

Энергомашевцы плакат сняли сразу, а плакаты против их окон еще повисели. Виновников не нашли – хулиганство решили спустить на тормозах.

Первой (может быть еще до этого случая) появилась девушка с экономического у Валеры Косса. Привлекла она его, кажется тем, что тоже была из Молдавии и «правильного» происхождения. Вообще его знакомства не были длительными, что позволило составить «спецификацию» контактов по правилам конструкторской документации, где указывались габариты, масса, цвет (глаз и волос) и один из важных параметров – тип нижних конечностей. Список был не очень длинный, но включал следующие типы ног: зажигательные, опьяняющие, музыкальные, а также математические, удивительные и волнительные[119].

Параотологические[120] ноги появились позже с поколением акселераток и в спецификации отсутствовали.

Не помню, какие у нее были ноги, но дело было не в них. Ее ухажер подловил Косса и изметелил его так, что Валера после амбулатории отлеживался неделю в нашей комнате – в институт в таком виде ходить было нельзя. Он отверг все законные способы наказания виновного или виновных, хотя тот, кто это сделал, был, по-видимому, не один и били они Валеру, когда он упал, ногами по голове. До этого Косс говорил, что с ним ничего случиться не может, он, как борец, всегда сможет разобраться с соперником.

Мы сразу же начали собирать «бригаду» для выяснения и возмездия. Валера запретил ее деятельность. Он сказал, что должен сам разобраться с обидчиком и у него для этого хватит «ресурсов». Девушка, которую мы видели только однажды и то мельком, исчезла из общежития, как и ее ухажер. Через неделю Валера стал ходить в институт. Дело увязло. Валера больше просил о нем не напоминать.

Молдавские мотивы «звучали» в общежитии и раньше. На курс старше нас на теплофизике учился Олег К. Блондин с карими глазами, не очень отличавшийся в учебе, но первый на женском фронте, скорее фат, чем Дон Жуан. А еще курсом старше училась не очень фигуристая, но симпатичная девушка из Румынии. Не красавица, но ее профиль просился на медаль. Вела себя очень просто, и было в ней что-то аристократическое. С Олегом она на первых курсах не общалась, но вдруг что-то произошло и они стали проводить много времени вместе. Сыграло роль видимо и то, что тонкие чувства можно было объяснять без переводчика – молдавский язык очень мало отличается от румынского. На поведении Олега это сказалось самым положительным образом – он даже стал вежливым. Дело шло к венцу, Олег даже снял комнату, хотя оба еще оставались в общежитии. Но тут оказалось, что она – дочь секретаря ЦК Компартии Румынии. Олег, наверное, был не против жить в Румынии, но ее папа и его партия думали по-другому. Он не мог позволить дочери остаться в Союзе, а советский зять, (может быть и шпион) ему был не нужен. На девочку страшно было смотреть – она почернела. Скоро ее увезли из общаги, но физмех она закончила (была, кажется уже на дипломе). Олег из общежития уехал (сказал, что больше не может переносить его дух) и внешне изменений в его поведении видно не было. Но видимо, вся эта история глубоко в нем засела.

В это время в СССР строился громадный атомный подводный флот. При Хрущеве произошло масштабное сокращение военных училищ, в то же время нужных флоту специалистов-ядерщиков еще не существовало. Первую и вторую группу (ядерную физику и изотопы) физмеха во флот брать не позволили – они были нужны Средмашу и соответствующим институтам АН. Министерству обороны разрешили призывать теплофизиков – на них нужно было потратить всего-то год в военно-морском инженерном училище им. Дзержинского, помещавшемся в Адмиралтействе. Им сразу полагалась форма инженер-лейтенанта и лейтенантская зарплата, после выпуска – старлея и… Север. Брали половину группы – поровну отличников и троечников, безупречно здоровых и «инвалидов», в том числе по пятой группе. В первый год почти никто не смог «откосить», медкомиссию провели внезапно, еще в Политехнике. Были и добровольцы и среди них – Олег. Жениться спешили не все, да и знакомые девушки не горели желанием попасть на долгие годы на Север.

В последний момент оказалось, что Олега распределяют не на лодку, а на точку, на один из островов в Баренцевом море. Олег тут же женился на одной из фабричных девчонок, с не самой лучшей репутацией, ходившей на наши танцульки.

Следующий выпуск на теплофизике был наш и к нему ребята успели подготовиться. В качестве жертв при распределении выделили, среди прочих, Поздеева и Валеру Косса. Когда председатель медкомиссии ознакомился с их медкартами, он, кроме малого морского загиба, ничего произнести не мог. Поздеев был практически без ноги, а Валере не так давно делали пневмоторакс, и даже наши «гуманные» врачи из медкомиссии на подлодку его послать не могли.

От молдавских мотивов вернемся к «экономическим». Следствием вышеописанной провокации с баннерами явилось то, что на физмеховских танцах стали появляться экономички. Раньше до нашего самого дальнего 6ф корпуса они не добирались – их разбирали по дороге.

Анюту я тоже встретил на наших танцах.

На этот раз все развивалось «по правилам»: мороженное, театры, джаз в Промке, прогулки при луне. Был я намного опытнее Ани, и ей нравилось меня слушать. Может быть, неосознанно я пробовал «ловить минуту умиленья, невинных лет предубежденья умом и страстью побеждать, невольной ласки ожидать… и после ей наедине давать уроки в тишине». Но на каком-то этапе отношения перестали быстро развиваться, хотя мне казалось, что я и не спешил.

Анюта улыбается мне (я остался за кадром)

Может быть, я относился ко всему не слишком серьезно: считал, что все и так будет хорошо, и каждый день совершать подвиги не обязательно. Кроме ребят из 422 комнаты я ее почти ни с кем из друзей не знакомил; Валере Коссу она в качестве моей девушки нравилась, Саше Захарову – не очень.

Аня же, не чувствуя во мне готовности к серьезным (включая законные) отношениям, не позволяла себе особенно «расслабляться».

Ее окружением я особенно не интересовался. Кроме того, мне не нравилась ее сестра. Это было моей ошибкой. Хотя поначалу Аня, как мне показалось, и несколько дистанцировалась от нее, но все же они были близняшками. Более несхожих по характеру сестер трудно себе представить. Причем Саша, как старшая, считала себя вправе руководить младшей. Блондинка в перманенте с голубыми глазами, она была более контактной, некоторые даже считали ее вертихвосткой. Аня была русой с серыми глазами и покрупнее сестры. Поступила она в институт на год позже старшей.

Обе они имели ухажеров с мехмаша. Хотя мехмаш тоже оскорбили баннером: «Разлюбила Маша Пашу, как узнала, что с мехмаша», но экономисток в этом винить было трудно. За Сашей ухаживал Эдик, за Аней Володя, тоже с мехмаша. Если старший был близок к диплому и вообще комсомолец и отличник, то Володя больше был комсомольцем и спортсменом. Что случилось между парами, не знаю, но они крупно поссорились, и в результате Саша завела себе парня с физмеха – младше ее, приятеля Лени Шейнкмана, тоже из Черновиц и даже на него похожего, только в кудрях. Вот он-то и привел сестер на танцы, где я познакомился с Аней.

Сашин физмеховский кавалер делился с ней «инсайдерской» информацией обо мне, полученной им от Лени, с которым мы, наконец, разошлись. Леня, по-видимому, не скупился на подробные, и, боюсь, к тому времени пристрастные оценки моей общежитской жизни и физмеховской учебы. Кроме того, девочки в комнате Ани, которые сначала ко мне относились нейтрально, стали «работать» против меня. Может быть, их не устраивало то, что я, в отличие от Володи, ими не интересовался и чай с конфетами с ними (в отсутствии Ани) не пил.

Не очень хороший поступок, по их мнению, я совершил, когда предложил Ане пойти со мной на концерт заезжей джазовой звезды, кажется Смит. Билетов было не достать, и стоили они дорого – раз в пять-семь дороже обычных. У меня тогда трудно было с деньгами (кажется, выплачивал еще за разбитую машину), и вопрос стоял так: или я иду один, по возможности не афишируя этот концерт, или с Аней, но тогда она за билет платит сама. Мне хотелось разделить с ней незаурядное событие, и я спросил, сможет ли она заплатить за него. У Ани, кроме прочего, была поддержка родственников в Ленинграде. В общем, Аня согласилась.

Концерт превзошел все наши ожидания. Это был первый концерт западной звезды, пусть и почти потухшей. У нас в той же «Промке» играл отличный оркестр – биг-бэнд Вайнштейна. Оркестр, сопровождавший ее, тоже был хорош и главное, в отличие от Вайнштейна, он играл, что хотел. Первый раз мы слышали такой эстрадный голос, и без микрофона озвучивающий двухтысячный зал Промки. Смит пела джазовые и современных эстрадные композиции и главное – она заставила подпевать ей весь зал. Такое мы видели впервые. Удивительно было как легко эта немолодая и полная женщина, намного старше красавчика дирижера из ФРГ, легко достигла гармонии и с оркестром, демонстрирующим ей свое восхищение и с советской публикой, среди которой было много людей, доставших по блату билеты и о джазе понятия не имеющих.

Ездили мы и за город – в Кавголово, где Витя Федоров, товарищ Саши Захарова по мединституту, имел ключи от «хаты». Мы с Витей и его будущей женой Кирой, катались на лыжах с полужестскими креплениями с гор, а Аня с Сашей на санках и на листе фанеры.

Вечером у печки были разговоры на самые разные, в том числе щекотливые темы.

Кира была не только красивой, но умной и понимающей девушкой, из старой ленинградской интеллигенции. Витя подстать ей – тоже красавец и умница, да еще и ростом под метр девяносто. Мы ими просто любовались. Аню сравнивать с Кирой смысла не имело – Кира была из того класса, на который я претендовать не собирался, да и не мог.

Саша приехал без девушки и, пользуясь своими знаниями о моих приключениях, ехидно подшучивал надо мной, обращая внимание Ани на мои недостатки.

Витя Федоров и Олег в Кавголово

И тут Аня вдруг горячо встала на мою защиту, и я узнал про себя много интересного.

Увы, оказалось, что это все выплеснулось в качестве протеста против решения, навязываемого ей ее окружением – «не иметь на меня видов».

Однажды Аня прибежала утром к нам в комнату и стала просить меня срочно придти к ней в общежитие. Я был еще в постели один в комнате и не хотел ни идти ни отпускать ее. Но она, позволив мне больше, чем обычно, сказала, что там ждет ее и меня (?) старшая сестра. Не Саша, а другая. Дело в том, что в Ленинграде жила их старшая сестра. Она была замужем за молодым доктором наук из ЛОМИ. Скорее всего, Саша ей настучала, что Аню нужно «спасать». Сама она уже вернулась к своему прежнему ухажеру с мехмаша и хотела, чтобы то же сделала Аня – для этого и была привлечена «тяжелая артиллерия» – успешная сестра, уже успевшая стать ленинградкой дамой.

Идти я не хотел, но меня побудило любопытство. Из Аниных рассказов я знал про ее существование и замужество. Как-то раз, в трамвае, идущем в центр, я увидел пару, которую вычислил, как Аниных родственников. Сестра ни на Аню, ни на Сашу похожа не была. Несмотря на то, что ее спутник читал не книжку, а журнал, видно было, что он окружающими не интересуется, в отличие от его спутницы. Кроме того, было интересно вычислить их отношения – лидером тут просматривалась она.

Аня не дала мне времени привести себя в порядок, я наскоро умылся и, натянув на себя тренировочный костюм, чуть ли не побежал за ней в ее общежитие. Сестра оказалась не в духе: ее заставили ждать. Мне устроили экзамен по всем вопросам, которые интересуют не только отдел кадров, но и первый отдел, о родственниках, об учебе, перспективах. Кроме всего, ее интересовал мой образ мыслей. Я уже готов был взорваться, но Аня взглядами просила этого не делать. Намерений жениться прямо сейчас я не имел. С Аней мы никогда об этом не говорили. Это как-то проскальзывало в моих ответах, хотя прямых или наводящих вопросов на эту тему не прозвучало. Я чувствовал себя крайне неловко в тренировочном костюме, пропахшим потом, и клял себя за то, что согласился пойти. Наконец, аудиенция окончилась и меня отпустили.

Как оказалось, Володя уже некоторое время осаждал Аню и ее комнату, он был знаком со старшей сестрой и недвусмысленно выразил намерение просить руки и сердца Ани. Кроме того, издалека прозвучал голос папаши – большого человека в Чебоксарах, откуда были сестры. Он был, кажется, полковником КГБ, и старшие сестры уже знали его реакцию на такие «знакомства» – до этого втык получила Саша за встречи с кудрявым брюнетом с физмеха.

Мы продолжали встречаться с Аней, но я чувствовал: что-то сломалось. Кроме того, наступили горячие денечки – у меня не получались расчеты и я пропадал на кафедре иногда до позднего вечера.

Как-то я пригласил Анюту днем в столовую Дома ученых в Лесном, куда прилично одетых аспирантов и дипломников уже явочным порядком пускали. Там было чуть дороже, но вкуснее. Институтский общепит я уже с трудом переносил. А ведь шесть лет назад он показался мне очень хорошим по сравнению со столовкой московского физтеха.

Обыкновенное меню, в конце кофе из автомата, который вместе с сахаром и ложечками я принес. Пока мы ели и разговаривали, за нами ненавязчиво следила средних лет доцент не нашего факультета.

Когда мы уже кончали, она, извинившись, спросила: «скажите, Вы ведь не семейная пара?» – «?» – «Так за женами не ухаживают». Тут что-то во мне шевельнулось – понял, что если бы я этого даже внятно хотел, вряд ли женитьба состоялась. Вскоре мы почти незаметно расстались. Временами болело.

История Димы Емцова совсем не похожа на мои.

Курсе на втором он несколько отдалился от нашей компании с Таней и Галкой, так как у него была девушка, в нашу компанию не входившая (и, видимо, этого не хотевшая) – Марина С. Тратил он на Марину чуть ли не все свободные деньги, которых много не было – Дима жил в стесненных обстоятельствах. Кажется, в конце четвертого курса Марина на одной из редких встреч втроем попросила меня встретиться с ней для серьезного разговора. И призналась, что выходит замуж за немецкого студента и это дело решенное. На все вопросы как, что, почему, понимает ли она, какого человека теряет, Марина спокойно сказала, что все она понимает, но ждать больше не может. Пока Дима доберется до профессора, она уже постареет, а ей хочется иметь сейчас и все. Да, он покупает ей модные импортные туфли, без которых она обходиться не может – но это же не каждый месяц. Поэтому она не хочет портить жизнь себе и ему, видеть, как он старается и не может обеспечить ей «нормальное» существование. Видимо, немецкий студент имел родителей из привилегированного круга – она была уверена в своем благополучии. Единственно, о чем она меня просила, это чтобы я взял вину за ее измену на себя – якобы она уходит ко мне. Она считала, что так Диме перенести известие о ее потере будет легче. О том, что это будет предательство Димы с моей стороны, она даже не задумывалась. Я отказался и постарался дать ей понять, что я об этом думаю. Диме она поначалу ничего не сообщила, какое-то время еще была с ним и пожаловалась ему, что я ее обидел.

Переживал Дима разрыв с ней долго и тяжело.

Кажется, уже на дипломе, Дима собрал нас вчетвером с Таней и Галкой. Разговор происходил в нашем любимом с ним месте – буфете «Европейской».

Он сообщил, что Инна Сусси была бы согласна выйти за него замуж и спросил, что мы по этому поводу думаем. Мы «выпали в осадок». Инка была милая девушка и отличный товарищ. Но к этому времени она от нас отдалилась – еще до того, как ее на год исключили из института (в этой главе ниже). Ее ангажировала компания старшекурсников, и мы почти потеряли ее из вида.

Она располнела и утратила бóльшую долю своей наивности и непосредственности. Слухам о различных Инкиных приключениях мы не верили, но все же, дыма без огня…

Таня симпатизировала Инке и больше молчала, не зная, как воспринять ее инициативу. Мы с Галкой отнеслись к ней с неодобрением. В свойственной мне манере быстро решать непростые вопросы на основе недостаточной информации, и считая себя опытным в таких вопросах, я сказал Диме, что он должен сам найти девушку, которая ему бы нравилась. «Если бы ты этого хотел, ты бы нас не спрашивал, а так…» Увы, я не принимал во внимание, что Диме проявлять инициативу, особенно в этих случаях, крайне трудно. С другой стороны, он от инициативы противоположного пола вряд ли сможет защититься, даже если это для него партия неподходящая. Да и вообще советовать в таких вопросах нельзя – в любом случае будешь неправ. Но это я понял потом.

Галка заявила, что если Диме нужна женщина, то это устроить легко – у нее есть подруги, которые такому кавалеру будут рады.

Пожалеть можно только о том, что Инка, обещавшая сделать Диму профессором, может не ушла бы из жизни так рано, если бы этот брак состоялся.

К этой главе хочу отнести и свой небольшой опыт «пребывания» в ЛГУ. Устроила меня туда Фаина, тогда еще знакомая Валеры Косса. Сербская группа учила французский язык как дополнительный. На балканское отделение поступить было легче всего. Там оказались девушки, которые ни на романо-германские языки, ни на журналистику поступить не смогли, а «веса» их родителей не хватало, чтобы их туда протащить. Девушки были хорошо одеты и ухожены.

Такой незаинтересованности студенток в изучении языка я не мог представить. Среди них были и симпатичные, иногда и «воспитанные». Их претензий на то, что они, гуманитарии, несут на себе груз ответственности за сохранение духовного наследия народа и поэтому им можно позволять себе больше, чем остальным, я разделить не мог. Образованные физики знали литературу и искусство лучше и вообще спор «физиков» и «лириков» был смешон: физики, как правило, побеждали с заметным преимуществом. Валера вспоминает о непрерывном обсуждении филологинями смысла жизни. Среди диссидентов лириков (гуманитариев) было больше.

Группа 655 и отколовшиеся

Наша группа достигла стадии написания диплома: первая цифра в номере группы – шестой курс; с обычными потерями для физмеха – около половины отсеялось.

Завалы на дипломе являлись большой редкостью (у физиков на физмехе и на московском Физтехе бывали редкие переносы защиты – по причине неготовности экспериментальной установки и защита обычно проходила в следующем году).

Кафедра не допускала «сбросов» с диплома. Это контролировалось и планирующими органами.

За годы учебы ребята повзрослели, многому научились, хотя мало кто приобрел жизненный опыт, достаточный для вхождения во взрослую жизнь без проблем.

Толик Богданов

Первым по алфавиту у нас числился Толик Богданов (после отчисления партийного Антонова). Он с начала и до конца оставался старостой группы и как стойкий солдат прикрывал наши тылы и прогулы. Толе после армии приходилось нелегко в учебе, но он никогда не жаловался. Жил он в общежитии, но в наших компаниях как-то не участвовал, хотя нас и не избегал.

Встречались мы с ним и в бригадах грузчиков на станции Кушелевка.

Света Викторова попала в нашу группу под влиянием брата Жени, друга Полуэктова. Вообще физмех, наверное, был не ее делом, но она стойко претерпела все муки учебы и уехала на работу на родину в Тверь (тогда Калинин). Доброжелательная и симпатичная, замуж она почему-то не вышла и всю жизнь помогала Жене и его семье.

Игорь Горчаков

Игорь Горчаков слыл балагуром, с удовольствием играя роль шута в группе. Под этой личиной скрывал «страшную» тайну – на самом деле он был финном. В то время в Ленинграде это было хуже, чем быть евреем или даже немцем – на физмех таких не брали.

Учился он, несмотря на кажущуюся легковесность, хорошо, был заядлым спортсменом. Игорь тесно общался с 520-й комнатой, в которой жили четверо ребят из нашей группы.

Двое её обитателей (Шелест и Саранчук) имели спортивные таланты, и основа команд по спортивным играм в группе формировалась из них и Игоря.

В 520-й комнате было написано письмо тренеру сборной СССР по футболу Качалину о перестройке игры сборной по «методу свиньи», использованному Александром Невским против тевтонцев на Чудском озере. Аналитики сборной СССР подробно ответили на научные изыскания наших энтузиастов, с сожалением отметив, что такой метод при имеющемся составе неприменим.

Юра Гутман

Спокойный, скромный, старающийся не выделяться, с какой-то внутренней интеллигентностью, Юра Гутман по характеру являлся противоположностью Игорю. В учебе не блистал, но и «зады не пас». Не знаю, куда он распределился с такой фамилией и отчеством (Гутелевич). Игорь, который успешно продвигался в ящике, покровительствовал ему и позже, перетащив Юру в «Ленинец» – довольно престижную фирму занимавшуюся разработкой электронной аппаратуры для самолетов ВВС.

Валера Гусев

Валера Гусев был самородком. Мало того, что он хорошо рисовал, разбирался в разнообразной технике (эпизод со схемой конструкции ракеты), а к старшим курсам у него проявилась склонность к аналитике – матаппарат для него не представлял проблем.

Валера был из простой семьи. В разных интеллигентских литературных и прочих увлечениях замечен не был, но «валенком» его назвать не мог никто. Несмотря на протез, играл в футбол.

От дружеского общения не отказывался, хотя активного участия в застольях не принимал.

Лёша Семенов

Лёша Семенов, третий житель 520-й комнаты, был природным отличником. Это значит, что он сдавал экзамены на пятерки не только по естественным, но и по противоестественным наукам, включая Историю КПСС, ненавидимую на физмехе.

Лёша – спокойный и сдержанный розовощекий мальчик почему-то старался не выделяться, по возможности избегал всякие активные мероприятия. Может быть, причиной некоторой его отстраненности было его здоровье – ему даже пришлось уйти с первого курса в «академку» и с нами он начинал снова с первого семестра.

Красный диплом получил, кажется только он, но в Ленинграде не остался (или его, как иногороднего, не оставляли) и он уехал в Ульяновск. Вова Саранчук учился вместе с Лешей и тоже вылетел с первого курса. Приютила его, как и Сашу Юн Санхо, кочегарка. Он тоже начал учиться с нами и поселился вместе с Лешей в комнате 520.

В отличие от Леши, Вова был контактным и приятным в общении. Кажется, он питал ко мне некоторую симпатию. Пару раз ненавязчиво давал понять, что я слишком стараюсь «просунуться упэрэд» в каких-то ситуациях, за что я ему был признателен.

Человеческие качества Володи были высоко оценены на кафедре позже, когда он стал на ней работать: его избрали парторгом – знали, что не сдаст.

Слава Шелест был нашим спортивным лидером и застенчивым героем-любовником. Обладал медальным профилем римского сенатора, похож он был и на знатного горца.

Все игры, начиная с футбола и кончая баскетболом и регби, организовывались и велись под его руководством. Успехом у девушек он пользовался несомненным. Причем для этого, на первый взгляд, ничего не делал. Но его мягкая, скорее восточная манера общения приводила к победам, которыми он, кажется, даже тяготился.

В учебе и науке особенно не отличался, но у него открылся преподавательский талант, расцветший на кафедре вычислительной (потом прикладной) математики – «примате», созданной Троицким в 1962 году. По курсу программирования Шелеста учились несколько выпусков студентов.

Леня Шейнкман

Четвертым из комнаты 520 был Леня Шейнкман. Мне о нем трудно писать – думаю, что я к нему несправедлив – он очень хотел общаться со мной, а я его часто избегал. Провинциальный юноша из под Черновиц, с повадками и выговором местечкового еврея. Юрий Колкер [Кол], учившийся на пять лет позже, по сходному случаю писал: «На дне сознания шевелилась пакостная мысль в обличье шутки: можно быть евреем, но не до такой же степени!». На физмех Леня попал благодаря трудовому стажу; заработал он его, «куя чего-то железного». Он не был готов к тому, что физмех ни рабфаком, ни его продолжением не являлся. Тем не менее, он до физмеховского диплома последним, но дошел. Распределился Леня на Невский завод.

Тамара Смирнова тоже была производственницей, и учеба давалась ей с большим трудом. Много времени у нее отнимал спорт – она была действующей перворазрядницей по лыжам и поднялась бы и выше, если бы не училась на физмехе. С другой стороны, разряд помогал ей держаться на плаву в трудных первых сессиях при отставании в учебе. Спортивная кафедра стояла за нее горой, и деканат проявлял не свойственную ему «спортивную» снисходительность. Жила Тома в Лисьем Носу и тратила на дорогу в одну сторону чуть ли не два часа. Не знаю, лучше ли было ей там тренироваться или по семейным обстоятельствам, но в общежитие переселяться она не хотела.

На защиту диплома она пришла под другой фамилией (Шавышева).

С Наташей Иванцевич мы познакомились еще на вступительном экзамене и на первом курсе поддерживали тесные отношения, а на зимних каникулах ходили вместе в лыжный поход на Кольский. Потом мы постепенно отдалялись друг от друга – она ушла с головой в спортивный туризм, я – без головы – в геологию.

Наташа Иванцевич на морковке – 2-й курс

Мало-помалу она стала затвердевать в своих и без того правильных понятиях и принципах. Тяжелые рюкзаки и нелегкие походы с одной стороны закалили ее, с другой стороны чистая атмосфера походных отношений и люди типа Коли Менде позволили ей дольше необходимого оставаться в тепличной атмосфере правильных людей и мыслей.

Наташа на мини-банкете после защиты диплома

Училась Наташа хорошо и распределение, как и Валера Гусев получила в п/я В-2203 – Ленинградский радиотехнический институт (сейчас Институт радионавигации и времени).

Ближе всех мне была последняя троица, о ней ниже.

Таня Неусыпина поступила на физмех по настоянию папы – бывшего студента Лурье, а в наше время главного конструктора фирмы, работающей на космос и авиацию.

Таня мечтала о шведском отделении филфака университета, но папа сказал «нет», и она, проглотив слезы, поступила на физмех. Несмотря на тягу к гуманитарным наукам и искусству, Таня хорошо знала математику, что доказывала не только золотая медаль, но и отличные оценки на физмехе. Она была человеком ответственным и, кроме всего, не хотела подводить своего бывшего свойственника, профессора Талдыкина, который у нас читал математику на первых двух курсах. По моим наблюдениям, те, кто имел хороший математический бэкграунд, добивались больших успехов в языке и литературе – так что Таню, может быть, ждало блестящее будущее после университета.

Таня Неусыпина

Нам, и мне в особенности, повезло, что она училась у нас. Таня стала моим главным Вергилием в культурной и общественной жизни Ленинграда. От нее же я получил первые практические сведения о грузинских винах (см. главу Veritas in vinum bonum). Таня оправдывала значение своего имени: устроительница.

При поддержке старшей сестры Намирсы она приглашала нас в их благоустроенную квартиру на Кировском проспекте и делала многое, что позволяло бы нам почувствовать себя в Ленинграде не чужими.

Чаще всего именно с Таней мы ходили в филармонию и не только на концерты знаменитостей. Таня недавно вспомнила, что я усовершенствовал технику добывания билетов на концерты знаменитых гастролеров, билеты на них продавались по записи.

В силу открытости и доверчивости Тани ее склонность к брюнетам приводила порой к неприятным ситуациям. Одна из них произошла в Тбилиси, где родственник или сосед принимающей семьи задумал на ней жениться и даже получил одобрение матери, ни слова по-русски не понимающей. Резко Таня отказать не могла, но поставила условие переезда в Ленинград, что благополучно закрыло вопрос. Второй случай связан с Саидом (арабом с мехмаша), знакомым Юры Дражнера. Он даже один раз был дома у Тани и когда папа об этом узнал, Тане пришлось все контакты с Саидом прекратить. История с брюнетами закончилась благополучным замужеством.

Это произошло уже на последнем курсе, а на первых мы проводили много времени с ней, Галкой и Димой вместе. К сожалению, близость неизбежного расставания с физмехом и отдаления от друзей приводили к непредсказуемым эффектам. К сожалению, Таня разошлась с близкой подругой – Галкой Уфлянд. Как оказалось, навсегда.

Как лучших студенток, Таню и Галю распределили на практику в ЦНИИ «Электроприбор» – тогда НИИ 303. «Электроприбор» был вотчиной ЛЭТИ, но физмехи там считались Crème de la Crème. Начиная с первого – «крошки Вити» – создателя систем инерциальной навигации для космоса и ядерного щита В.И Кузнецова, академика и дважды героя соцтруда и кончая выпускником радиофизической специальности ЛПИ, начинавшейся на физмехе, тоже академиком и героем, генеральным директором Электрибора В.Г. Пешехоновым.

Незадолго до прихода в НИИ Таня спросила у Галки, знает ли та, к кому попадет, на что Галя беспечно ответила, что пока не интересовалась. Таня рассказала ей о том, что идет в хорошую лабораторию.

У Тани в «Электроприборе» работала сестра Намирса, посоветовавшая ей идти к Сереже Дмитриеву – тридцатилетнему талантливому завлабом, уже работавшему над докторской. Галя поинтересовалась у папы, кто такой Дмитриев. Яков Соломонович поговорил с Челпановым, который хорошо отозвался о Дмитриеве и рекомендовал ему взять Галку. Сергей Петрович не знал ни ту, ни другую и ему было все равно, но Уфлянда и Челпанова он уважал. Перед самым началом преддиплома Намирса сказала Тане, что к Дмитриеву идет Галя. До сих пор не понимаю, почему Дмитриев не взял еще и Таню. По ее словам, дипломники – год бесплатной работы – ценились, да еще и деньги за руководство платили, поэтому следили, чтобы ни у кого не было излишков. В любом случае девочки представлялись «кошками в мешке» – не всякая успешная студентка тянула работу в ящике. Кроме того возраст и замужество внушали подозрение, что дело может кончиться декретом в самый неподходящий для проекта момент (что с Таней сразу и случилось).

Галя и Олег на морковке. 2-й курс

Так или иначе, Таня посчитала совершившееся предательством и с Галкой с тех пор практически не общалась. Комментарий Гали я на этот счет не помню, кажется, она и забыла этот эпизод, теперь, увы, безнадежно.

Одним из значений Таниного имени является «утешительница» и мы пользовались ее терапией. Но утешить ее в этом случае было некому – мы все уже «разбежались».

Галя Уфлянд значению своего имени (спокойная, тихая) соответствовала в ситуациях незнакомых – типичное поведение интроверта. В своей компании она раскрывалась и ее иногда острые комментарии удивляли своей неожиданностью. Она все время чувствовала себя не в своем возрасте – все принимали ее за пятнадцатилетнюю девочку, а она во многих отношениях была уже взрослым человеком. Ум у нее был скорее мужской. С ней интересно было говорить на мировоззренческие и другие мужские темы. После одного обстоятельного разговора мы с ней решили, что как бы ты не берегся, от судьбы не уйдешь. Поэтому всякие недомолвки и осторожности в дружеских разговорах и рассказах с (недо)выражением своего мнения только портят удовольствие от общения. Чему быть, того не миновать – и эта установка сработала – правда и времена менялись к лучшему и работали мы после выпуска в ящиках. Внутри них информация собиралась тщательнее, но и демпфировалась глубже: те, кто позволял себе больше, работали, как правило, лучше.

Галя Уфлянд (Долгинцева) 1963 г.

На первом курсе казалось, что личная жизнь Гали определена: Дима Лебедев из второй группы был ее постоянным кавалером: «и детям прочили венцы друзья-соседи, их отцы». Отцы действительно были соседями; связывали их и служебные отношения: наш профессор матфизики Николай Николаевич, и отец Гали Яков Соломонович работали в Физтехе, в отделе матфизики Гринберга. Мама Гали, Нина Ивановна, была всецело «за», мама Димы, кажется, считала будущий брак мезальянсом. Галя, сначала родителей огорчать не хотела, но чувств к Диме, видимо, не питала. Дима был красивый, но скучный. Яков Соломонович чувством юмора обладал, но сам «витамина смешного» не производил, а Галя остро почувствовала его дефицит ближе к концу учебы. Тогда она и обратила внимание на Игоря Долгинцева, который этот витамин вырабатывал и в большом количестве. Узнал я о ее интересе почти случайно (см. главу «Ну а девушки»). Через год они поженились. Галя, кроме всего, хотела сменить фамилию. Может быть, не хотела быть в тени или, наоборот, бросать тень на известную в науке фамилию Уфлянд. (О поэте Уфлянде тогда почти никто не знал). К сожалению, Игорь (из соображений экономии?) в институтском альбоме участия принимать не захотел и «не рекомендовал» это Галке.

Дима на первом курсе

В результате в лучший (суконный) ряд отличников нашей группы курсового выпускного альбома вместо ее фотографии попала моя.

Ну и last, but not least – мой друг Дима Емцов.

С Димой мы дружили с первого курса и сохраняем отношения более пятидесяти лет. Ссор и обид, благодаря его мягкому характеру, я не помню. Дима внешне изменился, много повидал и приобрел более мужественный вид. Но по-прежнему оставался мягким и приятным в общении… Про него немало написано в этой книге – мы и тонули, и горели, и блудили в тайге, так что имели возможность проверить нашу дружбу.

Дима на банкете

Если к себе я имел какие-то претензии в тех или иных ситуациях, то к Диме – никогда. Диму единственного оставили на кафедре и за его будущее, казалось, можно было не беспокоиться.

Несколько слов о тех, кто с нами не кончал, но поддерживал связь. Слава Бочваров и Леня Смотрицкий проучились с нами два года и на третьем перешили на физику изотопов, где образовывалась дополнительная группа. Ядерный щит требовал усиления. Требования к их анкетам, видимо, снизили, а оценки у них были приличные.

Леня Смотрицкий, Слава Шелест, бригадирша, Инна Сусси, Лариса Шевикова в колхозе на первом курсе

Инка Сусси и Лариса Шевикова пострадали от своей беспечности.

На третьем курсе мы проходили радиотехнику. Зачет был даже не по схемам, а по очень громоздким уравнениям, описывающим теорию действия полупроводников. Курс вел молодой розовощекий доцент Молотков. Он писал докторскую, и ему было некогда сидеть на зачете. Задав каждому задания, он удалялся, предупредив, что придет через час. Запрет на пользования учебниками был излишним – их еще не существовало. Обладатели конспектов лекций доцента благополучно переписывали уравнения, на одну строчку не помещавшиеся, иногда иллюстрируя их схемами из тех же лекций. Зачет, кажется, был даже недифференцированный – то есть без отметки. А если и с отметками, то ниже четверки никто не получал.

Инка по своему обыкновению опоздала. На час. Вместе с ней опоздала и Лариса Шевикова – они вместе проводили много времени, хотя круг знакомых у них несколько отличался. Молотков удивился: на его зачет, как правило, не опаздывали. Он посадил Инку с Ларисой за первый стол, а сам начал принимать зачет. Инка ознакомилась с вопросами и тут же из декольте вынула стопку листов шпаргалок. Молотков не заметить этого не мог – может быть, он вообще видел Ину впервые.

Девушка она была эффектная и декольте немаленькое – его вниманию удивляться не приходится.

– Что вы делаете?! – воскликнул Молотков – ведь это же шпаргалки – вы что, собираетесь списывать?

– А что тут такого – спокойно парировала Инка – у Вас ведь все списывают.

Молотков немедленно отправил их в деканат и не поленился позвонить туда лично (чем воспользовались те, кто еще не успел все перекатать с конспектов).

На беду Ины и Ларисы он попал на первого замдекана Синочкина (вторым был более шумный, но поддающийся уговорам Чечель, курировавший механический поток). Решение последовало незамедлительно – отчислить. Обеих![121]

– А меня-то за что? – проблеяла Лариса (вынуть шпаргалки она не успела, они были у нее под юбкой).

– За компанию. Не нужно с ней везде ошиваться.

(Я назвал этот эффект неявного соучастия синдромом Сусси и проявился он годом позже на военных сборах со мной и Шейнкманом).

Обосновал Синочкин свое решение тем, что мало того, что Инка разрушила веру в чистые помыслы студентов у Молоткова, но и «заложила» целый поток. Незачеты у Молоткова с тех пор стали частым явлением.

Аргументы Синочкина показались декану Джанелидзе убедительными, и он подписал отчисление.

При помощи Ларисиной тети девушки оформили академический отпуск и через год воссоединились с физмехом, окончив его на год позже. Инка появлялась в 422-й комнате, с Ларисой в то время связь была слабой.

Леня Смотрицкий – интеллигентного вида юноша, с тонким нервическим темпераметром и комплексом культурной незрелости. Вообще-то этот комплекс по-разному переживали (изживали) многие провинциалы, но у него он выражался как-то остро. Я тоже ощутил себя в Ленинграде провинциалом и избавился от этого чувства не раньше третьего курса (странным образом этому способствовало знакомство с питерскими геологами, для которых я неожиданно оказался гуру в культурной жизни родного города).

Сильной стороной Лени было умение сосредотачиваться, благодаря чему он хорошо сдавал экзамены.

Той же особенностью обладал и Славик Бочваров, советско-подданный болгарин со сложным бэкграундом. По виду совершенный мальчик, очень пригожий, одновременно смуглый и румяный, брюнет с большими глазами и ресницами. Застенчивый, но не робкий.

К старшим курсам он повзрослел; девушки перестали относиться к нему, как к мальчику, и он пользовался популярностью. Женился чуть ли не раньше всех, и мы с его женой рядом жарили картошку на нашей кухне, наискосок от 422-й комнаты. О его сложной судьбе надеюсь рассказать в следующих книгах.

Ну а теперь о погоде. Она, вместе с другими местными условиями, не позволяла мне оставаться в Ленинграде. Врач, определившая мой фурункулез как предвестник туберкулеза, узнав, что я из Киева, спросила о товарищах. Вся 422-я была тоже с юга и вся (пока еще кроме меня) была в той или иной степени поражена туберкулезом.

Фурункулез я заработал в связи с дефицитом солнца, кислорода и витаминов в сибирской экспедиции. Врач спросила, намереваюсь ли я остаться в Ленинграде.

Вообще-то я не курил…

Остаться можно было только в расчетных бюро крупнейших ленинградских заводов, чего я не хотел – там нужно было заниматься в основном прочностными расчетами. Врач поведала, что там обычно много женщин с детьми, которым в первую очередь представляют отпуска летом, и летнего отпуска, а значит солнца и фруктов, мне еще долго, как молодому специалисту, давать не будут. Останешься в Ленинграде сказала она, станешь, как почти все южане, туберкулезником.

Рисковать мне не хотелось. Мое ленинградское место «отошло» Лене Шейнкману. Поеду, куда пошлют! Комсомольцы-добровольцы… Родители одобряли – наберешься опыта в провинции, а потом, если вырастешь как профессионал… Не только я, но и они оставались наивными в отношении советской действительности.

Мудрый Владимир Константинович Кустанович посоветовал выбрать Чебоксары. У него там были высокие друзья, и он считал, что сумеет объяснить им, что выпускнику физмеха там делать нечего, и он (я) им не нужен, и я получу свободное распределение. Мы, кажется, были первыми, кому выдавали не дипломы, а только справки о защите дипломов, которые можно было обменять на дипломы (корочки) только после трех лет работы по распределению. Значки выпускника Ленинградского Политехнического (ЛПИ им. Калинина) можно было получить (за три рубля) сразу.

Разъезд 422 комнаты

«Обрезанный» Юлик Владимирский

После временного отсутствия Полянского ушел Саша Юн Санхо. Его женила на себе и опять не та – на этот раз фабричная девчонка. Саша появлялся в общежитии и даже платил за койку (3 рубля в месяц), но встречались мы не часто.

Жили мы уже втроем.

Юлика Владимирского привел Валера Косс. Был он тоже из Молдавии, из Бендер, с другого берега Днестра. Хотя все студенты родились при советской власти, но семьи из Бендер успели пожить еще при румынах (до 1940 года), что сказывалось на большем вольнодумстве их потомков. Позднее мне пришлось убедиться, что религиозность еврейских семей с правого берега тоже была выше. За Юликом этого не замечалось. Если он и был обрезанным, то не до такой же степени, как на фотографии: она просто отражает наличие только половины Юлика на сохранившемся снимке. В Батенинские бани он ходил каждый день – был у него такой пункт, пока ему дерматолог не сказал, что это вредит его волосам (шампуней тогда не было).

Он читал по-немецки и вообще «косил» под немца и делал это с удовольствием. Совсем непросто было прослужить в образе Швейка месяц в военных лагерях. Юлик приветствовал инициативу Джанелидзе, просившего вместо мата в коридорах института употреблять немецкие ругательства и научил им нас.

Хотя ГДР числилась в лагере социализма, но «барак там был повеселее», точнее информативнее. Издавалась литература по современной психологии, сексуальным вопросам. Юлик покупал ее в магазине «Международная книга» на Невском. Книги тогда стоили дешево – были доступны студентам.

Юлик знакомил нас с тем, что на Западе знали почти все. Запомнились цвето-тесты на черты характера, которые странным образом совпадали с тем, как тестируемые (в основном девушки) представляли себя.

Наша сексуальная практика, как мы узнали из этих книг, сильно отставала от известного там. Для нас все это оставалось теорией в силу тогдашних представлений, особенно среди девушек, о том, что можно и чего нельзя.

Дольше всех в комнате мы жили вместе с Валерой Коссом. Несмотря на то, что отличником он не был и, как и большинство из нас, переносил экзамены «по болезни», чтобы успеть к ним подготовиться, его интерес к математическому аппарату стал приносить свои плоды.

Первый раз проявилось это во время одной из сессий курсе на четвертом, когда к нам зачастила Инна Сусси.

Инна, побывав в академическом отпуске, несколько растеряла свою форму, пополнела. Приходила она часов в 10-11 вечера, одетая почему-то в модный импортный плащ болонья. Он служил ей вместо пеньюара, в котором на мужской этаж проходить было не с руки. Под плащом ничего не было, но Инна как-то этим не заморачивалась. Она договорилась с Валерой о консультации по матфизике.

Уверен, что Инна не имела никаких посторонних мыслей, несмотря на то, что время от времени плащ приходилось запахивать поплотнее – та или иная часть ее тела как-то стремилась высвободиться из-под плаща.

Валера просил нас из комнаты не выходить. Удивительно было то, что мы сами (в частности Юн Санхо, учившийся с Валерой в одной группе) к нему за разъяснениями не обращались, так как Валера, по нашему мнению знал, но объяснить понятно не мог. Кроме не совсем разборчивой фонетически речи, он начинал сердиться, если слушатель не понимал сразу, переспрашивал или возражал. Но Инну все это не беспокоило. Она в сессию держала вахту, сохраняя высокую на весь ее период концентрацию и, независимо от пропусков лекций, сдавала экзамены большей частью на отлично. Объяснения Валеры ее вполне устраивали, как и дружественная и комфортная обстановка в комнате, включавшая чай.

Валера и Олег: вовсе не матфизика

Но Валере ее посещения не нравились. Перед ее присутствием он, в основном некурящий, закуривал какие-то махорочные сигареты, посильнее Голуаза и, хотя и не выпускал ей дым в лицо, но особенно не церемонился. Он надеялся, что Инка не выдержит. Но не выдержал он и прекратил курение. А Инка спросила, почему он прекратил курить – сигареты так вкусно пахли. Продолжалось все это несколько «сеансов» и я не думаю, что эти сигареты сыграли роль в появившемся у Валеры осложнении после пневмоторакса.

Тогда Валера на время вынужден был покинуть комнату: лечение и операция пневмоторакса, но это длилось сравнительно недолго, и он смог сдать весеннюю сессию на третьем курсе.

Может быть, в эту сессию и произошли две истории с освобождением от экзаменов. Наш приятель и друг Валеры Кирилл Егоров славился тем, что мог по желанию поднять себе температуру. Валера подготовиться к экзамену не успевал и попросил Кирилла пойти в нашу поликлинику и получить освобождение вместо него. Записал он его на прием на фамилию Косс, наверное, снабдил и документом. У Кирилла времени тоже было не много и он, пока ждал, погрузился в конспект. Врач зафиксировала повышенную температуру и симптомы (которые в каждую сессию нужно было менять) и стала выписывать бюллетень. «Фамилия?» – спросила она. «Егоров» ответил Кирилл. Врач очень удивилась и еще раз переспросила, но Кирилл, отличавшийся прямодушием и честностью, подтвердил, что он действительно Егоров. «А кто такой Косс?» – спросила врач. Тут до Кирилла дошло, но было уже поздно. Была и другая история, когда освобождение понадобилось ему самому.

В этот раз он как-то перестарался, и температура поднялась выше, чем бывает при простуде. Врач стала называть симптомы, и Кирилл стал поддакивать. «Давайте в диспансер» предложила врач. «Согласен» с облегчением согласился Кирилл. У него уже была пара (кажется по авторегулированию у Долголенко) и вторую, грозящую вылетом, он получать не хотел. Сессия кончилась, и осенью он спокойно сдал экзамен.

Одно время с нами жил Боря Дербаремдикер, мой «киевский комсомолец». Боря, толерантный от природы интроверт, был вполне комфортным жильцом, но видимо, экстравертивность старших товарищей его несколько угнетала, и он ушел к своим однокурсникам.

Потом попросился к нам Леня Смотрицкий. Энтузиазма у меня это не вызвало, но меня уговорили. Леня требовал строгого порядка (послеобеденная тишина, он спал), выключения света в 11 часов вечера (мы уже отвыкли) никаких случайных гостей днем, если он сам вечером куда-то собирался – ему нужно было подготовиться и внутренне сосредоточиться. Как-то мы к этому приспосабливались, хотя и с трудом.

Затем Леня начал менять интерьер. Над своим топчаном он повесил немецкое красное знамя с циркулем – флаг ГДР. Потом он захотел поставить себе кровать вместо наших топчанов без спинок и снять наши инсталляции – мы не дали. Последней каплей было то, что он стал запирать дверь комнаты, когда ему не хотелось никого видеть: «пусть стучат, им надоест». Однажды, после того, как он дверь закрыл, я открыл снова – закрывались мы только во время редких застолий. Леня закрыл снова. Слово за слово (до этого не помню громких ссор в 422-й) и Леня, после безуспешной попытки отобрать у меня ключ, полез драться, скорее даже царапаться. Мне это не понравилось, и я его предупредил ударом навстречу. Он хотел было продолжить выяснение отношений, но передумал.

Когда мы на следующий день пришли из института, его вещей в комнате уже не было. Знамя мы сняли и сунули в шкаф; потом пришлось его искать.

До сих пор чувствую себя виноватым в том, что не оправдал надежды Лени – он-то меня считал интеллигентным человеком.

Последним нашим жильцом был Гена Ли, которого «прислонил» к нам (ко мне) Юн Санхо. С ним (вернее без него) закончился наш этап жизни в 422 комнате.

Женитьба

Эпидемия свадеб началась еще в конце пятого курса и достигла своего пика на шестом. Начались они, когда я был на преддипломе в Киеве и поэтому некоторые пропустил. В марте 63-го вышла замуж Марина Кустанович за одного из поклонников из Техноложки – Осю Фишкиса, симпатичного и очень деятельного парня.

Из 422-й комнаты остаться до окончания физмеха холостым не удалось никому. Саша Юн Санхо предпочел даже бросить институт, и жениться второй раз. Молодая жена требовала «нормальной» жизни и Саша нашел возможность ее обеспечить: он занялся техническими переводами с японского языка. Его конкуренты быстро отсеялись: многие из них были чуть ли не дореволюционными барышнями с гуманитарным образованием.

Молодых и хватких технарей-переводчиков ловили на переводах из двуязычных японских журналов: второй язык там был английский[122]. Саша честно переводил с японского и создал себе репутацию. Появились деньги, он снял квартиру, хорошо одевался.

Потом покинули 422-ю Валера и Толик. Вторым нарушил обет Косс. После всех турбулентностей последнего года он задумался о более спокойном и комфортном существовании и о том, чтобы остаться в Ленинграде. Валера и до этого вспоминал идеал еврейского брака для образованных людей: муж сидит за книгами, а жена обеспечивавает тылы: дом, вкусную еду, детей, лавку. Конечно, современная жизнь требовала корректив, и Валера собирался с помощью современной технической литературы (чай не Торá с Талмудом) тоже зарабатывать деньги. Ему показалось, что он нашел подходящую партию: девушку, из обеспеченной еврейской семьи, живущую на Невском и хорошо готовившую тещу. Он недолго собирался: в тот же год и обвенчался. По поводу обряда сказать ничего не могу: в это время (весна 1963 года) я в Ленинграде отсутствовал. Его избранницей стала одноклассница Марины Кустанович Фаина. Марина увидела ее впервые после многолетнего перерыва в 422-й комнате в компании Валеры где-то осенью 62 года.

Дворец смычки (бракосочетаний № 2)

Последний раз комната 422 собралась вместе на свадьбе Толика Полянского. Обряд был торжественным, в недавно открытом Дворце бракосочетаний № 2 на Фурштадской (тогда улица П. Лаврова). Фотографии, приведенные выше (я в «костюмчике», Юлик Владимирский) сделаны во время этого события.

С невестой Галей Толик познакомил нас раньше. Она была из крепкой советской семьи, так что за Толика мы не беспокоились.

В первый раз даже марш Мендельсона показался трогательным (тогда все это было в новинку).

Галя с Толей, сзади Олег на лестнице Дворца

Застолье продолжалось в снятом помещении, показавшимся достаточно просторным. Народу было много, в том числе физмехов. После долгого перерыва встретились с Васей Александровым, он учился с Толиком в одной группе, а потом тоже отстал от нас на курс. В отличие от других отставших, здоровье у него было отличным. Погубила его страсть к горным лыжамК416. Почти год он пролежал парализованным, до конца так и не восстановился, но спину всегда держал прямо.

Итак, за Валеру и Толю можно было порадоваться.

Два джентльмена и жених. Вася, Толя и Саша

Женитьбы были разные – скромные и торжественные, вынужденные и ожидаемые. Тамара Смирнова тихо расписалась в Лисьем Носу и защищалась уже с большим животом. Галя Уфлянд вышла замуж за Игоря Долгинцева – она давно этого хотела, а Таня Неусыпина за брюнета – к счастью не грузинского разлива, а выпускника кафедры теплофизики предыдущего года Мишу Готовского.

Девочки спешили – на предстоящей работе все, как правило, уже женаты, а круг общения резко сужается.

У мальчиков из общежития тоже был резон спешить – прописаться нужно было до распределения. Единственная возможность для нашей группы остаться (а туда женатых как раз не брали) – распределиться в расчетные бюро на заводы: Металлический, «Электросила», Невский, Обуховский. Там ждала многолетняя работа в КБ, связанная с расчетами прочности и упругости (чего я активно не хотел).

Первым «женили» Славу Шелеста, по «залету». У девушки с фабрики, которая его привечала, были грозные заступники. Незаметно женился Игорь Горчаков.

Мама Марины Кустанович, Матильда Дмитриевна, тоже хотела меня женить – на одной из многих ее знакомых девушек из семей ее друзей. Не знаю почему, но у меня попытки познакомить меня «с девочками из хороших семей[123]» вызывали сильное неприятие.

Юлика Владимирского такие знакомства интересовали, и приятельница Матильды Дмитриевны познакомила его с лаборанткой Таней, которая не прочь была выйти замуж. Юлик остался в Ленинграде.

30 декабря на физмехе в актовом зале института проводился традиционный новогодний вечер. В этот раз ничего особенного не было: ни салюта, ни конфетти из самодельных пушечек, ни ракеты, пролетавшей над залом и вызывавшей иногда неприятности при неудачном запуске (однажды у девушки загорелась нейлоновая юбка). Был диксиленд Усыскина, знаменитый в городе оркестр, сопровождавший танцы.

Билеты на вечера пользовались большим спросом в ленинградских вузах, особенно гуманитарных и технологических, где преобладали девушки.

На вечер мы пошли с Димой Емцовым, переживавшим драму расставания с Мариной. Почему-то я решил для солидности одолжить значок выпускника Политехника у одного из однокурсников из ускоренного выпуска аэрогидродинамиков, не успевших еще уехать по распределению.

Диксиленд с Усыскиным был в ударе, танцы удались. Заметил миловидную девушку и, проследив, что она воссоединилась со своей подругой после танца, попросил Диму занять подругу. Танцевала девушка хорошо, разговаривать с ней было интересно – она обладала высоко ценимым свойством настраиваться на собеседника.

Во время перерыва мы развлекали девушек физмеховскими историями, угощали их болгарскими сигаретами БТ. Создалось впечатление (ложное), что курят они не часто (мы-то с Димой практически не курили).

На следующий день была встреча Нового, 1964 года на Невском проспекте у Валеры Косса и его жены Фаины.

Мне удалось уговорить девушку, которую звали Нина, пойти на встречу со мной. Вечер удался. Блистала хозяйка дома – Фаина, миниатюрная девушка в черном английском костюме, исполнявшая под гитару студенческие песни и романсы.

Нина. 1961 год

Пили шампанское, танцевали, пели, целовались, рассказывали смешные истории, которых накопилось немало, так как виделись мы теперь редко – дипломы писались в разных местах, Валера и Юлик Владимирский жили у своих жен.

Празднование кончилось рано утром. Кажется, транспорт еще не ходил. Я провожал Нину в общежитие на Петроградскую. Нам казалось, что время остановилось. Целовались на каждом углу, иногда используя телефонные будки. Шести километров до общежития Химфарма на улице Рентгена нам не хватило, и мы решили встретиться после полудня в центре.

Возвращаясь в 422 комнату, я приготовился к уборке – ключ был оставлен Юре Дражнеру. Юра очень в нем нуждался, напевая Высоцкого: «Сегодня я с большой охотою распоряжусь своей субботою, а если Нитка не капризная, распоряжусь своею жизнью я».

О Ните, дочери хороших знакомых его дяди, я знал, но он с ней нас не знакомил.

В комнате был порядок. Я уж думал, что случились «капризы». Но через пару дней Юра сказал, что он, как «честный офицер», обязан теперь жениться.

Первого января мы встретились с Ниной; до этого успели отдохнуть и привести себя в порядок. После прогулки оказались в кафе «Лакомка», которое с некоторых пор я предпочитал помпезному «Северу». Потом поехали к нам в 422-ю. Кажется, даже посетили танцы. Расставаться не хотелось, было уже поздно. Утром, провожая Нину пешком до общежития, я предложил ей руку и сердце. Конечно, я определенно был влюблен, но торжественных слов говорить не умел (как и другие «логические»), и все это было облечено в шуточную форму. Нина несколько опешила, но как бы приняла игру и дала согласие. Все это выглядело несерьезно, но «если я чего решил, выпью обязательно». С тех пор мы практически не расставались. Нина тоже влюбилась. Одним из индикаторов было то, что ей нравились мои шутки и анекдоты «по поводу». Смех у Нины негромкий, но заразительный и мы оба много смеялись.

Второго января я сказал Нине, что еще две недели назад заказал на пятого января видеопереговоры с Киевом, но Нина тогда особого внимания на это не обратила. Пятого числа она сказала, что боится и на телепереговоры идти не хочет. Мне пришлось применить все красноречие, чтобы уговорить ее пойти со мной. Один из аргументов оказался убедительным: «если тебе с мужем (со мной) не повезет, то с родителями повезет точно». Нина была сиротой (отец пропал без вести, мама умерла во время войны) и для нее этот аргумент был веским.

На экране появились родители, сестры и даже Лина Корешева – близкая приятельница родителей.

Мама сразу поняла, в чем дело и какой-то шуткой сняла напряжение. Включился и папа. Объяснять ничего не пришлось. Все всё поняли. Нину я успел представить, и потом разговор шел больше с ней. Нина понемногу оттаяла. Ее спрашивали, все ли она про меня знает, видела ли она мою редеющую макушку, были и другие подколы. До конца сеанса успели сказать, что ждут нас в Киеве. Но туда мы могли поехать только после четвертого февраля – на этот день была назначена защита диплома. А пока у нас продолжался медовый месяц. Официального заключения брака мы ждать не могли – очередь во Дворец Бракосочетания на свадьбы молодоженов была месяца на два-три, да и раньше, чем через месяц после подачи документов брак регистрировать было запрещено. Мы и так не хотели там «брачеваться» – марши Мендельсона шли серией и надоели. Заявление мы написали и нам выдали справку, что через месяц мы имеем право заключить брак. «Медовый месяц» мы провели в 422-й комнате. Хотя этот выбор и был вынужденным, место нас устраивало. Мы были одни, благодаря предупредительности Гены Ли и кого-то из старожилов (кажется, Юн Санхо), который еще числился в общежитии, но жил у жены.

Гена тоже вскоре женилсяК421. Из комнаты мы выходили без надобности редко. Завтракали в буфете типичной сарделькой с винегретом, стаканом томатного сока и булочкой. Кофе из гейзерного кофейника пили в комнате. На нашем этаже жил и Славик Бочваров с женой Люсей, с которой мы пересекались на кухне, находившейся наискосок от нашей комнаты. Там Дима Емцов и я «обучали» Нину «правильно» жарить бифштексы из нашей «Кулинарии». Тогда еще «Кулинарии» были в новинку, и мясо для бифштексов выделялось хорошее. Покупали там и витаминные салаты. Дима где-то ухитрялся добывать «Ахашени» или «Мукузани» и мы ужинали втроем под джаз из приемника «Октава» или магнитофона «Весна». Кроме Димы никому больше мы о нашей жизни не рассказывали, но народ что-то прослышал, и начались визиты. Без приглашения. Утром. Когда мы еще были в постели. Народ приходил с вином и закуской и из постели нас не выпускал. Все хотели увидеть Нину. Нина (жаворонок) стала вставать раньше и приводить себя в порядок к приходу гостей. Но тут и визиты прекратились.

Гена Ли с будущей женой в комнате 422

В один из вечеров я пришел в комнату общежития Химфарма, где жила Нина. Кроме шампанского и торта из «Севера» я, кажется, ничего не принес, но девочки подсуетились и добыли винегрет, который тоже пошел на «ура». Кажется, от меня ждали большего – все-таки увел подругу «без выкупа». Но девочки были толерантными, и, хотя они теряли Нину, «отпустили» ее с добрыми напутствиями.

Диплом я уже практически написал, но он еще требовал проверки и согласования. Нине нужно было сдавать зачетную и экзаменационную сессии. Так что нам приходилось появляться в институтах.

Выходили мы и в «свет». Однажды Наташа Беляева, тогда уже Владимирская, пригласила нас с Ниной и Сашей Захаровым с модный ресторан «Приморский», где ее муж, кончивший корабелку, играл по вечерам на саксофоне в оркестре, который кроме танцев «лабал» там джаз. Муж и джаз понравились, ресторан – нет.

Бывали мы и в Доме Ученых в Лесном, который мне нравился своей домашней атмосферой. Там проводились встречи с актерами и некоторые вечера физмеха.

Из запомнившихся мне представлений был «Экзерсис» (Класс-концертК423) – урок балетного класса училища Вагановой, с концертными номерами в заключениеК423.

Не помню, как меня занесло на вечер корифея российского кино и театра Николая Черкасова. Его «все остается людям», от профессора Дронова, уже навязло в зубах, но он все же еще раз сыграл его как концертный номер.

Совсем другое впечатление осталось от вечера Алисы Фрейндлих. Ей в этом году исполнялось тридцать, но ее мало кто знал[124]. Выглядела она на двадцать два, светилась молодостью, счастьем, была в расцвете творческих сил и на пике своей театральной карьеры. Любимый муж и режиссер Игорь Владимиров ставил для нее пьесы; она становилась первой леди театра Ленсовета.

Свой талант она с блеском продемонстрировала. Даже в арбузовской советской пьесе-сказке «Таня» она играла так, что ее чувствам верили, а слеза, без всякой подготовки блеснувшая в глазу по ходу действия, переживалась всеми, особенно зрительницами, как сцена из реальной жизни.

Совсем другой предстала Алиса в «Пигмалионе».

Превращение цветочницы в леди из высшего общества сыграла легко и остро. И если Хиггинса играл Эстрин, то настоящим Пигмалионом, создавшим актрису Фрейндлих, был Владимиров, что она тогда признавала.

Эти совместно прожитые положительные театральные эмоции сблизили нас с Ниной и остались с нами.

Ходили мы и на свадьбы. Не самой пышной, но самой приятной была свадьба у Вовы Саранчука – он женился на милой девушке из скромной интеллигентной семьи. Двухкомнатная квартира, в которой происходила свадьба, была на Московском проспекте, почти напротив бывшего «Дома Советов», где потом в ящиках работали Горчаков и Гутман.

Приближалось время защиты диплома и мне с большим трудом удавалось находить время для него.

Защита диплома

Диплом физмеха: документ, удостоверяющий, что у тебя был шанс чему-нибудь полезному научиться.

Переписывая дипломную работу начисто, обнаружил, что экономическое обоснование не готово. Так как это был не проект, для которого имелись стандартные формы, обоснование пришлось высасывать из пальца. Хотя руководители видели основные результаты, но подписывать они должны были чистовик. После того, как я его переплел, захотел в последний раз проверить ошибки. И поспешил «домой».

Диплом лежал в импортном портфельчике из мягкой пластмассы, там было два отделения и гнезда для ручек. Кроме диплома, во втором отделении лежала бутылка «Саперави». Трамвай ушел из-под носа. Мороз был довольно сильный, и ждать следующего не хотелось. И я ринулся за трамваем до следующей остановки – она была сравнительно недалеко, у проходной ЦКТИ. Иногда удавалось добежать. Вот и тогда я мог успеть. Если бы не ком смерзшейся земли, мною не замеченный. Падая, я прежде всего думал о портфельчике, поэтому ударился довольно сильно. К сожалению, портфельчик удержать не удалось, он ударился о мерзлую землю… и раскололся на куски. На русские морозы его пластик рассчитан не былК425. Среди обломков лежал диплом, и на него стекало из разбитой бутылки «Саперави». С трудом поднялся, дохромал до остановки. Ждать трамвая не стал и на такси прибыл в общежитие. Стал срочно сушить диплом. Помогала Нина. Но даже её лабораторный опыт удалить пятна не помог. «Саперави» по-грузински значит краска. Все-таки в результате наших действий пятна побледнели и стали похожи на следы крови. Но пахли они вином. Переписывать 150 страниц текста с формулами, рисунками и структурными схемами мне очень не хотелось.

Пришел с повинной к Баргеру. Он покачал головой, поохал (я еще хромал и заклеил пластырем синяки и царапины на лбу) и разрешил диплом не переписывать. Полуэктов заметил, что диплома с таким приятным ароматом он еще не читал.

Нужно сказать, что прочли они его весь, судя по мелким замечаниям вроде запятых и описокК426.

Оба руководителя поставили отличные оценки.

Баргер, мне кажется, остался доволен работой. А от Полуэктова я получил предложение, в случае чего, поехать с ним в Свердловск. В ту пору он переживал нелегкие времена – развод и квартирный вопрос, трудоустройство молодой жены, возможные затруднения с защитой докторской, и необходимость пробивания для этого книжки. Все эти проблемы обещал решить Н.А. Семихатов из свердловского НИИ автоматики, разрабатывающего системы управления ракет для подводных лодок. Я как-то о предложении Полуэктова не задумывался, но тут пришел отказ от распределения в Чебоксары с мотивировкой: «по специальности устроить не можем». Не знаю, успело ли дойти до них письмо о том, что мне нужно не просто место в общежитии, а отдельная комната для семейных. После их отказа я дал согласие на Свердловск. Владимир Константинович (отец Марины) сказал, что у него и там полно друзей. Я написал и туда аналогичное письмо о комнате.

Вернемся к диплому.

Неожиданно возникла проблема с чертежами. Их обещал (не очень охотно) сделать Юра Дражнер (два листа, там были всего лишь структурные схемы и формулы), но он плотно увяз в отношениях с Нитой и отодвигал их исполнение. Как-то во время визита Валеры Гусева в 422 комнату я пожаловался на проблему и Валера, не прерывая общения, кисточкой нарисовал тушью и структурные схемы и формулы. Видно было, что это не чертежи, за что я получил замечание на защите, но «правильные» чертежи так и не появились (Юра оформлял свои сложные отношения с Нитой).

Защита проходила в большой физической аудитории. «Механики» защищались отдельно от физиков. Несмотря на то, что дипломы, защищаемые там, были открытыми, никого из родственников и болельщиков не было. Кроме членов Государственной Комиссии присутствовала только порция защищающихся в этот день. Большая аудитория выглядела пустой.

На семинаре Пальмова и на других занятиях выступать с докладами нас учили, но не все смогли справиться с волнением и с неожиданно глубокими вопросами профессоров – к нам относились как к специалистам, по крайней мере в докладываемом вопросе.

Пострадал при этом Лева Бибичков с кафедры теплофизики. В дипломной работе он сослался на работу 1913 года на немецком языке. Лурье спросил его, читал ли он эту работу. «Да, – оживился Лева, – читал». На вопрос, какую связь имеет эта работа с постановкой задачи и ее решением, Лева отвечал очень невнятно. Ему не поверили. В институте учили только английский. Лева прослужил три года в армии, не выпуская из рук учебника немецкого языка, и считал, что знает его достаточно, чтобы читать немецкие статьи. А вот Лурье он знал недостаточно. Он не мог представить, что Лурье – вовсе не теплофизик – эту работу знает и помнит! Леве за «выпендреж» поставили тройку, а ведь он действительно ее читал, но не понял. В нашей смене эта тройка была единственной.

Собрать всю группу, чтобы отметить защиту не получилось. Многие уехали, Галя Уфлянд была ограждена от нас Игорем Долгинцевым, Тамара Смирнова ждала ребенка в Лисьем Носу.

Отмечали мы, кажется, в ресторане «Нева». Встреча прошла как-то по домашнему, без особой торжественности, с шутками, подколами и с явственной нотой типа: «Здравствуй, грусть!». Мы понимали, что беззаботный период жизни кончился, но относились к этому с оптимизмом. Это был как раз тот случай, когда пессимистов определяют как оптимистов с опытом.

Мы с друзьями входили в новую жизнь.

А с Ниной мечтали продлить начатую.

На следующий день мы покинули Ленинград. Наш путь лежал сначала в Москву к родственникам Нины, затем в Киев, к моим, потом в Свердловск, в ящик.

Ящикóвым евреем меня сделали не там, а в Киеве, и я пробыл им тридцать лет, о чем надеюсь рассказать в следующей, третьей книге.

Мини-банкет. Дима Емцов, Таня Неусыпина, Валера Гусев, Леня Шейнкман, Наташа Иванцевич, Вова Саранчук, кресло автора, он снимает

Из выпускного альбома физмеха (1964 г.). Прощай, Ленинград

Приложение А. Выпускники и преподаватели физмеха

Для этого и следующего приложений введены сокращения и обозначения:

Жирным шрифтом выделены преподававшие нам или общавшиеся с нами ученые.

Выпускники

1923 Гринберг Георгий Абрамович, членкор АН 46, первый выпускник физмеха, преподаватель, профессор кафедры теорфизики в 1924-1946. В 1946-1955 организатор и зав. кафедрой матфизики ФМФ, которую закрыли после запрета совместительстваК431 (Г.А. был заведующим отделом матфизики Физтеха), ©.

1924 Вальтер Александр Филлипович, членкор АН 33, зав. кафедрой электрофизики ФМФ, гл. инженер лаборатории радиоматериалов (сейчас завод «Рекон»), первый директор НИИ 34, награжден персональным автомобилем. Арестован в 1941 году («фашист» (немец) и «вредитель»: не смог сбивать самолеты, как обещал, посредством электромагнитного поля), растерзан уголовниками на барже на Ладоге при эвакуации тюрьмы в 1941 г.

1924 Кондратьев Виктор Никол., физхимик, акад. АН 1953, ©.

1924 Лойцянский Лев Герасимович, ассистент А.А. Фридмана, один из создателей кафедры аэрогидродинамики, зав. кафедрой 1945–1985, ©, автор, совместно с А.И.Лурье, знаменитого учебника «Теоретическая механика».

1925 Харитон Юлий Борисович, акад. 53, , л, ©©©, Лм, шк., гл. конструктор атомных и водородных бомб.

1925 Лурье Анатолий Исаакович, членкор. 60, зав. кафедрой «Динамика и прочность машин» (Механика и процессы управления) 1944-1977, школа.

1926 Вальтер Антон Карлович, акад. Укр. 51.

1926 Лейпунский Александр Ильич, акад. Укр. 34, ,л,

©©©, директор УФТИ и Ин-та физики АН Укр., шк. (Обнинск).

1926 Курдюмов Георгий Вячеславович, акад. 53, , л, ©, основатель Ин-та твердого тела в Черноголовке, шк.

1926 Термен Лев Сергеевич (1896-1993), создатель терменвокса, президент американской компании (терменвоксы и электронные охранные системы), миллионер, агент ГРУ в Нью-ЙоркеК432, многолетний узник ГУЛАГа, ©.

1926 Шубников Лев Васильевич (1901-1937) д. ф-м. н, профессор. Основоположник советской физики низких температур. Директор криогенной лаборатории УФТИ, завкафедрой ХГУ. Его результатами восхищался П.Л. Капица. Расстрелян по делу УФТИ.

1927 Михеев Михаил Александрович, акад. 53, ©©, Физтех, ЦКТИ, ЭИ им. Кржижановского, препод. физмеха.

1927 Горский Вадим Сергеевич (1905-1937) д. ф-м. н, профессор, крупнейший в СССР специалист по рентгеноструктурному анилизу (Ландау). Заведующий рентгеновской лабораторией УФТИ. Расстрелян по делу «УФТИ».

1928 Алиханов Абрам Исаакович, акад. 43, , л,

©©©, Лм, создатель и директор ИТЭФ, претендент № 3 на руководство Атомным проектом.

1929 Брауде Гирш Вульфович, д. ф-м.н., проф., ©;

Голубцова (см. книгу первую, стр. 295) уволила его из МЭИ как «космополита» с кафедры радиотехники, которую он возглавлял в 1946-58 гг; мл. брат – Брауде Б.В., д.т.н., проф. ©© (см. преподаватели Физмеха)

1929 Константинов Борис Павлович, курса не окончил, исключен из-за происхождения, акад. 60, директор Физтеха 57-67, вице-президент АН 66-69, , л, ©, завкафедрой экспериментальной ядерной физики физмеха(47-51), с 1950 научный руководитель создания промышленного производства дейтерида лития для водородной бомбы, организатор и завкафедрой физики изотопов (51-64), декан физмеха 64-67.

1929 Садовский Михаил Александрович, акад. 66, , л, ©©©©, Лм; первый научный директор Семипалатинского полигона, зав. Спецсектором Химфизики, дир. Ин-та физики Земли АН (вкл. Спецсектор).

1930 Иоффе-Мигай Валентина Абрамовна, дочь А.Ф. Иоффе, цирковая наездница, д. ф-м.н., завлаб Ин-та Си-ликатов АН.

1930 Кикоин Исаак Константинович акад. 53, , л,©©©©, гпгп, ближайший сподвижник Курчатова.

1930 Лейпунский Овсей Ильич, изобретатель технологии получения искусственных алмазов во время вынужденной безработицы (уволен после ареста брата), д. ф-м.н., зав. лабораторией ин-та Химфизики, профессор МИФИ, ©©

1930 Прихотько Антонина Федоровна, акад. Укр. 64, директор ин-та физики АН Укр. (наследовала мужу),, л, ©, шк., жена А.И. Лейпунского, красавица; на второй день после ареста мужа в 1938 году публично выступила с его осуждением и отреклась от него (Е.А. Панина); «железная» женщина и начальник.

1930 Вернов Сергей Николаевич, акад. 68, один из тех, кто открыл радиационный пояс Земли, ФИАН, , л, ©

1930 Сена Лев Аронович, д. ф-м.н., любимый студентами профессор физмеха, репрессирован по доносу как «горнолыжник-космополит», осужден после экспертизы лыжного праздника «деятелями культуры» Ленинграда; вернулся на физмех через три года как совместитель.

1931 Архаров Владимир Иванович, акад. Укр. 65.

1931 Новожилов Валентин Валентинович, акад. 66, , л, ©, шк., разработчик методов расчета корпусов судов и АПЛ, ЦНИИ Крылова, ЛГУ.

1932 Андроникашвили Элевтер Луарсабович, акад. Гр., ©.

1935 Лейпунская Дора Ильинична д. ф-м. н, профессор, Радиевый ин-т, зав. лаб. НИИ-9 (технология получения плутония и радиационная безопасность), с 1961 завлаб. ВНИИ ядерной геофизики и геохимии, участник атомного проекта, присутствовала вместе с братьями при первых взрывах на Семипалатинском полигоне.

1936 Алексеевский Николай Евгеньевич, членкор. 60.

1936 Померанчук Исаак Яковлевич акад. 66 ©©, шк., любимый ученик Л.Д. Ландау (и его жены Коры), ИТЭФ.

1936 Берестецкий Владимир Борисович, во время войны гл. инженер оборонного завода, доцент кафедры теорфизики физмеха 44-46, с 1946 г. в ИТЭФ, завлаб, первый зав. кафедрой теорфизики в московском физтехе (МФТИ).

1937 Галлай Марк Лазаревич, , заслуженный летчик-испытатель, д.т.н., писатель, «инструктор по космическим полетам» Гагарина и первых шести космонавтов; бывал на физмехе.

1937 Джанелидзе Георгий Иустинович, зав. кафедрой теормеханики, д. ф-м.н., проф. 1954-1964.

1937 Джелепов Венедикт Петрович чл.-к. 66, ©©, ИТЭФ.

1937 Шмушкевич Илья Миронович, профессор 1955, зав. кафедрой теоретической физики физмеха 1957-1968, ученики: членкор АН В.Н. Грибов, А.А. Ансельм и др.

1937 Давиденко Виктор Александрович , л, ©©.

Разработчик нейтронного запала атомной бомбы, схемы водородной бомбы с радиационной эмплозией (атомным обжатием), Арзамас-16 (улица его имени в Сарове).

1938 Кузнецов Виктор Иванович акад. 68, , л, ©©©©, шк., создатель систем инерциальной навигации для МБР; ЦНИИ Агат, ЦНИИ Альтаир, ИПМ.

1938 Флёров Георгий Николаевич, акад. 68, , ©©©, ЛИЯР.

1939 Бонч-Бруевич Алексей Михайлович, членкор 84, гп, зав. отделом физической оптики ГОИ, основатель силовой оптики, создатель первого лазера на неодимовом стекле, преподаватель и профессор физмеха 47-85.

1940 Баргер Илья Борисович, доцент, к.т. н, зав. лабораторией, командир батареи, потерявший на войне ногу, руководитель моей дипломной работы.

1949 Троицкий Владимир Александрович, д. ф-м.н. 63, профессор, организатор и зав. кафедрой вычислительной математики (62-89), декан физмеха (66-73), засл. деятель науки и техники РФ.

1950 Блехман Илья Израилевич, д.т.н. 62, профессор, создатель основ вибротранспортировки, профессор, более 65 (!) лет зав. лабораторией Механобра и АН, засл. деятель науки и техники РФ.

1951 Розин Леонид Александрович, д.т. н, профессор, зав. кафедрой строительной механики и теории упругости гидротеха ЛПИ, один из разработчиков метода конечных элементов.

1952 Фридман Владимир Моисеевич, д.т.н., профессор кафедры МПУ, профессор в США, муж (вдовец) однокашницы Инессы Сусси.

1954 Первозванский Анатолий Аркадьевич (1932-1999), д.т.н. 62, профессор 64, засл. деятель науки России 93, любимый ученик А.И. Лурье; мой несостоявшийся дипломный руководитель и оппонент на диссертации.

1954 Челпанов Игорь Борисович, д.т.н., профессор, засл. деятель науки и техники РФ, оппонент (по выбору В.М. Кунцевича) моей кандидатской диссертации.

1954 Полуэктов Ратмир Александрович, д.т.н. 66, профессор, второй руководитель моего диплома, зам. директора по науке Агрофизического института, приютивший многих выпускников физмеха (инвалидов 5-й группы), засл. деятель науки и техники РФ.

1957 Пальмов Владимир Александрович, д. ф– м.н., профессор, преподаватель кафедры «Дина-мика и прочность машин» с 58, зав. кафедрой МПУ с 73, засл. деятель науки и техники РФ, руководитель семинара нашей группы.

1959 Римский-Корсаков Александр Андреевич, правнук композитора, сын профессора-акустика Андрея Владимировича (АКИН), директор Радиевого института, 1996-2005 г.г., «разлучник» Довлатова и Пекуровской.

1960 Александров Евгений Борисович, акад. 92, членкор 79, зав. лаб. ГОИ с 1960, к. ф-м.н. 64, д. ф-м.н. 66. По случайному совпадению – племянник президента АН СССР А.П. Александрова (75-86 гг.)

1960 Гильбо Е.П. д.т.н., профессор, США

1960 Катковник В.Я. д.т.н. профессор, ЮАР, Финляндия

1960 Пупырев В.А. к.ф-м.н., доцент кафедры МПУ, автор воспоминаний о А.И. Лурье

Преподаватели физмеха

1919-1948 Иоффе Абрам Федорович (1880-1960), профессор физики, акад. 1920, основатель физмеха и Физтеха , л, ©, вице-президент АН (42-45), шк.

1919-1930 Мещерский Иван Всеволодович, зав. кафедрой 1903-1950, шк.

1919-1935 Иванов Иван Иванович (1862-1935), зав. кафедрой математики (1901-1935), членкор АН 1924.

1919-1930 Курнаков Н.С. зав. кафедрой химии, проф., акад., создатель физико-химического анализа, основатель ГИПХа и Ин-та общей и неорганич. химии АН, премия им. Ленина, ©, шк.

1930-1936, 1944-1950 Николаи Евгений Леопольдович, профессор, создатель кафедры «Динамика и прочность машин», в 1941-1944 был репрессирован из-за немецкого происхождения (ссылка в Казахстан).

1919-1921 Капица Петр Леонидович, преподаватель физики, зам. декана физмеха, основатель Ин-та Физпроблем и МФТИ, акад. 39, нб, , л, ©©, Лм.

1919-1934 Кирпичев Михаил Викторович, акад. 39, членкор 29, ©, профессор теплофизики.

1921-1941 Семенов Николай Николаевич, преподаватель, профессор химфизики физмеха, основатель и директор Ин-та Химфизики, нб,, л, ©©, Лм.

1919-1932 Бурсиан Виктор Робертович, зав. кафедрой теорфизики физмеха, репрессирован в 1941 как немец, скончался в 1945 в ленинградской шарашке в Крестах.

1930 – янв. 1932 Ландау Лев Давидович, отставлен от преподавания вместе с Бронштейном за фототелеграму Гессену, акад. 46, нб, , л, ©©©, шк., 10 томов курса Теорфизики (в соавторстве с Лившицем и др.)

1930-1937 Бронштейн Матвей Петрович, преподаватель, с 1935 г. профессор кафедры теорфизики физмеха, в отличие от Л.Д. Ландау – любимец студентов. Арестован в 1937, расстрелян в 1938 г., ученики – акад. Б.А. Мигдал, В.Я.Савельев, В.Б. Берестецкий.

1932-1941 Щелкин Кирилл Иванович, химфизик, преподаватель, затем профессор физмеха, , л, ©©©; вставлял заряд и нажимал кнопку при первых атомных взрывах, научный руководитель Челябинска-70 – Снежинска – ВНИИФТ.

1933-1941 Бернштейн Сергей Натанович, акад. 1929, зав. кафедрой математики ЛПИ.

1926-1938 Гюнтер Николай Максимович (1871-1941), профессор математики, членкор 1924, в 1929 И.М. Виноградов доносами украл у него звание академика.

1922-1949 Кузьмин Родион Осиевич (1891-1949), профессор математики (зав. кафедрой 1945-1949), членкор 1946.

1928-1969 Амосов Сергей Иванович (1891-1969), профессор математики (1949-1951 зав. кафедрой).

1952-1974 Горшков Дмитрий Степанович (1916-1978), профессор математики (зав. кафедрой 1954-1974).

1933-1953 Кац Арнольд Моисеевич (1909-1953),© Инженер дизелестроения и теоретик в области регулирования и динамики машин, теории упругости, доцент кафедры динамики и прочности машин, д.т.н.

1938-1970 Талдыкин Александр Тихонович, (1910-1997) профессор-совместитель кафедры математики, награжден боевым орденом Великой Отечественной войны за преподавание математики слушателям Академии Связи в Томске во время войны.

1959-1969 Валеев Ким ГалямовичК439 ассистент, затем доцент кафедры математики ЛПИ, д. ф-м. н, профессор КИНХа.

1946-1972 Брауде Борух Вульфович, д.т.н., проф.,©©, антенная техника для радиовещания и телевидения, один из создателей РАТАН-600, преподавал радиотехнику на физмехе, а затем на радиофизе.

1948-1969 Гуревич Марк Абрамович, к. ф-м.н., доцент кафедры физики, позже д. ф-м. н, профессор.

1951-1961 Уфлянд Яков Соломонович, д. ф-м.н., доцент кафедры матфизики.

Выпускники и преподаватели ВТШ (Берлин)

Бош, Карл, химик, методы высокого давления (вместе с Гарбером), нб 1931, основатель концерна И.Г. Фарбениндустри.

Габер, Фриц, химик, изобретатель метода получения аммиака из воздуха (вместе с Бошем) нб 1918, спасшего от голода миллионы людей (азотные удобрения). Отец химического оружия (отравляющие газы). В его институте (уже без него) был разработан газ Циклон Б, которым были отравлены после прихода Гитлера к власти миллионы евреев, в т. ч. его родственники.

Герц Густав, нб 1925, экспериментально доказал существование в атомах дискретных уровней энергии; разработал метод разделение изотопов путем диффузии. Племянник Густава Герца, участник разработки советской атомной бомбы), ©.

Вигнер Юджин, нб 1963 за вклад в теорию ядра, особенно за применение фундаментальных принципов симметрии; в 1939 г. обосновал возможность протекания в уране ядерной реакции деления.

Паули Вольфганг, нб 1945, открытие нейтрино, принцип Паули.

Хевеши Георг (де) нб 1943, за метод меченых атомов.

Габор Денис нб 1971, создатель голографии.

Руск, Эрнст нб 1986, изобретатель электронного микроскопа.

Про Вернера фон Брауна, Гейгера и Цузе я уже писал.

Приложение Б. Иоффе и Академия наук. Б.1 Иоффе – академик

В феврале 1920 года А.Н. Крылов обратился к Иоффе с предложением дать согласие на баллотировку в действительные члены Академии Наук.

В отзыве о научных результатах Иоффе говорилось, что по окончании Технологического института он не пошел в промышленность и технику, а последовал своему призванию к чистой науке и отправился в Мюнхен к Рентгену. Вернувшись из Мюнхена, Иоффе использовал физическую лабораторию Политехника не только для обучения будущих инженеров, для которых физика часто отходит на второй план, но и для замечательных по тонкости и точности физических экспериментов.

Далее Крылов, прилагая список печатных трудов Иоффе, решил подробнее описать только один результат Иоффе, в котором, по его мнению, с наибольшей яркостью проявился талант А.Ф. как экспериментатора. Этот результат был изложен в магистерской диссертации Иоффе – т. е. уже его хватало для подтверждения научной квалификации действительного члена Академии!

Кратко остановившись на других результатах, в том числе теоретических, Крылов сообщил, что в 1918 году по инициативе Иоффе был создан Рентгенологический институт, президентом и руководителем которого он стал. Работе института он придал не только практическое, но и чисто научное направление по строению вещества, о чем свидетельствуют работы, напечатанные в «Трудах» института.

Аргументация с упором на чисто научные результаты, которые соискатель получал в учебной лаборатории Политехника и в прикладном (по замыслу Неменова) физико-техническом отделе, была для академиков убедительнойК443.

На заседании Отделения физ. – мат. наук АН Иоффе собрал 7 избирательных и 1 неизбирательный бюллетень. Скорее всего, черный шар положил Вернадский, который считал его «красным профессором». Некоторые коллеги руки «красным профессорам» не подавали. Еще более красным заявил себя Рождественский, получивший за это преференции от власти, но ставший академиком только в 1929 году.

Из находившихся в Петрограде 20 членов Академии по физико-математическому и историко-философскому отделениям присутствовало 18, из членов отделения русского языка и словесности – 4. «По произведенной баллотировке А.Ф. Иоффе соединил 17 избирательных голосов против 5 неизбирательных, почему признан избранным».

Законное большинство (2/3) составляло 15 голосов. Четыре гуманитария тоже проголосовали против. Заметим, что ни в царское время, ни в первые годы советского, академики дополнительной зарплаты не получали – зарплата была либо в университете (институте) – что часто было выгоднее – либо в Академии.

Академики русского языка и словесности вообще не имели ставок в Академии – они должны были работать где-нибудь в другом месте.

Всего в Академии числилось на 1917 год 47 членов. Из них в 1920 году было 29 действительных (академиков), остальные – членкоры. Некоторые из них уже безвозвратно находились за границей и были исключены из Академии только в 1928 году. В выборах участвовали только академики. Выбирали членкоров тоже только ониК443. В физмат отделение входили геологи, метеорологи, ботаники, зоологи и другие представители «естественных наук». В философско-историческое отделение входили все «неестественные науки», в отделении словесности были знатоки только одного языка – русского.

Свои замечательные воспоминания А.Н. Крылов [Кр], которому Иоффе обязан своим избранием в Академию, писал в Казани во время войны, когда ему было почти 80 лет, без справочной литературы, по памяти. Некоторые моменты избрания Иоффе он забыл. Красочные подробности того, что произошло после избрания, наводят на мысль, что это все-таки было 8 мая, следовательно, 1920 года, а не в ноябре 1918.

«Утром была хорошая погода, и Иоффе пришел в Академию в легком летнем пальто и легких ботинках. Потом подул норд-вест с жесточайшими шквалами, с мокрым снегом. Трамваи в Петрограде не ходили, освещения не было. До Политехнического института, где жил Иоффе, ему пришлось бы идти 12 верст по непролазной слякоти. Я жил тогда на Каменноостровском (Кировском) проспекте, через несколько домов от Песочной улицы, и пришел на заседание в купленном мной в Гамбурге непромокаемом дождевике немецкого лоцмана и в кожаных морских сапогах, сшитых на бычьем пузыре. Идти пришлось по середине улицы. Ботинки Иоффе хлюпали на разные музыкальные тона и брызгали при каждом шаге на метр во все стороны. Придя домой, я увидел, что Иоффе промок и промерз, как говорится до костей, и сейчас же предложил ему сменить одежду, вытереться водкой и выпить добрую рюмку коньяку, а затем хорошей меры стакан горячего, по морскому рецепту приготовленного пунша. Это была единственная рюмка коньяку и единственный стакан пунша, выпитые Абрамом Федоровичем за всю его жизнь. Но зато это избавило его от вернейшей простуды» [Кр].

Мое уточнение даты основано на том, что 30 ноября А.Ф. вряд ли одел бы летнее пальто и ботинки даже при самой хорошей погоде в Петрограде утром. А то, что в мае в Ленинграде дуют норд-весты и случаются снежные заряды, я знаю на собственном опыте (О.Р.).

Б.2 Провал идеи тонкослойной изоляции

Осенью 1925 года в бывшем Петербурге, год назад переименованным в Ленинград, и в Москве отмечали 200-летие Петербургской Академии Наук, только что переименованной в Академию Наук СССР и переданной из Наркомпроса непосредственно в правительство (СНК). На юбилей Академии съехались не только советские ученые, но и знаменитые гости из-за рубежа, многие из которых были ее иностранными членами-корреспондентами или почетными академиками. Газеты подробно описывали торжества.

Среди советских физиков особым вниманием пользовался академик Иоффе. Газета «Правда» 8 сентября писала: «Академику Иоффе удалось разрешить один из мировых научных вопросов. В нескольких лабораторных опытах он получил максимальную концентрацию энергии в минимальном объеме. Сконструированный аккумулятор может помещаться в жилетном кармане и содержать заряд энергии, достаточный для самого мощного автомобиля в течение суток».

Публикации на эту тему продолжались, интервьюировали Макса Планка, который сказал, что прочел только короткую заметку, но считает его вполне возможным; будущее покажет, удастся ли его использовать для практических целей. Работы Иоффе по концентрации энергии поддержал Пауль Эренфест, преемник Лоренца на кафедре теорфизики в Лейдене. Я.И. Френкель, «близко стоящий к академику Иоффе» высказался осторожно, но не исключил возможности прорыва в этой области.

Основой для подобных надежд явилась работа Иоффе и М.В. Кирпичевой-Миловидовой 1916 года, в которой было показано, что в процессе диссоциации кристаллической решетки (стимулируемой внешними воздействиями – например, нагревом) ионы перемещаются из узлов решетки в пространство междоузлий, по которому и передвигаются под воздействием приложенного электрического поля, подчиняясь закону Фарадея. Далее делалось предположение, что в этом случае процесс пробоя кристаллов может трактоваться по аналогии с хорошо изученным процессом пробоя газов. Там процесс развивается как цепная реакция. Затем делался вывод о том, что электрическая прочность газового промежутка может быть увеличена за счет уменьшения его «толщины». Если толщина меньше длины пробега свободного электрона, то лавинный процесс не сможет развиваться и пробой можно предотвратить. Ставился вопрос – нельзя ли повысить и диэлектрическую прочность диэлектрика, уменьшая толщину соответствующего слоя? К этой работе Иоффе привлек молодых сотрудников – К.Д. Синельникова, П.П. Кобеко, а позже И.В. Курчатова. Последнего Синельников перетащил из Баку в Питер от свата Иоффе Усатого, профессора физики и электротехники в тамошнем Политехническом. Иоффе предложил Курчатову сначала проверить странный результат американца Хартига, утверждавшего, что тонкие слои металлов оказываются прозрачными для низкоэнергетических электронов. Курчатов показал, что пленки, с которыми работал Хартиг, были дефектными и завоевал признание как эспериментатор с развитым критическим чутьем, опубликовав в 1926 в Physical Revue опровержение результатов Хартига.

Первые опыты по проверке идеи Иоффе подтвердили наличие предсказанного эффекта и были изложены Иоффе, Курчатовым и Синельниковым в Докладах Академии Наук в 1927 году.

Курчатов у высоковольтного изолятора. 1930 г.

Другая возможность использования эффекта – создание сравнительно небольших по размерам изоляторов в линиях высоковольтных передач взамен существующих громоздких. Получалось, что напряжение пробоя может быть обратно пропорционально третьей степени толщины прослойки конденсатора, в котором запасалась энергия, необходимая для подачи напряжения. Толщину прослойки можно было измерять либо оптически, либо по времени релаксации после разряда конденсатора. При толщине в несколько десятков микрон результаты методов совпадали. От оптического метода поэтому отказались.

О полученных в лаборатории Иоффе результатах стало известно не только нашим, но и зарубежным ученым и инженерам. Фирма «Сименс» поспешила заключить соглашение на исследование и использование эффекта в 1927 году. Заинтересовалась результатами и «Дженерал Электрик». Иоффе знали все, и он пользовался высокой репутацией. Еще важнее была поддержка в руководстве СССР. Председатель ВСНХ Куйбышев распорядился о выделении значительных средств. На XVI съезде партии Куйбышев рассказал о перспективах для народного хозяйства, которые сулило внедрение идеи Иоффе.

Иоффе был рад успеху. Ему принадлежал популярный в СССР лозунг: «Физика – это техника будущего». Обычно будущее наступало не скоро, иногда и потому, что с физическими результатами поступали, как чукчи из анекдота: картошку весной посеяли, а через месяц выкопали и съели – очень кушать хотелось.

А тут – вот она физика, и сейчас немцы и американцы сделают технику – у них это быстро, не как у нас. И институт назван удачно – физико-технический. И физмех в Политехническом выпускает не физиков и не инженеров, а инженеров-физиков.

Однако успех почему-то не приходил. Если «осторожный пессимизм» первыми начали высказывать теоретики, то экспериментаторы, сначала в СССР, а потом за рубежом не могли подтвердить результаты, полученные в лаборатории А.Ф. Иоффе (и подтвержденные в лабораториях Сименса). Особенно резкой была критика Льва Ландау, аспиранта Физтеха с 1927 года.

И.В. Кучатов с женой, М.Д. Синельниковой, 1927 г. При НЭПе физтехам жилось неплохо

Он считал, что длиной свободного пробега электрона нужно считать межатомное расстояние, а на этом пути набрать энергию, необходимую для ионизации, невозможно. Свои соображения Ландау в достаточно резкой форме излагал на семинарах Физтеха. А потом, тоже в довольно резкой форме – в прессе, сначала в советском, а потом и в немецком (интернациональном) издании Phys. Zeitschrift 1932 года. Сказать, что неверно в эксперименте или как его проверить, он не мог – в экспериментах и аппаратуре он не понимал всю жизнь. Ландау – гениального физика-теоретика – физиком в обычном смысле представить трудно. Его собирались исключить с физического факультета университета, так как он во второй раз провалил третий лабораторный практикум по физике. Делегация друзей – студентов и аспирантов Университета – упросила замдекана заменить практикум на что-нибудь другое, и Ландау дополнительно сдал два специальных курса математики в том же семестре, что для замдекана казалось маловыполнимым.

Математиком, однако, Ландау не стал. Может быть, ему не хватало для этого фантазии (как сказал Гильберт об одном своем ученике, ушедшем в поэты). Но Ландау правильно выбрал свой путь – нарождалась теоретическая физика нового типа, основанная на теории относительности и квантовой механике.

В это время в Киеве работала творческая группа молодежи (Наследов, Тучкевич, Александров) результаты которой заинтересовали Иоффе. Сначала в Киеве появились Френкель и Семенов, которые знакомились со всей киевской наукой и заинтересовались работами группы из местного Рентгеновского института Минздрава по диэлектрикам.

А.П.Александров в Физтехе. 30-е годы

Потом приехал Курчатов. Молодой, красивый, энергичный – из самого Физтеха! Но оказалось, что он «свой парень», уровень понимания проблем и подходов, над которыми работали киевляне и Физтех был близок, а некоторые экспериментальные методики киевлян даже более строгими. Курчатов сказал, что Иоффе хочет послушать их работы на съезде физиков в Одессе и пригласить их в Физтех.

После успешных докладов на конференции и последующих дискуссий на семинаре, проходившем на пароходе, на котором «семинаристы» путешествовали от Одессы до Батуми и обратно, Наследов[125] и АлександровК451 приехали в Ленинград. Тучкевич появился там на пять лет позже.

Иоффе поручил Александрову проверку тонкослойной изоляции. Александров взялся за работу и установил причину расхождений после многодневной интенсивной работы с привлечением для проверки Курчатова и потом Иоффе: она была в неправильной методике измерения толщины диэлектрика. Метод разряда конденсатора на толщинах от 10 микрон до 0.7 микрон был недостоверным – нужно было пользоваться другими методами, например, оптическим, измерения с которым посчитали ранее излишними. Александров очень переживал, что ввел в такое положение Иоффе; они написали совместную статью в ЖЭТФ, где анализировали предыдущие результаты и указали на ошибки самого метода измерения, а также неучтенные его особенности – например, влияние влажности воздуха. При исключении источника ошибок упрочнения изоляции в стекле не наблюдается, в слюде слабое заключали авторы.

Это был большой удар для Иоффе. У каждого ученого бывают ошибки, крупные и мелкие. У Эйнштейна их насчитали около десяти, одна из них – оценка работы Фридмана по расширяющейся нестационарной вселенной. Были они и у Ландау, часть их он признал (и то не прямо), часть успел предотвратить, снимая в последний момент статьи из журналов. Одна из оставшихся – признание «кластера мезонов», открытых его другом Алиханяном (см. раздел Ландау).

Разобраться в эксперименте и измерениях Ландау, как и в других случаях, не мог (см. замечание Ахиезера, там же) – а уравнений там не было. Ландау не любил прямо признавать свои ошибки (Е.Л. Фейнберг).

К Иоффе Ландау относился с сарказмом, высмеивал его, где только можно, называл Жоффе. Иоффе был из прошлого века: хорошо одевался, носил крахмальные рубашки, пользовался парфюмом. Ландау носил мятые полотняные брюки и сандалии, мало заботился о своей внешности, завидовал успехам Иоффе у женщин (до 27 лет он был девственником, пока его не «изнасиловала», по словам его семьи, Кора [Э.Рындина, 2004]).

В своей классификации физиков ХХ века по десятичной логарифмической шкале Ландау себя помещал во второй класс. В высшем, 0.5-м, был только Эйнштейн; в первом – Н. Бор, Э. Ферми, В. Гейзенберг, В. Паули, Э. Шредингер, П. Дирак, Луи де Бройль.

Иоффе он поместил в четвертый класс – считал его в сто раз хуже себя, а Френкеля ниже четвертого, т. е. в тысячи раз хуже себя.

Ошибку Иоффе по тонкослойной изоляции Ландау не только не «простил», но и воспользовался ею неблагородным образом (см. раздел о Сессии Академии Наук 1936 года).

Ну, а Иоффе, простил ли он Ландау? Обладая огромным административным ресурсом, Иоффе мог «размазать по стенке» любого противника, во всяком случае, в рамках подчиненных ему структур. Но Ландау лишь намекнули о желательности, по мнению руководства, перейти из Ленинградского Физтеха в Украинский Физтех – кстати, также созданный по инициативе Иоффе. Как благородный человек Иоффе не мстил Ландау, хотя и не мог позволить себе роскошь терпеть его рядом, подвергать опасности свой институт и себя. И, действительно, очень скоро подвергся разгрому УФТИ – новая обитель Ландау, в которой он сумел прославиться, но не принес ей долгого мира и процветания. [Файнб. 92]

Научная активность Иоффе в 1933-36 годах существенно снизилась. Неудача сильно ударила по нему.

Еще в 1921 году он писал из Англии, что Эренфест представил его работы в Германии, которые произвели, по словам Эренфеста, сильное впечатление. «…Я мог бы сделать, пожалуй, действительно ценные работы. Постараюсь теперь делать их сам, а не поручать их и сосредоточить свое внимание на своей научной работе. Пожалуй, что и другие от этого больше получат, чем если я буду добывать им дрова, газ и т. д.».

Хороший эксперимент чужими руками не сделаешь, говорил Капица (исключение – открытие эффекта Вавилова-Черенкова).

Эксперимент по тонкослойной изоляции начинал Абрам Федорович. Но думать о нем день и ночь не мог – в это время шла реорганизация институтов.

Это был тот случай, когда «громадный организационный талант не дал ему полностью реализовать блестящие теоретические и экспериментальные способности». Такую характеристику я прочел об одном своем сотруднике, который защищал диссертацию, не отрываясь от большой организационной работы. Все по старой памяти ожидали от него бóльшего (в юности он был впереди всех друзей, успевших стать научными начальниками).

Те, кому Иоффе поручил эксперимент, вызывали его полное доверие: Синельников, Курчатов, Кобеко.

Иоффе не стал отыгрываться на тех, кто его так подвел. Курчатов остался его любимым учеником. Кобеко преданно служил Физтеху, будучи заместителем Иоффе в Ленинграде в тяжелейшее блокадное время. И только с Ландау отношения стали напряженными. «Правда, сказанная злобно, лжи отъявленной подобна». Не очень хорошо выглядел и Синельников, который сделал вид, что он тут не при чем.

Кризис произошел у всех, участвовавших в работах по тонкослойной изоляции. Нужно было менять тематику. Курчатов написал книгу о сегнетоэлектриках и подарил ее Александрову «как предмет для опровержения», после чего переключился на атомную физику. Кобеко занялся диэлектриками и аморфными телами.

Б3. Академия Наук и ее сессия в марте 1936 года

О стену разбивая лбы,

летя в межзвездное пространство,

мы всё-таки рабы.

Рабы!

Невытравимо наше рабство.

И ощущение стыда

живет почти что в каждом споре…

Чем ниже кланялись тогда,

тем громче проклинаем после.

Р. Рождественский

1929 год – год «великого перелома» – переход от успешного НЭПа к насильственной индустриализации и коллективизации сельского хозяйства в СССР. Разорение крестьянства, массовые восстания, голод, резкое ухудшение жизни городского населения. Уход Бухарина, Рыкова, Томского в знак протеста из Политбюро.

Этот же год стал годом «великого перемола» в АН СССР. Санкт-Петербургская Академия Наук, созданная как «высшее научное учреждение» Петром I в составе 15 членов (все немцы) таковым и являлась, так как науки тогда (и до конца XVIII – начала XIX веков) в России не существовало. Такое положение сохранялось до тех пор, пока в России не появились университеты. Науки в университетах в совокупности стало больше, чем в Академии, а профессора, в том числе провинциальные, нередко отказывались от избрания в Академию, так как зарплата их была не намного меньше, а уровень жизни выше, чем у академиков и переезжать в Петербург (обязательное условие для избранных) они не очень стремились. Скандалы, связанные с неизбранием Менделеева, Мечникова и Сеченова в академики, засилье «немецкой партии»[126] (многие, в том числе русские, стремились печатать свои труды по-немецки за границей[127]), опустило и так невысокий престиж Академии еще ниже.

Академия независимой не была никогда. Выбранного академика царская власть могла не утвердить (например, Горького – по неоплачиваемому разряду словесности), а президенты и непременные секретари назначались правительством.

Советская власть рассчитывала на науку, как на производительную силу социализма. Устроив голод для всех, она (с участием несостоявшегося академика Горького) выделила ученым пайку побольше (академический паек). Но академики не спешили признаваться в любви к советской власти; им нравилась свобода и демократия, дарованные Февральской революцией.

В конце двадцатых Сталин решил, что настала пора передать партии управление Академией. (До него ни один правитель России не вмешивался во внутренние дела Академии – не царское это дело). Для этого он решил ввести в Академию коммунистов, которые и должны были повседневно руководить Академией.

Но, во-первых, ему было некогда – нужно было подавить своих соратников по Политбюро (главным образом Бухарина, оказавшего неожиданное сопротивление по вопросу коллективизации и индустриализации), а во-вторых – ломать сразу все процедуры выборов было не с руки. Академиков просто купили. Им дали возможность избирать, кого хотят, включая своих учеников, при этом число академиков увеличивалось в два раза – но при условии: избрать восьмерых коммунистов, не обремененных никакими научными степенями[128] (правда, они имели высшее образование). По поводу того, являлись ли печатные труды большинства из них научными, также возникали вопросы. 31 марта 1928 г. управляющий делами СНК (и ректор МВТУ) Н.П. Горбунов встретился с непременным секретарем АН С.Ф. Ольденбургом и сказал: «Москва желает видеть избранниками Бухарина, Покровского, Рязанова, Кржижановского, Баха, Деборина и других коммунистов». Под «другими» он имел в виду себя, а также Лукина и Фриче.

Академикам предлагалось за одного «нашего» включить в число избираемых двух «ваших». Именно таким способом были проведены через предварительный отбор три казавшиеся академикам наиболее агрессивными в идеологическом отношении кандидата – В.М.Фриче, Н.М.Лукин, А.М.Деборин. При тайном голосовании на Общем собрании 12 января 1929 г. все же разразился скандал: эти трое не набрали нужных по уставу двух третей голосов, и, кроме того, если бы Бухарину, Кржижановскому и Губкину добавилось еще по одному неизбирательному голосу, они также оказались бы забаллотированными. Президиум АН придумал выход: просить правительство разрешить перебаллотировку трех проваленных кандидатов при участии вновь избранных (в целом более лояльных) академиков.

С трудом Ольденбургу удалось добиться, чтобы большинство академиков поддержало эту просьбу. Против выступило несколько вновь избранных, и один из них – языковед П.Н. Сакулин, написал письмо Ольденбургу, объясняя, почему он поднял руку «против»: «Важно не только установить отношения с партийной группой ученых, но и сделать эти отношения нормальными. Совершенно очевидно, что данная группа входит в Академию не для того, чтобы работать в ней, а для того, чтобы контролировать и руководить… этому самым решительным образом нужно противопоставить свободу научной мысли». Делегация АН была вызвана в Москву, на заседание Совнаркома. Наиболее резко выступал Куйбышев, к тому времени не только председатель ВСНХ, но и член Политбюро. Он требовал действовать против Академии «огнем и мечом» и просто-напросто ее закрыть. Большинство СНК все же решило позволить произвести перебаллотировку. Важно было поставить АН на колени.

Газеты задавали тон: «На двенадцатом году пролетарской диктатуры пора уничтожить старый гнилой пережиток тайных баллотировок. В Советской Республике каждый честный гражданин должен голосовать открыто»; «Мы требуем, чтобы вся деятельность Академии наук проходила под контролем пролетарской общественности».

Спасая АН, академики 13 февраля все же приняли «тройку» в свою среду. Но мир не наступил. Сделать Академию до конца покорной не удалось. Из-за того, что самыми крупными фигурами из принятых в нее коммунистов были Бухарин и Рязанов, как раз тогда попавшие в сталинскую опалу, АН на короткое время стала оплотом плюрализма.

Хирургическое вмешательство стало неизбежным. Одним из самых последовательных сторонников жесткого курса был М.Н. Покровский, ставший в январе 1929 г. академиком, а в апреле того же года заявивший: «Период мирного сожительства с наукой буржуазной изжит до конца». Кстати, он, как и Рязанов, от выборов в академики отказывался, но, так как они были «проходными» (широко печатались), то Политбюро в порядке партийной дисциплины заставило их баллотироваться.

Немедленно после избрания Покровский стал призывать распустить Академию (а средства и персонал, занимающийся общественными науками, передать в подконтрольные ему институты). Покровский, в то время уже заболевший раком, последние два года жизни потратил на уничтожение (в том числе физическое) своих противников в науке. Для этого их не нужно было расстреливать – некоторых достаточно было сослать в провинциальные города, где работа им не предоставлялась, без книг и архивов академикам делать было нечего, а нужная врачебная помощь и уход отсутствовали.

В октябре комиссия по чистке Академии, руководимая Фигатнером (рабочий-токарь, образование – кружок Ленина в Ланжюмо), приехала в Библиотеку АН и начала ее осмотр с комнаты 14, где нашли конверт с подлинными отречениями от престола Николая II и его брата Михаила. Экстренно собрали Президиум, отправили донесение в Москву.

Из Москвы срочно прибыли главные чекисты – председатель Центральной комиссии по чистке Я.Х. Петерс и член президиума той же комиссии Я.С.Агранов. А через день, ночью, прошли большие аресты в городе и взята первая группа работников АН. До декабря 1929 по решению комиссии по чистке были уволены 128 (из 980) штатных сотрудников АН и 520 (из 830) сверхштатных (не только гуманитариев).

Так возникло дело Академии, приведшее к аресту и гибели академиков и многих работников академии гуманитарного профиля, включая всех бывших гвардейских офицеров [Перч. 95].

Назначенный вскоре непременным секретарем АН Волгин провел первое голосование, приведшее к «единогласному» исключению остававшихся за границей академиков из ее состава[129].

25 апреля 1934 г. председатель СНК В.М. Молотов подписал Постановление СНК о переводе АН СССР в Москву. Это делалось «в целях дальнейшего приближения всей работы Академии наук к научному обслуживанию социалистического строительства».

Киров, член Политбюро ЦК ВКП(б), узнав об этом на следующий день из газет, срочно выехал в столицу, но не смог изменить принятого решения.

Идеи полного организационного переустройства науки витали в революционном воздухе сразу после октябрьского переворота. Но в то время было не до Академии и про них забыли.

Теперь же партийная верхушка хотела, чтобы АН стала центральным органом управления всей наукой. В октябре 1935 г. принимается новый устав АН; в ее состав включается Комакадемия, организуются новые академические институты.

В октябре Н.П. Горбунов К460 становится непременным секретарем АН. Именно АН и ее лидеры (Г.М. Кржижановский и позднее С.И. Вавилов) назначаются главными посредниками между политическим руководством страны и физикой. Это подчеркивает пренебрежение Сталина к ведомственной подчиненности – физики в Академии Наук тогда практически не было: главные физические институты – ленинградский Физтех и его 14 производных, так же как и ГОИ, подчинялись Наркомтяжпрому, а НИИ физики МГУ – (школа Мандельштама) – Наркомпросу. Созданный в 1934 году ФИАН еще только набирал силу и переводил к себе из НИИ МГУ физиков Мандельштама. 23 ноября 1935 года СНК утвердил новый состав Президиума АН, в котором ведущие роли играли вице-президент, старый большевик Г.М. Кржижановский, и Н.П. Горбунов. Физику в Президиуме представлял С.И. Вавилов, философию и общественные науки – А.М. Деборин.

В середине 30-х годов советское правительство, тратило на научные исследования и разработки бóльшую, чем США, часть своего национального дохода [Хол.]. Советское руководство ожидало, что развитие науки принесет осязаемые результаты и проявило беспокойство, когда этого не произошло.

В марте 1936 года готовилась сессия Академии Наук. Ее целью было «опустить» академика Иоффе, Физтех и проводимую им научную политику. Так как Иоффе пользовался широкой известностью и поддержкой, то решения об этом принимал не Предсовнаркома Молотов, а Сам. Задачей было «выпороть», но не запороть до смерти.

«Режиссерами» сессии были Кржижановский и Горбунов. Если на физической группе АН была принята «физтеховская» программа сессии: два доклада Иоффе, содоклады его ведущих сотрудников и доклады представителей других институтов, то Президиум АН эту программу забраковал и вместо «парада» физтеховских достижений наметил выступления Д.С Рождественского и С.И. Вавилова. Сталину было знакомо и мнение Капицы, который в это время интенсивно переписывался с ним, Молотовым и Межлауком. В письме от 1 декабря он писал: «…Я без оговорок должен сказать, что наше «научное хозяйство» из рук вон плохо, в сто раз хуже, чем его можно было бы организовать на почве нашей промышленности и при наших материальных возможностях…» [Кап. 90].

Ключевым событием в подготовке сессии было подготовительное совещание 15 января, в котором участвовало около тридцати человек. В отношении ГОИ и его связи с производством не было ни малейших упреков. «Все те упреки, которые здесь слышались, – говорил Вавилов, – совершенно не могут быть сделаны по адресу советской оптики. Советская оптика стояла на совершенно реальной почве, все время была связана с промышленностью, она выпестовала оптическую промышленность» [10, л.141]. В противовес Иоффе Вавилов указал и на тесную связь ГОИ с военной тематикой: «Оптический институт вырос из войны и идет к войне – это ясно» [Виз. 95].

Установка состояла в том, чтобы показать: ФТИ и школа Иоффе (при всех их заслугах) выглядели технически ущербными, в отличие от ГОИ и школы Рождественского.

Еще одна проблема, которая не могла не беспокоить академические и партийные власти – проблема «философского порядка» в теоретической физике. Всякие идеалистические «заскоки», связанные с интерпретациями релятивистских и квантовых теорий и вступающие в конфликт с диалектическим материализмом, были недопустимы. Ведущие теоретики Я.И. Френкель, В.А. Фок, Л.И. Мандельштам, И.Е. Тамм, Л.Д. Ландау, разделявшие идеи А. Эйнштейна, Н. Бора, В. Гейзенберга и др., по мнению блюстителей идеологической чистоты, находились на грани идеалистического падения. На январском совещании по подготовке сессии они были в меньшинстве: помимо Кржижановского и Горбунова, это были Деборин и физик-партиец Б.М. Вул (ФИАН), ставший ученым секретарем физической группы АН СССР – его втащил туда Вавилов. Инициатива принадлежала режиссерам – Кржижановскому и Горбунову: «Мы должны понять, – подчеркнул Кржижановский, – все ли в порядке (у физиков) в смысле философских установок» [Виз. 95].

Иоффе предложил закрыть эту тему, заметив, что, с одной стороны, философская дискуссия недостаточно подготовлена и «ни один из наших философов, кроме Гессена, не знает современной физики» и что, с другой стороны, эта дискуссия не столь актуальна, т. к. «Ленин ни одну физическую теорию не называл идеалистической, хотя самые страшные теории (т. е. квантовая теория и теория относительности) существовали уже тогда» [Виз. 91].

Деборин (философский швондерК463) попытался связать недостатки нашей физики с ее мировоззренческими грехами и показать идеологическое смыкание физиков с фашизмом: «…Многие из наших физиков… стоят на почве идеализма… Индетерминизм квантовой механики является орудием в руках фашизма для построения его концепций» [Виз. 91].

Нельзя не заметить тесную связь между нападками в фашистской Германии на немцев-теорфизиков, разделяющих идеи Эйнштейна и Бора; там нобелиаты Штарк и Ленарт назвали их «белыми евреями» и пособниками коммунизма, после чего ими занялось гестапо. В СССР «блюстители идеологической чистоты», считали советских теоретиков, многие из которых были евреями, пособниками фашизма (см. книгу первую, стр. 291)[Рог]. Сами «блюстители» большей частью тоже были евреями. Позже они также подверглись репрессиям – но отнюдь не за критику теоретиков, а потому что выпали на крутом повороте из идеологической машины ЦК партии.

От НКВД советская физика пострадала больше, чем немецкая от гестапо. Из физиков только Б.М. Вул – «швондер физический» поддержал Деборина: «Я согласен с Дебориным, что некоторые физики проявляют свою враждебность к диалектическому материализму…, некоторые молодые физики отрицают закономерность (классический детерминизм), как например Бронштейн и др. То, что социально это люди нам чуждые и политически враждебно к нам настроены – это тоже факт» [Виз 91]. Последнее замечание в преддверии 1937 г. звучало весьма зловеще, как и вывод Деборина об идеологическом смыкании советских теоретиков с фашизмом. В этот момент большинство физиков проявили единодушие и твердость. Особенно энергично возражали Деборину и Вулу Иоффе, Тамм, Френкель, Фок, поддержанные Гессеном.

После этого Кржижановский и Горбунов, отказались от проведения на сессии философской дискуссииК464.

8 марта, за неделю до сессии было проведено секретное заседание организационной комиссии (из физиков в нем участвовали москвичи С.И.Вавилов, Б.М. Вул и Б.М.Гессен).

Кржижановский и Горбунов окончательно сформулировали основные стратегию и тактику сессии и подготовили проект резолюции. Резолюция должна была содержать резкую критику Иоффе и руководимого им института. Кржижановский считал необходимым «охарактеризовать два стиля работы: здоровый стиль… представляет Оптический институт, а стиль работы, который требует поправок и корректив, – это стиль работы ФТИ.»

Были намечены все выступающие и то, что они должны сказать. Иоффе предполагалось, таким образом, задать «хорошую взбучку» (выражение Кржижановского), причем, желательно усилиями его же учеников[130] [Виз. 95, 7]. Вместе с тем, нельзя было и переборщить. «Мы получили указание, предостерегал Кржижановский, что не должны отвадить ученых от отчетных докладов». Узнав, что Тамм и Френкель собираются поместить в «Известиях» статьи о последних достижениях и технических приложениях физики, Кржижановский сказал, что «физики должны поместить такую статью, которая бы предвосхищала нашу резолюцию; это может сделать Вул – на него все надежды». В помощь недавнему аспиранту Вулу дали членкора Гессена – у будущего академика Вула с культурой было плохо, а с политическим чутьем – превосходноК465.

В день открытия сессии правительственная газета «Известия» поместила на своих страницах статью, в которой с сожалением констатировалась неудача института Иоффе в деле помощи промышленности. Это задало тон всей сессии, в работе которой приняли участие несколько сотен ученых и представителей властей.

Иоффе начал свой доклад с утверждения, что его институт был создан с целью сделать физику научной основой социалистической техники. В результате его работы Советский Союз стал одним из ведущих центров мировой физики. «Основным результатом нашей деятельности я считаю рост советской физики и ее удельного веса в мировой науке. Я думаю, не будет преувеличением сказать, что вместо одного из последних мест наша физика заняла четвертое место, а техническая физика, быть может, даже третье место».

На базе Физико-технического института начиная с 1918 г. была создана сеть из четырнадцати научно-исследовательских институтов и трех технических вузов, где работали 1 000 научных сотрудников, из которых около ста можно считать крупными самостоятельными учеными [Хол.(51)].

Иоффе утверждал, что его институт внес существенный вклад в советскую экономику. Среди наиболее важных достижений Института он назвал создание акустического метода измерения нагрузок, новые методы исследования стали и сплавов, изобретение новых изоляционных материалов, защиту линий электропередач и высоковольтных трансформаторов, работы по полимерам и искусственному каучуку, новые методы измерений в биологии [Хол. (52)]. Но инженеры промышленных предприятий, сказал он, не склонны сообщать физикам о своих нуждах и проявляют мало интереса к предложениям, выдвинутым советской наукой. «Одни ожидают, что физика может руководить техникой, создавать новые производства, другие считают ее бесполезной для практики. Часто требуют, чтобы физика внедряла в технику свои приемы чуть ли не насильно, без учета инженерных и экономических факторов. И только немногие понимают, что главный долг физики – отвечать на запросы техники, когда они вытекают из состояния производства, и подготовлять новые приемы. Физик в основном консультант техники, а не ее руководитель» [Хол. (53)].

Физика, сказал Иоффе, принимала довольно мало участия в осуществлении первых двух пятилетних планов, потому что для внедрения американской техники не требуется большого участия физиков. Но физики будут играть все возрастающую роль в последующие годы, потому что они будут участвовать в развитии новой техники [Хол. (54)].

В последовавших за этим дебатах ни одно из утверждений Иоффе не осталось без возражений. Ему воздали должное за его вклад в развитие физики, но основная тональность дискуссии была чрезвычайно критической.

Главным оппонентом Иоффе на сессии выступал Рождественский, в то время как Вавилов и тогда и потом предпочитал действовать из-за кулисК466.

Позиция Рождественского, опиравшегося на опыт ГОИ, заключалась в том, что «наука должна стоять во главе промышленности и непрерывно направлять ее движение вперед» (в лозунговом духе тех лет: «Физика – руководительница техники»). Рождественский создал не только ГОИ, но и оптическую промышленность.

Увы, оптическая промышленность сначала практически задавила науку в ГОИ, (к середине 30-х годов физических лабораторий в нем было менее трети) а потом и «ушла» Рождественского сначала с поста директора, а потом и из института. Это происходило уже при научном руководителе ГОИ Вавилове. О деятельности ГОИ на сессии отчитывался Вавилов, не позволяя себе никаких политических и идеологических выпадов.

Власти очень беспокоило существование пропасти между наукой и индустрией, неспособность использовать новые научные идеи в производстве.

Многие выступавшие отмечали, что физики не стремились взаимодействовать с промышленностью. В одном из выступлений говорилось о том, что Физтех проявлял в этом плане «академизм» и «аристократизм» (выпускник физмеха Б.Н. Финкельштейн, директор Днепропетровского Физтеха, работающий на металлургию и перешедший вскоре вместе с институтом в Наркомчермет – О.Р.).

А.А. Арманд, глава исследовательского сектора Наркомтяжпрома, выразил недовольство: «Среди наших физиков, к сожалению, воспитывается мнение, что физикам нечего делать в промышленности, что тот не физик и грош ему цена, который умеет физические данные превращать в практические вещи, что он ремесленник, что физик только тот, кто открывает новую дорогу физике, который работает над атомным ядром, над квантовой механикой, и что физику-де не нужно идти на инженерную работу» [Хол. (58)].

Узнав, что для современных ядерных исследований нужны высоковольтные напряжения большой мощности, Рождественский предложил совместить их с работой в технике высоких напряжений – «ядерную физику следует локализовать в Институте высоковольтной техники». Иоффе отклонил это предложение, заметив: «Если вы попробуете распределить физику по схеме Рождественского в технических институтах, то я не знаю, чего будет стоить такая физика, да и высоковольтной технике не поздоровится от того, что она будет находиться под руководством специалистов по атомному делу. Государство, управляемое философами и учеными, – это нездоровая идея. Физиков, конечно, нельзя допустить к управлению промышленностью».

Критике подвергалась не только позиция Иоффе, но и подход Рождественского, страдавший организационной гигантоманией и чреватый чрезмерной централизацией (исключавшей конкуренцию) и технизацией физики. Вместе с тем, несмотря на критику Иоффе и заранее запланированную акцию против него, руководство Наркомтяжпрома (НКТП), к которому относились ЛФТИ (и другие физико-технические институты), как и ГОИ, поддерживало развитие фундаментальных исследований, весьма далеких от приложений. Начальник НИС Наркомтяжпрома А.А.Арманд в своем выступлении на сессии говорил: «Мы считаем и даже настаиваем на том, чтобы работы и в области теоретической физики, и в области атомного ядра велись в наших институтах. Мы считаем, что квалифицированная помощь промышленности физикой может быть оказана только тогда, когда физика будет на высоком уровне» [Виз. 92, 4]. Эта точка зрения была близка к иоффовской, и эта поддержка Иоффе и ФТИ со стороны Наркомтяжпрома была весьма важна.

Намечено было четыре-пять выступлений по докладу Рождественского и только два из них оказались критическими. Резко выступил ученик Иоффе Я.Г. Дорфман. ГОИ, по его мнению, сосредоточился на прикладной работе и ушел от принципиальных проблем спектроскопии и учения о строении вещества (Атомная Комиссия, возглавляемая раньше Рождественским, фактически прекратила свое существование). В результате институт оказался в изоляции от советской и мировой науки. Это критика сильно задела Рождественского (нет ничего оскорбительнее, чем правда).

Г.С. Ландсберг критиковал Рождественского за установленный им «гоицентризм». Группа Мандельштама (Ландсберг, Леонтович, Бажулин) выполнила ряд замечательных экспериментальных и теоретических работ по комбинационному рассеянию света в твердых телах; у ГОИ сравнимых работ не было, хотя ГОИ был в десятки раз больше университетской группы. Кондратьев заметил, что при наличии более 200 научных сотрудников (всего в институте было 600 человек) в нем числилось только 10 аспирантов. Для оптической промышленности и оптики ГОИ готовило начальников, а не ученых. Для сравнения в Физтехе, после отделения больших институтов Электрофизики и Химфизики, осталось, как и мечтал Иоффе, 50 научных работников.

Рождественский поднял фундаментальный вопрос о том, почему наука используется в капиталистической индустрии с бóльшим успехом, чем в Советском Союзе. «… Капиталист прекрасно заботится о собственном кармане, отлично умеет покупать ученых и заставлять их работать на себя…. У нас, в социалистической стране, какая коллективная воля заменяет умение капиталиста использовать науку? У нас такого организованного аппарата еще нет, или он действует плохо… социализм требует такого аппарата»[131], К469 [Хол. (64)].

Уровень участников и настрой сессии характеризуют бурные аплодисменты, которыми было встречено выступление Миткевича, в котором он требовал от физиков, прежде всего от Иоффе, четкого ответа «да» или «нет» на свои вопросы о реальности эфира! Более взвешенной была его позиция по поводу двух моделей развития физических институтов. Он предлагал организовать для них опытные производства.

Однако до конца советской эры не было ясно, кто ими должен руководить и кто «внедрять» их продукцию в промышленность. Создание НПО (научно-производственных объединений) проблему не решило.

Заключение Иоффе о становлении советской физики было подвергнуто сомнению несколькими выступавшими; среди них надо особо отметить физмеховца Лейпунского. Лейпунский доказывал, что утверждение, будто бы Советский Союз занимает четвертое место в мировой физике, совершенно ошибочно[132]. Советский Союз не занимает ведущих позиций ни в одной области физики, и в стране нет физических школ, которые можно было бы сравнивать со школой Бора в Дании или Резерфорда в Англии. Слона – школу Иоффе он не приметил: большое видится на расстоянии и вряд ли завистливыми глазами. Лейпунский считал, что УФТИ по уровню стоит выше Физтеха, ГОИ и всех остальных институтов.

Лейпунский говорил, что Иоффе неправ, утверждая, что в советской физике все обстоит благополучно, особенно если учесть его верную мысль о стоящей перед Советским Союзом задачей развить свою собственную технику, не зависящую от Запада. Такая задача может быть решена лишь в том случае, если Советский Союз будет иметь передовую науку и исключительные возможности приложения результатов науки к нуждам практики [Хол. (55)]. В УФТИ, где директорствовал Лейпунский, ведущие сотрудники, возглавляемые Ландау, были резко против практических работ, в том числе по радиолокации, что уже через год кончилось разгромом института.

Критическое отношение Лейпунского к оптимистической оценке, данной Иоффе состоянию советской физики, было поддержано другими выступавшими.

Институт Иоффе критиковали также и за другое. Лейпунский говорил о том, что работа в нем проводится бессистемно, и утверждал, что акцент на планы развития технологии будущего противоречит попыткам института удовлетворить текущие потребности промышленности [Хол. (90)]. Выступающие, в том числе А.К. Вальтер (еще один физмеховец и физтеховец) указывали на недостаточную тщательность, чистоту и надежность экспериментальных работ Физтеха.

Особенно резкая атака была предпринята Ландау. Он начал, как и многие, за здравие: «Каковы бы ни были недостатки, которыми обладает советская физика, несомненен тот факт, что она существует и развивается, и самим своим существованием советская физика во многом обязана Иоффе». Но вслед за этим он сказал, что «нетщательность» экспериментов является результатом использования явно упрощенных теоретических представлений, «большей частью чрезвычайно примитивных». Ландау весьма непорядочно напал на Иоффе за его ошибку по тонкослойной изоляции. Иоффе ведь сам попросил Ландау проверить нестыковку результатов теории и эксперимента. Ландау в эксперименте разобраться не мог, но опубликовал теоретическое опровержение работы своего директора и своих товарищей (Курчатова, Кобеко и Синельникова) в немецком журнале. После того, как Александров нашел ошибку в эксперименте, Иоффе в статье с Александровым публично признал свою ошибку (см. раздел о неудаче Иоффе).

Сейчас Ландау вытащил еще раз на свет эту крупную неудачу Иоффе, сказав, что она «в основном подтверждала те примитивные и малоудовлетворительные воззрения, существовавшие у Иоффе». Вспомнили о ней и бывший физтеховец Финкельштейн и многие другие. Ландау и Лейпунский критиковали работы Иоффе, и его позицию – «за расхваливание рядовых работ, за приписывание нашим физикам «открытий», которые на самом деле – повторение зарубежных работ, за распространение стиля, который может быть охарактеризован только понятием «хвастовства» и саморекламы». Этот стиль, увы, был характерен прежде всего для самого Лейпунского (см. раздел про него).

Ландау высмеял Иоффе за утверждение, что у нас есть 2500 физиков (на самом деле это говорили другие, Иоффе насчитал 1000 физиков в Физтехе и в 14 порожденных им институтах, сто из которых – крупные самостоятельные ученые), и говорил, что в массе эти люди «выполняют роль лаборантов и никаких существенных знаний не имеют, что… если считать вместе с физической химией, то можно насчитать что-нибудь порядка сотни настоящих физиков, а это чрезвычайно мало». Ландау отказывался принимать концепции отношения физики и техники, как Рождественского, так и Иоффе, остро критиковал обоих корифеев и видел выход в резком повышении качества физического образования в технических вузах. Он уже начал проводить свой эксперимент по такому повышению качества обучения в Харькове, приведший через год к его полному провалу, а потом и к трагическим последствиям («антисоветская забастовка преподавателей университета» организованная коллегами в поддержку Ландау) фигурировала в расстрельных делах поддержавших его сотрудников УФТИ).

«Иоффе возражая на ряд замечаний Ландау, во многом несправедливых, тоже отошел от тона академической беспристрастности». Возражать против критики работ по тонкослойной изоляции он не мог.

Иоффе умел «выбивать деньги» на развитие физических исследований, иногда обещая властям слишком радужные перспективы внедрения физических результатов в технику.

Для Ландау и Лейпунского он сделал немало в те годы, когда они работали у него в институте. Ландау, не умевший соединить две точки на листе ватмана, получал в теоротделе Физтеха ставку старшего инженера, позволявшую ему не думать о хлебе насущном. Однако Ландау и Лейпунский, знакомые с европейской наукой, так как побывали за рубежом (по рекомендации Иоффе, а Лейпунский в 1928 году даже на деньги Иоффе, заработанные им за консультации General Electric), – выступили с безжалостной критикой работы Иоффе и института. Все это «является вредным, разлагающим советских физиков, не способствующим их мобилизации к той громадной работе, которая нам предстоит». Как расценить это выступление Ландау, в котором, по мягкому выражению Фейнберга, «28-летний Ландау несколько перегибал палку?». Заметим, что выступал он, хотя и «искренне», но следуя установкам и пожеланиям людей, которых глубоко презирал.

Оценивая же в целом дискуссию между Учителем и учениками, можно вспомнить высказывание А.С. Пушкина, сделанное им за сто лет до этого и продиктованное желанием защитить патриарха русской словесности, писателя И.И. Дмитриева, на которого ополчились молодые его последователи. «Не гоже, – возражал им Пушкин, – кусать груди кормилицы нашей» [ГорФр.].

Иоффе признал, что некоторые из критических замечаний справедливы, но от большинства обвинений защищался.

Хронические недостатки сталинской экономики – «командно-административной системы» – носили системный характер, Иоффе вряд ли мог отвечать за все неудачи, сопровождавшие внедрение научных исследований в производство. ГОИ был представлен на мартовской сессии в качестве образца, которому должны были следовать другие физические институты. Но он уже стал работать исключительно в области прикладной физики, а Рождественский и другие ведущие физики института были со своей исследовательской тематикой переведены в ЛГУ. Вряд ли он мог служить полезной моделью для институтов, занимающихся общими проблемами физики [Хол. (68)].

Кржижановский и Горбунов, направили Молотову секретный рапорт о ходе сессии Академии. Они писали, что Иоффе, пытался избежать серьезного обсуждения работы его института и не воспринимал критических замечаний. Руководимый им институт очень мало сделал для промышленности. Они подробно описали научные и организационные ошибки, за которые на сессии критиковали Иоффе, и представили это в такой форме, которая позволяла обвинить его во вредительстве [Хол. (69)]. Особенно весомый вклад в это обвинение внесли выступления выпестованных Иоффе физмеховцев и бывших сотрудников Физтеха.

Академия наук на своей мартовской сессии приняла заранее подготовленную резолюцию, в которой институт Иоффе подвергся критике; ему было рекомендовано приложить гораздо больше усилий для того, чтобы обеспечить быстрое внедрение результатов научных исследований в промышленное производство.

Несмотря на усилия Кржижановского и Горбунова, планировавшийся разгром Физтеха не состоялся. Физтех и Иоффе уцелели.

А вот к обвинителям вернулись все их обвинения. Для Рождественского это кончилось изгнанием из созданного им ГОИ и смертью по собственному желанию, Горбунова расстреляли в 38-м, чудом уцелели после тюрьмы Ландау и Лейпунский.

Иоффе предпринял определенные шаги для укрепления связей института с промышленностью и поддержал оборонные работы, проводимые в институте, – по размагничиванию кораблей и по радиолокации (в отличие от Лейпунского, которого сделать это заставили). В то же время он продолжал хлопотать о переводе института из промышленного сектора в Академию Наук, в которой он был бы не столь однозначно ориентирован на решение промышленных задач. Удалось ему это только в 1939 году.

В главном Иоффе оказался прав. Советская физика никогда больше не занимала такого высокого места в мире как в 1936 году. Подготовленные Иоффе кадры физиков создали «ядерный щит» СССР и советскую радиолокацию.

Забегая вперед, заметим, что критики Иоффе Лейпунский и Ландау с его знаменитой школой, играли в атомной проблеме только вспомогательную роль.

Лабораторией № 1 (т. е. первой в атомном Спецпроекте) руководил еще один УФТИец – Синельников. Она была основана в Харькове в 1943 году. Это стало возможным благодаря тому, что бывший сотрудник УФТИ еврей Хоутерманс, выданный фашистам НКВД в 1939 году, приехал из Германии в УФТИ во время войны (он работал на вермахт) и ему удалось сохранить его оборудование, отказавшись перевозить его в Германию. Синельникова послал туда его шурин Курчатов. Вскоре Синельников, значимых результатов не получивший, тем не менее стал директором УФТИ. Но харьковчане работали только на периферии атомного проекта.

Приложение В. Первые репрессии на физмехе и в Физтехе

Смотрите, как дельно и бодро

Организованно держится

В нашем столетии ненависть.

Говорят что слепа. Слепая?

Через прицел снайпера

В будущее уверенно смотрит она.

В. Шамборская

Первым из физмеховцев был арестован Д.В. Скобельцын – еще в 1921 году. Его продержали пять дней и отпустили. Причину ареста не объяснили, но он все понял и с тех пор делал то, что просили ответственные товарищи из (партийных) органов.

В 1921 году по делу Таганцева, расстреляли 61 человека, включая Таганцева и его жену, Гумилева и других.

Первый раз А.И. Лейпунский (выпускник физмеха, прошедший школу Физтеха) был арестован НКВД в 1925 году. Может быть, тогда и началось его сотрудничество с НКВД.

В 1928 году прошло «шахтинское дело», а в 29/30 – дело Промпартии. Сталину нужно было предъявить виновных в провале восстановления промышленности – спустя 10 лет после захвата власти большевиками страна еще не избавилась от разрухи. Отрепетированное на шахтинском деле, по делу Промпартии вошло в практику вынесение смертных приговоров «вредителям» коллективами рабочих и служащих еще до следствия и суда. Новые профсоюзные организации в новом учебном Физико-механическом институте, где люди еще не знали как следует друг друга, единодушно поддерживали эти приговоры. На собрании одной из секций такого профсоюза (вероятно, отделения института) должен был присутствовать и Дмитрий Апполинарьевич Рожанский К478, профессор Физико-механического института и заведующий отделом электрических колебаний Физтеха. Все собрание проголосовало за смертную казнь по «делу отравителейК478», кроме воздержавшегося Д.А.

Председательствующий, видимо неопытный, попросил объяснить мотивы. Дмитрий Аполлинариевич спокойно ответил, (он всегда говорил спокойно и медленно), что он против вредительства, но с обстоятельствами дела он не знаком, доказательств вины обвиняемых не видел. И вообще, добавил он «я против смертной казни как человек и ученый, потому что это необратимый процесс, и, если допущена ошибка, ее исправить уже невозможно». Собрание состоялось 25 сентября, 28 появилась статья в «Ленинградской правде»: «Рожанским не место в семье советских ученых», а в ночь с 4 на 5 октября его арестовали. Такие же собрания прошли и в Физтехе. Там не только воздержался, но и был против ученик Рожанского Ю.Б. Кобзарев. Его спасли Иоффе и случайно оказавшийся в это время в Физтехе на партсобрании Бухарин – он сказал, что из-за ошибки в понимании политики партии молодого ученого, положительно характеризуемого директором, казнить не следует, можно его проститьК478.

Кобзарева отстранили от преподавания в Политехе, но на работе в Физтехе оставили. Вопрос – почему интеллигентные люди так позволяли собой помыкать, вечный вопрос для России. Тем более высок пример таких людей, как Дмитрий Аполлинариевич.

Его пытали. Отрабатывали методики для девятого вала террора – 1937 года. Целый день допрашивали и требовали подписать обвинения. Сначала его хотели привязать к делу «Промпартии», но он никого из обвиняемых не знал. Тогда надавили на арестованного вместе с ним инженера, чтобы тот дал показания на Д.А. о разработке им радиоприбора для подслушивания мыслей тов. Сталина (это касалось первых опытов по разработке радиолокатора). Инженера довели до тяжелого нервного расстройства, и подписать он ничего уже не мог. Отказывавшегося от признательных показаний во вредительсве Рожанского «забывали» в коридоре между двух менявшихся конвоиров, которые тычками прерывали непроизвольные попытки отключиться: «Не спать!». Утром приходил следователь и приносил извинения: «Ах, забыл дать указание отвести Вас в камеру», и допрос продолжался. Забыл он дать указания и на вторые сутки. Стоять Рожанский уже не мог и ночью висел на конвоирах. Все это происходило еще в либеральные времена – в 1937 году конвейерная система пыток была гораздо жестче.

В ноябре главный «инженер человеческих душ» Горький публикует в «Правде» статью «Если враг не сдается, его уничтожают».

Про Рожанского забыли на месяцы. Через некоторое время он и арестованные с ним инженеры попросили дать им какую-нибудь работу. Ее предоставили в сыром подвале. Вскоре Д.А. заболел (эндокардит), который и свел его через пять лет в могилу. А тогда ему удалось передать весточку на волю (белье отдавали домой в стирку).

А.Ф. Иоффе сразу же после ареста Д.А. Рожанского начал хлопотать об его освобождении. Вначале он обратился к С.М. Кирову. По роду деятельности А.Ф. Иоффе был настолько коротко знаком с ленинградским вождем, что входил к нему без доклада. По словам А.Ф. Иоффе, Киров ответил на его просьбу так: «Если он (Рожанский) сам на себя не наговорит, то обещаю, что он будет выпущен» – он знал, как признаются и что ждет признавшихся. Через короткое время А.Ф. Иоффе встретился с Кировым в Мариинском театре (Киров был большим любителем балета и еще большим балерин, так что Мариинский небеспричинно переименовали в Кировский). Киров в театре его «не узнал». Иоффе понял, что Киров ничего не смог сделать, хотя, скорее всего, и пытался[133]. Получив записку Дмитрия Аполлинарьевича, из которой следовало, что он «ни в чем не признался», А.Ф. Иоффе при первой же поездке в Москву, где он бывал очень часто, обратился к Наркому Тяжпрома, которому подчинялся Физтех. Иоффе рассказал о допросах Дмитрия Аполлинарьевича, дал ему прочесть записки и просил помочь. Орджоникидзе никаких сроков не называл, но помочь обещал. И, очевидно, тоже не смог (или не стал пытаться), потому что дело никак не двигалось. Тогда Д.А. написал ультимативное заявление с требованием освободить его, так как он, не являясь вредителем, не мыслит себе жизнь без науки и работы с молодежью, а если его осудят, то он этого делать не сможет и тогда его жизнь ему не нужна. На этот раз заявление не осталось без ответа, а может быть, оказало влияние и ходатайство «высоких лиц». Во всяком случае, вскоре Дмитрий Аполлинариевич был переведен в одну из ранних ленинградских шарашек, где работали в основном заключенные инженеры и научные работники и где его «использовали по специальности». Там он проработал до конца июля 1931 г. Кажется, Сталин осознал, что скоро инженеры таким образом кончатся, а новые еще не доучились. Освобожденные из тюрьмы ученые, как правило, вознаграждались «за беспокойство» – Рожанского выбрали в членкоры в 1933 году. Здоровье его было подорвано, и до ареста практически ни чем не болевший человек умер в одночасье в 1936 году, но дома, в любимом кресле. Ему не пришлось завершить работы по импульсному радиолокатору, который без его патронажа пробивался трудно, несмотря на энтузиазм его ученика Юрия Кобзарева и его группы. Остался бы Рожанский жив, может, смогли бы серийно выпускать отработанные радиолокаторы уже до войны.

Через шесть лет после первой волны репрессий 1929/30 годов главный вождь решил, что теперь уже можно привести в действие план Нечаева, который тот предложил Ленину: уничтожить всех, кому больше 50 лет и кто не способен принять новый строй. Ленин тогда серьезно обдумывал этот вопрос, но отверг его по технической причине – ему самому было больше пятидесяти. Сейчас такое время наступило – Сталин презирал формальные признаки. Одного Сталин не учел: новые инженеры инженерами, как правило, еще не стали – они были «образованцами».

Через десять дней после Рожанского арестовали заведующих отделами Теплотехнического института, выделившегося из Физтеха, будущих академиков – М.А. Михеева и М.В. Кирпичева, последний был еще и профессором Физмеха. Рожанского и Михеева освободили в августе 31 года без приговора «за недостаточностью улик».

Кирпичеву дали 10 лет лагерей. Освободили его в апреле 1932 года с отметкой ОГПУ «без последствий»К481.

В 1934 году Киров поделился со Сталиным смертельной для тех, кто ему доверился, тайной – на съезде партии образовалась группа секретарей обкомов и ЦК партий республик, которая решила, следуя завещанию Ленина, сместить Сталина с поста генсека. Этот пост решили предложить Кирову. Тот испугался и отказался. И тут же сообщил об этом Сталину. Сталин поблагодарил: «Спасибо, я тэбе этого никогда не забуду». И не забыл. 1 декабря 1934 года Кирова не стало, а позже исчезло и ЦК (в 1937/38 гг. и чуть позже погибло 97 из 139 избранных членов).

В состав ленинградской «подпольно-диверсионной группы» включили, кроме убийцы Николаева, 14 руководящих работников комсомола, в том числе секретаря Ленинградского обкома И.И. Котолынова. 29 декабря военная коллегия признала их всех виновными и приговорила к расстрелу; приговор был приведен в исполнение в тот же день. По версии Л. Норд [Норд90] убийство Кирова и последующие репрессии являлись удачной операцией НКВД. Котолынов по заданию НКВД якобы начал разжигать у Николаева ревность к Кирову. После удачного завершения операции Котолынов и другие свидетели были уничтожены в первую очередь.

А.М. Погарский окончил физмех в 1934 году и поступил в аспирантуру Физтеха. Его поражало, как мог «так ловко маскироваться» И.И. Котолынов. Он и Погарский вместе учились на физмехе и работали в парткоме Политехника. Он поделился своим удивлением (а не сомнениями в действиях НКВД) с коллегой, тоже хорошо знавшим Котолынова. Коллега его долго утешал, а потом написал заявление в партком Физтеха. Погарского тут же исключили из партии, а после разбора дела в Комиссии партийного контроля (Ежов) его арестовали. Погарский даже обрадовался – НКВД разберется. Разобрались быстро. Дали сначала 5 лет ссылки (следователь сказал: все характеристики – положительные, но кто-то же должен отвечать за смерть Кирова). Из Воркуты он вернулся через 19 лет.

Отвечать за смерть Кирова, не говоря уже о расстрелянных и арестованных, пришлось ста тысячам ленинградцев, высылаемых на Север, в Поволжье и в Среднюю Азию.

Массовые аресты, начавшиеся в январе 1935 года, кроме обычных доносов, велись также по заранее составленным спискам на основании случайных признаков [Фриш 90]. Так, например, арестовывали всех мужчин, бывших в 1917 г. юнкерами, всех дворян и членов их семей, всех, имевших родственников за границей; бывших чиновников царских учреждений. Их допрашивали, одних отпускали, а другим предписывали покинуть Ленинград в трехдневный срок. Полоса арестов обрывалась внезапно – если человек из списков найден не был, то больше его не искали. Но списки сохранялись – их использовали через год. А еще через год многие высланные получили также без суда и следствия (по решению троек) десятилетние сроки заключения или были расстреляны. Думаю, еще и потому, что местным властям было удобнее выполнять план по арестам и расстрелам (которые Сталин стал доводить до областей и республик и лично проверял) за счет высланных и приезжих. Эти планы, в отличие от планов пятилеток, было выполнять гораздо легче, и они всегда перевыполнялись.

А пока, в развитии кировского дела, физтеховцев заставляли каяться. В Большом актовом зале Физтеха (перестроенной церкви приюта для дворян) сотрудники, имеющие дворянское происхождение, должны были заявить о своей преданности делу социализма и о том, что они порвали со своим классом.

Первая заведующая библиотекой Физтеха и ее собиратель, столбовая дворянка Вера Андреевна Иоффе-Кравцова от этой процедуры была избавлена – она с 1927 года была в разводе с Иоффе и в институте больше не работала.

Процедура была унизительной, но многие выступавшие держались с достоинством. Е.В. Кувшинский, выйдя на сцену, произнес: «Я дворянин». Сел на место – и обошлось без последствий.

Павел Павлович Кобеко принадлежал к известному дворянскому роду, носившему графский титул. Один его дядя был губернатором Вильнюса, другой – членом Госсовета. Павел Павлович одновременно готовился к защите докторской диссертации и к аресту и высылке. Прекрасно владея несколькими европейскими языками, он охотно помогал коллегам, если у них были затруднения. При этом говорил: «Дайте-ка посмотреть недорезанному буржую». Узелок с вещами для ареста всегда был с ним.

К аристократической фамилии принадлежал также Н.А. Мандрыка. Его отец был генерал-губернатором Тифлиса, а затем флигель-адъютантом Николая II. Император и Александра Федоровна были крестными отцом и матерью маленького Николая Мандрыки. Императрица подарила матери Коли, названного в честь венценосного супруга, дорогой фермуар (серьги, браслет и колье, украшенные змейкой и российской короной). После революции отцу удалось эмигрировать, имущество экспроприировали и тот фамильный фермуар видели на актрисе Наталье Розенель, жене наркома Луначарского, благодетеля Физтеха.

Мандрыку сначала не принимали на физмех, затем ему удалось, сдав в 1926 году экзамены на «отлично», поступить сразу на второй курс. Поступил он туда вместе с дочерью Иоффе Валентиной, которой тогда было 16 лет. В 1930 году Валентина курс окончила, а Мандрыка нет – его в очередной раз отчислили за отказ сотрудничать с НКВД.

Но он успел поработать в лаборатории А.Ф. Вальтера, опубликовать с ним несколько работ, а потом ушел в другие организации.

В марте 1935 года он попал в кампанию выселения дворян. Его семью вместе с семьями Е.Ф. Гросса и В.П. Жузе выслали в Саратов. Через два года Мандрыку, сестру, мать и тетку отправили в лагеря. Перед самым арестом он успел предупредить свою коллегу и подругу, чтобы она к нему в Саратов не приезжала. Они так и не смогли встретиться – Л. Дж. Инге не пережила ленинградскую блокаду. Пройдя все круги лагерного ада, Мандрыка жил и работал в Вышнем Волочке; у него была семья – жена врач и дочка.

Арестовали уже немолодую и болезненную сестру профессора В.К. Фредерикса, работавшего в Физтехе и ЛГУ. Очередь самого профессора, барона В.К. Фредерикса, племянника графа, министра двора В.Б. Фредерикса, была впереди.

Лашкарев, будущий академик Казахской АН, был выслан по доносу за то, что студентом посещал в Киеве спиритические сеансы.

Был арестован и тут же выпущен В.А. Фок.

В феврале 1935 года арестовали аспиранта А.М. Елистратова. Он был взят по доносу вместе с сотрудниками ЛГУ, где работал по совместительству. Когда его на допросе спросили, сомневался ли он в линии партии, он ответил, что школьником (одиннадцати лет) сомневался в правильности заключения Брестского мира. На следующий день по решению тройки за «содействие к/р зиновьевской группе» был выслан на Таймыр, на строительство Норильского комбината.

В декабре 1930 года Сталин, после того, как «разобрался» с Академией Наук, решил разобраться и с философией. Еще в 1926 году его не приняли в Коммунистическую академию, «как не имеющего серьезных трудов в области марксизма-ленинизма и философии». В 1930 году, после того, как он осознал, что философия наука сложная и так просто ее не понять, он сделал доклад «О положении на философском фронте» и дал указание «разворошить и перекопать весь навоз, который накопился в философии и естествознании».

ЦК ВКП(б) принял решение: для укрепления влияния партии на «буржуазных специалистов», а также контроля за их деятельностью, создать в научных институтах кабинеты диалектического материализма и отделы методологииК486. При ЦК организовали специальный философский семинар для аспирантов-ассистентов институтов Наркомтяжпрома.

С декабря 1930 г. в Физтехе начались семинары по философии, которая вела специально приглашенная в Физтех женщина-философ Т.Н. Горнштейн. Она закончила Киевский университет по двум факультетам – физики и химии, а философию выучила самостоятельно. По рекомендации Сталина стала профессором и завкафедрой философии естествознания ЛГУ, а Киров назначил ее директором института Культуры для партработников (при том, что она была беспартийной). Горнштейн проработала в Физтехе всего полгода (до образования там кабинета диамата), но вспоминала об этих семинарах, как о лучшем времени своей жизни. На них ходили не только ассистенты-аспиранты, но и известные впоследствии научные сотрудники, в том числе Л.Э. Гуревич, ее ровесник. Он остался ее другом на всю жизнь. Многие помнили и посещение ее семинара П.С. Эренфестом, работавшим в Лейдене. Эренфест так заинтересовался обсуждением философских проблем физики, что высказал желание и в дальнейшем поддерживать с ней философскую связь. Не долго думая, она ответила, что готова поддерживать с ним и физическую связь. Аудитория грохнула от смеха, а Эренфест, стараясь ликвидировать неловкость, сказал, что он, видимо, недостаточно хорошо знает русский язык, чтобы понять всю пикантность этой игры словК461.

Арестована в 1937 году. Мужа расстреляли. На Колыме встретилась с Евгенией Гинзбург, их судьбы были схожи. Реабилитирована в 1956 году, работала в ЛГУ.

Приложение Г. НКВД и физика. Еврейское участие Разгром УФТИ

В книге первой я уже писал о том, что евреи первыми приспосабливаются к новым обстоятельствам, осваивают новые области деятельности и профессии. После революции большевики, захватившие власть, благодаря украденному у эсеров лозунгу: «земля крестьянам» и требованием немедленного мира (фактически капитуляции) опирались затем в основном на тех, «кто был ничем» и инородцев. Среди них были известные латышские стрелки, китайские батальоны, польские чекисты. Еврейских полков и батальонов не существовало. Зато заметное число евреев имелось не только среди ведущих революционеров, но и среди чекистов и их наследников в НКВД. В революции и в ЧК-НКВД они представляли сравнительно образованную часть пришедших к власти – хотя по общему процентному составу и уступали латышам (см. таблицу).

Думаю, многие из них были захвачены идеей построения нового общества, у которого были понятные враги – все те, кому неплохо жилось при царской власти, включая тех, кто революцию идейно подготовил или финансово поддерживал.

Как всегда, затем в НКВД потянулись те, которые пошли за привилегиями и возможностью проявлять власть над людьми.

Если вначале руководили ЧК-ГПУ поляки (Дзер-жинский и Менжинский), то в 1934 во главе НКВД стал давно замещающий тяжело больного Менжинского Ягода. Через три года в органах начались еврейские чистки, вторая волна – в 1938 году.

Из девяти первых начальников внешней разведки (ИНО) РСФСР-СССР шестеро были евреями, после 1938 года – ни одного. Все, в том числе неевреи (Давтян, Катанян и сын швейцарско-подданого Артузов) были расстреляны. Исключение составил Слуцкий – ему Алехин по личному указанию Ежова вколол в кабинете начальника Главного Управления безопасности НКВД Фриновского цианистый калий. Удерживали Слуцкого замы Ежова – Заковский и сам Фриновский. Фриновский был недоучившимся православным священником, Заковский – латышом Штубисом, а Алехин – сыном еврейского купца 2 гильдии Смолярова.

Слуцкому повезло – «смерть от сердечного приступа» и похороны на Новодевичьем кладбище. Большинство остальных расстреляны в Коммунарке[134] и брошены в безымянные траншеи.

К 1939 году с влиянием еврейского руководства в НКВД было покончено. Еще раньше то же проделали с латышами и поляками. После чисток 1949 и 1952 годов евреев в КГБ практически не осталось. Большинство было расстреляно, меньшинство, как правило, ушедшее вовремя из органов, остались живы, работая на скромных хозяйственных должностях.

Но как раз до и во время первой чистки евреи из НКВД сыграли свою роль в разгроме УФТИ и ее теоретической школы.

УФТИ являлся одним из первых и успешных проектов Иоффе по распространению физики в СССР. Во главе института стояли сначала зам. Иоффе по Физтеху Обреимов, а потом выпускник физмеха и сотрудник Физтеха Лейпунский.

Ведущими сотрудниками УФТИ являлись выпускники физмеха Шубников, Горский, Вальтер (А.К.) работавшие также в Физтехе, как и Розенкевич и Синельников.

Директор, по его словам, «лучшего в Союзе института физики» – «академик» Лейпунский в 1934 году уезжал в качестве практиканта за границу. Перед отъездом Лейпунский встречался с наркомом Серго Орджоникидзе и согласовал с ним приглашение на работу в УФТИ известных берлинских физиков Ф. Ланге и Ф. Хоутерманса[135]. И, наконец, сугубо специфическое командировочное задание, спущенное с самых верхов. Видимо, оно и было основной целью длительной командировки Лейпунского. Он должен был найти способы возвратить в СССР П. Капицу и Г. Гамова «по доброй воле».

Этого задания он не выполнил. Привезя Капицу в сентябре 1934 года в УФТИ в качестве гостя, стал инициатором его удержания в СССР, при полной поддержке Кагановича, Пятакова, коллег и «друзей» Капицы, включая Колю Семенова.

Капица в УФТИ, сентябрь 1934. 1-й ряд: Л.В. Шубников, А.И Лейпунский, Л.Д. Ландау, П.Л. Капица. 2-й ряд: Б.Я. Финкельштейн, О.Н. Трапезникова, К.Д. Синельников, Ю.Н. Рябинин. Жертв и загонщиков поровну

Капица презирал Лейпунского всю жизнь и сказал, что пока он в Академии, Лейпунского там не будет. Лейпунский, как и его «коллеги» по работе на НКВД довольствовался членством в АН УССР – незадолго до и вскоре после войны украинская академия являлась «отстойником» для ученых, связанных с органами (Кóмар, Синельников, Вальтер и другие). Во время командировки Лейпунского, практиканта у Резерфорда, в УФТИ произошли события, приведшие вскоре к аресту и гибели лучших его людей. Если бы он не уехал, этих событий могло бы не быть. Свою лепту в последующие репрессии внес и Ландау. Приближался 1937 год – по выражению Хоутерманса чума, которая, казалось, не щадила никого и угадать следующую жертву было невозможно. В средневековой Германии евреев сожгли в синагоге Ротенбурга-об-дер-Таубе за то, что среди них жертв от чумы было заметно меньше. Секрет был прост: они мыли руки перед едой, как предписывали обряды. Ели чеснок. Соблюдали примитивную гигиену[136]. Советские евреи-физики, отринувшие вековые еврейские традиции, в том числе гигиенические, в преддверии 1937 г. часто не соблюдали «гигиену» общественную.

Про трагический случай М. Бронштейна написано выше. То, что случилось в УФТИ, в немалой степени связано с активностью Ландау и отсутствием на месте «практиканта» Лейпунского.

Ландау приехал в УФТИ в 1932 году замещать Д. Иваненко. Тот не получил обещанных заграничных командировок (это было мотивом и условием его переезда из Ленинграда в Харьков) и уехал из полученной трехкомнатной квартиры, оставив в ней вещи и книги.

Если в Физтехе Ландау избегали – он не снисходил до объяснений «выжившим из ума (40-летним) старцам», то здесь он был среди ровесников. Стал вместе с Л.В. Розенкевичем заведовать кабинетом теорфизики. Вскоре общение с Ландау развило в Розенкевиче комплекс неполноценности[137], и он ушел в экспериментаторы заведовать радиационной лабораторией, оставив ему и кафедру теорфизики.

Во время работы в УФТИ Ландау в 1934 году получил без защиты диссертации степень доктора физмат наук, а в 1935 г. – звание профессора (в ленинградском Физтехе он бы, наверное, защищал докторскую, как и Бронштейн, а профессуру нужно было заслужить). В Харькове, научной провинции в физике, ученых срочно остепеняли.

Ландау жаждал реванша за провал преподавания физики на ленинградском физмехе, и сразу начал работать на физмехе харьковского Мехмаша завкафедрой теорфизики. Но он хотел работать в университете. Там его ждал уже не провал, а катастрофа. Он, став преподавателем, а потом завкафедрой экспериментальной (!) физики, поставил больше половины двоек всему курсу, нагрубил ректору и стал причиной «антисоветской забастовки преподавателейК492.

Эта «забастовка» фигурировала в расстрельных делах его друзей.

Но это случилось позже, накануне 1937 года, а пока авторитет Ландау рос, он стал пользоваться всеобщим уважением, особенно после 2-й всесоюзной конференции по теорфизике 1934 года, где он, как принимающий профессор, был председателем конференции. Украинские и всесоюзные газеты сделали ему паблисити, и он с тех пор в воспоминаниях, в том числе его учеников, стал именоваться всемирно известным ученым. Тогда он таким еще не был. В списке значимых советских работ по физике его работы до 1937 года, в отличие от работ Френкеля, отсутствуют[138].

Уезжая в марте в Кембридж, Лейпунский оставил исполняющим обязанности директора своего сотрудника по лаборатории В.В. Гея, (увы, тоже физмеховца). Гей и Обреимов (тогда председатель ученого совета) подписали представление Лейпунского, «физика-партийца» в академики АН Украины, и он им стал в мае – самым молодым за всю ее историю, будучи на самой низкой должности – практиканта в лаборатории Резерфорда. (Заметим, что Шубников, получивший в УФТИ результаты мирового уровня, в академию, даже украинскую, директором Лейпунским ни тогда, ни потом не номинировался).

У Гея с физикой не получалось, и он решил повысить свой статус принятием оборонных заказов на полуфантастические проекты. При этом он стремился обойти заведующих – научных руководителей лабораторий, чтобы не подвергаться их насмешкам и тайно назначил ответственными за работы рядовых исполнителей. Из научных руководителей явно его поддерживал только А.А. Слуцкин – разработчик магнетрона. «Инкубационный период» начала проектов ознаменовался назначением 1 декабря 1934 года постоянного директора УФТИ А.С. Давидовича – «директора – швондера». А затем весной следующего года пришли сами проекты, прислали комиссию по чистке, которая увидела большую засоренность института подозрительными кадрами.

Давидович получил полную поддержку обкома и НКВД. Он стал обносить УФТИ стеной, ввел пропускное бюро. Ольга Трапезникова (жена Шубникова) прикрепляла пропуск к ошейнику собаки, а Ландау и Хоутерманс – на задницу и показывали пропуска, поворачиваясь и наклоняясь. Немецкие специалисты-антифашисты проявляли недовольство подозрительностью и ужесточением порядков, Ландау и Шубников, поддержанные сотрудниками – ограничением их возможностей. Основное внимание дирекцией уделялось корпусу Слуцкина (а до этого – Высоковольтному корпусу Синельникова и Лейпунского). У Ландау возникла идея отделить оба эти монстра в отдельный институт – он там науки и ученых не видел. Да, да, всеобщий любимец Лейпунский, не говоря уже о Синельникове, потерял у него кредит доверия. Пошли письма в Наркомтяжпром о произволе Давидовича и просьбой его снять и вернуть Лейпунского.

Давидович писал доносы в обком и НКВД о срыве оборонной тематики. Уволили Ал. Вайсберга, начальника строительства Станции глубокого охлаждения, призванной обслуживать не только УФТИ, но и мощную промышленность востока и юга Украины.

В этот раз ученые победили – за ними стояли Пятаков и Орджоникидзе, а обком и областное НКВД должны были «утереться». Лейпунского срочно отозвали из Кембриджа. Капицу уже принудительно оставили в СССР, а Гамов был недостижим – правильно расшифровав настойчивые приглашения Лейпунского, он в 1934 году решил, что ему безопаснее будет в Штатах. Продвижение в науке «практиканта» Лейпунского высокие инстанции не интересовало. Он приехал, уволил Давидовича и всех его конфидентов, включая Гея, Рубинина, Стрельникова и Пятигорского, которые вскоре «отблагодарили» всех, кто добивался их увольнения откровенными и нужными показаниями НКВД.

Для координатора протестантов Моисея Кореца, который был арестован и осужден «за противодействие оборонным работам» по доносам Пятигорского и Давидовича, у Лейпунского добрых слов и желания заступаться не нашлось[139].

Абраму Слуцкину теперь поручили делать всю радиолокационную станцию – а он этого не умел – антенны и приемный тракт были для него терра инкогнита. Излучатели были непрерывными и принцип их действия для обнаружения и определения координат самолетов не годился. Наркомат обороны троекратно дублировал такие разработки. В основном они велись в специализированных институтах – Центральной Радиолаборатории и НИИ-9 (бывшем ЛИИЭФ, выделившимся из Физтеха). В конце концов, РЛС стали делать на основе импульсного метода, разработанного в Физтехе маленькой группой Юрия Кобзарева, ученика Д.А. Рожанского (безграмотный, по словам Ландау, Слуцкин, академик Украины, тоже был его учеником).

В лаборатории Шубникова исследование возможности использования метана для авиационных двигателей поручили Ю.Н. Рябинову, самовольно занимавшему криогенные установки своего учителя и начальника Шубникова, которого про порученные его подчиненному работы не информировали.

Дело дошло до того, что аспирант Лейпунского Маслов, желающий заняться проблемой атомной бомбы в обход Лейпунского, был удален из ядерной лаборатории Лейпунского (его приютил Фритц Ланге).

Лейпунский, будучи энтузиастом ядерных исследований, терпеть не мог даже разговоров об атомной бомбе. В 1946 году Маслов вместе со Шпинелем получил авторское свидетельство на поданную в 1940 г. заявку на изобретение «Атомной бомбы…» – идея была нереализуемой, как и почти все остальные оборонные работы УФТИ в то время, включая многотонную центрифугу для разделения изотопов, на которую Маслов, Шпинель и Ланге тоже получили авторское свидетельство.

Ю. Рябинин, не ставя в известность Шубникова, вел «оборонную работу по получению масла, как взрывчатого вещества» на уникальном оборудовании лаборатории, срывая исследования мировой новизны.

Практическое значение имел только многосегментный магнетрон Слуцкина, для разработки и производства которого действительно создали институт, но только после разгрома УФТИ.

Теоротдел в УФТИ возглавлял Ландау. По странной «случайности» работали в нем Лившиц, Померанчук, Ахиезер, Компанеец, Пятигорский, Корец – национальный состав был однородным.

Теорфизика прибыльным местом не являлась, была новой и трудной областью. Отцом теорфизики в России был немецкий еврей Пауль Эренфест. Ведущие позиции в теорфизике занимали его ученики: обрусевшие немцы Бурсиан и Фредерикс и русский Крутков. Потом Бурсиана (выпускавшего Ландау в ЛГУ) в Физтехе сменил в качестве лидера Френкель, и в его теоротделе выросли (иногда в противоборстве с ним) Ландау, Бронштейн, Иваненко. Варился в этом котле и Гамов, позже Зельдович и Мигдал.

Разгром УФТИ начался с письма в НКВД физика-теоретика Пятигорского о неблагополучной обстановке в УФТИ в связи с призывами Ландау и поддержавших его ведущих ученых отделить прикладные монстры-лаборатории от «чистой» физики. Понимания в парткоме Пятигорский не нашел, и ему казалось естественным обратиться в родные органы. (Он вырос в колонии НКВД им. Дзержинского, после того как ребенком стал сиротой: его семью зарубили на его глазах белоказаки и сам он лишился руки, защищаясь от сабельного удара).

Такую же надежду на органы (наконец-то разберутся) питал и физмех Погарский, о чем я уже рассказывал. Сам Пятигорский боготворил Ландау. Мне кажется, что внутренней причиной, может быть им неосознаваемой, была ревность. У Ландау появился новый ассистент и друг, Моисей Корец, знакомец еще по Ленинграду. Корец был ему гораздо ближе по бэкграунду и казался полезнее Пятигорского, до сих пор его опекавшего и заступавшегося за него во всех партийных инстанциях университета.

Пятигорский Кореца ненавидел, считал, что тот проваливает упражнения к лекциям Ландау и настраивает студентов против него. Если раньше Пятигорский проводил много времени с Ландау, записывал за ним лекции и подготовил материал для первой книги «Теоретическая механика» (и был ее соавтором), вел журнал теоргруппы Ландау, включая оценки общественной ориентации с точки зрения Ландау, то теперь конфидентом Ландау стал Корец.

Пока во главе УФТИ стоял Лейпунский, все было под контролем – у него было прикрытие в Наркомтяжпроме и в НКВД. Но именно эта организация и способствовала его отправке со специальным заданием за границу (когда никого из физиков уже не выпускали). В его отсутствие и произошли события, приведшие вскоре к разгрому УФТИ. Срочно отозванный Лейпунский попытался было взять под контроль события, но было уже поздно. Он воспользовался информацией от своего друга чекиста Мазо – комиссара госбезопасности 3 ранга (генерал-лейтенанта) – начальника харьковского (недавно еще столичного) НКВД. Он сообщил ему о письме Пятигорского, в котором тот просил НКВД разобраться в положении дел в институте и винил во всем Кореца, иностранных специалистов-антифашистов, но доставалось и другим и даже Ландау. Они, по мнению Пятигорского, срывали важнейшие оборонные заказы. Ландау вызвал Пятигорского и перевел его в книге учета группы в «фашисты».

Соломон Мазо 1900-1937

Кончилось все трагически (Ранюк, «Дело УФТИ»).

Вскоре дошла очередь до самого Мазо. Его обвинили среди прочего в передаче секретных данных Ландау. Вернувшись из теперешней столицы Киева, Мазо написал записку следующего содержания: «Товарищи, опомнитесь! куда ведет такая линия арестов и выбивания из обвиняемых сведений?» и застрелился в своем служебном кабинете в Харькове 4 июля 1937 г.

В 1937 – 1938 гг. по «делу Украинского физико-технического института» были арестованы и расстреляны физики Шубников, Горский и Розенкевич, арестованы многие специалисты-евреи – Александр Вайсберг, Конрад Вайсельберг, Фриц Хоутерманс, Моисей Корец.

Ландау, успел выехать в Москву. Вайсельберга (как принявшего советское гражданство) расстреляли. Вайсберга (за которого заступался Эйнштейн) и Хоутерманса передали из застенков НКВД в руки гестапо (1940). Громили институт следователи Коган, Резников, Шалит, Вайсбанд и Дрешер под началом Льва Рейхмана. «Это была дьявольская игра Сталина: евреи-гэбисты пытками заставляли евреев-ученых признаваться в связях с евреем Троцким», чтобы потом, как маврам, сделавшим свое дело, не удалиться, а удавиться (точнее быть удавленными).

Не только евреи участвовали в разгроме УФТИ, активное участие принимали капитан Торнуев и полковник Шумский.

Во многих областных управлениях НКВД за два года сменилось 3-4 состава сотрудников, причем, на смену расстрелянным евреям-следователям и начальникам отделов приходили их заместители-евреи, которых через полгода-год тоже ставили к стенке. После гибели Мазо Харьковское УНКВД возглавил майор госбезопасности Лев Рейхман. Чуть позже его тоже расстреляли – как и бывшего начальника харьковского ГПУ Иосифа Блата.

Приложение Д. Физики без ретуши. Иоффе

Абрам Федорович был человеком «жовиальным». Когда он вошел в возраст и приобрел положение, женщины, особенно сотрудницы, часто влюблялись в него. А.Ф. не всегда мог противостоять им (седина в бороду – бес в ребро). Одним из главных побудительных мотивов у Ландау его высмеивать была зависть – Ландау успехом у женщин не пользовался и оставался девственником до 28 лет. Он восхищался стишками Жени Канегиссер и распространял один из них, где речь шла о молодой сотруднице, будущей жене Иоффе и о нем.

Когда жена Ландау Кора стала объектом стихов Компанейца, он повел себя совершенно неадекватно (см. подраздел Ландау).

Созданная Иоффе школа сыграла решающую роль в атомном проекте. Первым претендентом на руководство проектом был сам Иоффе. Но он отговорился тем, что уже стар и для такого проекта нужен более молодой и энергичный человек. Вторым претендентом был Капица, но его чиновники от науки боялись. Третьим претендентом был Алиханов и четвертым – Курчатов. На внеочередных выборах в Академию в 1943 году на одно место по физике (имелся в виду руководитель проекта) претендовали Алиханов и Курчатов.

По словам Понтрягина, участвовавшего в заседании Академии, но не имевшего права голоса, Иоффе, как академик-секретарь физмат оделения, сказал, что имеется настойчивое пожелание избрать Курчатова. Капица потребовал письменных указаний, которых у Иоффе не было. Курчатов был провален, выбран Алиханов. Берия продлил сессию на один день, выделил еще одно место академика, персонально под Курчатова, и его выбрали.

Курчатов устраивал чиновников еще и потому, что за границей никогда не был, несмотря на то, что Иоффе договаривался о его командировках с Резерфордом и Лоуренсом, как раз из-за своей «неблагонадежности» – его отец подвергался аресту, как антисоветский элемент и НКВД его не выпускало. Кроме того, Кафтанов, которому был поручено надзирать за отбором претендентов, считал, что Курчатов Сталину понравится. Действительно, Сталин его выбор на встрече с Курчатовым «согласовал», но больше никогда с Курчатовым не встречался.

Иоффе, Капица и Семенов не хотели участвовать в атомном проекте, да еще в качестве руководителей, потому что понимали, что тогда за границей им больше никогда не бывать. Курчатов смог там побывать (единственный из всех) именно благодаря тому, что был руководителем атомного проекта, но уже после смерти вождя, когда его вывез на крейсере в Англию Хрущев (см. книгу первую [Рог]).

Претенденты № 1, 3 и 4 на руководство атомным проектом – Иоффе, Алиханов, Курчатов

Капица и его афоризмы

Чем фундаментальнее закономерность, тем проще её можно сформулировать.

Деньги должны оборачиваться. Чем быстрее тратишь, тем больше получаешь.

Когда теория совпадает с экспериментом, это уже не открытие, а закрытие.

На словах только в любви объясняются, а о делах следует писать.

Главный признак таланта – это когда человек знает, чего он хочет.

Руководить – это значит не мешать хорошим людям работать.

Чем лучше работа, тем короче она может быть доложена.

Человек молод, когда он еще не боится делать глупости.

Когда Ландау после освобождения из тюрьмы попросил Капицу похлопотать за Шубникова, тот отказался. «Если я скажу, что он нужен мне в институте, тогда что же буду делать я?». Шубников к тому времени уже был расстрелян.

Крылов

В воспоминаниях Алексея Николаевича, которыми я восхищался в отрочестве, было несколько неясностей в его биографии, которые оставались неразгадаными для меня много лет. Например, почему его отец, небедный помещик, привольно чувствующий себя в кругу родных и друзей в России, вдруг увез его во Францию, где ему, мальчишке, пришлось поначалу несладко.

В последующих изданиях про это тоже ничего не сообщалось. О судьбе его красавцев-сыновей, призванных в армию в 1916 году со второго курса кораблестроительного факультета Политехника, и погибших в гражданской войне, будучи офицерами армии Деникина в 1918 году, в последующих изданиях сообщалось, а вот о том, как он оказался во Франции – нет. И только в десятом издании А.П. Капица – внук А.Н. в предисловии к книге открывает этот секрет.

Причина оказалась банальной, но для тех времен нестандартной и долгое время считалась семейной тайной. Она заключалась в том, что родная сестра матери Алексея Николаевича, Александра Викторовна Ляпунова, должна была родить. Отцом ребенка был отец А.Н. – Николай Александрович Крылов. Если ребенок родился бы в России, то его, как незаконнорожденного, ожидала весьма печальная судьба. Поэтому было принято решение всей семьей переехать в Марсель, так как во Франции такие дети пользовались всеми правами обычных граждан. Родившийся там ребенок получил имя Виктор, крестным отцом его был Алексей Николаевич, от которого он получил отчество, а фамилия ему была дана Анри (Victor Henri, 1872-1940). Часто можно встречать ссылки на него в русской транскрипции – «Виктор Генри».

Алексей Николаевич женился в ноябре 1891 года на Елизавете Дмитриевне Дранициной (1868-1948), и у них родилось пятеро детей. Первые две девочки умерли в детстве, потом родились два сына – Николай и Алексей, пятым ребенком была мать Сергея и Андрея Капицы Анна, она родилась в 1903 году и умерла в глубокой старости в 1996 году, сохранив до последних дней ясность ума и мудрость. В 1914 году супруги Крыловы практически разошлись по вине Алексея Николаевича, у которого возник роман с Анной Богдановой-Ферингер. В 1919 году Елизавета Дмитриевна с дочкой Анной, после гибели двух сыновей в гражданской войне, эмигрирует за границу и, после смены нескольких стран, оседает в Париже, где и умирает в 1948 году. Ее дочь Анна в 1927 году вышла замуж за П.Л. Капицу, который в это время работал в Кембридже у Резерфорда и часто (как раз из-за нее) посещал Париж.

«Я поняла, что он мне никогда, что называется, не сделает предложения, что это должна сделать я. И тогда я сказала ему: “Я считаю, что мы должны пожениться“. Он страшно обрадовался, и спустя несколько дней мы поженились. Мама хотела, чтобы мы непременно венчались в церкви, что мы и сделали. Кроме того, надо было зарегистрировать наш брак в советском консульстве, а для этого мне было необходимо взамен эмигрантского получить советский паспорт. Мой отец пришел к нашему послу и сказал ему: “Моя дочь снюхалась с Капицей. Ей нужен советский паспорт”. “Это очень непросто и займет много времени, – ответил посол. – Мы поступим проще: попросим персидское посольство дать ей персидский паспорт, и тогда нам будет легко поменять его на советский”. Отчего-то Алексею Николаевичу совсем не понравилась перспектива превращения его дочери в персиянку, он страшно рассердился и поднял такую бучу в посольстве, что очень скоро все формальности были улажены. При регистрации нашего брака в советском консульстве нас приняла там строгая дама, которая нас записала и обращаясь ко мне, добавила: “Если ваш муж будет принуждать вас к проституции, приходите к нам жаловаться”. Даже Петр Леонидович был озадачен. Зато мы запомнили такое благословение на всю жизнь» [Е.Л. Кап].

Умер Алексей Николаевич Крылов в Ленинграде в августе 1945 года и похоронен с флотскими адмиральскими почестями на Литераторских мостках Волковского кладбища.

Лаврентьев

«Мы с Хрущевым решили, что надо что-то делать с евреями (в Арзамасе -16 – О.Р.). Послали к ним Тамма с учениками, и Сахаров был с ними. Но они быстро слились с евреями».

«Кстати, не считайте его махровым антисемитом. Он физиков-теоретиков считал евреями – даже русских (полная аналогия с нацистами – О.Р.), думал, что может их заменить. Математиков-евреев он часто считал русскими, если они не шились с обществом физиков-теоретиков как Гельфанд. Он помогал М.Г. Крейну. Виноградов его за это осуждал» [Нов. 96].

Лазарев

П.П. Лазарев был одним из самых первых и верных сторонников советской власти. Он стал и одним из первых репрессированных.

«К ученым должностям и, в особенности, руководящим, нельзя допускать человека, если он не квалифицированный научный работник, даже если у него имеется огромная общественная деятельность в прошлом. При наличии равных в научном отношении кандидатов преимущество, естественно, должно быть отдано коммунисту. Но если имеется хороший ученый беспартийный и плохой ученый коммунист – преимущество должно быть отдано беспартийному.

Вербовка коммунистов в ученые работники стоит в настоящее время весьма широко. К сожалению, как это я могу отметить из личного опыта, коммунистическая молодежь, идущая в настоящее время в науку, слабее беспартийной. И это понятно. Для коммунистов наука занимает одно из последних мест в ряду профессий. Наиболее крупные и выдающиеся коммунисты идут на политическую, административную и общественную работу и только наиболее слабые выбирают научную деятельность. Это правило. Для выдающегося беспартийного молодого человека наука есть почти единственное средство приложение его сил и способностей…было бы правильно дать и беспартийной молодежи более широкий доступ к научной деятельности».

Ландау

Ландау, в отличие от многих реализовавших себя вундеркиндов, прожил достаточно долго. Его раннее и яркое развитие в сложнейшей новой области науки потребовало от него всех физических и душевных сил. И он на всю жизнь остался во всем, что не касалось теорфизики, подростком. Часто проявлял искренность и доброту.

Но чем ближе были к нему люди, тем больше он их обижал. Отца, достойного человека, чуть ли не презирал. Любил мать, но с ее похорон ушел в кино. Не пустил в конце войны сестру с простуженной племянницей, даже на время, в свою пятикомнатную квартиру, в которой жил вдвоем с женой – не хотел нарушать свой покой и возможность принимать без помех любовниц. Согласно его теориям, «каждый должен делать то, что ему хочется и не обязан страдать, если даже страдает близкий человек» (Э. Рындина).

Его вкусы отражали его психологическое (недо)развитие. Любимый поэт – Константин Симонов (не говоря уже о «гениальной» Жене Канегиссер). Еще один любимый поэт – Лермонтов, который, как и он, всю жизнь чувствовал себя обиженным ребенком (Д. Быков). Совершенно не выносил музыки, говорил, что это шум, который ему мешает. Презирал оперу и балет, обожал мюзик-холл. Все, что сделали художники после Ренуара, считал «мазней» [Гороб].

После бокала вина не мог работать неделю. И не пил ничего.

Друг Ландау Ю. Румер рассказывал: «На всесоюзную теоретическую конференцию 1934 г. в Харьков приехали Бор, Уилер и Вайскопф, и другие иностранные физики. По обычаю, тот, кто является ординарным профессором в городе, где происходит съезд, является председателем съезда. Ландау было всего 26 лет, и он оказался председателем конгресса. Причем, что бы Яков Ильич Френкель ни говорил, он, злоупотребляя своим положением председателя, сейчас же возражал. Тогда Леонтович купил намордник и сказал: «Я принёс это нашему председателю на тот случай, если будет выступление Френкеля, чтобы он им воспользовался[140]».

(Пользуясь властью ведущего, Ландау на конференции буквально затыкал рот Френкелю, пытавшемуся в дискуссиях высказать свою точку зрения или ответить на земечания ведущему).

«Потом был дан банкет в городском парке. Ландау должен был председательствовать, но так мы его и не дождались, он почему-то не явился. Я пошел по парку гулять, и тут на скамейке сидит Ландау и явно обхаживает какую-то девушку. А он всегда мне говорил, что затрудняется в таком положении, и не очень знает, как обхаживать девушек»[141].

В 1946 году, когда отделение физико-математических наук АН было еще единым, Боголюбов выступил на одном из его заседаний с докладом о сверхтекучести Бозе-газа с наличием сил отталкивания между атомами. Потом выступил Ландау и разругал всю теорию, как не имеющую отношения к делу. Тогда слово взял кто-то из физиков-теоретиков старшего поколения и заявил, что «вот-де как плохо когда математики берутся за решение физических проблем, в особенности, если они молодые люди». Боголюбов был так расстроен, что хотел бросить заниматься этой проблемой, но его работа успела произвести очень глубокое впечатление на некоторых крупнейших ученых мира».

Э. Андроникашвили заметил: «Вы ведь знаете, Дау был совершенно опьянен эстетикой своей теории сверхтекучести. И не мог воспринимать ничего другого не по соображениям логики, а из-за ощущения красоты и законченности того, что он сделал. Неестественен и тот гипноз, под которым находились сторонники Ландау, на долгое время лишившиеся способности воспринимать что-либо отличное от теории Дау». Это подтверждает и А.А. Абрикосов: «У нас тогда существовал такой дух, что, мол, всё, что сделано по гелию в каком-нибудь другом месте, а не в ландауской группе, это всё вранье» [Гороб].

– Некоторые считают, что учитель обкрадывает своих учеников. Другие – что ученики обкрадывают учителя. Я считаю, что правы и те и другие, и участие в этом взаимном обкрадывании – прекрасно. Ландау

Померанчук: «Вы не можете себе представить, какую громадную ассенизаторскую работу проводил Дау в теоретической физике».

Пародист Александр Иванов выразился бы по этому поводу так:

Ландау знаем мы давным-давно.

Ведет себя он не всегда любезно.

И нюх такой на свежее говно,

Что рядом ковыряться бесполезно.

Думаю, что Ландау не любил наблюдать процесса рождения – младенцы ведь рождаются в мучениях, в крови, а потом испражняются и болеют, как и новые идеи. Говна, даже младенческого, он не любил. А вот когда чистенький ребенок делает первые шаги и уже произносит первые слова – тогда он готов был поучаствовать в процессе познания нового – ведь устами младенца глаголет истина, которую Ландау вычислял (выводил) нередко прежде других. Он мог начинать только со стадии «корректной формулировки задачи».

Когда докладчик на его семинаре начинал путаться, излагая содержание работы, говоря «Если бы…», Ландау обычно вставлял: «Если х… бы был у бабушки, она бы дедушкой была». [Бер. 77] Физиков-теоретиков женского пола тогда не существовало (вряд ли существуют и сейчас).

После того, как в соответствии со своей теорией свободного брака («кооператива») Ландау свел свою жену Кору с Эммануэлем и хвастался, какого любовника ей добыл, он услышал ходивший по институту Физпроблем стишок Компанейца, начинавшийся так:

Увы, прозрачной молвы укоры

Попали в цель:

Вчера я видел, как был у Коры

Эммануэль.

Реакция Ландау была неадекватной: «Какая наглость – вмешиваться в чужие судьбы! Какая подлость – высмеивать высокие чувства! Как у вас хватило бесстыдства, после всего этого показаться мне на глаза! И стихи – мерзопакостные! В жизни не слыхал большей дряни!». Самый первый и талантливый ученик Ландау так и не стал даже членкором.

Это все могло бы оставаться личным делом Ландау, если бы он активно не воздействовал на окружающих – коллег (в частности Теллера), своих аспирантов, жены которых иногда становились его любовницами, родственников, в частности совсем юной Эллы Рындиной, которой он объяснял все прелести свободного поведения.

Увы, в последнем случае это привело к трагическим последствиям для самого Ландау. Повзрослевшая Элла, вышедшая замуж за аспиранта Ландау Семена Герштейна (будущего академика), ушла к другому мужчине, жившему в том же доме в Дубне, где они работали у Боголюбова. Сына Семен упросил оставить у него.

Семен пожаловался Ландау, и тот сказал, что приедет и вправит Элле мозги. Спать может с кем хочет, но к ночи должна приходить домой. Заодно он собирался проконсультировать своих бывших аспирантов – официальные контакты со школой Боголюбова не приветствовались обеими сторонами.

Повез Ландау в Дубну еще один бывший аспирант Ландау Судаков. В машине была его жена (и любовница Ландау в отставке) Вера. Дальнейшее описано в литературе (подробно в [Гороб]).

В результате аварии Ландау как личность перестал существовать. Умер он еще через шесть лет, успев получить, не выходя из больницы, Нобелевскую премию.

Ландау привлекался к выполнению важных работ по заданию Минсредмаша. Вместе с этим еще в 1952 году он был занят мыслью сделать как можно меньше. Ландау тогда заявлял: «Разумный человек должен стараться держаться как можно дальше от практической деятельности такого рода. Надо употребить все силы, чтобы не войти в гущу атомных дел. В то же время всякий отказ и самоотстранение от таких дел должно делаться очень осторожно…. Ландау считает, что целью умного человека, желающего, елико возможно, счастливо прожить свою жизнь, является максимальное самоотстранение от задач, которые ставит перед собой государство, тем более советское государство, которое построено на угнетении».

В январе 1953 года, Ландау одному из своих близких людей (Курчатову), сказал: «Если бы не 5-й пункт (национальность), я не занимался бы спецработой, а только наукой, от которой я сейчас отстаю. Спецработа, которую я веду, дает мне в руки какую-то силу…

…Но отсюда далеко до того, чтобы я трудился “на благо Родины” и пр., что сквозило в твоих письмах ко мне. Такие письма ты можешь писать в ЦК, а меня избавь от этого. Ты знаешь, что мне все равно, на каком месте стоит советская физика: на первом или десятом. Я низведен до уровня «ученого раба» и это все определяет… Ты призван поставить советскую физику на первое место в мире. Я тебе здесь не помощник».

Намерение Ландау отойти от участия в работах по спецтематике, в частности, было связано с его стремлением получить возможность выехать за границу.

Зельдович играл важную роль в Атомном проекте. Человек очень инициативный, он пытался договориться с А.П. Александровым (в то время директором ИФП) о том, чтобы втянуть Ландау в решение ещё каких-то задач. Когда Ландау об этом узнал, то очень разозлился. Он считал, что Зельдович не имеет права без его ведома придумывать для него работу. Хотя они и не рассорились, но в области спецдела Ландау перестал с ним сотрудничать и вёл работы над водородной бомбой в контакте с А.Д. Сахаровым» [Халат 93].

В 1994 году американский астрофизик Кип Торн опубликовал книгу «Черные дыры и искривление времени: дерзкое наследие Эйнштейна». В одной из глав Торн пишет: «Ландау, руководивший вспомогательной группой, получал от Зельдовича задания… (проанализировать расчеты – О.Р.) и говорил иногда за его спиной: «эта сука Зельдович». А Зельдович при этом почитал Ландау как великого арбитра правильности физических идей и своего главного учителя, хотя формально никогда не был его студентом». При этом американский физик указал, что слышал обидную фразу Ландау от нескольких советских коллег.

Оценивая происходившие события, Ландау резко осуждал англо-французскую агрессию в Египте и политику государства Израиль в этом вопросе. Он заявил: «Насколько египтяне вызывают восхищение, настолько израильтяне являются гнусными, подлыми холуями. Все мое сочувствие на стороне египтян полностью…. Израильтяне меня возмущают. Я, как безродный космополит, питаю к ним полнейшее отвращение».

Ландау был очень дружен с Артемом Исааковичем Алиханьяном (1908–1978), армянским академиком, членкором АН СССР, директором Института физики АН Армянской ССР. Институт Алиханьяна занимался одной большой проблемой – исследованием космических лучей. Алиханьян был одним из самых уважаемых граждан Армении, имел огромные связи. Он создал этот институт, прекрасно его оснастил, построил высокогорную обсерваторию. Алиханьян был дружен с Д.Д. Шостаковичем. Даже более того – он был страстно влюблен в жену Шостаковича Ниту, физика, его сотрудницу еще со времен работы в Москве, в ИФП. Со слов Коры Ландау, Алиханьян мечтал жениться на Ните – и одновременно он мечтал также стать великим физиком. Однажды Нита сказала Алиханьяну, что выйдет за него замуж, если он откроет новую элементарную частицу в космических лучах и станет Нобелевским лауреатом. И вскоре частица была открыта.

На этот счет А.И. Ахиезер писал: «Варитронами были названы элементарные частицы с переменной массой, будто бы открытые в космических лучах. Ландау поверил в это открытие без тщательного разбора возможных ошибок эксперимента. Такой анализ, впрочем, он и не умел делать. Именно это привело Ландау к преждевременному заключению о существовании варитронов. Однако сотрудниками ФИАН СССР и зарубежными специалистами по космическим лучам было показано, что варитроны не существуют».

При этом все – Алиханьян с Ландау и Таммом и их критики вместе с водой выбросили и ребенка – просмотрели действительно новые частицы – мезоны, которые производили эффект, приписываемый варитронам (их открыватели и были награждены нобелевской премией). «Варитронщики» получили Сталинскую премию.

Лейпунский А.И.

Саморекламой и хвастовством, в котором Лейпунский обвинял Иоффе, он успешно занимался сам. «Его» институт (УФТИ) «был самым лучшим в Союзе.», его работа по расщеплению атома (как раз повторение зарубежной) телеграммой доложена партийному съезду, сообщение о ней опубликовано в «Правде» на первой полосе и представлена Сталину. Он считал, что уже тогда его сотрудник Ландау намного превосходил всех физиков, особенно Капицу и т. д.

Москва, Кремль, товарищу Сталину. Украинский физико-технический институт в Харькове в результате ударной работы к XV годовщине Октября добился первых успехов в разрушении ядра атома. 10 октября высоковольтная бригада разрушила ядро лития. Работы продолжаются.

Кокрофт и Уолтон, у которых учился Синельников в Кембридже, уже сделали это раньше, а затем продолжили трансмутации с другими ядрами, за что и получили в 1951 году Нобелевскую премию. Чего достигла группа харьковчан после своего триумфа автору неизвестно. Зато широко известна реакция Сталина, спросившего на выставке в Политехническом музее, а для чего нужно это расщепление? Демонстратор, не зная, что ответить, спросил его – а для чего электрон? Сталин ответом остался недоволен и сказал, что когда он был в семинарии, то его учили вопросом не вопрос не отвечать.

В партию Лейпунский вступил в 1930 году и сразу стал зам. директора УФТИ, а в 1933 году сменил (но не заменил) его организатора (вместе с Иоффе) и первого директора УФТИ Обреимова на этом посту. Вот что писала в письме своей сестре в Англию Эдна Купер, жена коллеги Лейпунского Кирилла Синельникова 1 марта 1936 года: «Александр Лейпунский, как всегда, очарователен, создается впечатление, что все женщины института в него влюблены. Я пытаюсь быть исключением».

А.И. Лейпунский, пытаясь удержать в своем институте Ландау, 5 февраля 1937 г. отправляет главе Госплана В.И. Межлауку следующее секретное послание:

«Зам. Председателя Совнаркома СССР т. Межлаук Секретно Экз.№ 1

Глубокоуважаемый Валерий Иванович!

Насколько мне известно, Вы еще продолжаете интересоваться Капицей и его Институтом. Поэтому я позволяю себе обратиться к Вам со следующим делом. У нас в Институте работает молодой и очень талантливый физик-теоретик Л.Д. Ландау, который сейчас ведет переговоры о переходе в Ин-т Капицы. Он является, несомненно, одним из ведущих ученых в этой области. По своему масштабу этот человек крупнее Капицы. К сожалению, его политическую физиономию нельзя назвать вполне советской. Он относится к советской общественности с внутренним (а иногда и наружным) пренебрежением. Мы его стараемся воспитывать, т. к. это человек не безнадежный. Процесс воспитания иногда является довольно болезненным для воспитуемого. Недавно мы его подвергли некоторым воспитательным ударам. Это принесло несомненную пользу, что он сам должен был признать, однако он, конечно, не прочь освободиться от постоянного давления, под которым он находится, и перейти в положение, где он с Капицей станут признанными вождями определенной группы ученых.

При явных антиобщественных настроениях Ландау, при его большом уме, энергии и интересе к организационной работе, он в комбинации с Капицей станет, несомненно, центром реакционной группы наших ученых, которых, к сожалению, еще очень много. Поэтому я решил обратиться к Вам с этим письмом в надежде, что Вы примете меры к тому, чтобы не случилось соединение этих двух людей…. Акад. Лейпунский»

Если бы «соединения» этих людей не произошло, Ландау не было бы в живых:

«Моя деятельность, как руководителя УФТИ, принесла громадный вред развитию советской науки, так как, несмотря на то, что я субъективно не был связан с врагами, орудовавшими в институте, моя деятельность объективно была помощью врагам. Только благодаря моей помощи и поддержке враги могли так долго вредить УФТИ. Моя поддержка врагов состояла в следующем:

1. Я ввез в СССР шпиона Хоутерманса и создал ему удобные условия для шпионской работы.

2. Я замазывал сигналы о враждебной физиономии шпиона Вайсберга, оказывал ему всякую помощь, старался сохранить его в институте, некоторое время скрывал от НКВД факт выведывания им шпионских сведений, выдал ему положительную деловую характеристику при его увольнении из института.

3. Я замазывал сигналы о враждебной физиономии контрреволюционеров Ландау, Шубникова, всячески старался сохранить их в институте. Создал им в институте условия для вредительской и шпионской работы. Все это произошло потому, что я, вследствие своей полной политической беспечности, гнилого либерализма, переоценил значение связей с западноевропейской наукой, раболепствуя перед Западом, создал в институте исключительно благоприятную для врагов обстановку.

Лейпунский

Шубников уже был расстрелян, Хоутерманса, Вайсберга и Ландау ждала та же участь. Свидетельство их начальника имело большое значение для их дальнейшей судьбы, но им повезло – Ландау «соединился» с Капицей, а Вайсберга и Хоутерманса (евреев с коммунистическим окрасом) НКВД передало в гестапо – и их не расстреляли! – в отличие от ставшего советским граждананином Вайсельберга и Фомина, которыми НКВД «распорядилось» само – уничтожило.

Лейпунский покаялся и спас себя. Он был еще нужен НКВД. «Тов. Лейпунский Алексндр Ильич работает в Министерстве внутренних дел СССР в должности зам. нач. управления (9-е управление – лагеря для немецких специалистов атомного проекта; полковник на генеральской должности – О.Р.). За время работы в Управлении тов. Лейпунский Александр Ильич показал себя высококвалифицированным специалистом, хорошо знающим ту отрасль науки, которой он руководит в МВД СССР К518. Порученную ему работу тов. Лейпунский выполняет добросовестно и аккуратно. Характеристика дана для предъявления в партколлегию при Харьковском обкоме и Горкоме КП(б)У. 1 ноября 1946 г. Зам. Министра внутренних дел СССР Генерал-лейтенант ЗАВЕНЯГИН

В атомном проекте Лейпунский был награжден по квоте НКВД. «Руководя» (присматривая) за немцами был строг и считал что они, в том числе Штеенбек из сухумского института «А» недорабатывают (группа Штеенбека разработала газовые центрифуги, вытеснившие сейчас в мировой практике все остальные способы обогащения урана). В последующем он реализовал обсуждавшиеся с немцами идеи. Научный руководитель лаборатории «V» (из которой вырос Обнинск) Хайнц Позе был приверженцем самодвижущегося ядерного реактора, что было воплощено Лейпунским после отъезда Позе в Германию в АПЛ 645 проекта с жидким металлом (свинец-висмут) в качестве теплоносителя в реакторе. Построена единственная лодка (К-27); Ленинская премия за ЖМТ 1960 г.

Дивизия АПЛ пр.705К в Западной Лице, Кольский

Технология была не отработана, и еще при постройке произошли радиационные аварии с жертвами (в 1968 го-ду переоблучен весь экипаж, погибло 9 человек). В 1982 году лодка была затоплена у Новой Земли.

Правда, проект титановых ПЛ проекта К519 с ЖМТ был успешен, имел большую серию, но был «завален» ВМФ из-за трудностей эксплуатациии. Первая лодка (К-64), спущенная на воду еще при жизни Лейпунского, так и не добралась до боевых дежурств – все время была аварийной. Она прославилась, как самая длинная лодка в мире: ее нос был в Ленинграде, а корма в Северодвинске, так как лодку, после застывания теплоносителя (что делало ее полностью непригодной) разрезали на две части и носовые отсеки использовали как тренировочный стенд.

Принимал активное участие в разработке космических АЭУ. Он был обаятельным человеком и харизматической личностью и сумел создать мощный коллектив Обнинского Физико-Энергетического Института (ФЭИ), научным руководителем которого он был долгое время. Главным его и ФЭИ достижением стало создание энергетических реакторов на быстрых нейтронах (г. Шевченко на Каспийском море). Сейчас действует 3-й и вводится 4-й энергоблоки на Белоярской АЭС с реакторами на быстрых нейтронах.

К 60-летию (1963 г.) получил «датскую» Гертруду.

Мигдал А.Б.

Не надо говорить о неправильных результатах, работах и авторах, просто не надо на них ссылаться.

Отношения с учениками складываются всегда одинаково: начинается с восхищенья учителем – в этот период ученик впитывает то, что ты знаешь и умеешь; но это быстро сменяется критическим отношением, и часто наступает отчуждение. Иногда ученик, боясь показаться угодливым, впадает в хамство, забывая о том, что между угодливостью и хамством лежит большая область интеллигентных отношений. Со временем отчуждение сменяется зрелой любовью, прощающей недостатки. Словом, как с детьми. Я горжусь, что среди моих учеников нет доносчиков и карьеристов.

(Увы, этим не могли похвастаться ни Иоффе, ни Ландау, ни Семенов, ни многие другие – О.Р.).

Мигдал А.А. (сын А.Б.) «…перед нами был научный психологический вопрос: как математик Б. (Боголюбов), автор выдающихся работ по статистике и теории поля, мог сморозить такую чушь (речь шла об обсуждении вопроса о теории конформной симметрии, разработанной с участием А.А. Мигдала) … Мы оба были поклонниками Б. как ученого; папа восхищался его теорией сверхпроводимости и рассказывал мне, как Б. посрамил семинар Ландау своим блестящим докладом о канонических преобразованиях. Моя гипотеза о том, что он – дурак, не сходилась с фактами, и папа предложил более корректную гипотезу ума второго рода: “Ум первого рода – говорить умные слова, ум второго рода – делать умные поступки. У Б. когда-то был ум первого рода, но потом он перешел во второй. Думаешь, ему интересно знать, сколько параметров у конформной группы? Он занимается “большой наукой”, где политическая сторона важнее научной. Тебе бы не помешало поучиться у него уму второго рода”».

Этому сын не научился, но понял, что Нобелевскую, которую он заслужил, получить не может – из-за научной политики, на этот раз американской. Он подошел к этому философски и перешел от теоретической физики к цифровой фотографии и стал мультимиллионером, что для него было формой хобби.

Поучителен эпизод, связанный с поступлением сына Мигдала Саши и двух его друзей, А.Полякова и С.Гурвица, в МФТИ в 1961 г. Рассказывает Поляков: «Саша Мигдал и я выиграли первый приз для 11-классников (а мы были в девятом). Аспиранты, организаторы олимпиады, добились разрешения для нас сдавать вступительные экзамены в МФТИ. Экзамены мы сдали, но темные силы в МФТИ попытались их аннулировать. Тут и случилось важное событие: А.Б. решил вмешаться и заодно познакомиться со мной. Мои впечатления были ошеломительны. Он показался мне сверхчеловеком. А.Б. пришлось бороться за нас с Сашей и нашего друга Сережу Гурвица, тоже сдавшего экзамен (нашу попытку поступления в МФТИ А.Б. обозначил словами: “Три жида в два ряда”). Он пошел на прием к какому-то высокому партийному начальнику. Тот сказал: – Не беспокойтесь, Аркадий Бенедиктович, давайте мы примем вашего сына и забудем об этой истории. – А.Б. ответил: – Я не хочу, чтобы мой сын начинал жизнь с подлости. Все утряслось.

Профессор A.M. Поляков: «В глухие годы А.Б. ходил на приемы к А.П. Александрову, пытаясь помочь Сахарову и Орлову, смелостью которых он восхищался. Однажды я получил из ЖЭТФ на рецензию статью Сахарова. Я написал что-то сверхположительное (и статья была напечатана). Но работа мне не очень нравилась, и я поделился этим с А.Б. (как обычно, не придерживая язык). А.Б. очень рассердился и сказал: “Саша, о великих людях и святых в таком тоне не говорят”» [Воспоминания…, 2003. С. 60]. Профессор М.И. Монастырский: «В 1975 году А.Б. категорически отказался подписываться под письмом, клеймящим А.Д. Сахарова. Вместе со своим учеником академиком С.Т. Беляевым они поплатились за это Ленинской премией» [Там же]. Ландау как-то высказался так: «Мигдал гораздо талантливее своих результатов» [Там же, С. 236]. Сомнительный комплимент. Как знать, быть может, у Ландау он ассоциировался с той значительной, а некоторые физики считают, что даже ключевой ролью, которую Мигдал сыграл в создании самой знаменитой из работ Ландау, его «Нобелевской» теории сверхтекучести. Затронутая тема щепетильна, но небезразлична для истории физики. Не менее важно и общечеловеческое стремление к поиску истины и справедливости.

Поэтому стоит привести здесь свидетельства по затронутому вопросу, содержащиеся в заметках известных физиков-теоретиков, которые слышали слова и видели расчеты самого Мигдала. Ученик Мигдала A.M. Поляков, членкор РАН: «Вообще физическая интуиция была главной силой А.Б. Много лет назад я перечитывал великую работу Ландау по теории сверхтекучести. И присвистнул, прочитав небольшую сноску. Ландау начинает с гипотезы, что главные элементарные возбуждения в квантовом гелии являются фононами и вычисляет их теплоемкость. Гипотеза эта фундаментальна и глубоко нетривиальна, ее прямое следствие – сверхтекучесть. В сноске написано, что это вычисление было сделано А.Б. Мигдалом за год до этого. Конечно, дальше Ландау развивает теорию с гениальной силой, но начало положено А.Б.

Я спросил его, как было дело. Он сказал, что Ландау не советовал ему публиковать этот результат, так как полной теории не было и, кроме того, ответ противоречил эксперименту (как сейчас известно, по второстепенной причине). У Ландау в это время, видимо, был замысел полной теории, и он нервничал.

К сожалению, как сказал мне А.Б., эта ссылка не попала в немецкий вариант статьи. И у гениев бывают слабости». Интересно, что похожее пересечение с Ландау произошло еще раз в теории ферми-жидкости. В середине 50-х А.Б. написал свою, может быть, самую важную работу о ферми-системах. Он ввел точное определение квазичастиц с помощью методов квантовой теории поля – что уже было довольно революционно. Он доказал, что распределение квазичастиц имеет скачок на поверхности Ферми. Это означало, что сложные ферми-системы можно рассматривать как газ квазичастиц. Ландау развил эту идею головокружительно, его теория – основа современной теории твердого тела, А.Б. этого сделать бы не смог. Но он был первопроходцем» [Там же, С. 59].

Синельников

Синельников после трехлетнего пребывания в Кембридже, куда его послал в командировку Иоффе, привез оттуда английскую жену и бесценный опыт экспериментатора школы Резерфорда.

В Ленинграде он не остался: получив степень кандидата без защиты диссертации, уехал в Харьков, где сразу получил квартиру и отдел ядерной физики в УФТИ.

Через три года вместе с А.И. Лейпунским, А.К. Вальтером и Г.Д. Лашкаревым послал рапорт Сталину об успешном расщеплении ядра лития ускоренными протонами в честь очередного съезда ВКП(б). Поддержал обвинение Ландау в организации «антисоветской забастовки» преподавателей Харьковского университета. Активный участник кампании против «космпополитов», а потом до конца жизни проводник антисемитской политики.

Комментарии и примечания

8. «Лучше писать для себя и не найти читателей, чем писать для читателей и потерять себя» – Сирилл Коннолли, английский литературный критик.

10. «Еврей готов забыть, что он еврей, но это помнят все вокруг» – ставший классикой гарик Юлия Губермана.

13. По Юнгу «этические» – люди, понимающие, что чувствуют другие, в отличие от «логиков», таким пониманием не обладающих.

Из истории Политехнического

Имение Гагарина (архитектор Виррих), восстановленное Политехом и ставшее его частью

18 (сноска). В России этого было достаточно и для кораблестроителей. По машине и котлам составлялись подробные, почти рабочие чертежи.

20. Преследования царского режима не спасли Гагарина от преследований советских: «Предъявителю сего, инженеру Андрею Григорьевичу Гагарину, разрешаю проживать в Псковской губернии, в Порховском уезде, в Шевницкой волости, в народном доме моего имени, в Холомках. Прошу местные власти Гагарина не беспокоить, в заложники не брать, вещей не реквизировать и давать ему керосину необходимое количество для его занятий, которые я считаю для республики полезными. 20 января 1920 г. Ульянов (Ленин)».

Все вещи, как и само имение (имени меня – Ленина) уже были реквизированы, а петербургская квартира разграблена. Когда Гагарина с женой арестовывали, то охранной грамоты еще не было.

19. Во время Второй мировой Берлинская ВТШ сильно пострадала, и главный фасад с портиком был снесен. Восстановили заднюю часть главного здания, три из пяти внутренних дворов, до строительства которых в Петербурге не дошли руки.

Итак, после войны высокий ренессанс остался только в главном здании ленинградского Политехника и во внутренних дворах теперь уже Технического университета Берлина в Шарлоттенбурге.

19. «Размышлениями об университетах в немецком смысле», Шлейермахер описал университетские свободы преподавания для немецких профессоров и обучения для их студентов: «Истинный дух университета состоит в том, чтобы внутри каждого факультета могла царить как можно большая свобода… Предписывать профессору, что он в установленное время из года в год должен повторять одно и то же, означает настраивать его против собственного же занятия, а также брать на себя вину в том, что его талант тем скорее увянет. Конечно, следует позаботиться о том, чтобы в течение такого промежутка времени, какой обычно проводят в университетах, все существенное из каждой области действительно бы читалось. Указание же каждому преподавать свой предмет должно быть как можно менее формализованным и более гибким, так что два преподавателя без дальних толков могли бы обмениваться обязательствами, которые им были поручены. Итак, каждому будет сохранена свобода, и целое тем самым не пострадает, но выиграет».

«Свобода студентов, которой они в сравнении с выпускающей их школой пользуются в университете, заключена преимущественно в отношении их умственной деятельности. В университете студенты не подчинены никакому принуждению, никто их не подгоняет, но и ничто от них не закрыто.

Никто не приказывает им посещать ту или иную лекцию, никто не может им сделать упрек, если они это делают неаккуратно или совсем прекращают посещение. Над всеми их занятиями нет никакого иного контроля, кроме того, который они сами добровольно предоставляют своему преподавателю. Они знают, что от них будет потребовано, когда они покинут университет, и какие экзамены им предстоят, но с каким рвением они захотят готовиться к этой цели и как его равномерно или неравномерно распределить, это остается полностью на их собственном усмотрении. Университет заботится лишь о том, чтобы им хватало вспомогательных средств для более глубокого усвоения учебы, однако насколько хорошо или плохо они ими пользуются, об этом (хоть такое и заметно) непосредственно все-таки никто не дает отчета».

Такой организации учебы несправедливо бросать упрек в том, что она позволяет молодым людям «безответственно и без пользы для себя тратить лучшее время своей жизни». Напротив, писал он, она нужна потому, что «целью университета является не учеба сама по себе и ради самой себя, но познание, и здесь не только наполняется память и обогащается ум, но в юношах должна возбуждаться, если это только возможно, совсем новая жизнь, высший, истинно научный дух. А это уж никак не удастся по принуждению; такую попытку можно предпринять только в атмосфере полной свободы духа». При этом возможность такого преображения учащегося юношества под действием науки Шлейермахер связывал именно с национальными особенностями немецкого характера. «Эта часть студенческой свободы зависит от нашего национального воззрения на достоинство науки, и нам было бы невозможно иначе обращаться с теми, кому мы предназначили стать обладателями этих знаний».

Эти принципы внедрены в немецкие университеты. Через сто лет в ЛПИ, даже на физмехе, об этом можно было только мечтать.

Первый семестр – начало

Олимпийский чемпион Гриша Крисс

24. Шпага ассоциировалась у меня с психологической трамвой. Однажды наш тренер по современному пятиборью в Киеве привел нас на мастер-класс к знаменитому тренеру Колчинскому. Тот опаздывал, и какой-то мелкий пацан предложил не терять времени и пока поработать с ним. Фехтование я любил, у меня получалось, но я проиграл почти всухую. Старшие разделись, чтобы с ним разделаться, но проиграли тоже. Как-то чувствовалось, что ему доставляет удовольствие куражиться над нами. Кто же знал, что мелким пацаном был Гриша Крисс, так и не прибавивший в росте, будущий олимпийский чемпион, который практически жил и чуть ли не ночевал в зале. Рост и длина рук имеет в шпаге большое значение, но Гриша был самородком, которого Колчинский не стал ломать, и он непонятно как и чем побеждал всех.

37. В 1929 году были выборы в Академию Наук. Гюнтер был ведущим математиком Ленинграда, учителем многих математиков (например, будущего комсомольца-академика Соболева) и единственным претендентом на вакансию академика. У Виноградова никаких заслуг не было – он не защищал ни магистерской, ни докторской диссертации, все степени и звания Советская власть отменила. Но, по словам Е.С. Вентцель, тогдашней студентки матмеха ЛГУ, он светился гениальностью. В чем она заключалась, сказать трудно, но все на это «велись». Ходил он в профессорах и на выборах в АН претендовал на звание членкора. У него были приличные результаты, но его известные работы были еще впереди. Он решил подстраховаться и отличиться перед советской властью. Несмотря на то, что он и тогда был националистом – ходил, например, в косоворотке, но тогда он был скорее юдофилом. Вместе с еще одним самоназначенным профессором Лейфертом (изобретатель «красных интегралов» [Вен07]) и своим аспирантом Сегалом, он повел компанию против старой буржуазной немецкой профессуры университета и, прежде всего, против Гюнтера и Фихтенгольца. Их не посадили (могли пришить саботаж), но, по-видимому, на представление в академики обком (во главе с Кировым) наложил вето. Николай Максимович ушел из университета, место академика оказалось свободным и на него избрали Виноградова! Членом партии он не был (тогда бы шел по партийному списку, см. главу Иоффе и Академия, а это было невыгодно властям), но всецело был «своим». Как академик он добился разделения Физмат института Академии Наук на два – математический (впоследствии им. Стеклова) и стал там директором и физический (впоследствии ФИАН им. Лебедева). Открытым антисемитом проявил себя, когда стало выгодно – во время войны. Родители математика Новикова [Нов] очень удивились, когда он им в Казани сказал, что «наши русские воюют, а евреи прячутся». Виноградов, Понтрягин и Садовничий несут ответственность за теперешнее, вызывающее сожаление, положение математики в России. Известно, что после изгнания евреев из науки уходят и таланты титульной нации. Когда нацистский министр образования Руст спросил великого математика Гильберта, правда ли, что математика Геттингена каким-то образом пострадала от удаления евреев, Гильберт ответил: «Нет, она не пострадала… Ее просто больше нет».

38. Решив в 1903 г. девятнадцатую и в 1908 г. двадцатую проблемы Гильберта, он уверенно вошел в науку. За решение девятнадцатой проблемы комиссией, в которую входили Адамар, Пикар, Пуанкаре, ему была присуждена степень доктора наук. Значительная часть его дальнейших исследований посвящена теории функций, и, главным образом, теории приближений функций многочленами. Большой интерес представляют его работы по теории вероятностей. Он первый построил аксиоматику теории вероятностей и получил общие результаты по предельным теоремам для зависимых и независимых случайных величин. Колмогоров, которого Лузин дразнил выдающимися результатами Бернштейна, его ненавидел [Нов.96].

38. Надежда Николаевна Гернет (1877 – 1943), в 1898 г. окончила Бестужевские курсы, после чего продолжала заниматься математикой в Геттингенском университете под руководством великого Гильберта. В 1901 г. она защитила диссертацию на степень доктора с высшей похвалой (summa cum laude), с 1901 г. преподавала на Высших женских курсах, после защиты магистерской диссертации в 1915 г. – в должности профессора. Это была вторая женщина-математик, получившая ученую степень в русском университете. Тепло вспоминают о ней многие, например [Вен07]. Работала на кафедре с 1930 г. вплоть до гибели от голода в блокадном Ленинграде. Некоторые научные результаты, полученные Н.Н. Гернет, вошли в учебники вариационного исчисления.

Из биографии А.Ф. Иоффе

53. Во-первых, Рентген не имел полномочий решать этот вопрос самостоятельно.

Во-вторых, чтобы стать профессором, нужно было пройти «Habilitation», чтобы иметь право читать самостоятельный курс лекций.

В третьих человек, защитившийся и получивший «хабилитацию» в данном университете, профессором в нем стать не может – он должен, по немецким правилам, быть приглашенным в другой университет.

В-четвертых, летом 1906 года в Мюнхенский университет на должность профессора физики был приглашен Арнольд Зоммерфельд. Он был уже профессором Высшей технической школы в Аахене. Зоммерфельд создал школу теоретической физики в университете. Четыре его ученика получили Нобелевскую премию, хотя сам он, в отличие от Рентгена, ее не удостоился. У Иоффе премию получили трое (все после его кончины).

53. Степан Прокофьевич Тимошенко 1878, с. Шпо-товка, ныне Сумской области – 1972, Вупперталь, Гер-мания) – российский учёный-механик украинского происхождения. Внёс значительный вклад в развитие теории упругости (особенно – в теорию устойчивости упругих систем). Был уволен из КПИ в 1911 году за либеральное отношение к студентам, их политическим предпочтениям и превышению дозволенного процента евреев (40 % вместо 15 % в КПИ – при приеме 5 %). После увольнения из КПИ Тимошенко нашел почасовую работу в Петербургском электротехническом и Политехе. Потом «был прощен» и получил профессорские должности в Институте инженеров путей сообщения и Политехе. После Октябрьской революции возвратился в Киев. Восстановлен в КПИ, принимал участие вместе с Вернадским в создании АН Украины. Отказался от работы в ней из-за условия использовать украинский язык вместо русского (так же поступил и Вернадский). После прихода деникинцев уехал в Загреб, оттуда в США. Написал ряд классических учебников по теоретической механике. Считается отцом технической механики в США.

Семинар Иоффе и создание физмеха

68. На сайте Политехника по истории физмеха ошибочно указано, что план появился в 1911 году, когда Тимошенко уволили с профессорской должности в Киеве и он появился в Петербурге и искал работу.

68. Так как Совет, созданный еще в царское время, должен был распуститься, то более подробное обсуждение проходило уже в новом Совете и 5 марта 1919 года очередное заседание Совета приняло решение учредить в составе Политехнического института физико-механического факультета.

71. Их дочь описывает их совместную жизнь как совет да любовь. В 1938 году после обвинений Лейпунского во вредительстве Прихотько публично на собрании УФТИ его осудила и отказалась от него. Потом она заклеймила и своего учителя Обреимова, методы и результаты которого использовала всю жизнь. Такая была жизнь, такая любовь. Они соединились на короткое время после реабилитации Лейпунского, а потом жили раздельно.

Из истории Физтеха

74. Однако оказалось, что он и был самым большим противником создания института. Поначалу он одобрял деятельность Неменова по выбиванию всевозможных преференций для Рентгенологического (а значит и для медицинского) института.

74. Началось с того, что Верховский стал заселять в отвоеванные Неменовым здания своих административных служащих. Главой физико-технического отдела он предложил стать П.П. Лазареву – ученику и преемнику П.Н. Лебедева, имевшему законченное медицинское образование и ставшему затем физиком (он сдал через год экзамены на физмате экстерном). В 1917 году его избрали академиком на кафедру физики Академии, следовательно, он должен был работать в Петрограде. Но Лазарев был москвич и в очень тесных связях с властями предержащими (он один из немногих ученых сразу поддержал и рьяно укреплял советскую власть). Вот он и уехал вслед за властями в 1918 году в Москву, участвуя во всех комитетах и между делом организуя институт физики и биофизики.

Позднее выяснилось, что Б.В. Верховский вообще против учреждения Медико-биологического отдела – он будет только мешать плодотворной научной работе в области рентгенологии. Против физико-технического отдела он не имел ничего против: как и Неменов, он считал, что кто-то должен объяснять врачам принципы действия рентгеновской аппаратуры, закупать и чинить ее, может быть создавать новые отечественные аппараты и исследовать воздействие лучей на биологические организмы. Иоффе ему возражал, что и Медико-биологический отдел тоже нужен.

Наконец Неменов понял, что Институт должен быть полностью независимым от Женского Медицинского и его директора, в чем его раньше убеждали в Наркомпросе.

76. Неменову удалось убедить не только Луначарского, у которого денег не было, но и Лежаву – зам. наркома внешней торговли, удовлетворявшего подписанные всеми (и Лениным) заявки только на 10 %. Неменов получил 50 тысяч золотых рублей и привез в конце 1920 и начале следующего года из нищей Германии шесть вагонов аппаратуры, приборов и литературы в Петербург (в основном для своего отдела). Он сумел наладить контакты и с медиками.

86. Одно из зданий было детским приютом, в котором до революции работала мать Хармса и жила там с ним. Приют был при женской тюрьме, а воспитанники – детьми заключенных.

93. С началом большого скачка конца 20х – начала 30х годов продовольственная ситуация в стране резко ухудшилась. В 1931 году для улучшения их положения профессора и доценты вузов стали снабжаться по нормам индустриальных рабочих. Профессора, прикрепленные к закрытым столовым, стали получать академический паек – 5 кг мяса, 7,5 кг рыбы, 600 г коровьего масла, 5 яиц на человека в месяц. Теперь Иоффе мог вспомнить свое «полуголодное» существование в 1908-1913 годах на зарплату старшего лаборанта. Платить за паек нужно было немало, но гораздо меньше, чем на рынке. По сравнению с питанием элиты (литера «А», Дом Правительства) это было скромно [Шип 2003].

Джаз-банд в физтехе

97. Из письма Нины Канегиссер Жене: «Директор – Джонни, члены – Дау, Виктор (Амбаруцумян) и Аббат. Триумвират не желает впускать туда ни Яшу, ни Димуса. Виктор либеральней. Склока происходит ужаснейшая. Димус обиделся на Джонни, Джонни на Димуса (зачем не голосовал за его кандидатуру в академики)».

99. Против создания института выступили Иваненко, Френкель и, решающим образом, Иоффе. Ему пришлось съездить в Москву и при помощи Орджоникидзе и ЦК убедить (все еще ленинградскую!) Академию в преждевременности создания такого института.

100. Гессен, Максимов и Кольман «отвечали» за естественные науки в БСЭ, вместе работали в Комакадемии, Институте Красной профессуры и в МГУ.

100. Автор предисловия к обзору Бронштейна и статьи об эфире Борис Михайлович Гессен происходил из богатой еврейской семьи, отец был управляющим банком в Елисаветграде. В гимназии учился вместе с И.Е. Таммом и Б.М. Завадовским (с ними примкнул к социал-демократам). Вместе с Таммом изучал физику в Эдинбургском университете, затем учился одновременно в Политехнике (экономике) и вольнослушателем в Петроградском университете (физике). После прихода большевиков к власти экспроприировал банк у родителя, получив прозвище «Елисаветградский наркомфин». С окончанием гражданской войны работал в Комакадемии, а затем учился физике в Институте красной профессуры, взяв себе в руководители Л.И. Мандельштама, которого боготворил.

Став директором НИИ физики МГУ, Гессен исправно посещал мандельштамовские лекции и семинары, на которых жила самая передовая и самая подлинная физика. Тем самым он точно знал, какая физика правильна. На его долю оставалось подыскать подходящие марксистские формулировки. В статьях Гессена не было ни выстрелов, ни сокрушительных ударов по идейным оппонентам и пригвождения их к позорным столбам. Он весьма сдержанно пользовался лихим диалектом, столь популярным тогда у «диаматчиков».

Для истории науки квалификация Гессена была вполне достаточна, и его Лондонский доклад 1931 г. «Социально-экономические корни механики Ньютона» стал подлинным событием. Этот доклад переиздан в Лондоне в 1971 г. и имя Гессена на Западе гораздо более известно, чем на родине [Гор. 93 [17]]. Однако когда Гессену приходилось давать четкую (и скорую) интерпретацию бурных событий завершавшейся тогда революции в физике, его физико-математической квалификации не хватало. В 1928 г. он в популярной книжке [Гор. 93 [18]] грамотно и даже проникновенно изложил идеи специальной теории относительности (покончившей со старым понятием эфира), да и свою злополучную статью в БСЭ он закончил отсылкой к статье «Теория относительности». Но для Общей теории относительности (возродившей некоторые атрибуты эфира) его физико-математической квалификации не хватало.

100. Судьба Эрнста Кольмана – сюжет для триллера (см. Википедию). Австрийский офицер, попавший в плен в 1915 году. Сын немца и еврейки. В плену стал большевиком и за пораженческую пропаганду посажен царским правительством в одиночку. Участник Гражданской войны, затем шпион и агент Коминтерна. В 1930 году возглавил центр Комакадемии по руководству методологическими проблемами естествознания (до Первой мировой успел поучиться математике и инженерному делу в Праге). Инициатор «дела Лузина» [Ес.90]. В 1936–1938 гг. будучи зав. отделом науки при Московском горкоме ВКП(б), выдвигал обвинения философского и политического характера в отношении В. И. Вернадского, С. И. Вавилова, Л. Д. Ландау, И. Е. Тамма, Я. И. Френкеля и многих других. В 1937 году, после ареста братьев жены, уже не работая, ждал ареста – спас Хрущев. После Второй мировой направлен в Чехословакию зав. отделом пропаганды ЦК КПЧ. Резко критиковал генсека КПЧ Сланского еще в 1948 году. По жалобе президента Готвальда Сталину был арестован и выслан в СССР, где три с половиной года провел на Лубянке. Одним из первых освобожден после смерти Сталина.

В Чехословакию вернулся в 1959 году – Хрущев продвинул его руководить там философией. В 1962 году вышел на пенсию и возвратился в СССР. В 1976 году он выпросился «умирать» к дочери в Швецию и стал невозвращенцем. Успел еще обобщить свой опыт в книге воспоминаний «Мы не должны были так жить», выпущенной в Нью-Йорке в 1982 году. Хотя в этой книге он не упомянул свою эпохальную погромную статью «Вредительство в науке», но признал: «… считая себя, так же как и мои коллеги, компетентным судить по всем вопросам, во всех областях знания… мы наломали немало дров, нанесли несправедливые обиды не одному ценному научному работнику, из которых многие потом были репрессированы и погибли,… и повредили развитию советской науки, равно как и ее престижу в глазах иностранной интеллигенции, да и социализму и коммунизму в целом нами был причинен громадный ущерб».

100. Невредимым прошел весь жизненный путь только сын сельского псаломщика А.А. Максимов, окончивший Казанский университет по физхимии и опубликовавший в год окончания единственную статью по специальности. Он же нанес и самый значительный урон физикам (в т. ч. Иоффе и Френкелю) и философам, не забыв разоблачить и своих «коллег» Гессена и Кольмана. Его удалось «успокоить» только в 1954 году физикам-ядерщикам, «уйдя» его на пенсию членкора, на которой он безбедно существовал еще двадцать лет, отравляя существование многим достойным людям дальнейшими публикациями.

Зимний поход на Кольский

121. Пустить под трамвай – совершить групповое изнасилование.

123. Начав работать в 16 лет на заводе «Большевик» (до и после Обуховский завод) в заводской лаборатории, курируемой Иоффе, проявил изобретательский талант, стал сотрудничать с Физтехом. Решил поступать на физмех, но провалил экзамен по физике. Закончил ЛЭТИ. На физмех вернулся в конце пятидесятых уже прфессором. Пионер в разработках МГД генераторов в Союзе.

125. Для механиков создание установки, как правило, не предусматривалось (турбину или систему управления сложным объектом за полгода было создать нереально). Поэтому на практике дипломник должен был получить задачу. После еще одной летней сессии (два экзамена по специальности) и проверки корректности задачи для диплома, механиков отпускали на диплом, т. е. на полгода позже физиков. «Проверка на дорогах» для механиков осуществлялась еще и потому, что уровень профессоров и преподавателей на кафедре был заметно выше тех, кто ставил задачи «в промышленности» – специалистов в ведущих НИИ и КБ (академики Новожилов и Кузнецов дипломниками не занимались). Совсем не так было на физических кафедрах – уровень сотрудников Физтеха был выше тех, кто преподавал на кафедрах экспериментальной ядерной физики и изотопов, поэтому физиков можно было отпускать на диплом раньше.

40-летие физмеха

128. Один из таких «громил», «сопровождающих», «секретарей» подменял экскурсовода в музее Курчатова в институте Атомной энергии его имени. Он с удовольствием рассказывал о разных интересных случаях, которые происходили с его подопечным – «Бородой» и как ему, «секретарю», удавалось успешно решать возникающие проблемы. Когда он показал фотографию Курчатова, купающегося в море и его самого, стоящего в плавках на кромке пустого (осеннего?) пляжа, кто-то спросил: «Ну а если вынырнул бы аквалангист и напал на Курчатова?». «Убил бы гада – вот этими руками». Руки были впечатляющими. «Ну, а если бы их было много и с автоматами?» «Убил бы гада!». Мы сначала не поняли, а потом дошло – он имел в виду подопечного – такая была инструкция.

128. Стать учеником кого-нибудь на западе, сравнимого с Резерфордом, было нереально по двум причинам. Во-первых, резерфорды не рождаются так часто. Во-вторых, в СССР выехать за границу было нереально не только нам, студентам, но и Капице и Ландау и большинству других академиков, даже не причастных к атомным или другим секретам.

Veritas in vinum bonum

140. Красивое имя Намирса придумал ее и Танин отец – Андрей Михайлович Неусыпин, составив его из своих инициалов и инициалов своей супруги, матери девочек – Розовой Софьи Алексеевны, соединенных союзом – в этом случае буквой «и».

Прощание с туризмом

153. Карты были ужасными – почти все, что было крупнее 10-километровок секретилось, а доступные 5 и 10 километровки искажались. До этого группа ходила по Карельскому перешейку и пользовалась фотокопиями довоенных финских 50-метровок (50 м в сантиметре). Следуя карте, они вышли на хорошую, но заброшенную тропу и наткнулись на колючую проволоку. Попробовали ее обойти – не видно было как. А вот за проволокой тропа продолжалась и была хорошо видна, как и лаз, находящийся чуть в стороне рядом с проржавевшей таблицей «запретная зона». Так как никаких подозрительных объектов ни на финской, ни тем более на мелкомасштабной советской картах не было видно, пролезли и пошли по тропинке. Она превратилась в дорожку, а потом в асфальтовый проход, выведший их на бетонку аэродрома. Пошли по краю аэродрома и через несколько минут к ним подъехал грузовик с вооруженными винтовками Мосина солдатами. Их погрузили и повезли в спецчасть. Все было ясно: шпионы (на шеях висело два фотоаппарата) и диверсанты (берданка на плече). Неопровержимой уликой была и карта на иностранном языке, более подробная, чем была в штабе части. Не знаю, сколько их продержали, но разрешили созвониться с институтом и турклубом.

Там у кого-то были связи с округом, да и сын одного из штабных офицеров «болел» туризмом.

Начальству было невыгодно освещать подробности – охрана аэродрома была дырявая. Карту отобрали, все фотопленки засветили, хорошо хоть ружье и фотоаппараты не отобрали и даже доставили на грузовике до электрички – не дай бог куда-то еще забредут.

Сессии на младших курсах

164. В этот же год Ким защитил кандидатскую и ушел от нас преподавать математику на другие факультеты. Вскоре получил доцента, в 1966 году защитил докторскую. На кафедре математики и на физмехе у него возникли какие-то трудности, и он переехал в Киев, там получил профессора и стал завкафедрой Киевского Института Гражданского Воздушного Флота (ГВФ) – авиационным генералом. В мундире смотрелся не очень – стремительно толстел. О своем контакте с ним в Киеве расскажу в следующей книге. Затем его выдавили из ГВФ, и он перешел в КИНХ (Институт народного хозяйства).

Из форума студентов Киевского Института На-родного Хозяйства: http://kneu.in.ua/item/valeev-kim-galyamovich.html, http://forum.kneu.net.ua/showthread.php?t=13718

«Нус, мальчики и дефачки… Если у вас этот преподскин, то вы попали. Говорят, он книжку потрясную в Париже выпустил, и вообще сечет на кафедре намного лучще остальных… Лекции ведет отстойно – тихо бормочет себе под нос на непонятном языке (скорее всего древний китайский). Взятки берет 100 %. Рекомендую общаться с ним на расстоянии не менее 2 метров, он не дружит с зубной щеткой. Ненавидит евреев. Этому посвящено 40 % лекций. …Объясняет так себе, ничего не понятно, говорит в доску, а не в аудиторию + укр. язык – оч. плохой…

…Ага, с Майн-камфом ходит, на каждой лекции против евреев, китаёзов и нигеров прокламирует».

(Насчет взяток было уточнение – он брал их в виде дополнительных, платных, в основном групповых, занятий, но соглашался быть и личным репетитором. Были и девушки, считавшие его хорошим преподавателем, взяток не берущим – О.Р.)

Признаться, его выдающийся даже для Киева антисемитизм стал для меня некоторой неожиданностью. Может быть, он развился из-за комплекса неполноценности, приобретенного им в общении с Лурье и его «великолепной семеркой» – его туда не приняли, а может быть и поместили к Лурье, уже зная его с этой стороны.

Геология I. Кольский

190. Закулисье стало известно недавно. Куратор французских спецслужб К. Мельник (внук погибшего вместе с царской семьей врача Боткина) в своей книге и в интервью Российской газете 19.04.2008 г. сообщил: Все признают, что кубинский кризис 1962 года поставил мир на грань ядерной катастрофы. Но почему-то этого не говорят о берлинском кризисе, который случился годом раньше. А ведь и тогда мир был близок к ядерному конфликту. Политически де Голль поддержал американцев и западных немцев. Они решили, что если и на этот раз события будут развиваться по сценарию первого берлинского кризиса, когда СССР установил блокаду Западного Берлина, то они прибегнут к ядерному оружию. Де Голль хотел предупредить об этом Москву. Он попросил меня передать КГБ эту информацию. Но у нас с КГБ не было контактов. Мы доложили об этом президенту. И де Голль пригласил к себе советского посла в Париже и проинформировал его о возможности ядерной войны. «Тогда мы умрем все вместе», – ответил посол. Но кризис все-таки удалось урегулировать благодаря советскому разведчику Жоржу Пака. Его завербовали еще в 1942 году, когда он был скромным чиновником у де Голля в «Свободной Франции». Человек больших способностей, позже он занял высокий пост во французском генеральном штабе, а затем в штабе НАТО. Он передал в Москву натовский «план действий». В нем шла речь о намерении Запада использовать ядерное оружие. Пак сам раздобыл этот план. Мы об этом даже не подозревали. Получив от Пака план НАТО, Хрущев, который доверял этому агенту, решил не блокировать Западный Берлин, а построить берлинскую стену. Ядерной катастрофы тогда удалось избежать.

190. Что это такое, я не знал – оказывается, костюмы можно было перелицовывать, и они выглядели почти как новые, только нагрудный карман переезжал на правую сторону.

Комната 422 и вокруг нее

210. Так как Саша никогда не врал, то я ему поверил, да и говорил он об этом, просто как о хорошо проделанной работе. Саша рассказывал, что мать кормила его грудью до 6-летнего возраста: во-первых, чтобы он был здоровее, а во-вторых, чтобы предохраняться от беременности. Физическое здоровье у него было прекрасное. Своими крупными белыми зубами он открывал пивные бутылки – не хотел открывать их о край стола, как часто делали в общежитии. На разгрузке вагонов на ст. Кушелевка уставал меньше других.

224. Кафедрой аэрогидродинамики «Лой» руководил, начиная с 1935 года, более сорока лет (т. е. еще двадцать лет после «обещания» уйти). Он был, без сомнения, крупным ученым (звездного класса 3, (инварианты Лойцянского – см. главу Кафедра), но школы он не создал – ученики сгорали в лучах его славы, чувствуя себя недостойными учителя. У его дочери личная жизнь не задалась – никого не было, сравнимого с папой. Был знатоком и коллекционером живописи, завсегдатаем филармонических концертов.

228. Автор первой публикации Бержье признался в мистификации чуть ли не в 80-х годах.

Пища духовная и телесная

235. На встрече я услышал его гениальное «Ах у Инбер, ах у Инбер в завитушках лоб. Всё глядел бы, всё глядел бы на неё б».

235. Зою принимать в партизаны не хотели из-за психической неустойчивости. Устроил ее туда выпускник ИФЛИ „железный Шурик“ Шелепин, комсомольский вождь, награжденный за ее подвиг орденом Красной Звезды и личной встречей со Сталиным, после чего и начался его взлет – по «параболе».

236. Процесс отделения творца от личности происходил тяжело и долго, и хотя я сейчас научился их разделять, рецидивы случаются.

236. «С Вознесенским у меня всегда одна и та же история – мне просто делается физически худо. То есть когда ты видишь его стихи – это нечто оскорбительное для глаз, для всех остальных органов чувств, которыми воспринимается текст. Ну, бывает глупость, бывает банальность, бывает бездарно, бывает пошло, скучно, я не знаю как, но он дает какое-то совершенно омерзительное качество.

И, с моей-то точки зрения, Евтушенко гораздо лучше, потому что худо-бедно он пишет стихи по-русски, понимаете? А этот корчит из себя бог знает что – авангардиста, французского поэта и так далее, и так далее». (Интервью Бродского Маркштейнам в 1972 году, Вена).

239. Другой «неожиданностью» для Гагарина было выведение на орбиту с апогеем 327 км вместо 200 км, что оставляло его на орбите на 20-50 дней в случае аэродинамического торможения при спуске. Но исаевская тормозная двигательная установка сработала, правда с недобором импульса. Последовал «запрет» автоматики на разделение отсеков и перед входом в атмосферу корабль кувыркался со скоростью один оборот в десять секунд. В атмосфере кабели, соединяющие спускаемый аппарат и приборный отсек, перегорели, и отсеки разделились (по команде от термодатчиков). «Мелкие» неприятности, такие, как несвоевременное открытие клапана доступа атмосферного воздуха при катапультировании (Гагарин начал задыхаться) и возможное приземление в ледяную волжскую воду астронавтом (так он назывался во всех документах) были им преодолены благодаря парашютным тренировкам. Из-за недобора импульса корабль и космонавт приземлялись не в запланированном месте (и по отдельности!) – а зачем-то врали, что в спускаемом аппарате.

Еще одна история была связана с тем, что Галлай до полета передал Гагарину код, позволяющий перейти на ручное управление в случае, если откажет автоматика. КГБ это запретило: а вдруг захочет перелететь к врагу! Пусть сначала автоматика откажет, а потом ему передадут по радио код. Галллай, будучи испытателем, понимал, что если начнет отказывать автоматика, то и радиосвязь может отказать (тем более она не на всей траектории полета действовала). Когда Гагарин уже приземлился, то ведущий по Востоку Ивановский признался Галлаю, что он тоже «раскрыл государственный секрет», сообщив Гагарину код до полета.

236. Через некоторое время Марк Израилевич встретил Тура. Тот был сердит и говорил о том, что в приемной комиссии заседают не мальчики, и уж коль пригласили, то считают… и т. д. Ладно, сказал Галлай, напишу заявление.

«Я много раз в жизни получал сапогом по морде, но ни разу по собственной воле не двигал морду навстречу сапогу. Зачем мне это нужно было? У меня, как я уже сказал, были проверенные способы унять свое тщеславие, испытывая самолеты. Потому и не торопился с заявлением в СП. Рассказывали, что в приемной комиссии очень смеялись, когда читали заявление: «В связи с тем, что драматург П. Тур от имени приемной комиссии ССП передал мне приглашение вступить в Союз советских писателей, то я и подаю данное заявление. Прошу принять в ССП».

Общество, культура, спорт

250. Алик защитил кандидатскую, женился (увы, не на Асе), защитил докторскую, стал сначала зам. директора по науке, а потом генеральным директором Радиевого института. Членкором не избрали – все помнили, что он был плейбоем. Его отец, профессор А.В. Римский-Корсаков возглавлял в Акустическом институте отдел, отвечающий, в том числе, за музыкальную акустику строящихся в стране залов. Увы, акустика в них была одной из худших в мире. Играть серьезную музыку и слушать ее предпочитали в залах, построенных до революции.

Киевский преддиплом

Антонов и Шахатуни

305. Шахатуни Елизавета Аветовна, (1911-2011), зам. Генерального конструктора КБ Антонова по прочности, его вторая жена, «стальная армянка». Д.т.н., профессор, лауреат Ленинской премии за Ан-22 «Антей».

«Создатель транспортной» (а также сельскохозяйственной, санитарной и т. д.) советской авиации Олег Константинович Антонов учился на кораблестроительном факультете ленинградского Политехника (авиационное отделение – гидросамолеты), который он закончил в 1930 г.

Геология II. Сибирь

308. ВСЕГЕИ – Всесоюзный Геологический Институт (сейчас имени Карпинского) – ведущий геологический институт СССР и России. Находится на Среднем проспекте Васильевского острова.

311. Подозрения на заимствование Александровым темы гимна СССР у Калинникова, а до этого у Шумана, появились через 40 лет.

312. Абсолютно дискомфортная зона – это территория с очень суровой продолжительной зимой, сильными и продолжительными ветрами, очень коротким и холодным летом, высокой степенью риска природных стихий, с наиболее продолжительным периодом ультрафиолетовой недостаточности и дефицитом естественной освещенности в зимний период. Преобладающая патология в этих районах: метеострессы, сердечнососудистые болезни, холодовые полиневрозы, обморожения, снижение иммунных свойств организма, расстройства ритмики физиологических функций.

Экстремально дискомфортная зона включает в себя все признаки абсолютно дискомфортной зоны без выделенных курсивом прилагательных. Преобладающая патология практически аналогична абсолютно дискомфортной зоне.

315. Свердлов в Монастрыское прибыл раньше Сталина, но потом их отправили в станок Курейку. Поселились они сначала в одной избе. Сталин не мог простить Свердлову его лидирующую позицию среди политических и хотел доминировать на бытовом уровне. Иосиф завел собаку, назвал ее Яшкой и радовался, когда Яков откликался на зов. Когда была его очередь готовить, иногда плевал в суп, после чего Свердлов суп есть отказывался, а Сталин его съедал весь. Вместо мытья посуды после еды Сталин ставил миски с ложками на пол и позволял их вылизывать собаке.

Была еще одна причина расхождений – Сталин считал, что им пренебрегли в пользу Свердлова и деньги, на которые он надеялся, прислали Свердлову.

Сталин любил выпить и потом петь с местными жителями. Не пренебрегал и женским полом: соблазнил девушку-сироту 14 лет. Когда она забеременела, дал обещание жандарму жениться на ней, после того, когда она станет совершеннолетней.

По поводу тесной связи с жандармским офицером Кибировым в Туруханске Сталину пришлось давать объяснение партийной комиссии в 1930 году. Но тогда уже сами подозрения становились преступными, а от старых большевиков после этого стали избавляться, независимо от их активности и знаний о прежней деятельности вождя.

326. Эта песня, как и несколько других, была посвящена геологу НИИГА (Института геологии Арктики) Станиславу Погребицкому, восходящей звезде геотектоники. Легкомысленный фрагмент песни «Люблю тебя я до поворота, а дальше как получится» на самом деле имеет подтекст. Из-за привычного русского «давай-давай» и пренебрежения жизнью людей по отношению к требуемым немедленно результатам, плохой организации экспедиций и неудовлетворительного обеспечения их транспортом, геологи гибли на порогах, которые из-за плохой подготовки к сплаву «неожиданно» возникали за поворотом. Дополнительный фактор типа «а если есть там с тобою кто-то» способствовал фатализму: «… до поворота, а дальше как получится» – там может оказаться порог, который пройти не удастся.

В песне «Памяти Станислава Погребицкого», воздается должное мужской памяти об ушедшем:

Пускай сохранит наше имя

Тяжелая память мужчин.

А женщины – что там женщины,

Вопрос до предела прост:

До гроба любовь обещана,

А дальше – какой с них спрос?

Погребицкий погиб на Большом Пороге реки Северной в 1960 году. Городницкий тоже работал в НИИГА, дружил с ним, два предыдущих года жил с ним в одной палатке в этих же местах. Весной 1960 года он еще оставался в Ленинграде для защиты якобы открытого ими вместе с Михайловым медно-никелевого месторождения.

В день прилета в Туруханск он узнал о гибели Стаса.

Река Северная впадает в Нижнюю Тунгусску в районе Туруханска. Идти одному на надувной лодке в этот порог очень рискованно. Стаса так и не нашли, в отличие от перевернутой лодки на мысу за порогом и вздувшихся трупов собак. Чувствительные сотрудники в штатском из отдела кадров долго мучили товарищей и начальство погибшего на предмет возможности «утекания» его за границу. Пропали документы, засекреченные карты.

Мой попутчик Ким рассказывал, что его лодку тоже перевернуло на пороге, но ему посчастливилось выплыть. На многочисленных дознаниях свой «кадровик» довел его до белого каления повторяющимися вопросами, почему утонули секретные карты. Утонули не только карты, утонуло все – образцы, документы, оборудование, продовольствие, объяснял Ким. Но Вы же не утонули, возражал «кадровик» – для него так было бы понятнее – легче списать секретные карты. Наконец, Кима достало, он вскочил, схватил стул за спинку – хотел прекратить издевательство. Кадровик понял, допрашивать перестал, но Киму перекрыли «кислород» для самостоятельной работы.

В случае с Погребицким начальство оправдывалось тем, что «сам виноват», «пил» – кто же ходит такой порог в одиночку.

Городницкий считал, что пройти его на плавсредствах никто не может (слив – 10 м). На самом деле слив не превышает 1,5 метра, что тоже немало. Сейчас через порог ходят регулярно, хотя иногда и гибнут, переоценивая свою компетенцию. Но идти нужно не по левому берегу, где есть прижим с карманом (подводным гротом), который издали хорошо не виден, а по правому, где видны бочки, которые при слаженной работе проходимы. http://www.bylkov.ru/publ/9 «На Северах» От истока до устья. Река Северная 2012 г. Часть 3)

340. http://vivovoco.astronet.ru/VV/PAPERS/HISTORY/SHIRER.HTM

341.1. В 1949 году мне было десять лет, и я помню, как удивлялся, когда вдруг героические югославские партизаны превратились в карикатурных злодеев с капающей с топоров кровью, которыми они, видимо, рубили головы (автор – Б. Ефимов в Крокодиле). Появились и милые куплеты на мотив из оперы Риголетто:

Сердце бандита – мистера Тито

Склонно к измене и перемене.

Если положишь доллар на лапу

Продаст и маму, продаст и папу.

341.2. В СССР даже тектоника была политической наукой. Малич рассказывал, что во главе этой науки (а тогда и всей геологии) поочередно стояли люди, исповедующие противоположные взгляды на движения тектонических плит. И вся геологическая политика следовала этой линии. У одних, очень грубо говоря, кора трескалась по меридианам, и в основных журналах статьи пропускались только этого направления. Потом власть менялась, и кора начинала трескаться в экваториальном направлении. В результате СССР проспал развитие тектоники литосферных плит.

341.3. Одно повествование Прокофьича мне пришлось выслушать. Пару лет назад до начала основной большой экспедиции Малич с Прокофьичем и молодым рабочим решил посмотреть юг Восточной Сибири – Туву. Она сравнительно недавно вошла в состав Союза и ее дальние районы еще не успели полностью советизироваться. Через два или три дня пути добрались до юрт знакомого Маличу хозяина, который и должен был провести их к интересующим выходам породы. Встреча была праздником для обитателей юрт. Кроме пира женщины готовились к ночи любви. Самая молодая, лет шестнадцати, предназначалась Маличу, как почетному гостю, следующая по возрасту – Прокофьичу, а третья, старшая жена – молодому. Малич имел «отмазку» – в прошлый раз хозяин лечил его от болезни почек, которую он приобрел на северных реках, ныряя за тонувшими людьми, документами и секретными картами. Прокофьич, возможно, получил «удовольствие», а вот молодой не знал, как от него уйти. Выглядела старшая жена лет на шестьдесят, хотя ей было едва за тридцать. Кроме того, бесплатным приложением мог быть сифилис. Прокофьич живописал мучения молодого. Чем кончилось, не знаю. Появился Малич и эта «песенка осталась неоконченной».

Ранее Ким рассказывал, как при послевоенном геологическом обследовании островов Прибалтийских республик молодых геологов привечали дочери островитян при полном одобрении их родителей – что на материковой части Прибалтики было редкостью. Выйти замуж дочери с «геологическим» приплодом проблем не составляло – это считалось удачной женитьбой.

Все объяснялось одним словом – инбридинг. Такие обычаи у изолированных сообществ складывались подсознательно.

Кафедра. Дипломная работа

352. Колкер писал: «Самым обаятельным лектором в моей жизни был Михаил Захарович Коловский. Сейчас допускаю, что он же был и самым крупным ученым нашей кафедры в конце 1960-х. Тогда это трудно было заподозрить в скромном, улыбчивом и не совсем молодом доценте – рядом с молодыми докторами Челпановым, Катковником и Полуэктовым, рядом с Первозванским, который казался человеком нобелевского или около-нобелевского масштаба. В сущности, я даже недоумевал: как это Коловский – не профессор? Умен он был, что называется, наглядно… да что там: казался умнее всех; облик имел самый профессорский. Он был хром, и я как-то для себя решил, что болезнь помешала ему сделать блестящую научную карьеру. Становление его протекало медленно; кандидатскую он защитил в 35 лет».

На фронте Коловский побывать не успел. Закончил мехмаш ЛПИ и заочно – мехмат ЛГУ. Вместо аспирантуры в Политехе его отправили в Рыбинск, потом он был начальником отдела в ленинградском СКБ полиграфических машин. С этой прилично оплачиваемой должности он перешел в 1957 году в кафедральную лабораторию на должность инженера. Через четыре года защитил кандидатскую, оставаясь еще два года м.н.с., потом стал с.н.с. После выхода монографии «Нелинейная теория виброзащитных систем», М, Наука, 1966, стал доцентом, еще через два года защитил докторскую. Получить звание профессора ни на кафедре, ни в институте не мог и ушел в 1971 году заведовать кафедрой теормеха в Северо-Западном заочном политехническом институте. Вернулся в ЛПИ в 1976 г. профессором кафедры теории механизмов и машин, с 1988 по 1995 заведовал кафедрой.

Профессор Бабицкий из Университета Логборо (Великобритания) вспоминает: «мне попала на рецензию рукопись неизвестного мне автора М.З. Коловского «Нелинейная теория виброзащитных систем». Начав читать рукопись, я уже не мог оторваться. Поразило не только изящество анализа сложных нелинейных механических процессов, но и само видение инженерных проблем, при котором математическое исследование просто и убедительно способствовало разъяснению оригинальных авторских концепций, дополняя их ясными расчетными соотношениями. И все это осуществлялось как раз теми методами, которые так нравились мне у специалистов по автоматическому управлению. При этом анализировавшаяся нелинейная динамика часто превосходила по сложности то, что описывалось в их книгах.

В 1979 году, появилась новая значительная работа М.З.Коловского – книга «Динамика машин». Пожалуй, впервые в мировой библиографической истории в этой области содержание книги действительно отражало ее название. Это была развернутая единая и ясная методология анализа динамики современных машин. Анализ каждого этапа проектирования, выполненный простыми и наглядными частотными методами, давал порождающее приближение для вычисления и подбора параметров машины для следующего этапа проектирования. Динамика машин теперь уже была подготовлена для анализа автоматических машин с программным управлением, заполнившими к тому времени машиностроение. Развитая методология стала основой для преподавания современной динамики машин и вошла в целый ряд учебных и справочных пособий. Невозможно охватить все многообразие многолетнего творчества М.З.Коловского.

Хотелось отразить то влияние, которое оказали его работы на мое поколение инженеров-исследователей. Значительность его достижений усилена технической актуальностью решаемых им задач. Особый стиль его сочинений – ясное и логичное объяснение сути проблемы – отражение его таланта и проницательности выдающегося инженера и исследователя».

353. Виктор ответил любимому отцу, что он гордится тем, что работает на кафедре Лурье [Пуп].

353. Катковник В. Л., Полуэктов Р. А. Многомерные дискретные системы управления. – Москва: Наука, 1966.

354. В это же время был сослан «по распределению» в дальневосточную тайгу вместо аспирантуры на кафедре И. Блехман, уже в дипломной работе заложивший основы вибротранспортировки.

Женитьба

409. Тогда лыжи жестко крепились к ботинкам, для не слишком продвинутых лыжников – затягивали сыромятные ремни. Переломы ног были обычным делом, но Вася упал на спину и у него случился перелом позвоночника. На Западе давно (уже лет десять) пользовались креплениями Маркер, автоматически освобождающими при падении ботинки горнолыжника от лыж.

409. По свидетельству Юн Санхо, свадьба там была особенная. У корейцев, оказывается, была своя иерархия, в которой дальневосточные корейцы занимали верхнее место. Многие из них оказались после вынужденного предвоенного переселения в Ферганской долине. Еще выше стояли сахалинские корейцы, которых привезли туда японцы, к ним принадлежал Гена. Поэтому обряды и представительство определялись специальным соглашением. Гостей на свадьбе было пару сотен, но нас там не было.

416. Задолго до легендарной постановки Якобсона «Экзерсис ХХ» с музыкой Баха в джазовой обработке.

416. Пока «артистки» выступали в купальниках у станка, было видно, что они очень молоды. Но когда они вышли в пачках на сцену, а потом некоторые из них, уже выпускницы, показывали концертные номера, то выглядели они уже взрослыми балеринами.

Концерт вела дама не балетной комплекции, в строгом костюме.

Часа через полтора я случайно оказался на Невском в кафе-мороженым между Владимирским и Марата.

В углу щебетала стайка девочек. Они с видимым наслаждением лакомились мороженным и запивавали его лимонадом. Видно было, что это для них не частое удовольствие. Да и вид у них был если не детдомовский, то очень скромный. Детские клетчатые пальтишки, косички. С ними сидела какая-то женщина, по виду воспитательница, но не строгая, видимо поощрявшая их веселье. Когда она повернулась, я узнал ведущую концерта и балетного педагога.

Разница между недавними сценическими образами и 12-13 летними девчонками была настолько разительной, что я замер.

Через 3-4 года они навсегда попрощаются с хореографическим училищем и вступят во взрослую жизнь. После училища им больше не нужно учиться. Среднее специальное образование они получат, а высшего не существует. В 35 лет балерины выходят на пенсию. Но жизни, которая будет у большинства этих маленьких (на всю жизнь) девочек грешно завидовать.

Защита диплома

418. После этого сетования французов и немцев на главного русского генерала по фамилии Мороз показались мне убедительными.

419. На мехмаше в записке к проекту писали: по расчету требуется титановая заклепка, но так как диплом никто читать не будет, ставим деревянную. Жаль, что Игорь Долгинцев не дописал хотя бы введение к диплому, начинавшееся, по В. Синельникову, так:

Вопрос горения металлов

На первый взгляд довольно прост.

И мы, как физикам пристало,

Проверим практикой вопрос:

Горит частица гомогенно

Или с поверхности горит?

«Она горит гетерогенно» –

М.А. Гуревич говорит.

Выпускники и преподаватели физмеха

423. Вскоре ее снова открыли (во главе с Н.Н. Лебедевым). Основателю кафедры Г.А.Гринбергу принадлежит заслуга определения и формирования основных научных направлений деятельности кафедры, стиля ее работы, а также разработка основных учебных курсов. В 1965-1986 годах кафедрой математической физики заведовал профессор Н.Н. Лебедев – известный специалист в области теории специальных функций и интегральных преобразований, работавший на кафедре с момента ее основания. С 1951 года по 1961 год в работе кафедры принимал участие крупный ученый, специалист в области математической физики и теории упругости доктор физико-математических наук, доцент, затем профессор Я.С.Уфлянд.

424. С конца 1938 – многолетний узник Гулага, где изобретал подслушивающие устройства (в т. ч. считывающее инфракрасные колебания с оконных стекол и эндовибратор, вмонтированный в орла на гербе в кабинете американского посла); прототип героя в «Круге первом» – он в шарашке был руководителем Солженицына.

Иоффе и Академия наук

431. Через полтора десятилетия, на основе обвинений в приверженности к чистой науке академиков (даже математиков) предлагали из АН исключать (дело Лузина), [Ес. 99]. В 1936 году Иоффе был обвинен на основании похожих аргументов своими учениками, уже поднявшимися «на крыло», в пренебрежении своего долга ученого и руководителя по участию в строительстве социализма.

431. Изменили эти правила по инициативе Арци-мовича, поддержанной Капицей и другими физиками на границе 70-х годов. Арцимович сказал: в природе все рождают себе подобных, поэтому членкоры тоже должны иметь право воспроизводить своих наследников – путем их избрания.

Провал тонкослойной изоляции Иоффе

436. После окончания реального училища в 1919 году, Александров, как всегда проводил лето на даче под Фастовом, хоронясь от киевских перемен власти. Ближе к осени собрались с товарищем ехать в Киев поступать в ВУЗ. На вокзале в Фастове встретились с киевским соседом, белым офицером, который сказал, что в Киев ехать нельзя – грабежи, убийства, безвластие. Нужно навести порядок и в Киеве и в стране, а для этого вступить в белую армию…

В семье знали, он иногда проговаривался. Однажды рассказал, что страшные шрамы на руке – это следы сабельных ударов. Дочери как-то поведал, что однажды взорвал железнодорожные пути и пустил поезд под откос.

Его сын Александр вспоминал случай, относящийся к концу 1950-х. Дело было на охоте, отец, «приняв на грудь», отставил охранника и сел за руль: «Был довольно густой туман, а отец гнал очень быстро. Мне стало страшно, и я стал просить его ехать потише. Он, глядя вперед неподвижными глазами, сказал: «Что, страшно? Разве это страшно? Вот представь себе, что ты лежишь за пулеметом, а на тебя летит казачья лава! А за тобой прохаживается офицер, постукивает хлыстиком по сапогам и говорит: «Рано, рано! Не стрелять!» А ты уже видишь пену на лошадиных мордах, блеск сабель! Вот когда страшно!». Как-то сын спросил его, а что самое страшное? – «Ждать, когда за тобой придут. Я ждал больше двадцати лет» (Т. е. до второго года войны и Сталинской премии за противоминную защиту кораблей – О.Р.).

Академия Наук и ее сессия в 1936 году

442. Еще в 1918 г. с подачи вчерашнего студента-технолога Н.П. Горбунова (личного секретаря Ленина и одновременно председателя коллегии НТС ВСНХ – он и там был секретарем), Совнарком решил, что НТО ВСНХ будет стоять «во главе всех научных учреждений, обществ, организаций, лабораторий, в целях их объединения и распределения между ними всех заданий Советской власти». Но тогда правительству было не до руководства наукой. Горбунов отличился тем, что снял с себя орден Красного Знамени (был членом РВС 2-й Конной) и приколол его лежащему в гробу Ленину. В 1932-35 годах Горбунов руководил экспедициями, открывшими новый пик на Памире, и назвал его именем Сталина (7495 м – самая высокая точка СССР). После того, как Рыкова сменил Молотов, его удалили из правительства и послали в 1935 году «править» Академию. Он не успел обогатить науку никакими трудами, но подарил академикам Соловки для ударного лесоповала. Расстрелян в 1938 г.

444. персонаж из «Собачьего сердца» Булгакова и одноименного фильма, где его блестяще играл Карцев: «Мы к вам, профессор, и вот по какому делу: мы управление дома и пришли к вам после общего собрания дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома…». После звонка профессора Преображенского и позора Швондера уже «она» – в кожаных штанах, произнесла: «если бы вы не были европейским светилом и за вас не заступались самым возмутительным образом…, вас следовало бы арестовать – вы ненавистник пролетариата».

445. Хотя философская дискуссия и была исключена из программы сессии, в секретном рапорте Кржижановский и Горбунов все-таки решились квалифицировать философскую позицию ведущих физиков как идеалистическую.

446. Оно помогло Вулу уцелеть во все времена (он, еврей, громил космополитов в сороковые) и добраться до звания академика.

447. Братья Вавиловы (любимые ученики П.П. Лазарева) отказались подписать обращение к Молотову об освобождении учителя (из дневника Вернадского). Вавилов принял пост научного руководителя ГОИ в 1932 году в связи с уходом с поста директора Рождественского. Он немедленно был вознагражден избранием в академики (за год до этого был избран в членкоры). Из хорошего физика он превращался в «хорошего» человека, увенчавшего свою деятельность постом президента АН и увольнением Иоффе еще до пика антисемитской компании в 1950 г. – под напором физиков МГУ – тех, кого он сам ненавидел и с кем боролся в 30-ые годы.

449. Увы, такой аппарат не был создан до конца советской власти. В последние ее годы (в 1980-е) носились с идеей перевести этап «внедрения новой техники» (полупромышленную стадию) за границу, получая готовые технологии для начала промышленного производства. Идея провалилась.

Централизованная иерархическая система устанавливала ведомственные барьеры между исследованиями и производством и превращала технические нововведения в трудное бюрократическое упражнение. Практика, когда промышленным предприятиям спускались завышенные задания по выпуску продукции, уничтожала стимулы, которые побуждали бы промышленность осваивать новую продукцию или новые технологические процессы, поскольку это могло бы помешать производству и обернуться невыполнением плановых заданий. Помимо этого, готовность инженеров и руководителей производства проявлять инициативу была подавлена Шахтинским процессом 1928 г. и процессом Промпартии 1930 г. [Хол.] – многих объявили вредителями.

Первые репрессии на физмехе и в Физтехе

454. Рожанский Дмитрий Аполлинариевич (1882-1936), радиофизик, членкор АН СССР (1933 г.). Учился в четвертой киевской гимназии (на улице Полицейской), окончил первую киевскую гимназию, где учитель латинского языка привил ему любовь к математике. Окончил Петербургский университет в 1904, работал в Харьковском университете (1911-1921, професор с 1914). В 1911 г. приглашал Иоффе в Харьковский университет на должность экстраординарного професора.

454. На одном из крупных ленинградских заводов в столовой произошло отравление рабочих несвежей пищей. Вредительство! Было арестовано и расстреляно без суда сорок человек.

455. А ведь всего год назад на физмехе и в Физтехе была совсем другая атмосфера. Жена Юрия Кобзарева Берта Маркович вспоминает: «Кроме удивительной обстановки в сфере научной, в Политехническом поражало отсутствие идеологической узости, в это время уже господствующей в Москве. Приехав в Ленинград, я почувствовала удивительную свободу. Со всеми, даже со студентами, можно было говорить обо всем на свете, даже о политике, ничего не опасаясь. Я перестала чувствовать себя социальным изгоем».

457. После освобождения Кирпичев занимался тепловым моделированием, стал одним из создателей теории подобия, эскизно изложенной его знаменитым отцом В.Л. Кирпичевым в книге «Беседы о механике». В 1934 году переехал вместе с Академией и Энергетическим институтом в Москву. Это спасло его, как и многих переехавших, от второй – «кировской» волны арестов. В 1939 году избран академиком (первым по теплотехнике), в 1941 году получил Сталинскую премию за работу 1936 года по тепловому моделированию.

460. Одна из партийных инициатив методотдела Физтеха имела большие последствия не только для института, но и для страны.

Секретарь методотдела Селинов интересовался бурно развивавшейся тогда ядерной физикой и по его инициативе на заседании отдела было составлено письмо в ЦК партии и Кирову о необходимости создания в Физтехе отдела по исследованию атомного ядра. Близкой тематикой (космическими лучами) занимался только Д.В. Скобельцын, а в теоротделе – Д.Д. Иваненко и недавно вернувшийся после стажировки у Бора Г.А. Гамов.

В ноябре 1932 года начал работать семинар по ядерной физике. Первые три лекции по теории ядра прочел Гамов, а Скобельцын сделал два доклада по космическим лучам. В декабре 32 года Иоффе создал «особую группу (отдел) по ядру». Возглавил его сам Иоффе, а Курчатов стал его заместителем. В этом отделе и готовились ядерщики к великим свершениям.

461. Татьяна Николаевна рассказывала впоследствии немало подобных историй. Она была красивой, высокой темноволосой женщиной, обладавшей особым «киевским шармом». Среди ее знакомых было немало известных людей, в том числе Бухарин и Маяковский. С последним она познакомилась на вечере-встрече в доме отдыха, где за ней безуспешно пытался ухаживать один молодой человек. Он послал Маяковскому следующую записку: «Владимир Владимирович, скажите Тане Горнштейн, что я ее жду у фонтана». Маяковский прочел записку вслух, а затем сказал: «Таня, я жду Вас сегодня у фонтана». Встреча состоялась, и она помнила о ней всю жизнь. Вскоре Маяковского не стало, а Бухарин был арестован. Ее на свободе тоже не оставили. Ее муж был арестован позже и расстрелян. В Эльгенском лагере на Колыме она встретилась с Евгенией Гинзбург (автором «Крутого маршрута»), их судьбы были схожи. После освобождения она работала санитаркой в больнице Магадана. Однажды в окно постучал какой-то старик и попросил чего-нибудь поесть. Им оказался академик Довгаль, у которого она училась на физфаке Киевского университета. С родившейся в Магадане дочкой уезжала нелегально сначала во Владимир, а после повторного ареста (возвратная волна 1948/49 годов), в 1953 году с поселения в Ачинске в Москву. Реабилитирована в 1956 году, вернулась в Ленинград (помогал Л.Э. Гуревич; работала в ЛГУ и на кафедре философии АН СССР.

Физики без ретуши

465. Подробно об антисоветской забастовке в [Вор], [А.Кик].

Ландау так и не научился читать лекции для студентов, особенно первокурсников. Ректор Физтеха Карлов вспоминает: «общую физику нам читали одновременно Ландау и Капица, причем оба, естественно, начали с механики. Первой была лекция Ландау. Он начал с принципа наименьшего действия. После его первой лекции я решил, что не смогу здесь учиться. Однако на следующий день или через день я попал на лекцию Капицы, после которой я все понял (или мне так показалось). И с каждой новой лекцией приходило все более глубокое понимание сути физических явлений. Лекции Ландау были изданы. Я взял этот том, когда готовился к вступительным экзаменам в аспирантуру. И только тогда понял, как прекрасен этот курс».

Ландау, по мнению его учеников и сотрудников, был Великим Учителем. Но они и сами были людьми незаурядными. Его курс теорфизики стал Библией для многих физиков-теоретиков.

483. «отрасль науки» – принуждение немецких специалистов работать с энтузиазмом в той области, которой сам Лейпунский тогда не владел; он возглавил исследования, инициированные пленными немцами (реакторы на быстрых нейтронах и с металлическим носителем) в Обнинске после отъезда немцев на родину. Все, что он сделал, было реализацией идей Хайнца Позе.

Литература

[Айз] Айзерман М. А. и др. Логика. Автоматы. Алгоритмы. – М.: Физматгиз, 1963. – 556 с.

[Ал] Л.В. Алексеев.

http://www.famhist.ru/famhist/roj/0003148d.htm

[Бер. 77] Вл. Волков Семинар «Природа», 1977, 6

[https://www.google.de/#q=Берестецкий+В.Б.+Семинар

[ВакС 96] Наша генерация, рожденная в конце прошлого столетия www.famhist.ru/famhist/vakar_serg/00000a96.htm

[Вен.07] Е.С. Вентцель – И. Грекова. К столетию со дня рождения. Сборник «Юность», М, 2007.

[Виз.90] В.П. Визгин Мартовская(1936 г.) сессия АН СССР: Советская физика в фокусе ВИЕТ 1990. № 1 с. 63–84.

http://www.ihst.ru/projects/sohist/papers/viet/1990/1/63-84.pdf

[Виз.91] В.П. Визгин Мартовская(1936 г.) сессия АН СССР:

Советская физика в фокусе II (архивное приближение) ВИЕТ 1991. № 3 с. 36–55

http://russcience.chat.ru/papers/dees99dl.htm

[Виз. 01] Явные и скрытые измерения пространства советской физики 1930-х (по мат. сессии АН СССР в марте 1936 г.).

http://russcience.euro.ru/papers/viz2001.htm

[Вит. II] C.Ю. Витте. Воспоминания. Т. II. Стр. 257.

[Вор] Воробьев. Лев Ландау и антисоветская забастовка физиков. Газета Харк. університет, 22, 24, 26 1993. Doc4.net.ru

[Восп72] Воспоминания о А.Ф. Иоффе. Наука. Л: 1972., стр. 36

[Гор. 93] Г.Горелик. Три марксизма в советской физике

30-х годов Природа, 1993, № 5 http://ggorelik.narod.ru/Dau/3-marxisms.htm

[ГорФр.90] Горелик Г.Е., Френкель В.Я. Матвей Петрович Бронштейн. М, «Наука» 1990

[Гороб] Горобец Б.С. Круг Ландау. – М.; Спб. Летний Сад, 2006. – 656 стр.

[Грд] Городницкий А.М. След в океане. 1993, Петрозаводск: Карелия, 591 с.

[Граб. 01] М.П. Грабовский. Атомный аврал.

http://scilib.narod.ru/Nukes/AtomAvral/index.html.

[Ес. 99] С.С. Демидов, В. Д. Есаков «Дело академика Лузина» СПб. 1999

Изв. АН СССР. Сер. физ. 1936. № 1-2. (Отчет о сессии Академии Наук 1936 г.)

[Кап.90] Капица П.Л. О науке и власти. Письма. / Сост. П.Е. Рубинин. М., 1990.

[Кик. А] Кикоин А.И. Ландау уволили из Харьк. университета. http: www.famhist.ru/famhist/landau/00029455.htm

[Кол] Колкер Юрий. Пархатого могила исправит. 2008 г.

http://yuri-kolker.com/prose/IM_AS_1.htm

[Кос.05] Косарев В.В. Физтех, ГУЛАГ и обратно.

[Кр] А.Н. Крылов. Мои воспоминания. Изд. АН СССР, 1945 г.

[Лур.61] Лурье А.И. Аналитическая механика. ГИФМЛ. 1961. – 824 с.

[Миг86] Мигдал А.Б. Интервью в журнале «Физика в школе», 1986, № 2.

[Нов. 96] Новиков С.П. Математики и физики Академии 60-80-х годов.

http://www.mccme.ru/edu/index.php?ikey=n-math-60

[Нов] Сергей Новиков. Мои истории. http://www.mi.ras.ru/~snovikov/Mem.pdf

[Норд 90] Норд Л. Убийство Кирова. Смена. 01.01. 1990.

[Перч. 95] Ф.Ф.Перченок. «Дело Академии наук» и «великий перелом» в советской науке // Трагические судьбы: репрессированные ученые Академии наук СССР. М.: Наука, 1995, с. 201–235.

[Пер.62] А.А. Первозванский «Случайные процессы в нелинейных автоматических системах», Физматгиз, 1962.

[Пер.99] А.А. Первозванский. Объективные признаки научной школы. Научная библиотека КиберЛенинка: http://cyberleninka.ru/article/n/obektivnye-priznaki-nauchnoy-shkoly#ixzz3P6ohtqjE

[Руб] Рубенчик Б. «Места и главы жизни целой» С.-Пб, Алетея 2004

[Рынд. 04] Элла Рындина, 2004

http://www.Vestnik.com/issues/2004/0331/koi/ryndina.htm

[Сом.64] М. Соминский, А.Ф. Иоффе «Наука», М.-Л. 1964

[Тим. 93] Тимошенко С.П. Воспоминания. Киев. Наукова Думка. 1993.

[Фриш 92] Фриш С.Э. Сквозь призму времени (Воспоминания). М. Политлитер., 1992, 430с.

[Хол] Д.Холлоуэй. Сталин и бомба. Гл.1.

Hirosima.scepsis.ru/library/lib_25.html

[Цип.10] Наум Ципис. Небо Марка Галллая. http://www.proza.ru/2010/09/08/1073

[Шип 03] А.В. Шипилов, АLMA MATER.Вестник высшей школы. 2003. № 4, с. 33–42.

[Шк] И.С. Шкловский. Эшелон. «Химия и жизнь» № 1-3, 1989.

[ЯБЭ 06] [Я.Б. Зельдович (воспоминания, письма, документы) под ред. С.С. Герштейна, М. ФМгиз 2006]

Перечень сокращений

АПЛ Атомная подводная лодка

АМН Академия Медицинских Наук СССР (России)

АН Академия Наук СССР (России)

АЭУ Атомная Энергетическая Установка

ГВФ Гражданский Воздушный Флот

ВВС Военно-Воздушные Силы

ВНИИРА Всесоюзный НИИ радиоаппаратуры

ИК Институт Кибернетики АН УССР (Киев).

Аббревиатуру КИК применять «стеснялись»

ЖМТ Жидко-металлический теплоноситель (для АЭУ)

КИСИ Киевский инженерно-строительный институт

КПИ Киевский Политехнический институт

ЛГИ Ленинградский Горный институт

ЛГУ Ленинградский государственный университет

ЛИАП Ленинградский институт авиаприборостроения

ЛИИ Летно-испытательный институт

ЛОМИ Ленинградское отделение математического ин-та им. Стеклова АН СССР

ЛПИ Ленинградский политехнический институт

МФТИ Московский физико-технический институт

УФТИ Украинский физико-технический институт

ФЭИ Физико-энергетический институт (Обнинск)

ЦАГИ Центральный аэрогидрогидродинамический институт (г. Жуковский)

ЦКТИ Центральный котлотурбинный институт

Примечания

1

Олег Рогозовский. Записки ящикового еврея. Книга первая: Из Ленинграда до Ленинграда, Edita Gelsen, Bochum, 2013 [Рог].

2

Оно было создано уже после отставки Витте и в Киевском Коммерческом Институте учились мой двоюродный дядя Саша Айзенберг и Исаак Бабель.

3

Соответствовало советскому званию Маршал инженерных войск.

4

Обратный пример: успешный выпускник, металлург Артузов.

5

По словам Витте, П.А. Столыпин почел нужным сделать революционером даже такого всеми уважаемого человека как Гагарин (за защиту студентов и отстаивание автономии института). Он был предан суду (Сената) и уволен без пенсии в 1910 году – решение было навязано СтолыпинымК18. Жена князя Гагарина, близкая родственница Столыпина, знавшая его с детства, говорила Витте: «Вот никогда не думала, чтобы Петя в конце концов сделался таким подлецом» [Вит. II].

6

С таким же успехом мог следовать призыву: «пейте соков натуральных, расширяет грудь и плеч».

7

Мой папа, по словам Толи, во время случайной командировки в Умань, очаровал его семью толерантностью и интеллигентностью.

8

Один раз, через 25 лет мне понадобилось доказывать эти теоремы для операций с многомерными матрицами.

9

Кончилось это печально – он не выдержал и вынужден был взять академический отпуск из-за душевного нездоровья.

10

Уже уволенный с поста директора Физтеха, но еще занимавший созданную Иоффе и переданную им Константинову кафедру экспериментальной ядерной физики.

11

В АН Украины были избраны в качестве награды за сотрудничество с НКВД и по его рекомендации К.Д. Синельников, другой Вальтер (А.К.) и А.И. Лейпунский – но они-то хоть работали там. Про Антона Карловича Вальтера в Физтехе предпочитали не вспоминать.

12

Мать обеспечивала жизнь еще трех сестер и брата Абрама Иоффе, для чего она стала работать в страховом обществе.

13

Summa cum laude равна оценке 0.7 по немецкой шкале, что соответствует российской 5++. Следует отметить, что немецкая 1 (единица) намного выше русской пятерки (5), так как, по моим наблюдениям (О.Р.), ставится она в пять-семь раз реже.

14

Должность лаборанта тогда больше соответствовала сегодняшней должности ассистента.

15

Выпускник высшего учебного заведения при поступлении на государственную службу получал чин титулярного советника.

16

В шестидесятые годы ХХ века направляемые в Индию или транзитом через нее искренние коммунисты-безбожники инструктировались в ЦК о необходимости писать в графе «религия» анкеты для прибывающих «Orthodox Church», во избежание больших сложностей, если они напишут atheist.

17

Учитель А.Н. Крылова, Д.А. Граве, И.И. Иванова, Н.М. Гюнтера

18

В 1909 году П.Н. Лебедев докладывал на съезде естествоиспытателей и врачей о световом давлении на газы. Одно из заседаний было посвящено вопросам оптики, а лучший ее представитель Д.С. Рождественский отсутствовал – он готовился к магистерскому экзамену по математике. И не сдал его.

19

Умереть с голоду даже на одну зарплату старшего лаборанта (около 125 рублей в месяц), было трудно – на эти деньги можно было купить около 320 кг говядины или столько же рыбы [Шип.03]. Кроме того, по детским воспоминаниям Валентины Абрамовны Иоффе, к ним в Петербургскую квартиру из имения деда зимой привозилось столько битой птицы (гусей, индюшек и кур), что этим затруднительно было распорядиться.

20

Ординарный профессор отличался от экстраордиарного зарплатой (375 р. и 250 р.) и чином (статского и коллежского советника).

21

Приват-доценты в штат не входили и получали деньги по договору из выделяемой для этого статьи расходов университета.

22

В 1916 году – на третий год войны – начался призыв студентов младших курсов и в 1917 году студентов осталось только половина – 3000. (Изначально Политехник был рассчитан на 2000 студентов).

23

Капица был добровольцем на фронте в санитарном отряде – шофером и ответственным за ремонт транспорта зимой 1914/15 гг. – он смог вернуться из отпуска в Шотландии только в конце 1914 г.

24

В отличие от Меншуткина, думаю, что в такие времена продвигать перспективные проекты легче: борьба самолюбий вымерзает.

25

Так как Совет, созданный еще в царское время, должен был распуститься, то более подробное обсуждение проходило уже в новом Совете и 5 марта 1919 года Совет еще раз принял решение учредить физико-механический факультет.

26

Н.Н. Миролюбов, зав. кафедрой Арт. Академии им. Дзержинского, инженер-генерал-майор, один из пионеров импульсной радиотехники (вместе с Я. С. Ицхоки, зав. кафедрой Военно-Воздушной академии им. Жуковского, тоже физмеховцем (?), которого я в списках физмеха не нашел – О.Р.).

27

Впоследствии 1-й Медицинский Институт им. Павлова.

28

Позднее завод им. Козицкого на Васильевском острове.

29

«Был в Кембридже у Томсона и Резерфорда, последний пригласил меня к чаю и согласился принять в свою лабораторию Капицу. Красин согласился оставить его здесь для научной работы». Из письма Иоффе жене Вере Андреевне, 13.07.1921 из Лондона [Сом].

30

На досках были имена А.Н. Радищева, Ф.В. Растопчина, И.Ф. Паскевича, П.И. Пестеля, П.А. Кропоткина, А.А. Брусилова и др.

31

Это междуузельный ион и ассоциированная с ним вакансия.

32

Ландау стал аспирантом Физтеха в 1927 г. (внештатным в 1926 г.)

33

Ю.А. Крутков, не очень напрягавшийся на посту зав. Кабинетом теорфизики (КТФ) ЛГУ.

34

Женя вышла замуж за примкнувшего к «джаз-бандитам» Руди Пайерлса, что Ландау расценил как предательство со стороны обоих. Он перестал с ними общаться, но потом «простил». Ни у Жени, ни и у любой другой девушки он тогда не имел никаких шансов. Он это знал и страдал от этого (не всегда молча).

35

В это время в квантовой механике возникли трудности, связанные с тем, что еще не были открыты позитрон и нейтрино.

36

Доктор Воронов – биолог, пропагандировавший метод омоложения с помощью обезьяньих гормонов, один из прототипов профессора Преображенского в «Собачьем сердце» Булгакова.

37

Просьба была услышана Вернадским и Хлопиным, у которых в Радиевом институте в это время числился на основной работе Гамов (одновременно также в Физтехе, на физмехе, в ЛГУ и в ФМИ). Гамова в марте 1932 года избрали в членкоры.

38

Первый такой институт – Теорфизики в Черноголовке (самый маленький в Академии Наук СССР) был создан в 1965-м году. Практически одновременно с ним возник самый большой в мире Институт Теорфизики в Киеве (АН УССР), благодаря амбициям жены секретаря ЦК компартии Украины Шелеста (мачехи моего ровесника Виталика, будущего зам. директора) и ставшего «генералом от науки» Н.Н. Боголюбова. По критерию стоимость/эффективность эти институты антиподы.

39

К.И. Чуковский говорил, что если погибнет цивилизация, то одного Матвея Бронштейна (его зятя) будет достаточно, чтобы возобновить всю культуру человечества.

40

Странно, что другому Яше – Зельдовичу – Ландау прощал тот же коэффициент, с точностью до которого он решал некоторые задачи, хотя и к нему Ландау относился свысока. Когда Зельдович после катастрофы пожелал ему полного выздоровления и выразил надежду, что он станет прежним Ландау, тот сказал: «Не знаю, как Ландау, но Зельдовичем я точно стану». Если бы! Но не состоялось.

41

«Материализм и эмпириокритицизм» чуть ли не единственная «научно-философская» работа Ленина.

42

Статья Э.Я. Кольмана (полуфилософа-полуматематика из швондеров) «Письмо тов. Сталина и задачи фронта естествознания и медицины» в журнале «Под знаменем марксизма».

43

Автору известен только еще один ученый, открыто выступивший против использования диамата как метода исследования. Это зав. кафедрой математики физмеха Политехника академик С.Н. Бернштейн. Он говорил: «решите мои задачи этим методом и я в него поверю. Пролетарской математики не существует». За эти взгляды он был изгнан из созданного им Украинского института математики в Харькове и уехал в Ленинград, где заведовал кафедрой математики на физмехе до 1941, работая и в ЛОМИ.

44

Воспоминания Александрова, Кикоина, Дорфмана и других.

45

Чемпионом здесь всегда был Я.И. Френкель.

46

Прошедший школу Физтеха, но будучи физиком-теоретиком, А.Б. Мигдал, соглашаясь с первой частью этого пункта: «Надо искать аргументы против себя. Аргументы за всегда найдутся сами», придерживался противоположных взглядов на другие: «Физик-теоретик должен отвечать не «не знаю», а «не пробовал». «Скромность – удел бездарностей» (кроме родовой харатеристики теоретиков это уже личностная характеристика самого Мигдала – О.Р.).

47

Х. Лоренц говорил, что ему все равно, как будет сшит математический костюм для модели природы – лишь бы был по размеру.

48

Сытое брюхо к учению глухо.

49

Всего их (на других факультетах) было много в Политехнике. Со-ветский образ жизни их руководство считало разлагающим и немедленно удаляло студентов в Корею при малейшем подозрении в более тесных контактах с советскими сокурсниками – пойти девушке с кем-то из наших в кино грозило карами. В нашем общежитии их было немного, в других запах жареной селедки довольно часто перебивал все остальные запахи в общежитии. Вскоре их перевели в отдельное общежитие, а потом, когда выяснилось, что атомную бомбу они делать на физмехе не научатся, их вообще отозвали. Учили их потом китайцы, с которыми мы секретом атомного оружия успели поделиться до культурной революции.

50

Цифру ограничения сверху не помню, кажется 12-14; это почти совпадает с рекомендуемым по этикету числу участников застолья, способных поддерживать общий разговор (6-12).

51

Окуджава у нас появился позже. На физмехе был свой туристский гуру и бард Боб Полоскин. Бродский стал известен как автор слов песни Клячкина «Пилигримы», но «стоял» гораздо ниже Боба.

52

Блехман, например, благодарен ему за поддержку на защите докторской диссертации на физмехе.

Но все еще помнили как при его директорстве, во время прогулки Иоффе поздним вечером по Физтеху (дверь его квартиры выходила в коридор института на втором этаже, и он заходил в лаборатории поддержать энтузиастов, работающих там до ночи) Иоффе не смог попасть обратно в квартиру – вход в нее успели заложить кирпичом. Иоффе пришлось раздетым выходить из главного здания, огибать его по сугробам в февральскую метель, затем звонить и стучать в боковой флигель, где был главный вход в квартиру. Он простудился и надолго слег с воспалением легких. Прекраснодушные люди (Костя Лурье, например), сейчас оправдывают Кóмара – он не сам это выдумал. Однако Кóмар был назначенцем от КГБ и весь режим в Физтехе ему подчинялся.

53

Решающим стало письмо Иоффе Предсовмину Украины Чубарю с предложением создать в Харькове Физтех, как центр криогенной физики СССР.

54

Предсовмина Молотов, лично разрешивший Гамову (с женой!) уехать на Сольвеевский конгресс, был вне себя от ярости. Виноватым он быть не любил. (Луначарский, под свое поручительство отпускавший десятки ученых, да еще с рекомендацией некоторым не возвращаться, привычно брал вину на себя). «Каменная жопа» вместе с другими членами Политбюро решила: «теперь никто никуда не поедет». А «статус Капицы», постоянно работающего на Западе, Гамову не давать, а у Капицы его отобрать, вместе со свободой выезжать за рубеж. Особенно болезненно сказалось это на Иоффе, которому запретили выезжать за рубеж, даже для председательствования на международных конференциях. Молотову в немалой степени советская физика обязана потерей контактов с зарубежными коллегами, отсутствием информации о новых работах, литературы и, в конечном итоге, серьезным отставанием во многих областях.

55

Сестра Таня, уже сама ставшая музейным работником, долгие годы дружит с эрмитажными «девочками», знает и любит Эрмитаж, но по секрету признавалась мне, что Русский ей нравится больше.

56

Они были разграблены и заселены большевистскими учреждениями. Хорошо, что большинство картин попало в Эрмитаж и Русский; плохо, что до сих пор их туда не возвращают, хотя многие дворцы уже отреставрированы и даже являются частями этих музеев.

57

Для бабушек считалось достаточным окончить классическую гимназию – она была по уровню общегуманитарного образования выше, чем советский ВУЗ. Поколение наших отцов и матерей было названо Солженицыным образованцами, и те, у кого не было семьи с традициями, должны были самообразовываться, чтобы избавиться от этого обидного, но во многом верного названия.

58

Наша приверженность к грузинским «легендарным» винам свидетельствовала о нашем неразвитом вкусе. Подсознательно хотелось, чтобы в вине оставался натуральный сахар. В Грузии это достигалось прерыванием брожения воздействием холода. Виноград для полусладких вин собирался там в октябре, в ноябре холодало и вино, помещаемое в квеври – глиняные кувшины-амфоры вместимостью в сотни литров, дозревало там и сохранялось до зимы, когда его начинали пить. Очень повезло тому, кто в Грузии запивал красными винами из квеври местные блюда и сыр. Вина эти нестойки и перевозку практически не переносят. Нельзя угадать, будет ли такое вино в бутылке перебродившим. Хранить их тоже невозможно. Пастеризация помогает, но не очень; вкус вина при этом заметно ухудшается.

Теперь легко сделать вывод о том, что Сталин в вине не понимал. Ведь это под него и его неразвитый вкус создавались ординарные вина Хванчкара (1932), Оджалеши (1933), Киндзмараули (1942), Тетра (1945) и Твиши (1952). Эти вина любил он сам и его окружение.

А мы, увы, были наследниками Сталина.

По Джонсону[John] это вина, вырабатываемые по крестьянской технологии, не подразумевающей выдержки и хранения. Красные полусухие близки к божоле. А грузины пьют замечательные сухие красные марочные Телиани, Мукузани, редко появляющееся красное Напареули и ординарное Саперави, качество которого сильно зависит от района производства. Пушкин считал, что эти вина не хуже бургундских.

По словам Молотова, он один из сталинского окружения наливал себе «кисленькое» – Цоликаури. По его же словам (Феликс Чуев) больше всего Сталин любил шампанское, естественно, полусладкое.

59

Той же участи подвергся через год и Володя Кузнецов.

60

При Иване Грозном там жило около полутысячи, до революции тысяча жителей, что для Севера – много. Сейчас – 363 человека.

61

То есть Мурманск должен бы называться Норманском.

62

Нужно (будучи в шлеме и спасжилете) перевернуться на спину, ноги по течению, и плыть вниз, гребя и табаня руками.

63

Резерфорд новых сотрудников, которые после выполнения первой работы спрашивали, а что теперь делать, в лаборатории не оставлял.

64

Партийный фюрер Ленинграда Романов решил пролетаризировать вузы: перевел на заводы студентов первого и второго курсов технических вузов, не имеющих производственной практики, и они работали посменно и посменно учились. В общежитиях он сократил вахтерш и уборщиц – теперь эти функции выполняли студенты. Преподаватели контролировали вахту, особенно в вечернее и ночное время.

65

Похоже на отрицание отрицания.

66

Он не добавлял – трудящихся в Политбюро, но и так было ясно.

67

У физиков примерно в это же время был более серьезный повод для фрустрации – им начали читать квантовую механику, не обеспечив загодя мат. аппаратом. Лектор (кажется Топтыгин) сказал, чтобы они и не пытались в первом семестре понять излагаемый материал, все равно экзамена после первого семестра не будет, но ходить на лекции нужно. А во втором семестре вы «дойдете» и поймете все сразу. Удивительно, но так и произошло, и хотя экзамен считался трудным, но сдать его было можно.

68

Ее не доказали до сих пор.

69

Первый курс 395 р., потом до 450 р., с 1961 г. в десять раз меньше в связи с денежной реформой. Доплачивала оборонка – Минвуз был бедным. На других факультетах стипендия была меньше.

70

Несколько тысяч новых «Студебеккеров», поставленных по лендлизу в конце войны были законсервированы (фактически украдены СССР у США) и время от времени появлялись в стране.

71

В этом (1961-м) году киевляне стали чемпионами, впервые золотые медали ушли из Москвы.

72

Их насчитывали больше десяти в Карелии и на перешейке.

73

Тонкая проволока, обволакивающая тебя, когда на нее наступишь и опутывающая тем больше, чем энергичнее пытаешься освободиться.

74

Курица не птица, Польша – не заграница.

75

То, что западенцы на шурфе и канавах регулярно получали больше, чем он, его не удивляло, они были «заробитчане», и их выработку, даже завышенную, можно было увидеть, да и рисковали они часто, не соблюдая технику безопасности (их нередко заваливало неукрепленной породой).

76

Могла быть и третья мироваяК190. Хрущев решил «отдать» Западный Берлин ГДР. Американцы решили, что если снова будет блокада Берлина, то они применят ядерное оружие. Как «компромисс» 12 августа началось строительство берлинской стены. В этот же день американцы задержали демобилизацию солдат и офицеров на год и стали вводить войска в Западную Германию и Западный Берлин. 29 августа отменили демобилизацию и в СССР, последствие чего мы и видели на Кольском.

77

На работу я в нем не ходил, надевал на «выходы».

78

Только теперь я задаюсь вопросом: может быть у нее не было явно выраженной сексапильности?

79

Академик медицины, Герой Соцтруда, считался лучшим в советской хирургии после смерти Бурденко. Главный хирург ВМФ во время войны, генерал-лейтенант. В 1949 г. после командировки в США поделился своими (восторженными) впечатлениями от американской медицины с молодыми ленинградскими докторами, многие из которых были еще в погонах. Во время выступления встал какой-то майор и крикнул: «Генерал, вы позорите свои погоны!». Джанелидзе осадил хама, но тот не унимался и начал грозить «космополиту» судом чести. Сердце 67-летнего ученого не выдержало, и вскоре он скончался от сердечного приступа. Его бюст стоит на территории Первого Медицинского института, его именем названо НИИ скорой помощи, где он был научным руководителем и главным врачом.

80

Не знаю, как другие, но я подсознательно считал, что это, кроме всего, весьма затруднит учебу. Многочисленные случаи, когда общежитские студенты «женились», не расписывываясь, на продавщицах, парикмахершах и т. д., а после окончания уезжали «по распределению» или уходили к другим, иногда оставляя детей, мне стали известны позже. На физмехе у нас такого, кажется, не было.

81

То-есть на использованных рентгеновских пленках.

82

Бывший «Молотов», построенный в Голландии в 1939 году.

83

В отличие от Рождественского – по рождению сына чекиста польского происхождения Станислава Петкевича. Его назвали в честь начальника отца, палача Роберта Эйхе. Фамилию и отчество он получил от отчима в 12 лет, в год окончания войны. Отцовское «наследство» не проявилось ни в его творчестве, ни в жизни.

84

Ему было 14 лет и очень хотелось напечататься.

85

Он часто переделывал стихи в зависимости от конъюнктуры.

86

«Площадь круга, площадь круга, два пир, – Где вы служите подруга? – В АПН» Из пародии А. Иванова на стихи Ю.Ряшенцева.

87

Где он был консультантом, а во время войны – научным руководителем. Лойцянского сразу после окончания войны оттуда «ушли» ставшие вскоре академиками Лаврентьев, Христианович и его молодой соавтор Дородницын, известные своим антисемитизмом.

88

Толщину которой на кафедре и в Физтехе рассчитывал Дунаев, см. комментарии к главе про зимний поход на Кольский.

89

На мужчинах ничего, кроме галстуков, на дамах ничего, кроме шейных платков. Одна из девушек оказалась дочкой партийного босса. Ей там не понравилось (м.б. потому, что не понравилась она).

90

«Когда случилось петь С.Д. и мне». С.-Пб, Симпоз., 2001, стр. 179.

91

Фильм получил премию – золотую ветвь на малахите на Всемирной выставке в Париже 1936 года. Потом были шесть недель аншлагов на Бродвее (в результате этот фильм принес столько же валюты, сколько «Чапаев»).

92

Будущий гросмейстер и претендент. Пионеру Тайманову действительно жилось после фильма неплохо, в отличие от Шмидтгофа, попрощавшегося со страной и жизнью в 44 года. Его арестовали в 38-м и выпустили в 39-м искалеченного не только физически, но и морально. Отмолила его у Калинина (он имел слабость к актрисам и балеринам) его жена – Вера Арцимович. Умер он на свободе, 01.01.44, снимая в Свердловске фильм с Верой в главной роли.

93

Только в таком варианте я и помнил ее 50 лет. Потом мне стало известно, что называлась она «Прощание славянки», но из этой песни (марша) запомнившиеся слова вычеркнуть было невозможно.

94

В художественном виде описано у Терехова в «Мемуарах срочной службы».

95

Первый советский переносимый батарейный магнитофон на транзисторах «Весна» производства з-да «Коммунист» (п/я 1), Киев.

96

Железнов, называвший Винера и Гольдмана проститутками на службе империализма в предисловии к своей книге, уже успел подсуетиться – в 1960 году он создал в ЛИАПе первую в стране кафедру кибернетики, и за большие деньги скупал в книжных коммисионках и у студентов оставшиеся экземпляры книги.

97

Путник встречает повозку и спрашивает: – До Таллина (Палдиски) далеко? – Неет, неталеко. – Подвезешь? – Пожимает плечами – Дак я сяду? – Ну, сатиись. Едут. Долго. – Слушай, ты же сказал, что до Таллина недалеко?! – Тепеерь таалеко…

98

По Пауэрсу было выпущено 14 ракет. Сбили его первой (единственной из трех, две не сошли с направляющих). Маршал Савицкий после неудачи Су-9 (он приказал пилоту Ментюкову без высотного костюма подняться и протаранить У-2, но Су промахнулся) приказал поднимать МиГи-19, до высоты 15,6 км (17,7 на форсаже), что и подставило их под ракеты – У2 летел на 20 км

99

Обстановка докладывалась в полк, затем в округ, затем в Москву, потом искали Главкома ПВО, а он уже решал – сбивать или нет.

100

Джентльмен – самое привлекательное в эволюции млекопитающих (А. Моруа).

101

По тогдашним описаниям Вадика я думал, что дядя работал в ЦНИИ «Гидроприбор», расположенный напротив «Авроры».

102

В.И. Пупырев. Очень краткие воспоминания об Анатолии Исааковиче Лурье. http://tmm.spbstu.ru/lurie.htm

103

А.М. Неусыпин был одним из первых студентов Лурье, он вспоминал, как они вместе осваивали новый сложный вычислительный прибор – логарифмическую линейку. Лурье был тогда ассистентом у доцента Лойцянского.

104

Тем не менее, расчеты на прочность продолжались, и взлетали все более тяжелые антоновские самолеты.

105

В том же году в Сочи дружинники порезали цветастую рубашку навыпуск возмущавшемуся парню. Ему еще и врезали. Парень оказался секретарем ЦК ВЛКСМ. О скандале сообщила «Комсомолка».

106

Как раз по Высоцкому – «но надо ж узнать, кто такие семиты, а вдруг это очень приличные люди…»

107

Основная масса немецких спецпереселенцев была сослана в устья Енисея, севернее Дудинки, в «абсолютно дискомфортную»К314 зону проживания. На среднем Енисее в «экстремально дискомфортной зоне» разрешили остаться только семьям с малолетними детьми и старикам.

108

Буквы Ф и В и, на всякий случай, ти-ти-ти-таа-таа-таа-ти-ти-ти (SOS – «Save our souls»).

109

В 2012 г. Интерпол нашел 26-летнюю бразилианку, пропавшую в староверческих поселениях и вернул маме через четыре года (отец был из староверов и привез дочку на родину предков, и там умер).

110

Последнее было врожденным недостатком милевских вертолетов. Как его преодолевали расскажу (если успею) в книге третьей.

111

Эшелон, Химия и жизнь, № 1-3, 1989 г

112

Югославские партизаны были серьезной воинской силой, в отличие от многих ковпаковских опереточных партизан. А война вермахта с югославской (еще королевской) армией, и сопротивление англичан на греческом острове Крит отодвинула операцию «Барбаросса» с 15 мая до 22 июня. Эта задержка, по мнению экспертов, уберегла от сдачи Москву и Ленинград (см. напримерК342).

113

Через два года мне самому пришлось выполнять обязанности руководителя, и я еще раз убедился, что до Малича мне далеко.

114

Он все приговаривал – вот выйду на пенсию, не будут мешать писать книги. Но он был нужен кафедре и созданной им школе.

115

Хотя, благодаря «военке», мы имели вторую форму, но на закрытые защиты требовался специальный допуск. Из баек А.П. Кóмара: однажды в Физтехе проводилась защита диссертации, связанной с очень закрытой разработкой. Допустили к слушанию только двоих, хорошо знакомых диссертанту коллег. (Остальные члены совета присоединялись к голосам оппонентов, доверяя их мнению). Третьим был диссертант. Получив в секретной части пла-кат со схемой установки, он вместе с оппонентами прошел к месту защиты и, полуобернувшись к коллегам, не прерывая беседы, стал закреплять кнопками плакат. Когда он обернулся к ним и произнес название диссертаци, коллеги давились от смеха. Тогда, проверив все ли у него в порядке с одеждой, он принял серьезное выражение и повторил название. Смеяться не перестали, но оппонентам удалось спросить, кто в Физтехе смотрел материалы диссертации и плакат. Никто, ответил диссертант – только вы допущены. Но схема уже отрецензирована, с трудом произнесли оппоненты – посмотри сам. Диссертант обернулся и увидел на сов. секретном особой важности плакате жирным красным карандашом в левом углу большими буквами написанное чье-то определенное мнение: «Хуйня!». Другого плаката не было и пришлось защищаться по этому. Защита прошла успешно. Плакат после защиты уничтожили.

116

Первозванский скромно не упоминает себя – любимого ученика Лурье, а также Челпанова, Полуэктова, Джанелидзе, Фридмана и других ученых в области автоматического управления.

117

Это идеальное образование для будущих жен высокой номенклатуры и дипломатов. Но тогда наследственная номенклатура еще только складывалась, и считалось, что «номенклатурным» дочерям неприлично учиться в театральном. Первой леди была Нина Петровна Хрущева – вовсе не кокетка. Наверное, одна Неелова сумела успешно совместить роль актрисы и жены посла.

118

Фото со студенческого билета 1960 года, второе – с пропуска в еврейскую общину 2010 года. Слова – из песни Б. Полоскина.

119

Соответственно как спички, пивные бутылки горлышком вниз, как у рояля, х-ом, в виде буквы О, в форме волны.

120

Параллельные от ушей (отологические).

121

Как-то Синочкина спросили, каких принципов он придерживается в руководстве студентами. Он ответил: «Подтолкни падающего». Насколько я помню, в основном он был строг, но справедлив, а это ницшеанское высказывание можно отнести к его браваде.

122

С английского переводить было легче (поэтому и платили за японский намного больше) и практически все попадались на эту удочку: выдавали перевод с английского за перевод с японского. Хитрые японцы ключевые моменты описаний патентов или результатов статей переводили на английский формально правильно, но по существу неверно.

123

Одна из таких женитьб выпускника нашей кафедры годом старше нас Бори Р. на дочке большого научно-производственного начальника не очень удалась, несмотря на то, что теща еженедельно загружала финский холодильник молодых полным комплектом дефицитных продуктов (они жили отдельно – им «сообразили» квартиру).

124

Ее эпизодические роли в кино не помнили; наиболее заметная из них – буфетчица в «Полосатом рейсе».

125

Наследов заведовал учебной кафедрой физики в нашу бытность студентами. Известны его выступления против Иоффе в период преследований; оставил впечатление не очень приветливого человека.

126

Деление на русскую и немецкую партии было условным – немецкую партию в АН многие годы возглавлял непременный секретарь В.К. Веселовский, чем и объяснялось ее преимущество.

127

В АН разрешалось (бесплатно, но без гонорара) печататься только на русском или латыни.

128

Что по старинному уставу Академии было необязательным; так, в 1830 г. М.В. Остроградского избрали экстраординарным, а в 1855 г. ординарным академиком; он не имел ни русской степени, ни диплома. В 1929 году сразу в академики избрали И.М. Виноградова – он не имел степени не только доктора, но даже магистра.

129

Когда пытались исключить из Академии Сахарова, то широко ходила легенда о том, что Капица и Семенов разыграли этюд о прецедентах. Якобы наивный Семенов спросил, а были ли прецеденты и Капица ответил: «А как же, был один, Гитлер исключил из Прусской Академии Эйнштейна», после чего предложение С.П. Трапезникова (зав. отделом науки ЦК) академики провалили, а самого его вскоре из ЦК убрали.

130

И они с энтузиазмом согласились: Лейпунский, обязанный Иоффе больше всех, Финкельштейн, организовавший Днепропетровский Физтех с помощью Иоффе, и Ландау – давно его третировавший.

131

Мечта Рождественского осуществлялась – уже был создан ГУЛАГ.

132

Оба не принимали во внимание Германию, которая стала к 1936 году фашистской, но потеряла все-таки не всех физиков.

133

Автор воспоминаний [Ал] преуменьшает значение Кирова и преувеличивает значение НКВД. Видимо, Кирову товарищи по партии объяснили, что для «пользы дела» Рожанский должен сидеть (партийная газета не ошибается) и он с ними согласился. Сталин про Рожанского даже не знал (О.Р.).

134

Коммунарка – бывшая дача Ягоды. Когда Бутовский полигон уже не справлялся с расстрелами, Ежов пошутил: «дачу Ягоды – чекистам». Там их и расстреливали.

135

Позже эти приглашения стали пунктом его обвинения в шпионаже.

136

Это излагается в учебниках по истории религии в младших классах всех немецких школ.

137

Приведший к тому, что Розенкевич начал откровенничать в НКВД, когда его «сняли» для профилактической беседы. Он рассказал о тех цунами, который вызывал Ландау своей непримиримостью в УФТИ и университете.

138

После 1937 года их у Ландау было едва ли не больше, чем у кого-либо (УФН, обзор достижений советской физики).

139

Он подписал документ, в котором: «[Корец] был активным участником группы, борьба которой против дирекции и оборонных работ ударяла по выполнению оборонной тематики УФТИ». Меньше чем через два года Лейпунский сам «станет» участником этой группы.

140

Леонтович вручил намордник на 50-летии Ландау под одобрительный смех присутствующих. Френкеля уже не было в живых.

141

Он, еще не познавший женщину [Рынд.04], разрабатывал теорию как «охмурять» девушек (5 этапов) и классификацию «красоты» женщин (5 классов).

Content

Олег Рогозовский
Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех Политехнического

Вместо предисловия

Расставание с Киевом. Герой, но не любовник

Из истории Политехнического

Первый семестр – начало

Комната 422

Группа 155

Учеба на физмехе. Будни

Экскурсия в Физтех

Из биографии А.Ф. Иоффе

Семинар А.Ф. Иоффе и создание физмеха

Из истории Физтеха

Физмех и Физтех

Джаз-банд в Физтехе

Первая сессия на физмехе

Зимний поход на Кольский

Сорокалетие физмеха

О тех, кто не пришел

Ленинград, Петербург

Veritas in vinum bonum. Истина в хороших винах

Прощание с туризмом

Сессии на младших курсах

Без стипендии

Геология I. Кольский

Каникулы в Киеве и южнее

Старшие курсы

Комната 422 и вокруг нее

Пища телесная и духовная

Общество, культура и спорт

Военка и лагеря

Киевляне в Питере

Провал у Лурье

Киевский преддиплом

Геология II. Сибирь

Кафедра. Дипломная работа

Ну а девушки?

Группа 655 и отколовшиеся

Разъезд 422 комнаты

Женитьба

Защита диплома

Приложение А. Выпускники и преподаватели физмеха

Выпускники

Преподаватели физмеха

Выпускники и преподаватели ВТШ (Берлин)

Приложение Б. Иоффе и Академия наук. Б.1 Иоффе – академик

Б.2 Провал идеи тонкослойной изоляции

Б3. Академия Наук и ее сессия в марте 1936 года

Приложение В. Первые репрессии на физмехе и в Физтехе

Приложение Г. НКВД и физика. Еврейское участие Разгром УФТИ

Приложение Д. Физики без ретуши. Иоффе

Капица и его афоризмы

Крылов

Лаврентьев

Лазарев

Ландау

Лейпунский А.И.

Мигдал А.Б.

Синельников

Комментарии и примечания

Из истории Политехнического

Первый семестр – начало

Из биографии А.Ф. Иоффе

Семинар Иоффе и создание физмеха

Из истории Физтеха

Джаз-банд в физтехе

Зимний поход на Кольский

40-летие физмеха

Veritas in vinum bonum

Прощание с туризмом

Сессии на младших курсах

Геология I. Кольский

Комната 422 и вокруг нее

Пища духовная и телесная

Общество, культура, спорт

Киевский преддиплом

Геология II. Сибирь

Кафедра. Дипломная работа

Женитьба

Защита диплома

Выпускники и преподаватели физмеха

Иоффе и Академия наук

Провал тонкослойной изоляции Иоффе

Академия Наук и ее сессия в 1936 году

Первые репрессии на физмехе и в Физтехе

Физики без ретуши

Литература

Перечень сокращений

Примечания