Олег Рогозовский

Записки ящикового еврея

Книга четвертая

Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975–93 гг.

Вместо предисловия

Каким бы отвратительным ни было ваше положение, старайтесь не винить в этом внешние силы: историю, государство, начальство, расу, родителей, детство…

В момент, когда вы возлагаете вину на что-то, вы подрываете собственную решимость что-то изменить.

Иосиф Бродский

Понять и принять высказывание Бродского нетрудно. Гораздо труднее осознать его применительно к себе и своим обстоятельствам. Тем более, что обстоятельства меняются, а ты, к сожалению, не всегда поспеваешь в такт с этими изменениями.

В 1973 году случилась война Судного дня. До зубов вооруженные Советским Союзом Египет и Сирия напали на Израиль в самый строгий еврейский религиозный праздник, когда солдат отпускают домой, транспорт не ходит. Коварство и внезапность принесли первоначальный успех; израильтяне понесли большие потери.

После сокрушительного поражения египетской и сирийской армии, бегства советских советников и их семей без нажитого добра, возврата кораблей со снабжением и вооружением и отмены высадки уже находившегося на кораблях советского десанта, в СССР поднялась очередная, самая большая после Сталина, волна антисемитизма. Пока эта волна дошла до Киева, наступил 1974 год. Я ее сначала не заметил — ну только пришлось таким как я писать внеочередную анкету в первый отдел. Организованные или опытные люди сохраняли все анкеты, начиная с самых первых, но я к таким не принадлежал.

Но все же меня достали. И чем дальше укреплялся «развитый социализм», тем больше рос государственный антисемитизм и его воздействие, в том числе и на меня. Насколько я помню, я вообще об этом как — то не думал. Принимал ограничения как данность. Работать, хоть и не по главным проектам института, было можно. В начальники я не рвался, давно понял, что подчиненным начальников моего начальникаК5 я быть не хочу. И не могу, в силу действующих на Украине до конца советской власти ограничений.

Больше угнетал прогрессирующий брежневский застой. Главная мудрость эпохи выражалась тезисом: «Никогда не упускай возможность промолчать», что Галичем формулировалось как: «Промолчи — попадешь в первачи! Промолчи, промолчи, промолчи!» Это было для меня недоступно, так что жаловаться было не на кого.

Должен извиниться перед читателями четвертой книги, которые помнят содержание предыдущих. Решил не отсылать их к ним по каждому поводу, а коротко излагать суть написанного ранее, если это имеет значение в контексте или хочется повторить удачное выражение или эпизод.

Общеизвестные гарики, и парафразы из них, если они не в эпиграфах, не всегда имеют ссылки на имя Игоря Губермана. Хотя, вообще говоря, известное известно немногим.

Предисловие к книге четвертой

То вже, мабуть, отак я і умру,

а діло справжнє так і не сподвигну.

Бо хоч горілку рідко в рот беру,

останню книгу написать не встигну[1].

Одна из главных претензий читателей — коллег к книге третьей о ящике была в том, что я, проведший лучшие производительные годы в нем, не высказываю если не преданности ему, то верности и признательности судьбе за годы, проведенные в нем и людям, с которыми я работал.

События на Украине после развала СССР привели к аберрации взглядов у многих успешных людей, награжденных за свою работу в ящике во времена Союза. Они отторгли и постарались забыть все связанное с ящиком. Встречаются и те, у кого всегда все было хорошо, как бы на самом деле оно ни было. Возникает потребность в объективизации частного мнения отдельного человека. Даже если оно такое субъективное, как у меня.

По работе мне приходилось иметь дело с различными фирмами. Иногда эти контакты позволяли понять структуру управления и взаимодействия в фирме, ее атмосферу и взаимоотношения в ней. Так что мне было с чем сравнивать наш ящик. Кроме того, поспудно сказался и последующий западный опыт.

Еще одной стороной был образовательный бэкграунд. Большинство моих коллег были выпускниками КПИ, значительная часть из них заканчивала кафедру электроакустики профессора Карновского. Сотрудничество с кафедрой и ее влияние (как и кафедры профессора Воллернера) сильно ощущалось в жизни отдела и института.

Мне же довелось учиться в Ленинграде у профессора (позже членкора) Лурье [Рог15] и, хотя это была другая научная область, невольно возникали сопоставления, может быть и неправомерные.

Кроме Ленинграда и Киева, мне пришлось вместе с родителями жить и в других регионах: Вологодчине, Татарии, Башкирии. Это тоже добавляло различий в восприятии жизни, в отличие от тех, кто сформировался в школьные или институтские годы в Киеве и продолжал жить в нем.

Так что разность восприятия жизни, в том числе производственной, была объяснима. Ну и конечно, личные особенности, которые проявляются в описании событий и выявляют автора, часто не в выгодном для него свете. Мой опыт индивидуален, хотя как всякий личный опыт он отражает более широкие и разветвленные процессы, а не только мой жизненнный путь.

Как нелегко в один присест,

колеблясь, даже, если прав,

свою судьбу — туманный текст —

прочесть, нигде не переврав.

После защиты кандидатской

Я душевно вполне здоров,

Но шалею, поймав удачу;

Из наломанных мною дров

Мог легко бы построить дачу

И. Губерман

Казалось бы, после защиты диссертации (18.10.74) можно было передохнуть, осмотреться и наметить дальнейшие пути развития. Все к этому располагало — снятие напряженности, отдельная квартира, ожидание второго ребенка. Но для меня лозунг «Время, вперед!» был, к сожалению, модусом вивенди.

После защиты нужно было выполнить необходимые формальности. Написать и оформить протокол защиты, подготовить остальные документы и отправить все в ВАК (Высшую Аттестационную Комиссию). Протокол по магнитофонной записи написать было затруднительно по двум причинам: во — первых, трудно было разобрать запись, во — вторых, нужно было выполнять новые требования ВАКа о дискуссионном характере обсуждения работы.

Если с первой трудностью справиться было легко — я помнил ход защиты и кто что говорил, то со второй пришлось помучиться — трудно было выдумать и изложить то, чего не было (настоящей дискуссии с изложением замечаний и других мнений и ответов на них) на основе записи защиты. С трудом справился. Дальше предстояла техническая работа, к которой команда первого отдела Института Кибернетики была привычна. Занималась мною симпатичная молодая женщина, которая была на сносях, но обещала, что отправить диссертацию успеет. Конфеты и букеты для ускорения оформления я не носил (кроме всего, она избегала сладкого) не приняв во внимание, что остальные — то цветам и конфетам нашли бы применение. От старших ее сотрудниц получил совет поменьше ее беспокоить. Я им доверился, а зря, забыв, что каждую официальную бумагу в Союзе должны сопровождать ноги.

Освобожденная после защиты потенциальная энергия требовала выхода. Меня охватила жажда просветительства. Хотелось рассказать о возможностях цифровой обработки сигналов в гидроакустике. В ней все — от излучаемых сигналов до отображения было аналоговое и непрерывное. До сих пор считали, что ее можно применить только для вторичной обработки обнаруженных сигналов и в системах информации и управления, да и то, при условии создания соответствующих бортовых ЭВМ — с нужным быстродействием и массогабаритами.

Существующие ЭВМ, в которые удавалось вводить гидроакустические сигналы, с обработкой в реальном времени не справлялись. Достижением считалось даже введение сигналов в ЭВМ[2].

Быстрое преобразование Фурье (БПФ) и его реализация на спецпроцессорах открывала новую эру в обработке сигналов — работу в реальном масштабе времени. Для линейных и плоских антенн («Бутон») такая обработка включала и пространственную. Учитывая быстрое развитие вычислительной техники, «цифровой коммунизм» был не за горами[3].

Освободившуюся после защиты энергию, кроме развития прорыва в обработке сигналов, я использовал в двух направлениях: распространении технических знаний и приобретении гуманитарных.

Первую задачу должен был решить семинар по цифровой обработке сигналов, который я, ничтоже сумняшеся, организовал в институтском масштабе, при благосклонном отношении Алещенко.

У меня был предшественник в просветительской миссии: семинар по элементам и устройствам цифровой техники вел некоторое время начальник сектора из 16 отдела, к. т. н. (редкий тогда, особенно в специализированных отделах, остепененный кадр) Алексей Мялковский. Он пришел из Института Кибернетики, не сработавшись с Глушковым. Количество слушателей в семинаре убывало по экспоненте — гидроакустики не видели возможности применения цифровых устройств в разрабатываемых ими приборах. Я тоже посещал этот семинар, но, кроме линий задержек на сдвиговых регистрах, не помню каких — то значимых применений элементов цифровой техники для обработки сигналов.

Планировалось, что в «моем» семинаре примут участие все заинтересованные сотрудники нашего института, кафедры электроакустики, Института Кибернетики и все, кого пропустит первый отдел. Первые заседания проводились в конференц — зале с вводным словом Алещенко (предполагалось, главного инженера). Присутствовали приглашенные из ИК В. И. Чайковский, В. Н. Коваль, кто — то был из КПИ (кажется, В. А. Геранин и В. Пасечный). Вел семинар я, и на первых слушаниях мне хватило материала моей диссертации и наших работ по «Ромашке» и «Бутону». Не помню, кто выступал из кибернетиков — Дидук, кажется, отказался. Семинар тоже затухал по экспоненте — и по той же причине, что и у Мялкововского — комплексники еще не видели возможности одеть на непрерывные акустические сигналы цифровые костюмы. Виноград еще был зелен.

Вторым направлением выхода энергии стало удовлетворение проснувшегося интереса к истории Киева. Тогда даже хороших экскурсий по Киеву не существовало. От вокзала ходил какой — то автобус для пассажиров турпоездов. Уровень и заинтересованность экскурсоводов ненамного превосходили интерес пассажиров — тогда явственно проявлялось, что «все вокруг советское, все вокруг мое». К тому же еще не знали, что уже говорить можно, а что нет.

В БАНе (Библиотеке Академии Наук) я случайно попал[4] на закрытую для общего пользования книжку Сементовского «История Киева». Это было одно из 11 ее дореволюционных изданий. В ней красной нитью проходит тема многочисленных погромов и изгнаний евреев из Киева. Они производились по требованию «народа» (на самом деле купцов и торговцев). Князья, наоборот, евреев в Киев приглашали — с них можно было снимать больший «урожай», чем со своих.

Книжку я истребовал в научном зале как бы для работы. Специальность у меня была «Кибернетика», а тогда она была магическим словом, особенно для гуманитариев.

Сестра Таня разделила мой интерес к истории Киева. После окончания ровенского Института инженеров водного хозяйства, работая инженером — нормировщиком, в 1977 поступила на курсы экскурсоводов, в 1978 году их закончила, стала хорошим экскурсоводом, пока не прикипела к дому Булгакова.

Тане подарили путеводитель под редакцией Федора Эрнста «Київ. Провідник[5]» 1930 года издания. Ей сделали три копии в НИИ «Квант» и одна из них досталась мне.

В книге третьей я писал, как меня, в качестве политинформатора, спускали «вниз по лестнице, ведущей вверх», после доносов благодарных слушателей (в т. ч. Белецкого). Не помню, был ли я уже тогда на нижней ступени (культура) или пребывал на ступеньку выше. (Всего было четыре ступени, по нисходящей: внешняя политика, внутренняя политика, экономика и культура). Раз в неделю проводились политинформации. Так как я прошел все четыре, то не должен был ограничивать себя только культурой или экономикой, но с культурой было легче и, казалось, безопаснее всего. Некоторые сведения из книжки Эрнста я рассказывал слушателям обновившейся при Коле Якубове лаборатории 131. После чего Репухова, пересказав в семье информацию, передала просьбу папы хотя бы коротко познакомиться с книгой. Я знал, что папа у Лоры непростой, но книга, изъятая, по видимому, из библиотек в тридцатые годы, никакой крамолы не представляла, и я решил ее на короткое время дать почитать. Знал бы я, что папа Лоры — военный прокурор, может быть, и подумал бы о последствиях. Однако, помня о том, что кирпич может свалиться на голову из ниоткуда, книжку дал. Думаю, без последствий.

В лаборатории я рассказывал не все, что меня удивляло в книжке, например про изменения национального состава. Как видно из нижеприведенной таблицы, с 1920 по 1926 год украинское население Киева в процентном отношении возросло в три раза, в то время как русское уменьшилось более чем в полтора раза, а польское практически исчезло.

Изменения в национальном составе населения Киева по годам переписи в процентах к общему числу киевлян выглядят следующим образом:

Роки

Українці

Росіяни

Євреї

Поляки

1897

22

54,5

13

7,7

1920

14,31

43,56

31,94

3,77

1923

25

34

27

З

1926

43

25

28

0,26

Это была вторая волна украинизации, после введенной Центральной Радой. Она также была провалена основной массой украинского населения, не желавшего учить литературный украинский.

В знак протеста против запрета публиковать на русском языке научные работы ушли из созданной с их решающим участием в 1918 году Академии Наук Украины и покинули страну профессора Вернадский и Тимошенко[Тим].

Винниченко по поводу насильственной украинизации и других решений ЦР признался: «Будем честны с собой и другими: мы воспользовались несознательностью масс. Не они нас выбирали, а мы им навязали себя» [В]. Это высказывание можно отнести, увы, и ко многим последующим, не только украинским правительствам.

Но пропаганда второй волны украинизации свою роль сыграла — русских не уничтожили и не выслали, а просто записали украинцами. Свое отношение к проявлениям украинизации выразил «лучший поэт» советской эпохиК15. Евреи украинский выучили, а украинцам хватало своего для повседневной жизни, а для обращения с учреждениями все равно нужен был кто — то грамотный. Этот кто — то знал русский и мог объяснить его термины, а как это будет на канцелярском украинском он не знал — его еще во многих областях предстояло создать. В результате вторая волна схлынула и только третья (довоенная) была сравнительно успешной благодаря массовому переводу школ на обучение на украинском языке (воспоминания академика Халатникова [Хал], [Рог17]).

Показалась мне интересной и история памятника Богдану Хмельницкому.

З доручення київського комітету, на чолі якого стояв відомий реакціонер М. Юзефович, художник М. О. Мікєшін склав проєкта пам’ятника, за яким монумент повинен був являти собою скелю з кінною постаттю Богдана, який гетьманською булавою показує на Москву. Кінь топче постаті польського пана, єзуїта i єврея. На чільному боці монумента повинні були стояти постаті «великоруса, малоруса й білоруса», перед ними — постать сліпого кобзаря з бандурою у руках. Нижня частина п›єдесталю мала бути прикрашеною барельєфами з видображенням бою під Збаражем, ради у Переяславі, та зустрічі Богдана в Києві на майдані перед Софійським собором. Цей проект «височайше» затверджено 1869 року, але після завваження київського ген. — губернатора про незручність видображати поляків та євреїв під копитами Богданового коня («названные национальности, хотя и попраны, но еще существуют»), ухвалено всі постаті з п›єдесталю прибрати. Постать Богдана на коні вилито в кол. Петербурзі тільки року 1879, і після того перевезено до Києва. Через відсутність коштів, постать тимчасово поставлено у дворі старокиївського поліцейського району, і її помалу завалили купами гною[6].

Макет памятника Б. Хмельницкому

Мне довелось видеть макет памятника в музее истории архитектуры Ленинграда (сейчас он в Русском музее). Макет производил внушительное впечатление. Удивило и отношение к высочайше утвержденному проекту — генерал— губернатор, оказывается, мог возразить императору.

Хотелось бы видеть того, кто возражал в наше время против утвержденного постановлением ЦК КПСС и Совмином проекта.

Мои просветительские и краеведческие потуги прервались вызовом к Алещенко.

«Вот, решили Вам повысить зарплату. В старшие научные сейчас перевести не могу — у нас перестройка, полностью меняется система аттестации и назначения на научные должности — все будет только по конкурсу. Но ставку ведущего мы Вам повысим… до 180 рублей». У меня было 170. Получив подтверждение степени и будучи снс, я бы имел бы 250 рублей не со дня утверждения, а со дня защиты. Но эта должность ушла к Саше Москаленко, что не принесло ему дополнительных денег. Мы с Колей Якубовым до его отъезда обсуждали возможные ситуации, и он сказал, что 190, как снс или ведущему инженеру мне дадут. Еще весной мы с группой успешно защитили первый этап НИР «Ромашка», начали выдавать первые задания по «Звезде». Думаю, что Коля согласовывал сумму с Алещенко. Я не сомневался в повышении и спокойно его ждал. Но тут я был огорошен. Сказав, что Якубов обещал мне больше, я, не сдержавшись, спросил: «Так что, мне из — за десятки увольняться»? Никогда ни до, ни после о деньгах с начальством я не говорил. И по «правилам» мне нужно было промолчать и проглотить. Не то, чтобы десятка решала проблемы, хотя оставались долги за кооператив, и мы еще многие годы выплачивали ссуду. Появилось и еще одно обстоятельство, которое обнаружилось сразу после защиты — в ближайшие годы нам предстояло жить на одну зарплату. Но в разговоре с Алещенко все это осталось за кадром. О. М. обиды, вызванные принуждением, не забывал. 190 я получил, но потом потерял сумму, равную годовой зарплате…

«Из наломанных мною дров мог легко бы построить дачу».

Ждем Васю

На следующий день после защиты мы провели целый день на Выставке (достижений народного хозяйства) и в дубовом лесу за ней по дороге, ведущей в Феофанию. Хотя на импровизированном домашнем банкете пили мы не много, но на следующий день мне, по крайней мере, хотелось «поправиться». Нина как — то неадекватно реагировала на спиртное, особенно на коньяк. Оказалось, не беспричинно: она была беременна.

Ожидание старшего сына Димы (1964 г.) проходило в «эпоху перемен». Мы не знали, где будем, и чем будем заниматься. Да и само его рождение ознаменовалось переменой власти — сняли Хрущева, пришел Брежнев. Васю ждали в спокойный период.

Это было лучшее время в нашей семейной жизни. Заботы о Димином здоровье (у него были частые простуды, ангины, бывали и воспаления легких) остались позади — вылечил, как я и надеялся, бассейн. Безуспешные попытки улучшить Димину успеваемость мы оставили до его сознательного возраста.

Работала Нина на кафедре микробиологии в Институте пищевой промышленности (КТИПП), куда ее взял небезызвестный профессор Шестаков (бывший проректор университета). Числилась она в научно — исследовательском секторе (НИС), но Шестаков привлек ее и к лабораторным занятиям. Студенты Нину любили и стремились попасть на занятия и зачеты к ней.

Если кафедра и лаборатории размещались в главном корпусе КТИППа на улице Владимирской, то НИС, по мере расширения его деятельности ютился в «выселенных» домах позади и вокруг нашей бывшей 45‑й школы, тоже отданной институту. Для жилья здания не годились, а для науки — пожалуйста. Снова подвели отключенный свет, газ и отопление — и вперед. Выселить из домов удалось не всех — кошки там остались. Жили они большей частью на чердаках.

Когда окотилась очередная кошка, девушки НИСа решили разобрать котят. У котенка, которого принесла Нина, еще разъезжались ноги. Молоко стал пить не сразу, а следы своей жизнедеятельности оставлял везде. Но самое главное, когда все укладывались спать, он начинал орать. Перед третьей ночью я попросил Нину отнести его обратно, если он не прекратит кричать. То ли Нина провела с ним разъяснительную работу, то ли так совпало, но орать он перестал. Потом быстро научился ходить в туалет. Полюбил купаться (а сначала брыкался). Становился воспитанным и забавным котом. Его папаша, видимо, был персидских кровей, и хвост у него по длине и толщине был сравним с телом. Позже появились и «штаны», похожие на меховые запорожские шаровары.

Лежа на телевизоре и смотря на картинку сверху — т. е. вверх ногами (коньками), смотрел все хоккейные матчи и пытался ловить шайбу. Иногда ему это удавалось лучше, чем вратарям.

Его вальяжная поза на телевизоре напоминала картинку из «Маугли», и его назвали Ширханом.

Нина не могла смотреть, как он, стоя на задних лапах на круглых трубах, окружающих эркер 16‑го этажа и передними опираясь на стекло, подпрыгивал, чтобы поймать ползущую по стеклу муху или комара.

В субботу и воскресенье ждал, когда проснемся и проделывал свой тур: вышибал дверь спальни, пробегал по кровати, запрыгивал в форточку, пробегал по трубчатым перилам балкона и эркера 16‑го этажа, через кухню и коридор снова появлялся в спальне и продолжал следующие круги, пока его не останавливали.

Кот был домашним и боялся кошек. Неохотно лез на деревья — в случае опасности — собаки и т. д.

С наступлением весны мы с Ниной почти каждый вечер перед сном гуляли по опустевшей к вечеру Красноармейской. Кот сидел у меня на плече и очень неохотно покидал его, когда я для разминки спускал его на асфальт. При малейшей опасности (появление кошки, не говоря уже о собаке) забирался обратно.

Чувствовал присутствие развивающегося живого существа и очень любил сидеть или лежать возле живота Нины и ей приходилось чаще стирать домашний халат, так как он его лизал на животе.

Носила Нина ребенка хорошо.[7]

Подошли летние каникулы. Диму отправили в пионерский лагерь. Дима в лагерях бывал с удовольствием. В этот раз это было в хорошем месте, но далековато — возле лагеря «Красного резинщика».

8 июня в воскресенье я поехал в лагерь один. Дима с трудом оторвался от лагерной жизни. Но с удовольствием гулял со мной по лесу, ел домашнюю еду, и мы с ним собирали цветы и первую землянику для Нины.

Когда я к вечеру приехал домой, Нины дома не было. На столе лежала записка от мамы — мы на Лабораторной. Это значит, они с Ниной поехали (скорее всего, пошли) в роддом, расположенный в двух кварталах от нас, на улице Ульяновых. Нина позвонила маме через час после моего отъезда к Диме, и успела только сказать: «Здравствуй, мама…», как услышала: «Все, я уже еду». Маму я встретил по дороге в роддом и она, несмотря на уговоры, пошла со мной туда еще раз. Успели передать собранные букеты цветов и земляники и получить записку, что все в порядке.

Не помню, дозвонились ли мы до полуночи или узнали уже утром, но на следующий день Нина передала записку.

Вася грудной

У новорожденного рост и вес были такие же, как у старшего брата Димы: 51 см и 3500 г, но он был кругленьким. Не знаю, почему Нина спраши — вала про имя, и так было ясно, что он родился Васей[8]. Его курносость быстро прошла.

Молока у Нины было много, и вскоре у Васи появился молочный брат — Сережа Москаленко. У его мамы Иры молока не хватало. Саша приезжал к нам в обеденный перерыв и забирал стакан сцеженного молока. В обеденный перерыв я не укладывался, но у меня был т. н. «свободный выход» — я был научным руководителем НИР. У Саши такой выход тоже был, но его официального статуса в то время я не припомню.

Олег с Васей 1975 год

«Братьями» Вася с Сережей оставались месяца два — Сереже Нинино молоко не подходило.

Ходить самостоятельно Вася начал в год. Добравшись до кухонного стола, на краю которого стояла тарелка с только что разлитым супом из щавеля с яйцом и сметаной, Вася вдохнул запах и сказал: «Дай это»![9] С тех пор ел только взрослую пищу, включая борщ, жареную картошку, мясо, твердый сыр (хотел написать сыры, но тогда был только один сорт — какой удавалось купить). К этому времени у него уже было больше 12-ти зубов, включая премоляры. Овощи, фрукты и каши тоже входили в наш, а значит и его рацион.

С появлением Васи нас стало четверо (включая кота Ширхана). Но кот в тот же день стал персоной «нон грата». Накормив и запеленав Васю, как тогда было принято, с руками, Нина оставила его в кроватке в спальне и ушла к нам, ждавшим ее в кухне с обедом. Что — то меня через некоторое время подняло, и я заглянул в спальню. Вася не спал и моргал глазенками. Рядом с кроваткой стоял на задних лапах Ширхан. Одной из передних лап он опирался на кровать и внимательно следил за глазами Васи. Вторая лапа Ширхана была приподнята. Я тут же вспомнил его «вратарские» способности, когда он «ловил» шайбы во время хоккейных матчей чемпионата мира. Кот был удален, дверь в спальню закрыта. Но мы забыли, что он умел проникать в спальню и при закрытой двери — через форточку. Застав его там почти в той же позе через некоторое время, мы приняли решение с Ширханом расстаться. Оказалось, что это не простая задача — его никто не хотел брать. Наконец, мне удалось уговорить Галю Симонову, о чем она, а еще больше Ширхан, вскоре пожалели. Его вторая, счастливая жизнь началась у Светы Бондарчук, но об этом позже.

Рассказ о Васе придется прервать и вернуться в декабрь 1974 года. В этот день у папы случился инсульт. Вообще — то папа уже был на пенсии, но его время от времени призывали на работу для расшивки проблем, которые не знали, как решать.

В этот раз дело касалось взрыва на газораспределительной станции с человеческими жертвами. В ее строительстве принимал участие Минмонтажспецстрой Украины. Министр попросил папу разобраться (расследовать это происшествие). Папа разобрался, следствие подтвердило невиновность строителей. Министр пригласил папу к себе, вручил премию и выпил с ним по стакану водки. Молодой и здоровый, как бугай, но в то же время интеллигентный, министр мог себе это позволить, а папа — нет. Ночью случился инсульт. Отнялась левая половина. Лежал папа в Октябрьской больнице. Постепенно, в течение месяцев, папа пришел в себя. Мог ходить, почти все восстановилось, кроме левой руки. Что только не делали, чтобы восстановить ее подвижность. Я заказал деревянный футляр, похожий на футляр для музыкального инструмента, в который полагалось руку класть и что — то вместе с футляром проделывать.

Добились, чтобы его проконсультировала старая профессорша Динабург. Она была одна из немногих, уцелевших в профессии евреек, после дела врачей в Киеве. Она уже не работала и не преподавала официально, но ее консультации очень ценились. Посмотрев папу, изрекла: перестаньте заниматься глупостями — рука работать не будет. Мама доверяла ей и, к сожалению, ее последний совет (через три года) привел к тяжелым последствиям.

Папа стал самостоятельно гулять — недалеко. Встречал Васю, которого чаще всего Нина привозила утром к родителям. Умилялся до слез, когда Вася, переваливаясь, бежал к нему, крича: дедушка! Говорил, что только с Васей понял, какое это счастье, иметь ребенка и видеть, как он растет. Мы с Ниной тоже полностью осознали это чувство при появлении Васи.

Увы, согласно второму закону Чизхолма, когда дела идут хорошо что — то должно случиться в ближайшем будущем.

Гибель Коли Якубова

Не будущее замкнётся смертью,

а длящееся настоящее. Не завтра

будет смерть, а когда — нибудь сегодня.

Григорий Ландау

Зимой 1967/1968 года из лаборатории 131, созданной «под него», ушел Резник и с ним несколько человек [Рог17]. После этого некоторое время мы жили без руководителя. И вдруг стало известно, что нашим начальником будет Коля Якубов — недавно появившийся в отделе старший инженер, работавший в секторе 133. До этого меня познакомил с ним Лёпа Половинко. Он работал в Таганроге в одной лаборатории с Колей и дружил с ним. Редкие коридорные контакты оставили у меня (скорого на оценки[10]) приятное впечатление о Коле. Поэтому, когда стало известно о новом назначении, я в кругу коллег выразил мнение, что вот, Алещенко умеет удивлять всех и принял нестандартное и, по всей видимости, удачное решение. Кто — то посчитал это выражением подхалимажа по отношению к О. М.[11]. Как — то остро прореагировал Чередниченко. Думаю, он считал, что оценивать Колю (даже положительно) я не имею права, в отличие от него, знавшего Колю дольше.

В Киев Колю переманил Алещенко. Он познакомился с ним на конкурсной защите по НИР «Парус — Платина», где, благодаря Коле, КБ таганрогского «Прибоя» опередило НИИ гидроприборов, выиграв второе место в конкурсе. Руководителем «Паруса» в Киеве был Сергунов, докладывал Иванов. Алещенко осуществлял общее научное руководство. Правда, оба конкурсанта (Киев и Таганрог) уступили ленинградскому «Морфизприбору», но этот результат был известен заранее, еще до начала конкурса.

Коля произвел на всех большое впечатление и Саша Разумова, по ее словам, подначила Алещенко — что вот, таких, как он, у нас нет. Ему тоже Коля очень понравился, и он решил добиться выполнения одной из главных своих «установок»: превратим наши недостатки в наши достоинства. Он, с участием Лёпы Половинко, увлек Колю перспективами интересной работы, а Коля сумел уговорить жену Лорину пережить временные трудности: с квартирой, несмотря на обещания, было до конца неясно.

Роль Лёпы была большой еще и потому, что он фактически был главным конструктором ГАС «Шексна», хотя формально на этой должности числился Шклярский. Тогда еще в обеспечение Постановлений ЦК и Совмина разрешалось дополнительно набирать штат с предоставлением прописки, а затем и жилья. На «Шексну» разрешалось взять 25 человек Лёпа воспользовался этой возможностью для пополнения Института кадрами из Таганрога. У нас появились киевляне Зубенко (о чем Лёпа позже имел основания пожалеть), Прицкер, Старов, ну и сам Коля.

Будучи в 133 секторе, Коля рассказал всем девушкам, занимавшимся гидролого — акустическим обеспечением и расчетами энергетической дальности станций, как пользоваться номограммами, разработанными для этой цели в «Морфизприборе» совместно с АКИНом. Необходимость в вечно «бастовавшей» ЭВМ «Проминь» отпала.

О нашей с Колей работе в феодосийской экспедиции и на «Бутоне» написано в книге третьей [Рог17]. Лаборатория 131, которую Алещенко хотел сохранить, нуждалась в пополнении. Вместе с Колей в лабораторию пришли все «расчётные» девочки (Пасечная, Репухова, позже Ковалюк), группа Юденкова (все еще шумопеленгования) и нарождающаяся группа Чередниченко с Роговским. Лаборатория была очень разнородной и требовала постоянного внимания Коли.

Пожалуй, только Юденков и я работали автономно, хотя к работам с Институтом Кибернетики привлекался и Коля. Особенно много внимания требовали девушки. Коля хотел их «зажечь» и сделать самостоятельными. Ему это, на удивление многих, удалось, хотя и потребовало титанических усилий.

Все вместе мы работали на «Бутоне» и могли оценить выдающиеся Колины качества как руководителя работы. Он был не только генератором идей, но после обсуждения принимал и развивал идеи исполнителей, иногда не совпадающие с его первоначальными. Он делал это так, что их авторы не считали себя обойденными, а чувствовали благодарность, становясь соавторами разработки.

Алещенко решил вознаградить Колю за его достижения заграничной экспедицией, тем более, что Коля хотел завершить экспериментом давно пишущуюся и откладываемую из — за глубокого погружения в дела лаборатории диссертацию.

Кроме того, надвигались «Звезды» и нужно было почувствовать океан, его условия и особенности для выработки требований к аппаратуре.

Всю необходимую аппаратуру в короткие сроки изготовить не удалось, и пришлось довольствоваться тем, что успели сделать и собрать.

Подробно о XIV-й экспедиции на НИС «Лебедев» и «Вавилов» рассказано в путевом дневнике Сережи Мухина [60лет].

Результаты экспедиции Колю не удовлетворили, но пришлось довольствоваться тем, что было — принцип обработки, который он назвал пространственно — частотным, работал. За время его отсутствия сначала я, а потом мы вместе с Юрой Шукевичем связали его метод с двумерным преобразованием Фурье. Для этого пришлось ввести в запись сигналов скорость их коммутации с выходов приемников. В зависимости от скорости коммутации происходил сдвиг всего веера диаграмм направленности на определенный угол. Это позволило по — другому взглянуть на Колин метод пространственно — частотного преобразования, вторым этапом которого уже и так было преобразование Фурье. То есть он являлся частным случаем двумерного преобразования Фурье, в который введена коммутация. Я решил отложить разговор с Колей об этом на более позднее время, может быть после защиты его диссертации. Юра со мной согласился, хотя и не до конца понял, зачем такая задержка.

Алещенко любил благодетельствовать и устроил торжественную встречу экспедиции в Ленинграде. Ему удалось выбить жене Коли Лорине командировку в Ленинград, хотя она была в декретном отпуске: сыну Боре было полгода.

Коля Якубов после экспедиции

С окончанием экспедиции (февраль 1975) на Колю навалилось сразу много задач. Извлечь уроки из экспедиции и начать готовить следующую. Про прошедшую он рассказывал не много. Среди другого: Юденков больше с ним не пойдет, да и Москаленко тоже. Если про Юденкова он, приложивший немало усилий, чтобы пробить его в экспедицию через КГБ, ничего рассказывать не хотел, то про Сашу как — то мимоходом сказал, что пора ему своим делом заняться. Сашины интересы, по крайней мере, научные, остались в вертолетной тематике.

Коля хотел включиться по — настоящему в новую большую тему «Ритм», в которой он намеревался развить результаты готовящейся диссертации, а я наши результаты по НИР «Ромашка» и «Бутон», связанные с БПФ применительно к «Звездам».

Коля хотел завершить и защитить диссертацию. Ее одобрил руководитель — М. И. Карновский, она прошла апробацию в «Морфизприборе». Он хотел успеть сделать это до надвигающегося вала «Звезд». «Звезда» беспокоила Колю больше всего. Думал, как правильно определить свое и лаборатории место в ней, рамки ответственности. Он говорил, что с наукой с приходом «Звезд», может быть, придется «завязать».

Уговорил меня отдать руководство (сопровождение) работами ИК под эгиду Лазебного, который считал, что он быстрее «приведет их к знаменателю». А мы (и я в том числе) будем больше уделять внимания пространственной обработке. Лазебный быстро понял свой промах — работами ИК он управлять не смог, а Мазур, которого он предназначал в руководители работ, нашел на долгие годы синекуру.

Коля еще не знал, какой подарок приготовил ему Алещенко. За год до начала «Звезд» начальник десятого главка Минсудрома Николай Николаевич Свиридов передал выполняемую в ленинградском «Морфизприборе» НИР «Момент — МСП — Н» (гидроакустические средства надводных кораблей) в КНИИГП, ознаменовав готовящуюся передачу разработки гидроакустических станций для всех надводных кораблей в наш ящик. До этого институт разрабатывал ГАС для малотонажных кораблей (до 500 т. водоизмещения, т. е. кораблей четвертого ранга).

Колю уже назначили руководителем большой НИР «Ритм», а руководителем «Момента» был Алещенко. В середине года была сдача этой НИР, специальные подразделения работали, а у комплексников еще и конь не валялся. Алещенко все взвалил на Колю.

После изматывающей экспедиции (раньше Коля плохо переносил качку, что я помнил еще по Феодосийской экспедиции, но потом, по словам Москаленко он «прикачался») и груза невыполненных, как хотелось, задач (даже в дневниках Мухина отмечалось необычная для Коли потеря внимательности и работоспособности на высоком творческом уровне), разгребания возникших в его отсутствие проблем в лаборатории, решение которых многие, особенно девушки, оставили до его возвращения, навалившийся в последний момент «Момент» был каплей, переполнивший чашу физических возможностей Коли. Сидел над отчетом на работе до ночи. Уставал настолько, что падал в обморок. Один раз при Саше Москаленко.

Наконец, отчет был закончен. Можно было выдохнуть. Я к «Моменту» имел косвенное отношение, но ждал окончания страды, чтобы обсудить с Колей работы по «Ритму» — я был его заместителем и надеялся, что удастся откорректировать ТЗ в свете новых полученных мной и Юрой результатов.

В понедельник, четвертого августа, я надеялся поговорить с Колей. Не получилось. Хотя спустя месяцы мы с ним много раз разговаривали. Но это было уже в неоднократно повторяющихся снах.

Второго августа, в субботу, Якубовы отпраздновали годовщину сына Бори. Его Коля оставил, уходя в экспедицию, двухмесячным, а вернулся, когда ему было уже больше семи месяцев. Очень радовался сыну, не обделяя вниманием и любовью дочку Лену.

Борю и Лену Якубовы отправили бабушкам — Коле предстоял финиш перед защитой диссертации. Лариса уговорила Колю хоть один день отдохнуть и не дописывать плакаты, которые он делал сам, пообещав помочь после выходных. В воскресенье, третьего августа, в первый раз за лето, поехали на пляж вместе с коллегой Ларисы по конструкторскому отделу, ее мужем Леней и их сыном.

Поехали пораньше и место выбрали, если я правильно помню, подальше от людей — где — то на Венецианском острове, на спуске к Днепру, за Метромостом.

Женщины, не доходя до берега, устроились на скамейках. Пока они обустраивались, мужчины пошли к Днепру. Потом Леня привел сына к женщинам, а сам вернулся к Коле, который бродил по мелководью у днепровского берега ниже Метромоста. Колю он не нашел и пытался поднять тревогу — его не слушали.

Случайно, в этом же месте раньше утонул мальчик, и его искал какой — то катер. Был там и водолаз. Они знали, где искать. Еще раньше краном выдернули опору для недействующей линии электропередачи, и она осталась лежать на берегу. На месте бывшей опоры образовалась глубокая воронка. Может быть и водоворот. Опора была всего в двух — трех метрах от уреза воды. Мальчика не нашли. Нашли Колю. Он «стоял» на дне воронки. Леня сообщил Алещенко, а тот всем.

Похороны состоялись в среду, 6 августа. Мы, Колины сотрудники, участвовали в организации похорон, но я, как и многие, был подавлен и ничего не помню. Кроме одного момента. Я был возле гроба, когда Колю выносили из центрального входа в главное здание. И тут грянул духовой оркестр. Шопен. Траурный марш. Слезы непроизвольно брызнули у меня из глаз и потекли ручьем. С детских лет не помню себя плачущим. И только через сорок лет я обнаружил себя рыдающим, когда пришлось идти за гробом Нины [Рог17], хотя слезы на глазах до этого бывали (когда уходили папа и мама).

Похороны Коли

На фотографии у могилы Коли в центре Лора, поддерживаемая Колиными институтскими друзьями. Рядом мама Коли. Она скажет позже, что у нее уже не осталось слез, и она держалась. Слева, с портретом Коли, стоит Инна Малюкова с окаменевшим лицом.

Из коллег заметнее других переживал Алещенко. Он приходил домой к Лоре и плакал. Говорил, что теперь не знает, как он сможет без Коли, что делать со «Звездами» — он их сначала предлагал Коле, как Главному конструктору[12]. Коля отказался, но обещал «впрячься» и был назначен первым замом. «Момент» тоже повис на Коле, но он был уже закончен, и Олегу оставалось только выучить доклад. Кроме того, Коля был назначен научным руководителем большой НИР «Ритм», которая была в основном посвящена цифровой обработке, включая БПФ, Колин метод пространственно — частотной обработки и работы кибернетиков. Они остались в ТЗ, несмотря на то, что мы передали их в другой сектор.

Осталась без руководителя и очень разнородная и разнонаправленная лаборатория 131. Там были и активный режим (эхолокация), которой занимался сам Коля, Лёпа Половинко, частично Чередниченко, который переходил постепенно от активного режима к классификации, большая группа пассивного режима Юденкова, группа гидролого — акустического обеспечения и расчета дальности (Катя Пасечная и Ковалюк), наша группа цифровой обработки информации и несколько человек, замыкавшихся на Колю: Москаленко, Малюкова, Дендебера, Лысенко, Сергей Якубов, Борисов [Рог17].

После похорон мама Коли рассказала о его бэкграунде. Его деды и родители были дворянами Смоленской губернии. Причем родовитыми. Фамилия Якубов указывала на то, что кто — то из татарских предков был пожалован дворянством давно.

А мы — то (я) удивлялись воспитанности и интеллигентности Коли, он ведь вроде был из семьи простых советских служащих. Ленинградский микроб культуры не мог бы так быстро его изменить — у него это было природное и воспитанное с детства — глубже, чем в третьем поколении (см. книгу третью, приложение об интеллигенции [Рог17]).

Совесть, благородство и достоинство — вот оно, святое наше воинство — написал Окуджава как будто про Колю.

Отец и мать Коли были двоюродными братом и сестрой, чем отчасти может объясняться его не очень большая физическая стойкость — в пристрастии к спортивным занятиям он замечен не был.

Кроме того, он остерегался плавать в незнакомых местах. На летних каникулах в Рославле, между вторым и третьим курсом, ему довелось вытаскивать тонувшую девочку из омута. Ее он успел вытолкнуть на поверхность, но сам стал погружаться, и его пришлось вылавливать из глубины. Обоих привезли в больницу, а мама Коли работала там врачом и их выхаживала.

Нелепые и случайные обстоятельства гибели Коли имели и регулярную составляющую — колоссальную нагрузку, которую ему пришлось принять на себя и истощившую его физически и ментально. Витя Чередниченко прямо сказал, что в этом виноват Алещенко. Не думаю, что он говорил это тем, кто мог передать это Алещенко, но Лора это слышала. Я был и остаюсь того же мнения, но, кроме жены Нины, никому, кажется, об этом не говорил.

После похорон кто — то из друзей и Лора рассказывали о Ленинградском периоде его жизни. Коля закончил школу в Рославле с золотой медалью и мечтал стать врачом, как и мама. Поехал в Ленинград, в Первый медицинский (бывший Женский медицинский, мужчин до революции медицине учили в университете и Военно — медицинской академии). С золотой медалью поступить можно было без проблем, но общежития не обещали. Коля не хотел нагружать родных и знакомых своими проблемами и отказался. Рядом находился ЛЭТИ, где общежитие обещали. Он подал документы туда и был зачислен. А общежития не дали — он получил его только на втором курсе.

Специализация у него была проектирование гидроакустических приборов. В 1961 году несколько выпускников, в том числе товарищей Коли по комнате в общежитии, направили в Таганрог, в КБ завода «Прибой».

Коле повезло: он попал в лабораторию Г. Я. Гольдштейна, занимавшуюся новыми разработками. Он успел у него поработать, и тот, оценив Колю, покидая лабораторию и «вверх сходя, благословил». На большие дела, в главные конструкторы (Коля отказался), а позже в руководители разработок. Гольдштейн это сделать мог, так как он уходил не куда — нибудь, а в главные инженеры КБ. Под его руководством КБ стало самостоятельной и серьезной организацией — ОКБ «Бриз»[13].

В поезде ребята познакомились с девушками из ленинградского приборостроительного техникума, тоже направленными в «Прибой». По прибытии Таганрог удивил их оркестрами и демонстрациями. Правда, приветствовали не их, а Юрия Гагарина, в этот день взлетевшего в космос. Знак был благоприятный.

Среди девушек — попутчиц была и Лора, ставшая через два года Якубовой.

Дочь Якубовых Лена была старше нашего Димы на девять месяцев, а сын Боря старше Васи на десять. Наши дети приятельствовали — особенно много они общались в Ракитном. До сих пор интересуются — как там у них?

Для меня потеря Коли имела особое значение. Он был как бы камертоном в вопросах этики и взаимоотношений с другими. Как вскоре выяснилось, вместе с ним я потерял озоновый (защитный) слой своей атмосферы. Коля фильтровал жесткую радиацию непонимания и безразличия (в лучшем случае) начальства и некоторых коллег. Без Колиного фильтра я почувствовал, что ее воздействие на меня усилилось.

Коля был лучшим начальником, с которым я когда — либо работал. Думаю, не только для меня. Хотя «добреньким» он никогда не был. Указывал мне на логические скачки в отчетах и статьях (мои «привычные» ошибки). Убеждал брать новые работы, которые мне не нравились, и отдавать другим те, к которым я привык. Вообще при нем круг моих обязанностей быстро расширялся — группа росла и готовилась вести приемные тракты новых разработок, включая временную и пространственную обработку сигналов и их отображение.

Две последние строчки строфы из песни Окуджавы «совесть, благородство и достоинство…» заканчиваются призывом: «Протяни ему свою ладонь, за него не страшно и в огонь».

Отсутствие того, кому можно было так довериться, существенно повлияло на мое развитие, в том числе научное, которое, казалось, мало зависело от Коли.

Слова «Бог забирает лучших» никого утешить не могли.

«Ритм» и другие заботы

Коля ушел от нас. Остался НИР «Ритм». Работа была большая, сложная и… дорогая. Например, на контакты в микросхемах и разъемах выделялся один килограмм золота, так как требовались большое быстродействие и надежность цифровых устройств.

НИР была одной из первых, всецело посвященной алгоритмам обработки гидроакустических сигналов и цифровой технике, их реализующей.

Как первый заместитель научного руководителя я выполнял его обязанности. Высокому (выше институтского) начальству нужен был ответственный, с которого можно спросить.

Тех, кто занимался «Ритмом», пригласили к Алещенко. Кроме меня, там присутствовали Галя Симонова, Юра Шукевич, Сережа Якубов, почему — то Игорь Горбань и, вероятно, Лёпа Половинко.

Алещенко сообщил, что нужно принять решение о о научном руководителе «Ритма». Мне эта постановка показалась странной, я как — то не мог представить кого — нибудь со стороны, кто мог бы выполнять эти обязанности. Юра и Галя тоже удивились, но высказались в том смысле, что это должен быть я. Поддержал и Сережа Якубов, хотя с некоторой заминкой. Игорь Горбань — студент — практикант, до этого рта не открывавший, оказывается, тоже имел возможность высказаться, но и сейчас этой возможностью не воспользовался. Не помню, был ли при этом «консильере» Кошембар. Алещенко согласился с тем, что руководителем буду я и тут же перешел ко второму вопросу, что делать с наследием Коли Якубова. Нужно как — то если не увековечить, то как — то продлить память о нем. Может быть, развить его результаты. И защитить его диссертацию. По поводу первого высказывания я собирался объясниться с Алещенко отдельно, по поводу второго я даже не знал что сказать. Возможность защиты за умершего человека диссертации (а она уже была переплетена, и плакаты тоже были готовы) как — то трудно было представить. Оказывается, я ошибался. Как и в цели всего спектакля, устроенного О. М.

Но об этом я расскажу позже, как и об Игоре Горбане. Он был не первым «сыночком», с которым пришлось сталкиваться за время работы в ящике (первым был Юра Хрущев), но самым «проникновенным», наподобие нейтрино. Про дочек и сыночков читайте в приложении А.

«Благословение» Алещенко было не последним этапом в моем назначении. Вскоре состоялся партком, на котором рассматривался вопрос о возможности моего назначения на должность научного руководителя НИР «Ритм».

Никаких вопросов о науке там не было. Интересовались моим морально — политическим обликом. Не знаю, было ли ознакомлено руководство парткома с выписками из папки доносов на меня в режиме, или все ограничилось одной «объективкой», но мне устроили форменный допрос с пристрастием. Одним из вопросов, доставших меня, был вопрос, хожу ли я в театры. На что я ответил, что после того, как оперных звезд забрала Москва, в киевские театры я не хожу. Кто — то чуть не задохнулся от возмущения. «Как же Вы будете нести культуру в вашу группу и в подразделения, которые будут выполнять ваши задания»? Про книги, журналы и другую «культуру» не спрашивали. Совсем некстати в голове стал крутиться гэг: «Де тепер Руденко Б., хто її тепер …?

И тут неожиданно на помощь пришел Гриша Коломиец. Он сказал, что в театре я разбираюсь, более того, широко пропагандирую передовые театры страны и патриотические пьесы в них. Гриша был не просто членом парткома, но молодым и перспективным замом секретаря (еще Илларионова). Кандидатом в большие начальники. Партком как — то на скаку остановился — вразнос тачанка не понеслась. А по внешнему облику и проявлениям многие члены этого парткома напоминали других — из анекдота.

Когда в двадцатых принимали в партию скрипача из Каганов, один из членов бюро решительно возразил, с мотивировкой, что тот играл на махновской свадьбе. „А ты — то откуда знаєшь“? — „Так я ж сам на ней дружкой был“.

Одним из живых свидетелей той эпохи был завхоз, бывший чекист Коцюбенко. Он любил рассказывать, как трясли буржуев, а потом и нэпманов. „Сразу волыну (лучше всего маузер) к шнобелю трясущегося Рабиновича и кричишь: Котлы, желтизну, побрякушки, бимбары — всё на стол! Да не щелкай хлебалом, а не то сверну штифт[14]… Однажды промахнулись. В ответ на угрозы, нэпман сказал, что он уже все сдал, вот и справки имеются с печатями“. „Остался я только с моим золотцем Сагой“. — „Много? Сколько граммов“?» — «Да пудов шесть». — «Где»?! — «Да в соседней комнате. Сага, золотце, пойди, покажись господам чекистам».

Рабочие отношения у меня с Коцюбенко были почему — то хорошими. Без отказа выдавал для нужд растущей группы дефицитные стулья, столы и даже книжные шкафы.

Выручивший меня на парткоме Гриша имел в виду гастроли в Киеве Театра на Таганке в 1971 году. Актёры Таганки, с которыми была знакома сестра Таня, жаловались, что из зала нет отзыва, не чувствуется «дыхания зала», все уходит как в вату. Публика была «отборная» — почти все билеты распределялись, и партер театра Оперетты заполняли ответственные товарищи, жены которых чуть ли не насильно привели их в театр. Поэтому контрамарки, лишние билетики и просто проводка мимо вахтёров актерами поддерживались. Я поделился с моими коллегами своим студенческим опытом, и они, иногда с помощью актеров, в театр проникали. Среди других были Эля Коломиец, Катя Пасечная, Люба Кришталь.

Кстати, тогдашняя подруга сестры Тани — Зина Славина — познакомила меня с Володей Высоцким. Он был не в настроении, но обещал, что выступит у нас, если не будет сложностей и будут соответствующие бабки. Я только заикнулся даже не в парткоме, а в профкоме, как на меня буквально зашикали: ты что, под монастырь нас хочешь подвести? Так что Володя так и не увидел нашого шикарного актового зала.

После утверждения научным руководителем меня вызвали в 10‑е Главное управление Минсудпрома для корректировки ТЗ. У меня возникли трудности. Мы с Колей и так собирались корректировать ТЗ, но тут требовалась существенная корректировка. Колина идея «пространственно — частотной» обработки полностью укладывалась в двумерное БПФ как частный случай с одной формируемой диаграммой направленности. Когда Коле пришла в голову идея ПЧП, одной из основных проблем было аналого — цифровое преобразование. Коля заменил его коммутацией и при сложении дискретных сигналов с выходов приемников формировалась одна диаграмма направленности, повернутая на определенный градус от нормали к антенне зависящий от скорости коммутации. После чего все равно нужно было сигнал оцифровывать и подвергать обработке — лучше всего БПФ. Но это была уже как бы временная (частотная) обработка. Коля мог бы развить свою идею в других направлениях. Например, мы обсуждали с ним идею увеличения апертуры антенны за счет ее движения (синтезированная апертура). Это потом было реализовано в других приложениях — для поиска мин и картографирования дна. Но без Коли заниматься этим я не хотел (да и просто мог не потянуть, и возможности такого приложения ни в «Звездах», ни в других темах, вплоть до «Кентавра», не было). Юра Шукевич после армии остыл, положиться на Горбаня я боялся — он «косил» в очную аспирантуру КПИ, да еще не на кафедре Карновского. С другой стороны, хотелось оставить часть этих работ — уже была запланирована антенна для следующей экспедиции, которую можно было использовать не только для ПЧП. Не помню, говорил ли я с Алещенко, но для себя решил так: работы делать, но в ТЗ их, как обязательные, не вписывать.

Приехав в главк, обнаружил, что заниматься со мной некому. Начальник 10 ГУ Николай Николаевич Свиридов назначил время, я должен был рассказать о работе и подготовить сформулированные изменения, но его вызвали наверх, и он передал меня своему помощнику Сиводедову. Уволенный с флота офицер лет сорока (может быть, политработник по сокращению штатов), Виктор Максимович грыз гранит гражданской науки (учился в заочном ВУЗе). На мои вопросы как именно должна проходить процедура корректировки, ответил, что на экземпляре главка я впишу от руки новые формулировки (их не должно быть много), подписываюсь под каждой и… «гуляй, Вася». Ему лично все равно, что я там напишу. Такой Витя — пофигист. Но начальство считало его полезным работником.

У него была просьба — помочь в решении задачек по физике, у него контрольная. Задачки я решил, пришел на следующий день, чтобы отметить командировку и отбыл в Киев. Печаталось, согласовывалось с флотом и подписывалось новое ТЗ без меня.

Недели через две в институт пришло новое ТЗ, я должен был подписать три экземпляра, один остался в первом отделе, и по одному ушли в главк и в 5‑е Главное Управление Флота (радиотехническое управление — РТУ), наш заказчик. Пишу об этом подробно, потому что через некоторое время пришлось разгадывать ребус — откуда пришло предписание явиться к заместителю Котова.

Адмирал П. Г. Котов[15] являлся заместителем Главнокомандующего флотом С. Г. Горшкова по кораблестроению и вооружению. Так как заместителей заместителя на флоте не бывает, то вызвавший меня адмирал был заместителем только один раз — заместителем начальника кораблестроения и вооружения флота — все того же Котова. Одновременно заместителем и начальником на флоте быть разрешается.

Вызвавший меня И. И. Тынянкин недавно получил новое назначение. Ему, наверное, дали время осмотреться и наметить перспективы. Он оценивал состояние дел с учетом имевшихся недостатков, накопившихся претензий флота и к флоту, знакомился с новыми подходами и идеями. Одним из них и была цифровая обработка сигналов.

Из — за стола обширного кабинета встал высокий, молодой, красивый адмирал, сделал пару шагов мне навстречу, пожал руку и предложил сесть.

Справа налево: И. И. Тынянкин, С. Г. Горшков, П. Г. Котов в Морфизприборе в 1967 г. Тынянкин еще каперанг

После моего краткого доклада стал задавать вопросы, которые адмиралы обычно не задают. Пришлось рассказывать о тонкостях БПФ, оптимальности процедур обнаружения на основе его применения, сохраняющейся практически при всех распределениях сигнала и помехи. Потом я перешел к вторичной обработке, работам Института Кибернетики. Он стал спрашивать, какие принципы заложены в основу алгоритмов. Услышав, что кроме статистического накопления по предполагаемым траекториям еще и эвристические процедуры, сказал, что есть и другие алгоритмы. Прерывали нас редко. Вообще — то подчинялся он по вертикали только двум начальникам: Котову и Горшкову. Возможно, что оба его и продвигали.

Беседа продолжилась до перерыва на обед. Адъютант отвел меня в столовую, где быстро, дешево и вкусно удалось пообедать в его компании. Я удивился, что сразу три дважды полных (по комплекции и по звездам) адмирала обедают в какой — то части столовой, находившейся на небольшом возвышении.

Погон старшего мичмана

Он посмотрел и улыбнулся — это же старшие мичманы! Где обедают не такие полные, но тоже трехзвездочные адмиралы я выяснять не стал.

После обеда Тынянкин меня отпустил и попросил встретиться с ним завтра у главного подъезда в Большом Комсомольском переулке 6. Пропуск он закажет. Я старался не опоздать к назначенному времени и не помню, успел ли пообедать. На проходной меня удивило, что часовой — молоденький матрос, после того, как довольно медленно проверил мой пропуск и паспорт, глядя то на меня, то на фотографию в нем, так же внимательно и долго рассматривал пропуск Тынянкина, переводя глаза с него на адмирала и обратно. Иван Игнатьевич стоял спокойно — он к этим играм привык.

Второй день был не таким напряженным. Говорили о приложениях «Ритма». Среди других проектов затронули и «Бутон», и я понял, что Тынянкин в курсе дела. От него я и узнал, что первоначальный комплект «супербуев» «Бутона» стоил бы больше, чем весь жилищный фонд Киева [Рог17]. Судя по его тону, он не был горячим сторонником «Бутона», как его предшественник на посту командира в/ч 10729 С. П. Чернаков.

Много времени подряд он уделить мне не мог, и мы задержались. Когда я захотел поставить печать на пропуск, оказалось, что в 5 ГУ печать уже была в сейфе и единственная возможность отметиться осталась в 1‑м ГУ — ГУКе (Главном Управлении Кораблестроения). Добираться туда пришлось, как по лабиринту. Не было ни одного коридора, по которому можно было бы пройти прямо туда из 5ГУ. Приходилось спускаться и подниматься в лифтах начала века — красное дерево (уже без зеркал), но с металлической вязью в стиле модерн, выбирать то левый, то правый поворот в коридорах и т. д.

Здание в/ч 87415 — угол Большого Комсомольского и Лугинецкого (справа) переулков

Вообще — то днем ходили с сопровождающими, но офицеры, которые задерживались допоздна, были заняты срочной работой.

Сложность переходов объяснялось тем, что в/ч 87415 — служба кораблестроения и вооружения, включавшая все специальные Управления ВМФ, занимала здание Большой Сибирской гостиницы, построенной в стиле модерн в 1900 г. с электричеством, лифтами, рестораном, славившимся своими пельменями.

В приемной пришлось ждать. Сначала я устроился на диване, по виду старом, но недавно заново обитым. Но мне предложили пересесть на стул. Дежурный офицер куда — то пропал, мне сказали, что в случае чего, разрешат прикорнуть на диване. «Он не простой — на нем Катюша Маслова спала, поэтому бережем». Действительно, Толстой обозначал Сибирскую гостиницу как место действия Воскресения. Наконец, пришел нужный дежурный, и меня отпустили. Не пришлось мне мучиться кошмарами после ночи на диване Кати.

Яркое описание одного рабочего дня в соседнем ГУ — минно — торпедном — приведено в книге [Гусев].

Больше мне с Тынянкиным встречаться не довелось. Пару раз я был на совещаниях в «актовом зале» в/ч 87415 — службы кораблестроения и вооружения, где он сидел за столом президиума. Эти совещания были мне не по чину. Об одном из них, посвященном комплексным проблемам классификации с докладом академика Александрова я писал в [Рог17]. Только позже я догадался, мой вызов без руки Тынянкина не обошелся.

Может быть и хорошо, что я про его предыдущую службу ничего не знал. Карьера у него была стремительной.

В 1941 поступил в ВМУ им. Фрунзе. Будучи курсантом, успел повоевать в Ленинграде и оборонять Апшеронский полуостров в составе курсантской роты. После выпуска в 1944 году командовал БЧ ПЛ на Черном море, принимал участие в захвате румынского флота. После учебы в ВМА в 1954 г. оказался в РТУ (5ГУ) флота под руководством А. Л. Генкина, и прошел там все служебные ступени до зам. начальника. В 1964 году Генкин направил его в в/ч 10729 начальником I Управления, где он прослужил до 1970 года, получив за ГАК «Керчь» для АПЛ пр. 670 («Скат») Госпремию в 1967 году. Научным руководителем разработки «Керчи» был Ю. М. Сухаревский [Рог17]. В 1970 г., перед отставкой Генкина, вернулся в 5ГУ его заместителем, но начальником не стал — им стал М. Я. Чемерис. В 1974 году внезапно умирает в возрасте 57 лет начальник в/ч 10729 С. П. Чернаков. Тыянкин возвращается туда командиром части — за «мухой» — адмиральской звездой на погоны.

Он нравился Горшкову и Котову. (Злые языки Курзенев, [Кур] называли его «царедворцем»).

Через полтора года, получив «муху», Тынянкин перепрыгнул Чемериса — был переведен в заместители начальника кораблестроения и вооружения флота. Котов планировал его в свои преемники. Но вышло так, что сам он, вместе с Горшковым, пересидел предельный срок службы (до 60 лет) на 15 лет (из них пять — законное продление по запросу вышестоящего начальства с утверждением Совмином). Когда Котов ушел в отставку (в 1986 году), Тынянкин уже отслужил три дополнительных года после 60 и назначать его на два года заместителем Главкома никто из новых начальников не собирался.

Адмиралы, о которых речь шла выше, за исключением Чернакова, были долгожителями.

Генкин скончался на 93‑м году, проработав после отставки в 60 лет (ему службу не продлили) заведующим лабораторией в Институте океанологии (ИО) АН до 90 лет.

Чемерис прослужил до 63 лет, прожил до 87 лет.

Котов ушел в отставку в 75 (!) лет. После отставки написал книгу — про деятельность академика Александрова как научного руководителя программы атомного подводного флота и ответственного в АН за решение проблем ВМФ. Умер Котов в 96 лет.

Тынянов ушел в отставку в 65 лет, проработал завлабом в ИО до 90 лет, до сих пор (2018 г.) активно участвует в общественной жизни, является членом редколлегии Морского сборника (в 95 лет).

Еще одна защита

В предыдущей главе я забежал вперед, чтобы не разрывать рассказ о начале «Ритма». Вернемся в 1975 год. Прошел год со дня защиты кандидатской (18.10.74) — из ВАКа (Высшей Аттестационной Комиссии) известий не было. Меня это не беспокоило, но слухи о ее реформе и последствиях приобретали все более зловещий оттенок. «Не приведи господь жить в эпоху перемен» говаривал Конфуций.

Не помню, кто мне добыл «правильный» телефон ВАКа, по официальному номеру не отвечали. Я спросил, как продвигается диссертация. Назвал фамилию, дату и место защиты — Большой Совет ИК. Попросили перезвонить позже и второй раз ответили, что такой диссертации у них нет. «Как нет»? — «Не поступала». Поехал в Институт Кибернетики, к начальнику первого отдела. Тот вызвал сотрудниц и сообщил, что у них диссертации тоже нет. Мне стало даже смешно. «Потеряли сов. секретную диссертацию»? — «Разберемся». По их виду они не очень — то обеспокоились. Попросил нашего начальника первого отдела Снежко прозондировать там обстановку и напомнить им, что за утерю такого 300-страничного документа можно (хотя и маловероятно) получить от 8 до 13 лет. Через день диссертацию нашли. Вызвали из декрета ставшую молодой мамой сотрудницу, год назад оформлявшую стенограмму и протоколы защиты. Она нашла готовую год назад к отправке диссертацию. Чуть ли не с нарочным отправили ее в Москву.

Сочли возможным извиниться. Да, год назад нужно было носить конфеты и надоедать каждый день.

Лет в 12 я прочел знаменитые мемуары А. Н. Крылова [Кр]. Там описывался случай, когда по совету опытного юрисконсультанта отправили какое — то предписание или судебное решение, не устраивавшее ответчика, в котором упоминался г. (господин) Петропавловский, «по принадлежности» в г. Петропавловск — Камчатский. Обратно оно не вернулось.

О поступлении моей диссертации в ВАК мне сообщили открыткой. Через два месяца меня туда вызвали. Оказалось, диссертация будет рассматриваться на экспертном совете. Такой чести «удостаивались» обычно только соискатели докторской степени (да и то не все). Я терялся в догадках — что же могло произойти? Кляузы, случавшиеся в 11 отделе, когда восемь лет назад косяком пошли защиты по буёвой тематике? Тогда у многих были персональные претензии к тем, кого допускали к защите. Об этом не хотелось думать — на материал диссертации никто, кроме меня, претендовать не мог. В нашем отделе такого вроде бы не водилось. Обиженная Таня М. из ИК? — Об этом расскажу позже.

Может быть неверно понятая «инсценировка» защиты, где с несколько неуклюжим юмором обыгрывалась защита, выставлявшая диссертанта, как, впрочем, и оппонентов, в сомнительном свете? Эту сценку под две бутылки «Киндзмараули» мы разыграли с Инной Малюковой в лаборатории на следующий день после защиты. Туда пришли и те, кого я не приглашал. И им могло что — то не понравиться.

Реформа ВАК строжайше запрещала банкеты — были случаи отмены решений о присуждении степени.

Но, по присловью Жени Тертышного, в жизни все не так, как на самом деле. Причиной оказалась реформа ВАКК53.

Для подготовки к разбирательству в ВАК нужно было искать в Москве спокойное жилье. Не хотелось повторять опыт Саши Резника, готовившегося к защите в АКИНе, когда ему приходилось освобождать номер на несколько часов под вечер, чтобы его сожитель мог поразвлечься с очередной девушкой [Рог17].

Родители попросили жену папиного друга по институту Макса Ритова — Валентину Васильевну принять меня. Макс умер несколько лет назад, не дожив до 60. Не помогла и профессия жены — она была доктором медицинских наук, профессором. Квартира была недалеко от центра, в отличие от купавинского пристанища, где жили родственники Нины. Кроме того, папа надеялся, что В. В. сможет рассказать мне о ваковских обычаях. Этого не случилось, хотя процесс общения ее диссертантов с руководителем мне довелось увидеть. Я очень благодарен В. В. за приют и заботу. Она заботилась обо мне, как могла. Я никак не мог понять смешочков круга ее знакомых, включая папу, которые называли ее «эталоном» К53.

Об обстановке в ВАКе коротко рассказал мой руководитель Борис Григорьевич Доступов. До этого общался я с ним редко — он почти сразу переехал в Москву, профессором кафедры вычислительной техники и кибернетики Академии Генштаба. Помню, как удивлялся, видя его полковничью шинель, сиротливо висевшую среди генерал — лейтенантских, и генерал — майорских, принадлежащих даже не профессорам, а старшим преподавателям других кафедр.

К сожалению, наше общение с Борисом Григорьевичем не было интенсивным, даже на последнем этапе перед защитой. После переезда в Москву он хотел отказаться от руководства, но я его уговорил — он мне был нужен и полезен при любой степени участия. Кроме того, я получал удовольствие от общения с ним.

Борис Григорьевич являлся для меня примером порядочности и интеллигентности. Хотя я для него являлся скорее обузой, хотя и необременительной, он остался «руководить» мной, так как понял, что иначе мне будет хуже. Руководителя в Киеве я найти не мог — чего стоили попытки найти «ученых», которые хотели бы разобраться в тематике диссертации [Рог17]. Проблемы я решил сам, но, как говорил наш заваспирантурой Хобта, соискатель без руководителя, как дама без шляпки (вариант — без чулков).

Главной проблемой с Б. Г. был его отказ от каких либо положенных за научное руководство денег. Это составляло около 400 рублей, которые лежали на его депозите в бухгалтерии нашего института, но он их не брал. Он говорил, что раз я сделал все сам, то деньги получать ему не за что.

Хобта пообещал вопрос решить. Мне Б. Г. запретил что — либо предпринимать.

Жаль, что мне не пришлось с ним работать, хотя он был крупным специалистом в моей институтской специальности — у него были результаты в статистическом анализе нелинейных автоматических систем. Правда, он во время моего общения с ним занимался уже другими проблемами.

Из бесед с ним запомнились несколько, может быть, и известных истин, но хорошо и мягко им артикулированных, так что они моментально и на всю жизнь усваивались.

Так, он говорил, что книгу, статью или доклад, особенно присланные на рецензию, следует читать три раза: первый — верхом, второй — пешком, а третий — ползком.

Можно различить три стадии понимания материала. Первая — когда находишь ошибки. Вторая — когда сможешь увидеть достоинства. И третья — когда можешь найти место результата в сложившейся структуре области рассмотрения.

Доступов был из поколения мальчиков двадцатых, которых Окуджава просил: «постарайтесь вернуться назад». Их поколение было выкошено войной. И тут судьба — редкий случай — помогла отличникам. Их призвали и вместо передовой послали в военные училища. Доступова после 4 курса мехмата Саратовского университета перевели в ВВИА им. Жуковского. Его соавтору И. Е. Казакову дали закончить пятый курс МГУ, и он тоже попал в эту академию. Они успели окончить академию в 1944, но уже до этого были в действующей армии техниками, а потом инженерами авиаполков. Сходная судьба была и у Тынянкина.

В отличие от Казакова и Тынянкина Доступов высоких чинов не достиг — мешала интеллигентность и мягкость. Он окончил адъюнктуру, защитил кандидатскую, потом докторскую, стал профессором и начальником кафедры. Должность генеральская, но за верным назначением его послали в Киев заместителем начальника КВИАВУ по учебной и научной работе. Но начальника училища Максимова такой заместитель не устраивал. Ему нужен был другой — грубо говоря, «деловар».

Б. Г. Доступов выпускник ВВИА

Такой, хорошо знакомый с киевскими обычаями, нашелся — Петр Иванович Чинаев, которого мне довелось наблюдать в действииК61.

Главным из его дел была организация защиты кандидатской диссертации дочери маршала Якубовского. После чего на погонах Чинаева засверкала генеральская звезда. Если для кадров минобороны благосклонность генерала армии, командующего Киевским военным округом, может быть, была недостаточной, то даже намек первого заместителя министра обороны и маршала Советского Союза (с 1967 г.) исполнялся мгновенно.

В нашем ящике для Чинаева первыми и главными защитившимися в 1967 г. были директор Н. В. Гордиенко и главный конструктор предприятия И. М. Горбань. За четыре года (1967–1971) у него защитилось восемь человек, а всего под его руководством столько же, сколько под руководством Карновского и Воллернера вместе взятых.

А Борис Григорьевич был уволен из армии, стал председателем секции прикладных проблем АН УССР и зав. отделом надежности в ИК. Затем уехал в Москву, в Академию Генштаба.

Н. П. Бусленко

Встречались мы у него дома. Сам он при перестройке ВАКа к нему был не близок, сказал только, что обстановка там тяжелая. При мне он позвонил Н. П. Бусленко и договорился о моей встрече с ним.

Тогда про Николая Пантелеймоновича я знал только, что он автор книги «Метод статистического моделирования Монте — Карло» и член экспертного совета, рассматривавшего диссертации в т. ч. и по технической кибернетике.

Встречу он мне назначил в институте нефти и газа им. Губкина («керосинке») на проспекте Энтузиастов. Там он заведовал кафедрой прикладной математики и компьютерных технологий, на которой работало довольно много сотрудников. В большой преподавательской я обнаружил своего школьного товарища Леню Острера, с которым мы вместе поступали в Физтех в 1958 году. Он тогда поступил, я — нет [Рог13]. Со времени окончания института прошло уже больше десяти лет, и многие физтеховцы того призыва к этому времени уже написали докторские диссертации, включая моего друга Женю Гордона, а Леня был ассистентом без степени. Но с приходом Бусленко на кафедру у него появились надежды продвинуться.

Николай Пантелеймонович принял меня в кабинете, расспросил о диссертации — задавал короткие и направленные вопросы. Сказал, что с наукой все в порядке — остается выстоять при перекрестном допросе на экспертной комиссии. Постарается успеть на заседание, хотя на это время у него назначено какое — то совещание. Попросил проводить его в другой корпус, чтобы продолжить беседу. Она приняла неформальный характер. После вопроса о моих планах он (на ходу) сказал, что вообще — то, согласно заветам Филиппа Староса, направление работ нужно менять каждые пять лет, а жену — каждые десять. Так я впервые услышал фамилию Староса. Тогда мне было не до анализа этого экстравагантного высказывания, но я его запомнил и потом вспоминал[16].

У меня оставалось еще дня два на подготовку. В ВАК меня ознакомили с моим делом — все вроде было в порядке. Недостатком, как сказали в отделе закрытых диссертаций, было то, что у ведущей организации (в/ч 10729) было слишком много замечаний — штук пять или шесть.

То, что основным недостатком для нового ВАК, и в первую очередь его председателя, являлось отчество диссертанта, секретарь отдела умолчал, а я еще не позволял себе в это верить.

Так как сам отзыв был весьма положительный — «открывает новые горизонты» и т. д., то ни я, ни Большой Совет Института Кибернетики не придал им значения — по сути, они были мелкими придирками. Составлял и подписывал отзыв кавторанг Марк Лазуко, но «вникал», писал замечания и оформлял отзыв каплей Грызилов, известный своей дотошностью и мелочностью. Боюсь, что Лазуко не видел окончательного текста. Может быть, подписи Грызилова и не было — не помню[17].

Непонятно было к чему же готовиться. Доклада могло и не быть — иногда комиссия ограничивалась вопросом типа: «назовите три главных результата вашей работы». А потом уже, в зависимости от интересов и настроения своих членов, «раздевала» диссертанта. Но иногда, судя по времени пребывания соискателя степени у нее, видимо удовлетворялась ответом на вопрос.

Нужны ли были плакаты, если все — таки попросят рассказать о содержании — даже на этот вопрос я не получил внятного ответа. Понял, что в случае необходимости буду писать формулы на доске, тем более, что плакаты быстро не придут, а с нарочным присылать их мне никто не будет. Один из самых эффектных, по «Бутону», с многомерным БПФ для пространственно временной обработке с формированием веера диаграмм направленности в вертикальной и горизонтальных плоскостях был отчужден — висел в зале постоянной выставки институтских достижений.

Больше всего меня мучил вопрос, что находится в запечатанном конверте, который мне сказали ни при каких обстоятельствах не открывать. Что там было: бюллетени для голосования (20 — за, недействительных — два) или кляузы (доносы) на диссертанта так и осталось неизвестным. Несмотря на то, что я оставался иногда подолгу в комнате один, вскрыть пакет я не решился. Так никогда я и не узнал, что в нем. Надеюсь, что кляуз все — таки не было.

В комнате и во время прогулок по коридорам довелось слушать интересные вещи. Результаты сов. секретных работ по оборонке не были наиболее охраняемыми сведениями. Гораздо более чувствительными для неразглашения оказались история и современное состояние межнациональных отношений. Кто — то из партийных органов (м. б. идеологического отдела ЦК) внушал кому — то из КГБ, что не только публикация, но даже закрытая защита диссертации на тему армяно — азербайджанских отношений может привести к взрыву не только эмоций, но и вооруженных столкновений. Через десять лет (в 1985 году) я прочел книжку на эту тему (всего лишь со стертым грифом для служебного пользования, оказавшуюся в библиотеке турбазы Нового Афона). В ней доказывалось, что Сталин лично заложил бомбу в карабахскую проблему (увы, не только в нее), и эта бомба может взорваться в любую минуту.

Еще одна беседа партийного товарища с другим соискателем докторской из ВПШ заканчивалась настоятельной рекомендацией снять диссертацию с рассмотрения, чтобы сохранить возможность ее защиты позже. Одним из аргументов был тот, что во введении диссертант написал «Как указал XXIV съезд партии». Осведомленный товарищ сказал, что через месяц будет XXV съезд и в тезисах к съезду по этому поводу будет указано другое.

Надо сказать, что там я понял, что еще актуальны слова из песни «партия — наш рулевой», хотя некоторые считали, что хвост (КГБ) уже давно вертит собакой (КПСС), хотя по определению он должен быть спереди (передовой отряд партии). Но тренд был налицо, а на идеологию КГБ не претендовало.

Наконец настал час Х. Соискатели, проходившие чистилище (человек пять — семь), собрались как студенты перед дверью экспертной комиссии. Вызывали по одному. Результатов не объявляли — обещали прислать по почте. Порядка кто за кем, ни по алфавиту, ни докторские вначале, не было — выходил секретарь Совета и приглашал очередную жертву.

С удивлением обнаружил среди ожидающих Мишу Чаповского, начальника 151 сектора нашего ящика. Миша (Михаил Захарович) был электронщиком. Он первым начал использовать новые малошумные транзисторы в усилителях для радиогидроакустических буев. Довольно рано защитил кандидатскую диссертацию под руководством тогдашнего киевского гуру в радиоэлектронике И. Н. Мигулина, д. т. н., профессора КВИАВУ. Мигулин же благословил его на докторскую.

По работе мы с Мишей не пересекались — во — первых, я еще только начал выходить с техническими заданиями на спецов из отдела 15, который занимался предварительными усилителями и фильтрами, и, во — вторых, он работал в основном на задачи 10, 11 и 12 комплексных отделов нашего ящика (отделы по буям и автономным станциям). Вежливый, улыбчивый, казавшийся несколько замкнутым, не отвлекавшийся разными культурными манками от работы и науки человек. После двух прошедших комиссию (одного красного и растрепанного и другого улыбающегося) настала очередь Миши. Дверь в «чистилище» была прикрыта неплотно, и кто — то приник к щели, чтобы услышать, что говорилось. Пока я среагировал и попросил меня пропустить к щели — коллега! — прошло какое — то время. Миша говорил тихо. Вопросы задавались погромче. Их тон и громкость нарастали — комиссия «заводилась». Не помню формулировок вопросов, но они больше касались не аппаратуры, а теоретического обоснования ее применения.

Согласно теории такого — то…, из экспериментов таких — то, описанным там — то…

Аппаратура, разработанная Мишей и его лабораторией, уже работала. И на Севере при низких температурах и торошении льдов, и на юге при 3‑х балльном волнении. Методика проектирования усилителей на транзисторах была опубликована в монографии, написанной совместно с Мигулиным, уже выдержавшей два издания. Но Миша вместо того, чтобы отвечать по существу, начинал свои ответы словами: «Я не знаю этой теории, но…» — или — «Я не знаком с этими экспериментами, но…».

Единственное, что я еще помню, это мнение одного из членов комиссии: «Что же Вы, претендуете на докторскую степень и не знаете того, что делается в вашей области и в смежных дисциплинах?». Ни второй, ни третьей ступенью в понимании работы, которому меня учил Доступов, никто не озаботился. Было ясно, что Миша был «заказан». Оказалось, что следуя антисемитским установкам партии и лично Кириллова — Угрюмова, первое рассмотрение диссертации закончилось отказом от присуждения степени.

Флот возмутился и потребовал диссертацию по специальности радиоэлектроника к себе, на экспертную комиссию по «вооружению и снабжению» флота, на которой рассматривались работы, сделанные в интересах флота. Там решили, что Миша достоин степени. Тогда назначили согласительную комиссию, которая вынесла положительное решение о присуждении степени. Когда это решение утверждалось на Президиуме ВАК, то Кириллов — Угрюмов, обладавший хорошей памятью на фамилии и лица, спросил: «Чаповский — это такой черненький»? К несчастью, он видел Мишу во время апелляции. Да, подтвердил секретарь и показал фотографию в личном деле. «Помню, помню. Что это за безобразие — сначала отклоняют, потом снова присуждают — послать ее на другой экспертный совет». И Миша «попал». Было ясно, что решение будет отрицательным, что и было исполнено. Документы у Миши вроде были «справные», но Кириллов — Угрюмов (К. У.) носом чуял — «есть в нем не наше».

В похожей ситуации Н. Г. Гаткин повел себя по — другому, о чем расскажу ниже — и выиграл.

Миша вышел убитый. Я пытался его утешить. К нам подошел каперанг и сказал: «Что вы выпендриваетесь, радиоэлектроника вам нужна, техническая кибернетика — вы же на флот работаете, так и защищайтесь по „вооружению и снабжению“ — хоть на физмат, хоть на технаук — и попадете сразу в нашу экспертную комиссию, которая знает, что вы сделали и для чего. Кто вам потом в дипломы будет заглядывать — все равно темы секретные».

Кто же знал, когда готовил диссертации, что Софья Власьевна поставит Малюту Скуратова (он же Кириллов — Угрюмов) в качестве председателя ВАК и мобилизует опричников для проведения своей национальной политики в науке. Я уже писал, что после войны Судного дня градус государственного антисемитизма сильно повысился.

Миша ушел, вызвали еще кого — то. Тут из комнаты комиссии куда — то вышел один из ее членов. Возвращаясь обратно, он остановился возле оставшихся, и сказал: «Что вы стесняетесь? Это ваш последний рубеж и защищаться нужно до последнего, не выходя за рамки приличий». Что это были за приличия, он не уточнил.

Наступила моя очередь. Председатель предложил мне вкратце рассказать о работе. После доклада (минут пять) спросил насчет реализации. Начались вопросы. Всех не помню, но отвечал вроде бы удовлетворительно. Бусленко я не видел — не хватало внимания всех рассмотреть. Зацепился с вопросами несколько расплывшийся мужичок форме полковника, по поводу оптимальности дискретного преобразования Фурье для обработки сигналов. Я объяснил. Он сказал, что для цифровой обработки больше подходят преобразования типа Уолша. Пришлось напомнить, что я занимаюсь обработкой гидроакустических сигналов, имеющих в основе колебания, и что в условиях помех здесь крайне важен динамический диапазон. Он стал говорить что — то еще, но тут его прервал председатель, насколько я помню, С. А. Майоров: «Георгий Акимович, я вижу у вас интересная дискуссия с диссертантом, не могли ли бы Вы перенести ее в другое место»? Георгий Акимович (как выяснилось позже, Миронов) согласился «прервать» дискуссию. У остальных членов вопросов больше не было. Меня отпустили. Проторчал в коридоре еще какое — то время, пока еще один вышедший «на перекур» член комиссии не сказал, что решений сейчас не будет — уведомление придет по почте — не ждите напрасно. С тем я и отбыл в Киев. Это произошло в конце 1975 года. Я опять завис.

Что там мои волнения, по сравнению с драмами тех, кто защищал докторские диссертации.

Миша впал в депрессию, ушел с фирмы. Он смог защититься только через десять лет.

Если антисемитская линия в ВАКе обрела в 1975 году партийно — государственный статус, это не значит, что «отдельные» проявления ее не случались раньше.

Один из друзей папы с техникумовских времен, Юзик Улицкий, через несколько лет после войны написал весьма нужную и полезную книгу по железобетонным конструкциям. Диссертацию на ее основе Ученый Совет послал на оппонирование одному из известных профессоров — антисемитов. Отзыв был отрицательным, хотя и не разгромным. Юзик подготовился к нейтрализации этого отзыва — было много не только положительных, но и признательных отзывов. Отзывы строителей и проектантов высоко оценивали диссертацию.

За несколько дней до защиты, оппонент умре. Никаких замен Ученый Совет не позволил. Но и мертвый человек в качестве оппонента действовать не мог. Все это длилось долго, Юзик получил инфаркт и отказался от защиты.

По его книге потом учились несколько поколений студентов, в том числе сестра Оля в Воронежском строительном. Юзика в живых уже не было (Оля родилась во время написания книги, двадцать лет назад).

Во времена описываемой ВАКовской перестройки характерный случай произошел с Марком Гальпериным, защищавшимся в ВМА по первой в стране БИУС «Узел». После успешной защиты положительный отзыв черного оппонента «опоздал» на несколько дней к последнему заседанию старого Пленума ВАК. Чуть ли не через год состоялось заседание нового Пленума.

Секретарь ВАК доложил о работах, успешно прошедших защиту и черное оппонирование. Среди них и о работе Гальперина, черным оппонентом которого был А. И. Губинский. Поднимается академик (Дородницын — О. Р). «Кто догадался отправить работу Гальперина Губинскому? Мне это не нравится, не стоит ли нам еще вернуться к этому вопросу»?

Академик Дородницын, по свидетельству хорошо его знавшего и работавшего у него в ВЦ АН СССР профессора Ушакова [Уш2] был биологическим антисемитом.

Дальше Гальперин пишет:

И началась какая — то затяжная процедура. Я сейчас не помню её сути, но пошёл процесс, в который вмешались и командование военно — морского флота, и министр электронной промышленности. Они взяли этот вопрос под личный контроль. В конце концов, окончилось всё благополучно, и диссертация была утверждена.

Уже после того, как мне прислали официальное извещение о том, что весь процесс успешно закончился, я совершенно случайно встретился на очередном Учёном Совете, на какой-то защите в Ленинграде, с моим «чёрным оппонентом» профессором Губинским. Мы отошли с ним в уголочек, и я ему говорю: «Слушай, что ж ты, „жидовская морда“, соглашаешься оппонировать диссертации порядочных людей, чего ж ты чуть не завалил мою диссертацию». На что он отвечает: «Ты знаешь, почему я Губинский? Я архангельский мужик. Когда производились первые переписи населения, то почти все жители нашей деревни Губа получили фамилию Губинские. Из — за этой фамилии я не смог получить адмирала. Вот такая смешная история».

Такие «смешные» истории встречались нередко. Одна из них про то, как завернули докторскую диссертацию по кибернетике Д. А. Поспелову. Так как она была, по определению Дородницына, «talkative cybernetics», то через год он представил другую, и успешно защитился.

Еще раньше завалили патриарха вычислительной техники и программирования И. Я. Акушского. С формулировкой: использован текст американской статьи. (Выдержки из нее были приведены в обзоре со ссылкой и не касались текста диссертации). Диссертация по физмат наукам осталась незащищенной, но он успел к тому времени (в 1965 году) стать доктором «тех» наук — разработав самую быстродействующую ЭВМ в СССР, с быстродействием более одного млн. оп/сек и наработкой на отказ более 1000 часов. ЭВМ работала в системе остаточных классов.

Только через десять лет с подачи В. И. Чайковского из ИК и при содействии его аспирантов, в том числе сотрудников ящика, мы смогли в НИР «Ритм» разработать процессор БПФ, работающий в системе остаточных классов, а потом внедрить его в ОКР «Камертон».

Кстати, сетования Губинского на кадровиков не совсем понятны. Акушский долго работал в подчинении у Юдицкого, к которому никаких претензий в кадрах из — за фамилии не было, а его должности превышали адмиральские. Правда, в отличие от Израиля Яковлевича, Юдицкий именовался Давлет — Гирей Ислам — Гиреевич, и поэтому охрана не хотела пускать его на полигоны, где работали его и Акушского ЭВМ. А Акушского туда пускали, но не пускали в начальники и в Академию Наук.

Израиль Яковлевич в начальники и не хотел и симбиоз Юдицкого (начальник, главный конструктор) и Акушского (идеолог, руководитель разработки) функционировал отлично и много лет. Таких примеров можно привести много, они имеют давнюю историю, начиная от официальных должностей «евреи при губернаторе». Самым ярким примером является семейство самолетов МиГ, которые так назывались до самой смерти Микояна (после они тут же превратились в Миги при живом Гуревиче). Микоян знал, кто их на самом деле проектировал и строил. Но он их «продавал», проталкивал, что тоже являлось необходимым для успешного проекта и, особенно, серии, а Гуревич этим заниматься не любил. Это устраивало обоих. Наград у Микояна было намного больше, но Гуревича это не волновало, главное, что ему не мешали работать. Можно в таких случаях привести слова Гафта по поводу выступления в Америке дуэта Ширвиндта с Державиным: «… все, что ни сделают — олл райт. Вот дружба русского с евреем — не то, что ваше блэк энд уайт». Правда Микоян и Юдицкий больше советские, чем русские, но в первом приближении…

Гальперину и Акушскому повезло. Сотням (м. б. тысячам) евреев — нет. Они первыми сделали ручкой Софье Власьевне. Наконец, Кириллова — Угрюмова «ушли», но вовсе не из — за евреев. Уехавшие на Западе получили признание в соответствии с их научной ценностью (и, увы, пробивной способностью).

Хотелось бы вкратце рассказать о людях, встреченных мной при защите или связанных с ними.

С Борисом Григорьевичем Доступовым мне довелось встречаться в Москве не раз. Ко времени моей чистки в ВАКе он в Академии Генштаба уже не работал. Он пострадал за кибернетику.

В Академию Генштаба его пригласил ее командующий, генерал армии Иванов. Уволил его тоже Иванов, генерал армии, но другой. Первый, был современным генералом, остро чувствующим потребность армии в вычислительной технике и системах автоматизированного управления, на ней основанных. Второй был противников всяких кибернетических штучек, вскрывающих всю дурь, которую совершали генералы, единолично принимающие решения по доступной им и не сохраняемой потом информации. Он был не одинок — ему было за кем следовать, таким же был его главный начальник — министр обороны маршал Гречко. Красочный эпизод описан в воспоминаниях Г. А. Миронова [Мир08], пристававшего ко мне на Экспертном Совете ВАКа[18].

Автор воспоминаний — Миронов — работал тогда под руководством отца советской кибернетики А. И. Китова, в первом созданном в Союзе вычислительном центре ВЦ‑1 Министерства обороны. Китову приходилось водить маршалов по машинному залу, в котором была установлена первая серийная ЦВМ «Стрела» за № 6 (быстродействие 2000 операций в секунду, занимаемая площадь более 500 кв. м). Маршалу Гречко (тогда командующему Сухопутными войсками СССР) Китов показывал систему отображения текущей военной обстановки на купленной через третьи страны (по сути — украденной у американцев) электронной трубке типа Характрон.

«В процессе объяснений Китов несколько раз повторял: „А сейчас на экране дисплея можно видеть…“. Внезапно Гречко закрыл своей фуражкой экран и самодовольно сказал: „А вот теперь ничего нельзя видеть“. И вообще всю информацию доклада об использовании ЭВМ для информирования о военных действиях и моделировании военной обстановки воспринимал скептически».

Прошло 13 лет, и генерал армии Иванов‑1й (Вл. Дм.) пригласил Бориса Григорьевича решать задачи автоматизированного управления боем, хотя ГречкоК65 еще оставался министром обороны.

Обещаны были самые современные вычислительные средства, штаты и, думаю, звание генерала.

Ничего этого Иванов‑2й (С. П.), сменивший внезапно умершего Вл. Дм., давать не собирался, но сразу закрыть тему не мог.

Борис Григорьевич ушел, как только смог, и распрощался с армией. На него косо смотрели коллеги — генералы — кандидаты и генералы военных наук — у него — то, в отличие от них, на гражданке работа была.

Но прежде чем начать заведовать кафедрой в МАИ, он некоторое время работал в Институте США и Канады АН, заведующим сектором в отделе военно — политических проблем, о чем в биографиях Доступова почему — то умалчивается.

Спустя пару лет я приехал летом в Москву, и мы встретились с Б. Г. в этом институте. Он был практически пуст, а в секторе и отделе вообще никого не было. «Неужели все сразу в отпуске»? — удивился я. «Нет, они в Штатах, в командировке». Там открылась выставка новых вооружений (она проходит ежегодно в Вашингтоне). Поехал весь отдел, включая машинисток, а начальника — Борис Григорьевича — не выпустили. Вроде бы он слишком много знал.

Борис Григорьевич рассказал, что недавно в их институт — академический, изучающий США — приезжал Гарольд Браун, министр обороны США. Его интересовало, какими же проблемами и как занимаются в институте. Гарольд Браун был ученым. В 18 лет получил в Колумбийском университете бакалавра, через год — магистра, еще через три года (в 22) доктора философии в области физики. Занимался ядерной физикой, читал лекции в Колумбийском университете, работал в радиационной лаборатории в Беркли. У него проявились и административные таланты, и он в 33 года стал директором Ливерморской Национальной лаборатории. Работал на Пентагон и в 38 лет стал министром ВВС, затем президентом знаменитого Калтеха, а в 1977 году — министром обороны США.

В качестве информационного взноса в исследования Браун привез многотомный бюджет Пентагона. Чем взорвал информационную бомбу в КГБ и ГРУ. Ведь за «добывание» сведений из этого бюджета получали внеочередные звания и ордена. А он был доступен в библиотеке Конгресса.

У нас такой министр (даже не обороны) в то время был малопредставим. Выше я писал, что Доступов познакомил меня с БусленкоК67. Николай Пантелеймонович был не только проводником в СССР метода статистических испытаний Монте — Карло, но и создателем теории сложных систем. И все это он сделал на военной службе. После Артиллерийской Академии он попал в ВЦ‑1 к Китову и вырос там до начальника управления. После снятия Китова ушел в ЦНИИ‑45 МО замом по науке, а потом вернулся уже начальником в ВЦ‑1, ставшим к тому времени ЦНИИ‑27. Должность была генеральская (м. б. даже генерал — лейтенантская) — заместителями у него были генералы. Вот они — то и погубили военную карьеру своего командира. Правда, вначале они одобрили его кандидатуру в члены — корреспонденты АН СССР по отделению математики. Была одно время такая кратковременная тенденция: производственников — в Академию. Имелись в виду, прежде всего Главные и Генеральные конструкторы. Но и генералов — научников, выдающих (подписывающих) ТЗ этим конструкторам (Агаджанов), причислили туда же.

Ну а потом заместитель Бусленко по политчасти и другие генералы из Политуправления МО стали вмешиваться не только в кадровую политику, кого выдвигать и кому что поручать, но и в то, чем заниматься следует, а чем нет. Они уже уничтожили создателя ВЦ‑1 Китова (слава Богу, не физически). Для них еще был актуален гимн Артиллеристов, который они интерпретировали по-своему[19]. По легенде, после одного такого случая Бусленко вызвал генералов — заместителей и, после того, как они продолжили настаивать на своем праве «поправлять» его технические решения, обозвал их неучами, долбо*бами и послал к ближайшей родственнице. Генералы обиделись. Был ли Бусленко тогда генералом или только был представлен к этому званию, в легенде не уточняется, по официальным данным он оставался полковником. Где — где, а в науке о доносах, подсиживании и проведении правильной линии партии эти генералы были специалистами высокого уровня. И подали в суд чести — младший по званию похабно, нецензурно обозвал не просто старших по званию, а генералов, блюдущих партийную линию. Суд чести состоялся. После чего Бусленко был отправлен (ушел) в отставку.

Следует сказать, что на XXIII съезде партии (1966 г.) готовилась реабилитация Сталина. Письмо 25, затем 13, затем еще 3‑х (Александрова, Харитона и Семенова) в адрес Брежнева и съезда остановили это действие. Но политические и военно — политические генералы не унимались.

Примерно в это же время началась травля Е. С. Вентцель в ВВИА им. Жуковского за повесть «На испытаниях». Ее блестящие лекции по теории вероятности и по исследованию операций, учебник «Теория вероятностей», ставший настольной книгой для многих тысяч инженеров, также являлись раздражающим фактором для политиков в погонах. Да и прижившихся в Академии профессоров тех еще наук, остепенявшей в Академии таких «ученых», как адъюнкт Чинаев.

Не нравилась генералам, например, открытая лекция по теории вероятностей, которую она читала для «широких кругов» офицерства и гражданских специалистов. Я про нее знал, но лучше передам ее в изложении И. А. Ушакова [Уш2].

«Профессор Вентцель оглядывает зал и спрашивает:

— Нет ли среди вас генералов?

Зал, похихикивая, отвечает, что нет.

Тогда я начну лекцию с небольшого примера. После учебного бомбометания по мосту, начальник испытаний докладывает генералу:

— Товарищ генерал! По результатам испытаний вероятность попадания в мост равна 0.9.

— А ты не можешь попроще, без этой вероятности?

— Товарищ генерал! 90 % бомб попало в мост.

— Да ты что, бомбы бросал или проценты? Никак от тебя вразумительного ответа не добьешься!

— Товарищ генерал! Из каждых десяти бомб девять попали в цель, а десятая — нет.

— Так зачем же вы, болваны, десятую — то бомбу бросаете?»

Зал так и лег. После этого пошла нормальная лекция. Претензий к профессору Вентцель не было. Но вот писатель И. Грекова (игрекова) опубликовала книгу «На испытаниях». Там правдиво описывалась жизнь людей, проводивших испытания техники на военных полигонах. Но именно это возмутило Главное Политуправление Минобороны, поскольку задело за живое. Оттуда было написано письмо в Союз советских писателей с требованием исключить Грекову (Вентцель) из оного. Союз отказался в резкой форме, высмеяв генералов.

Разъяренный генералитет потребовал тогда от Академии Жуковского уволить Вентцель с кафедры Теории вероятностей, где она работала вольнонаемным профессором. Просто так взять да и уволить даже гражданского и беспартийного профессора нельзя. Поэтому собрали Ученый совет для внеплановой переаттестации профессора Елены Сергеевны Вентцель. Состоялся Ученый совет. С гневными обличительными речами выступили секретарь партбюро факультета, начальник факультета, начальник кафедры… Все они призывали «прокатить» «товарищЬ» Вентцель при голосовании ее на должность профессора кафедры. Подвели итоги тайного голосования. Все «за» профессора Вентцель и ни одного против.

Высшее начальство спустило собак на «обличителей», которые и сами тоже проголосовали «за»! Каждый из них получил по «строгачу» за «неискренность перед партией».

А Елена Сергеевна на следующий же день подала заявление «по собственному желанию». Ее тут же с распростертыми объятииями, принял Г. В. Дружинин, бывший тогда деканом и заведующим кафедрой в МИИТе, сам бывший выпускник ВВИА.

Вернемся к Бусленко.

Еще до отставки, в ЦНИИ‑45, занимая должность зам. начальника управления (тоже генеральскую) он был рекомендован в Академию Наук. Рекомендация от армии в Академию была даже не отозвана, а заменена на отрицательную от Политупра, где говорилось, что такого человека в Академию принимать нельзя, так как он не соблюдает партийную дисциплину и возражает начальству. Обычно этого хватало с лихвой, чтобы завалить кандидата.

Но тут «нашла коза на камень». Какой — то старорежимный академик, которому уже ничего было не нужно ни от Академии, ни от Софьи Власьевны, заслушав отрицательную характеристику, сказал: «Уж если принимать военных в Академию Наук, то именно таких, у которых и свое мнение, независимое от начальства имеется, и труды за границей переводят». Николай Пантелеймонович прошел в членкоры АН по прикладной математике на ура.

Бусленко был неординарным человеком во всем. Одним из главных его достижений является созданная в соответствии со сформулированными им принципами и разработанными методами система контроля космического пространства, функционирующая более 50 лет. Много сил и времени отдавал теории и моделированию сложных систем. Создал и возглавил кафедру в Физтехе (МФТИ) по этому направлению — «Физика сложных систем». «Всего, что знал еще Бусленко, мне перечислить недосуг» — об этом можно прочесть, например в [Бусл2]. Его любили студенты, слушатели и преподаватели. На язык был остер. Знал множество оригинальных анекдотов, говорят, что некоторые сам выдумывал.

На банкете после защиты второй докторской у И. Н. Коваленко (моего неофициального оппонента в Институте Кибернетики, [Рог 17]) поправил другого знатока анекдотов — И. А. Ушакова.

Игорь Николаевич, переехав из Киева в Москву в 1960 году по приглашению Бусленко, работал у него в ЦНИИ‑45 МО в Бабушкине. Через четыре года, в двадцать девять лет, он стал доктором технических наук. В диссертации исследовалась надежность сложных систем (противоракетная оборона). Знавший его как ученика своего ученика Гнеденко, Колмогоров как — то мимоходом сказал, что настоящему математику «неудобно» быть доктором технических, а не физмат наук. Через семь лет, на основе работ по совместительству в НИИ Связи («НИИ Автоматика») Минрадиопрома (Марфинская шарашка, описанная Солженицыным в «Круге первом»), И. Н. защитил докторскую диссертацию по физмат наукам. Там он решил серию вероятностных задач по криптографии для создания устойчивых шифров в интересах безопасности страны, дипломатов, КГБ и ГРУ.

На банкете Ушаков и Бусленко сидели рядом. Дошло дело до анекдотов. Ушаков рассказал следующий анекдот.

Идут по улице Лондона Джон и Билл, видят, лежит дохлая лошадь. Джон говорит: «Билл, помоги мне отнести эту лошадь домой». Билл без вопросов помогает затащить лошадь на энный этаж по лестнице, поскольку лошадь в лифт не входит. В квартире Джон просит Билла помочь ему положить лошадь вверх копытами в ванную.

Садятся пить виски и джин с тоником. Билл спрашивает: «А зачем все это?» — «А ты еще не догадался?» Сейчас придет с работы Мэри и скажет: «Мальчики, я пью джин с вами, вот только вымою руки». А потом она выскочит из ванны с криками «Ой, в ванной дохлая лошадь!». А я ей отвечу: «Ну и что»? — «Ха-ха…».

Все смеются. После небольшой паузы Бусленко рассказал продолжение.

Приходит Мэри и, действительно, говорит: «Мальчики, я пью джин с вами. Вот только вымою руки». Она вскоре возвращается и спрашивает: «Ну, где мой джин»? Ей наливают, она его не спеша потягивает. Джон ерзает от нетерпения и удивления. Он спрашивает: «Мэри, а неужели ты не видела, что в ванной лежит дохлая лошадь?!» Мэри, вскинув невинные глазки, отвечает: «Ну и что?»…

Вскоре после банкета приехавший в Москву Глушков уговорил Коваленко переехать в Киев, возглавить отдел математических методов надежности, пообещав большую квартиру и звание члена — корреспондента АН УССР.

Так я получил неофициального оппонента по кандидатской, защищенной в Институте Кибернетики 1974 году.

Люди, о которых я писал в этой главе, были для меня чем — то вроде высшей касты. Некоторые сведения о них я почерпнул из уже упоминавшихся воспоминаний Игоря Алексеевича Ушакова. Его записки стали для меня особенно интересными не тогда, когда я писал первые книги воспоминаний, а когда добрался до описания своих встреч, пусть мимолетных, с людьми, с которыми он сотрудничал и дружил.

А дружил и работал он со многими. Его воспоминания «Записки неинтересного человека» рассказывают о множестве интересных людей, начиная с Бусленко, Коваленко, Вентцель, переходя к Гнеденко, Колмогорову и генералам от науки Дородницыну, Глушкову, Семенихину и американским ведущим профессорам в теории надежности и теории эффективности.

Не могу удержаться, чтобы не рассказать о нем самом. Дело в том, что, во — первых, не сразу все полезут в интернет к его книжке, во — вторых, за последнее время из интернета пропало очень много тех сайтов, на которые я ранее ссылался. В его воспоминаниях можно увидеть другой срез советской действительности — верхний слой советского пирога.

Игорь Алексеевич Ушаков был, по моим впечатлениям «sоnny boy». Не проявляя никаких выдающихся способностей в институте (МАИ) и в первые годы после его окончания, он встретил людей, которые зарядили его интересом к нарождающейся науке о надежности систем. Он искренне уважал и любил своих начальников и научных руководителей, а они всячески помогали ему и дружили с ним, даже расставаясь с ним, как с сотрудником.

Был он необыкновенно трудолюбивым и «писучим» человеком. Его первым начальником был Исаак Михайлович Малёв, «Исачок», в ОКБ Лавочкина. Он полюбил Ушакова и помог ему осознать себя. Он научил его всегда излагать мысли на бумаге. «Если ты хочешь, чтобы тебя поняли, пиши объяснительные записки. Я прочитаю их, когда мне будет удобно, если нужно, смогу и перечитать. Да и вообще, когда пишешь на бумаге, то самому становится видно, что и говорить — то было не о чем».

Как указывал Петр первый:

«Изволь объявить всем министрам, чтоб они всякие дела, о которых советуют, записывали и каждой бы министр своею рукою подписывал, что зело нужно, ибо сим всякого дурость явлена будет» К85.

Следуя совету Исаака Михайловича все идеи, как бы они мелки не казались, Ушаков записывал, а все отчеты писал с такой степенью отточенности, что их в виде статей потом без доработки принимали в научно — технические журналы. За два года своей второй работы в отделе надежности у Я. М. Сорина в Минрадиопроме, он сделал (он пишет «сляпал») диссертацию. Писал, как и многие тогда, в ванной по вечерам. Сорин был его начальником, а консультантом отдела был Б. В. Гнеденко. Он и стал, по сути, руководителем Ушакова по теории надежности, а также теории массового обслуживания и эффективности. Практически все его работы были напечатаны в открытом виде. А дальше методом «ре — кле» (т. е. резать — клеить) на газетные листы размером А4 наклеивались вырезки. После перепечатки оказалось около 300 страниц. К Гнеденко Ушаков пойти не рискнул, а попросил еще одного консультанта отдела — Я. Б. Шора — посмотреть работу и, если все в порядке, стать его научным руководителем. Шор отказался. Сказал, что работа готова, он будет вторым оппонентом, а хорошего первого он найдет.

В результате первым оппонентом стал Б. В. Гнеденко. Через месяц после защиты ВАК утвердил решение о присуждении ему степени к. т. н. Для работающего в ящике соискателя защитился довольно рано, в 26 лет.

Потом, после проведенных им консультаций по эффективности в ЦНИИ‑45 (где зам. начальника по науке был Бусленко) получил приглашение на работу в НИИ АА с существенным повышением оклада и поддержки.

Несмотря на то, что НИИ АА было оч — чень секретным институтом, ездил в зарубежные командировки — в ведущие в научном отношении капстраны. Благодаря хорошим отношениям с прикрепленным к институту кагебистом, избегал светиться в слишком секретных совещаниях. Он приводит пример необычного поведения прикрепленного, удивительного для сотрудников ящиков.

«В НИИ АА тогда, по — моему, толком даже не понимали разницы между словами „автоматический“ и „автоматизированный“. Проектировали мы секретную — пресекретную систему автоматизированного управления нашими миролюбивыми МБР. (МБР — это, для непосвященных межконтинентальная баллистическая ракета).

Кто из инженеров военно — промышленного комплекса, работая над проектом, думает о его каннибальской сущности? Кто из военачальников, передвигая цветные фишки по карте стратегических действий, думает о реальных смертях? Никто! Так уж устроена жизнь…

Проект был, действительно, с технической точки зрения очень интересным: сложнейшая система с массой инженерных находок. Только что закончились испытания: в большом зале на демонстрационном табло, представлявшем собой огромный экран, составленный из маленьких люминесцентных панелек, сменялись карты различных районов США, на которых электронным путем высвечивались различные военные цели — объекты будущих ответных или превентивных ударов славных советских ракетных войск. На отдельном табло светились номера подземных пусковых установок с номерами целей, на которые они были нацелены…

Кстати, у каждой ракеты было по три возможных направления удара: одно, естественно, на логово мирового империализьма, второе — на англичан, немцев и разных прочих шведов, а третье …

Угадайте с трех раз. Нет, нет и нет! Конечно же, на наших бывших лучших друзей — коммунистический Китай!

Вечером намечалось ужасно секретное совещание с представителями Генштаба, на которое был приглашен и я — надежность рассматривалась очень важным фактором.

Подхожу к кабинету директора, где собирается совещание. У двери — начальник Первого отдела со списком: отмечает приходящих и забирает для регистрации справки допуска к секретной работе. Я встал в небольшую очередь. И как раз почти в тот момент, когда я собирался протянуть свой допуск для регистрации, подходит ко мне ко мне наш институтский кагебешный куратор и обращается ко мне:

— Извините, вы — товарищ Ушаков?

— Да

— Можно вас на минуточку?

— Конечно, сказал я, выражая почти искреннее удивление. Дело в том, что у нас с этим куратором была такая игра. Поскольку я был выездной, я был на поводке у КГБ: каждый раз перед очередной поездкой, в отличие от простых смертных, которых вызывали только в Выездной отдел ЦК, со мной встречались также и „представители“ КГБ. А может и всех таскали туда же?

— Давайте отойдем, чтобы не мешать регистрации — сказал мне Валера.

Мы отошли в конец коридора, и Валера мне сказал:

— Игорь, ты что, очумел? Тебе завтра лететь в Америку, а ты идешь на это совещание! Да тебя после него не выпустят даже за пределы Садового Кольца! Скажись больным: мигрень, сердце, понос — что угодно. Уезжай домой!

Я послушался и по сию пору глубоко благодарен Валере за совет, да и вообще за нашу добрую дружбу. Последнее, видимо, вызовет вопрос: как же это так — дружба с кагебистом? А вот так! Жизнь есть жизнь. Она раскидывает нас не всегда по тем местам, где бы мы хотели оказаться. Просто в любом месте, в любой должности можно оставаться порядочным человеком».

По этому поводу у каперанга Бобкова из НИИ‑24 ВМФ (Петродворец) был стишок:

С годами мы судим о людях все строже

Есть люди постарше, а есть помоложе.

Есть тёти, как тёти и дяди, как дяди.

Есть люди как люди, есть бляди как бляди.

Но помни всегда, справедливости ради

Есть бляди — как люди, а люди — как бляди.

После кандидатской Ушаков, не снижая темпа, полез по трещинам в граните науки все выше и выше — как говорил, это было что — то вроде азарта альпиниста.

Видимо, дело даже не в комплексе неполноценности, которым, как он пишет, страдал с детства, а в том, что он все это время был в команде, которая была на голову выше его профессионально. Он чувствовал себя все время учеником. Следуя чьим — то советам, решил защищать докторскую по совокупности работ. Написал к тому времени пару книжек и сотни две статей. Пошел к новому директору НИИ АА, тогда еще к. т. н. В. С. Семенихину. Тот его поддержал — редкий случай, когда директор выпускает подчиненного на защиту раньше себя. Попросил двухмесячный вместо положенного тогда трехмесячного отпуска на написание диссертации. Семенихин дал один месяц, сказав, что ему и этого много.

«Владимир Сергеевич оказался прав: сляпал я доклад для защиты страниц на 100 недели за две. Настало время получать разрешение в ВАКе на защиту по совокупности. Пришел я к соответствующему начальнику какого — то отдела. Тот полистал мои бумаги, посмотрел список трудов и спросил:

— Сколько вам лет?

— Тридцать три…

— Так, значит, возраст Христа… Пора, пора уже и на крест… А кто вы по должности?

— Начальник лаборатории.

А все эти статьи и книги вы сами написали?

— Конечно.

— Так вот, молодой человек, у нас защищают по совокупности только большие начальники, которые не могут диссертацию написать. Да и защищают они по совокупности чужих трудов — хи — хи, — а не своих! Забирайте — ка свои документы и пишите диссертацию.

Ушло еще месяца два, написал я диссертацию.

Действительно, это было несложно: известный метод „резать — клеить“ с использованием оттисков статей при уже готовой структуре подготовленного доклада по совокупности сработал удачно».

После уже почти реализованного предложения дополнить Совет НИИ АА до докторского, ВАК направил его защищаться в Артиллерийскую Академию им. Дзержинского. По звонку Семенихина работу туда взяли. Там он должен был обойти всех 29 членов Совета, показывая работу, отвечая на редко возникающие вопросы и получая подписи на опросном листе.

«Сложности у меня возникли только в связи с марксистско — ленинским учением. Заведующие трех кафедр: Основ марксизма — ленинизма, Истории партии и Политэкономии потрошили меня втроем. Просмотр диссертации начался по арабско — иудейскому принципу — с последней страницы.

— А где у вас ссылки на работы по марксистской философии?

Я радостно показал им свою статью, которую напечатали аж в „Вопросах философии“ — совершенно партийном журнале. Но не тут — то было!

— Где у вас ссылки на классиков марксизма — ленинизма?

— Но ни Маркс, ни Ленин не занимались вопросами надежности аппаратуры…

— Марксизм — ленинизм — это всеобъемлющее учение! Учтите, что мы все трое будем голосовать против вас! Замечу, что так оно и случилось: счет был то ли 26, то ли 27 „за“ и 3 „против“.

Через некоторое время Ушаков стал начальником теоротдела, а начальником лаборатории работал у него уволенный в отставку Н. П. Бусленко, принесший с собой в НИИ АА физтеховскую базовую кафедру „Физика больших систем“. И. А. стал профессором — совместителем этой кафедры.

Он был доверенным лицом директора и Главного конструктора В. С. Семенихина — возил разные научно — деликатные документы в разные заведения и учреждения. Семенихин к тому времени защитил докторскую по совокупности, предъявив ту самую систему АСУ МБР. Ему теперь по должности в иерархии оборонного комплекса „положено“ было академическое звание[20].

Ушаков привез сов. секретное личное дело Семенихина Ученому Секретарю Президиума Академии Ноздрачеву. На следующий день тот звонит и сообщает, что с документами Семенихина вышел казус.

Ушаков взял директорскую машину и через 10 минут был у Ноздрачева.

„Тот встретил меня, давясь от смеха чуть не до слез: „Прочитайте!“ — и тычет пальцем в одну из бумаг.

Это была анкета, где в графе „Научные труды“ было отчетливо написано „Не имею“. Ноздрачев продолжает: — Ну, ладно бы только написано это было в анкете! Но ведь к делу список трудов и не подшит! Отвезите это Семенихину срочно, пусть подпишет и пришлет со списком трудов! Срочно!“

Я мчусь к Семенихину. Наплевав на какое — то важное (а какое же еще?!) совещание, вхожу в кабинет, переполненный важными чинами, и шепчу Владимиру Сергеевичу на ухо новости. Он извиняется перед всеми и ведет меня в бытовочку, маленькую комнату позади кабинета, где можно отдохнуть и покемарить.

(… Семенихин работал, как ломовая лошадь: во время одного ответственного проекта он не выходил с работы дней пять, ночуя у себя в кабинете.)

Владимир Сергеевич читает анкету и начинает ржать: дело в том, что заполняла анкету секретарша с его предыдущей анкеты. Быстренько перепечатали, вставив „Список трудов прилагается“. За самим списком трудов дело также не встало: был вызван Главный инженер, который получил указание подготовить список проектов, утвержденных Семенихиным как Главным конструктором института.

Через пару часов я уже отвез „отремонтированные“ документы в дело Семенихина в Президиум АН СССР. Замечу, что прошел Семенихин выборы с блеском и в первом же туре … имея солидную поддержку и ЦК, и Совмина. Да и академиком его выбрали на следующих же выборах в первом же туре — случай довольно редкий даже в заблатненно — коррумпированной Академии Наук СССР. Правда, не быть выбранным на выделенное целевым образом место, честно говоря, довольно трудно.

По своему опыту могу сказать, что Семенихин был человеком щедрым на помощь в таких ситуациях, в которых большинство проявляют жлобство и зависть» К93.

Обращают на себя внимание две вещи. Оказывается, можно стать академиком, не имея научных трудов — а только подписанные Главным конструктором отчеты. Давнее существование в Академии мафиозных кланов, регулирующих выборы (правда, с учетом мнения ЦК). Мой друг Женя Гордон неоднократно баллотировался и однажды, чуть ли не во второй раз, ему предложили баллотироваться сразу в академики, его поддержала бы мафия Сибирского Отделения АН. А он должен был заручиться поддержкой их кандидата мафией Химфизики. Женя был наивным и считал, что у него достаточно результатов, чтобы его избрали без всяких мафиозных гешефтов. Увы, он стал «шансонеткой» по классификации Шкловского (шансов нет).

Расскажу еще, что у Ушакова один раз было предложение, от которого трудно было отказаться. Он по поручению Семенихина участвовал в создании Информационно — вычислительного центра ЦК КПСС.

Главным конструктором был сам Семенихин, а ведущими по подсистемам были академики Глушков, Гермоген Поспелов и … сам Ушаков. После полугода ежедневной и напряженной совместной работы директор центра Ильин предложил Ушакову перейти к нему в замы.

При этом упор делался на материальное обеспечение: цековская квартира в «Царском селе», госмашина по вызову в любое время дня и ночи (что было важным для Ушакова — он не водил, и машины у него не было), ежегодное санаторное обеспечение (Форос и т. д.) всем членам семьи… Зарплата — 300 руб.

«Я сказал, что при моих докторских 500 плюс полставки на Физтехе 250 плюс квартальные премии до 30–40 % у меня выходит под тысячу. На это мне Ильин, буквально заржав, сказал, что я не умею считать деньги: за 60 рублей „кремлевский паек“ по ценам чуть ли не 1924 года способен обеспечить семью и всех ближних родственников продуктами на месяц, а в четвертой секции ГУМа можно на рубли покупать по ценам валютного магазина любые вещи. С учетом дешевой 100‑метровой квартиры, машины и санатория все это подкатывалось к двум с половиной тысячам рублей!

Но меня пугала номенклатурная должность: высоко сидишь — низко падать. Нажим был сильный, но я сказал Ильину, что мне нужно посоветоваться с Семенихиным. Владимир Сергеевич сказал: „Не для тебя эта работа. Молчать ты не умеешь. Галстук носить не любишь. Придется и друзей пересмотреть. Среди твоих друзей много евреев? Да? Так забудь о них. Но главное — ты там не удержишься из — за своего характера: не умеешь ты не говорить правду“.

Как не послушать совета, который почти совпадает с твоим собственным мнением. Я отказался».

С друзьями и аспирантами — евреями у Ушакова была богатая история, когда их принимали к нему на работу в НИИ АА и в ВЦ АН только после того, как он угрожал, что иначе уйдет сам.

Случай с Щаранским был полегче. Тот был студентом у него на базовой физтеховской кафедре в НИИ АА. Ушаков, поговорив с ним, понял, что лучше, если Щаранский в НИИ АА диплом писать не будет. С трудом его удалось устроить на диплом в Институт проблем управления, в команду Арлазорова, готовящую программы для ЭВМ к чемпионату мира по шахматам среди машин. Щаранский блестяще написал подпрограмму для ладейного эндшпиля в качестве дипломной работы, оставаясь на кафедре Ушакова. ЭВМ чемпионат мира выиграла. Но партию с КГБ Щаранский проиграл — там играли в другие шахматы. Через пару лет его обвинили в госизмене — он оформлял анкеты евреям, желающим выехать в Израиль, а некоторые из них указывали свои рабочие телефоны в ящиках. Если бы он был допущен к работам в НИИ АА, то «так скоро» — через семь лет — его бы из лагеря строгого режима не выпустили.

Был у Ушакова и любимый аспирант — антисемит. В МАИ над их группой шефствовал старшекурсник Пурыжинский. Несмотря на красный диплом, в аспирантуру его не взяли, и Ушаков писал у него диплом в ОКБ Лавочкина. Потом они встретились в НИИ‑17. Пурыжинский вводил его в технику самолетных бортовых РЛС, которые разрабатывал НИИ. А Ушаков его — в теорию надежности, которой тот заинтересовался. После скорой защиты Ушакова, Пурыжинский попросился к нему в аспирантуру. Он был женат и имел детей. Диссертацию он писал, продолжая рожать детей. Когда диссертация была закончена, в ней было четыре главы, а у Пурыжинского — четыре ребенка. Ушаков бывал у него в гостях и непременно с чаем сервировался детский концерт — старшая шести лет аккомпанировала, второй пел «Интелнационал», третья, крохотная, танцевала, держа одной рукой кончик юбочки, четвертый еще не сходил с маминых рук, но уже аплодировал.

Провожая меня однажды после домашнего концерта, Володя вдруг сделал странное признание: «Знаешь, Игорь, а я ведь страшный антисемит!» У меня, как говорится, челюсть отпала — что может быть омерзительнее еврея-антисемита? И вдруг Володя, породистый еврей — брюнет с ярко голубыми глазами, с вечно доброй ироничной улыбкой на лице, а к тому же страшно остроумный (чем — то похожий на героя нашего отрочества — Остапа Бендера), Володя, которого я любил буквально как старшего брата … Наверное, увидя мою растерянность, он, со своей обычной иронической улыбкой продолжил:

«Ну, разве мог нормальный еврей наплодить четырех детишек, зная, какая им предстоит жизнь?»

Этот эпизод является в некотором роде возвращением из клоаки ВАКа и академических высот на бренную киевскую землю.

1976

Магазин «Чай» на ул. Кирова

К Новому году я приехал из Москвы с гостинцами: ананасом, недосvтупным в Киеве, мандаринами — которые у нас нужно было «доставать», ну и привычными уже дефицитами — кофе в зернах и индийским чаем. Если последние, как правило, бывали в чайном доме на ул. Кирова (теперь опять Мясницкой), то первые удалось случайно поймать в ГУМе — там на первом этаже был гастроном. Дефицитов с каждым годом становилось больше, и я помню, как пару лет случалось привозить из Москвы картошку, пока я не поставил на балконе ящик для нее с обогревом в виде лампочки накаливания. Тут же картошка появилась в магазинах.

В отделе начиналось бурление относительно «Звезд» — еще не было ясно, как строить мост — вдоль реки или поперек. Мы занимались «Ритмом», и к нам пока претензий не было, но и мы начали готовить ТЗ на разработку процессоров БПФ. Где — то на февраль запланировали НТС отдела, на котором должны были решить, как строить «Звезды». Их тогда надеялись построить масштабированием — чем больше противолодочный корабль и требуемая дальность, тем больше антенна и ниже частот[21].

Но тут вдруг пришло приглашение на конференцию чуть ли не по системотехнике в Карпатах на начало февраля. Туда отправились мы с Сашей Москаленко, а потом там неожиданно оказалась и Эдит Артеменко. Мы с Сашей приехали с лыжами, про Эдит точно не знаю.

Семинар был межведомственный. В нем участвовали люди из ящиков и ВУЗов, работающих по хозтемам ящиков или прямо на военных. Тематика была открытой, но специфической. Поразила разница в уровне выступлений ящиковых и вузовских специалистов. Два молодых доцента из МГУ свободно переходили из области абстрактной алгебры и теории автоматов к проблемам надежности и эффективности систем.

Время от времени они упоминали министерства девятки — их особые требования и специфику. Можно было догадаться, что имеются в виду министерства, работающие на оборонку, но какие еще шесть кроме Авиапрома, нашего Судпрома и Радиопрома туда входили, я представлял нечетко. Со временем их названия, а иногда и конкретные области их разработки стали ясны, немало открылось для меня недавно К93. Лекции были только с утра, потом работали секции.

Семинар был, кажется, в Славском. Не помню, где мы жили, может быть в каком — то общежитии, там еще была довольно большая и неуютная столовая.

Рядом была гора Тростян и даже какой — то подъемник на нее. Каким — то образом мы выкраивали время, чтобы покататься. Помню огромные бугры, становящиеся с каждым днем больше, пока их однажды не накрыло снегопадом. Через день они снова начали расти. Темнело еще довольно быстро, и мы до темноты не успевали накататься. Однажды, когда выпало побольше времени покататься и мы, усталые и голодные пошли, не раздеваясь в столовую, кто — то нашел меня и передал открытку, пересланную с кем — то из знакомых Ниной. Открытка (копия, наверное) была из ВАКа и сообщала, что Президиум ВАК (!) согласился с решением Ученого Совета Института Кибернетики от 18 октября 1974 года о присуждении мне степени к. т. н. по специальности «Техническая кибернетика». Ни сил, ни желания радоваться у меня не оставалось. Саша и Эдит увидели мое непонятное состояние и поинтересовались — что случилось? Я понял, что это событие все равно нужно как — то отметить, купил в буфете две бутылки какого — то местного вина в дополнении к нашему, уже принесенному обеду, и предложил выпить не за успех, а за удачу. С обоснованием — на «Титанике» плыли успешные люди, но удача их покинула. Правда и там виноват был кто — то из евреев первых двух ступеней (см. Рог17) — то ли Вайсберг, то ли Айсберг. Про мое прохождение через ВАКовское чистилище ни Саше, ни Эдит я не рассказывал — им все это не грозило.

Приехал я на семинар больным и уезжал больным, а в понедельник нужно было быть в хорошей форме — был запланирован НТС отдела. Рассматривались предложения по построению «Звезд».

Основной доклад делал Лазебный. Мне отводилась роль содокладчика — о возможном внедрении цифровой техники в комплексы.

Исходных данных не хватало. Не были до конца определены даже размерения кораблей. Флот решил начать со сторожевого корабля проекта 1135, который собирались модернизировать под задачи ПЛО с учетом размещения нового гидроакустического комплекса. Они хотели сделать из сторожевика большой противолодочный корабль, только маленький, водоизмещением вдвое меньше, но чтобы он был кораблем второго ранга, что ему по тоннажу не полагалось. Почти удалось — его перевели во второй, но тут же вернули обратно в третий ранг. А это, кроме других привилегий, означало на звездочку меньше на погонах офицеров на многочисленных сторожевиках проекта 1135.

Витя Лазебный сделал довольно подробный доклад, в котором заранее была выбрана конфигурация антенны — цилиндрическая. Про ее размещение и величину бульба тогда не говорили — в бульб проекта 1135, в котором стояла антенна ГАК «Титан» антенна не вмещалась. Много внимания уделялось предварительному усилению и фильтрации. Формирование характеристик направленности предлагалось проводить аналого — дискретным способом, который давал возможность учитывать качку корабля (изобретение Лазебного и Прицкера). Гораздо меньше внимания уделялось временной и вторичной обработке.

Я как раз начал с конца — тракта отображения и вторичной обработки. Дело в том, что еще Коля Якубов принял на работу и поместил в мою группу Гришу Аноприенко, уже опытного специалиста по тракту отображения. (Коля планировал, что группа со временем будет вести весь приемный тракт, кроме предварительных усилителей и предварительных фильтров). Пришлось мне вникать в эти вопросы. Я понял, что почти ничего подходящего еще нет, но вот прямо на глазах появляется. На совете я предлагал трубку с запоминанием на основе разработок Фрязино. Вторичная обработка выполнялась на основе алгоритмов Института Кибернетики. Специально отметил, что начинал эти работы Алещенко с Рабиновичем. Говорил, что алгоритмы требуют структуризации и оптимизации с точки зрения вычислительных затрат, но что имеются уже имеются подходящие бортовые ЭВМ в которую они должны «влезть».

По поводу временной обработки, сказал, что сейчас это наиболее проработанный вопрос благодаря «Бутону» и НИР «Ромашка». Многоканальная обработка гармонических и сложных (ЛЧМ) сигналов, благодаря отработанным алгоритмам с применением БПФ, займут одну — две типовых стойки. При этом автоматически реализуется доплеровская фильтрация, а обработка сложных сигналов производится когерентно. Причем в НИР «Ромашка» (на самом деле в диссертации) показано, что это процедура оптимальна по критерию апостериорной вероятности обнаружения сигналов.

Если по временной обработке мне все было ясно, то в пространственной — т. е. формированию диаграммы направленности я чувствовал себя еще неуверенно. Сказал, что вопрос с цилиндрической антенной пока не проработан, а вот с большими плоскими антеннами по бортам и небольшой в носу, можно использовать задел «Бутона», опять же с БПФ.

Не желая акцентировать внимание на сравнении цилиндрической и плоских антенн, я, для сравнения с тем, что говорилось в основном докладе, применял, и не один раз, словосочетание «вариант Лазебного» и «вариант …» — нет, конечно, не Рогозовского, а «наш вариант».

Это вызвало резкую реакцию Алещенко, который не сдержался и сказал: «Какие — такие именные варианты — у нас может быть только один вариант!» Он имел в виду, и это было ясно для всех, что этот один вариант — это вариант Алещенко, независимо, от того, кто что предложил. Меня вычеркнули из ведущих разработчиков и близких сотрудников.

Олег Михайлович немного погорячился. Он, может быть, и знал, но забыл золотое правило: «Главное, не кто первый сказал, а кого первым услышали». Впоследствии он сам демонстрировал неоднократно это правило, умело создавая фон, на котором меня на техсоветах не «слышали», а вот когда то же самое говорили правильные люди: Гаткин, например, и, даже Игорь Горбань (много позже), то их вдруг слышали, особенно после «предварительной фильтрации и усиления» Олегом Михайловичем.

Лину Костенко он не читал: «А правда, пане, дівка кривувата, вона не бачить, хто її бере». Дивка должна была достаться своим людям.

Наконец, до меня дошло рациональное, а не «подхалимское», как мне тогда показалось, предложение Шклярского (в ту пору зам. главного инженера). Как бы «стыдаясь» назначения главным конструктором «Шексны», где всю схемную работу и руководство коллективом разработчиков вел Лёпа Половинко, а организационные вопросы решал Алещенко, Шклярский на собрании отдела предложил выйти с ходатайством о назначении Алещенко генеральным конструктором ГАС и ГАК малых кораблей и вертолетов. (Это было в «дозвездную» эпоху). Действительно, снимались бы многие вопросы — тогда было бы «все вокруг советское, все вокруг мое», а все главные конструктора и ведущие разработчики были бы официально и на всех уровнях «под». Правда, и ответственность повышалась бы. Но в Минсудпроме была другая организационная схема, привязанная к строительству кораблей. И мы, акустическая и электронная фирма, были привязаны к системам судостроительных КБ и заводов, где сектор должен быть не меньше 30 человек, а отпуска распределялись равномерно в году, независимо от сдачи работ — стапели на судостроительных заводах работали круглый год. Правда, там Главные конструктора были над всеми начальниками отделов, но у нас было не так.

Золотое время пребывания в Комитете по радиоэлектронике (маленькие лаборатории, большие премии, сильные смежники, готовые поделиться технологией изготовления и прошивки многослойных микроплат, отпуска летом, строительство жилья, снабжение комплектующими) — все ушло в прошлое.

Больше меня в вопросы общей организации и системного проектирования «Звезд» не посвящали. А вскоре это стало и не особенно нужным (пришел Гаткин). Но это случилось позже, а я пока решил закрепиться на завоеванных позициях — получить «корочки» (Аттестат ВАК) и избраться, наконец, в старшие научные сотрудники. Первая проблема технических трудностей не должна была встретить — нужно было только «поймать» В. И. Глушкова в его кабинете. Это оказалось не простой задачей — он в ту пору редко бывал на рабочем месте. А если бывал, то проводил важные совещания. Наконец, его секретарь назначил время, я приехал, но оказалось, что совещание началось раньше. Секретарь извинился и пообещал что — нибудь придумать. Зашел в кабинет, побыл там, вышел через некоторое время и сказал — ждите.

Наконец, Глушков вышел из кабинета что — то подписать. Секретарь подвел его к столу, где лежал раскрытый Аттестат и ручка с пером для туши. Виктор Михайлович подписал, взял в руки Аттестат, чтобы поздравить, прочел, кому он вручается, и тут по его суровому лицу пробежала тень. Аттестат он мне передал, руку пожал, но по имени — отчеству называть не стал. Я еще много раз его видел, но «ручкаться» больше не приходилось, хотя один раз это могло случитьсяК104.

На втором этапе дело застопорилось. Когда я все — таки дошел до Алещенко с вопросом о должности снс, которая была обещана два года назад и отложена сначала до защиты, потом до утверждения, то Олег Михайлович сказал, что сейчас это невозможно. — ? — «У нас продолжается перестройка кадровой политики и переаттестация всего руководящего и научного состава предприятия. Пока приказ об окончательной структуре научного состава (в который входили и все неостепененные начальники) не подписан, ничего сделать нельзя».

Перестройка действительно имела место. Она тормозилась разными взглядами главного инженера Л. А. Киселева, он же зам. директора по науке НИИ, и самого Алещенко. О. М. требовал непропорционально большого, по отношению к имеющемуся штату, числа должностей старших научных сотрудников. Он предвидел опережающий рост 13 отдела и планировал остепенить сотрудников и сотрудниц, которых назвать Киселеву отказался. Мне в очередной раз пришлось «умыться».

Совсем уже стало тошно, когда через пару дней я увидел вывешенный в коридоре первого этажа приказ об утверждении избрания некоего к. т. н. Власова в должности старшего научного сотрудника — там не было даже номера сектора, в котором он числился.

— Так вот же — есть прецедент!

— Этот прецедент не для тебя и вообще не для нас. Это идет с высокого верха.

Итак, уже не в первый раз, но в первый раз на контркурсе, столкнулся я с очередным дитём уже не лейтенанта Шмидта, как называла их Валя Недавняя (Тарасова), а каперанга Шмидта. Про этих деток — в приложении А.

На должность снс меня избрали сразу же после подписания приказа о структуре — в сентябре. Как я уже писал, если бы эта должность, на которую планировал меня Коля Якубов, не ушла к Саше Москаленко в марте 1974, что не принесло ему никакого выигрыша, в том числе материального, я бы получил дополнительно сумму, равную своей прежней годовой зарплате. Дело в том, что по положению, если ты был на научной должности, то прибавка к зарплате при наличии степени насчитывалась не со дня утверждения, а со дня защиты. А он у меня в силу описанных обстоятельств задержался на полтора года, да еще полгода я ждал результатов перестройки научной структуры ящика и избрания на должность.

Такие мелочи О. М. не интересовали в отношении хотя и полезных, но не «своих» людей. Меня же они интересовали — мы вчетвером жили после рождения Васи на одну зарплату и должны были выплачивать взнос за кооперативную квартиру.

Вопросы с зарплатой, а ранее с квартирой, были решены раз и навсегда. Казалось бы, теперь — твори, выдумывай, пробуй. Но оказалось, что «в жизни все не так, как на самом деле».

Исходя из списка благодарностей и почетных грамот в трудовой книжке, в 1976 году мы сдавали «Ромашку». Если на первом этапе роль героя исполнял Юра Шукевич, то большую часть второго этапа он отсутствовал. Роль героини перешла к Гале Симоновой. Юра успел вернуться из армии (киевской спортроты) и внес вклад, но у него пропал драйв. А после первого этапа я имел нелицеприятный разговор с Алещенко об оценке его труда. Алещенко не понимал, для чего на НИР нужно было оставаться до 11 вечера на протяжении чуть ли не месяца, чтобы выполнить задуманное (и интересное) до ухода в армию. Ни о какой компенсации Алещенко слышать не хотел. Работу, которая делалась не для него, он не понимал. Тогда, в 1974 году, мне удалось его «сломать», и Юра получил компенсацию. Но такие уступки он не забывал.

На этот раз, в отсутствии Коли Якубова (он и на первом этапе часто бывал в командировках) положение в лаборатории было наэлектризованным. Руководители групп боролись за преференции — численность, зарплата, премии и т. д.

Лёпа Половинко

После Коли лабораторию возглавил Лёпа Половинко. Он замещал Колю полгода, когда тот был в экспедиции, и Алещенко к нему привык. Работать (по крайней мере, мне) он не мешал, но некоторые его решения, в частности, о перемещении Борисова наверх, на третий этаж, в большую комнату, а Инны Малюковой с Дендеберой вниз, к нам в комнату на первом этаже, приняли с неудовольствием. Лёпа был человеком увлекающимся. Его сокурсиницы рассказывали, что он чуть ли не каждой девушке из группы объяснялся в любви. Но девушкам нужен был надежный, пусть и не такой яркий мужчина, и Лёпа остался холостым. В Таганроге, куда его направили по распределению, такую бесхозяйственность местные девушки быстро исправили [Рог17]. В 1976 он был уже опять без жены. В наш сектор, к Коле Якубову, он попал после того, как его отставили от ГАС «Шексна». Ее, по моему мнению, он создал практически один как главный конструктор. Но его радиолюбительское прошлое сыграло негативную роль. Ему все время хотелось улучшать станцию, и он вносил туда изменения на всех этапах, включая рабочий проект и испытания. Его довольно большая группа, в которую входили Прохорчук, Зубенко, Эля Гордиенко и другие, поехала на испытания в Севастополь. Как всегда, испытания задерживались по разным причинам, главным образом из — за корабельного обеспечения. Было лето, пляж, вино и группа в перерывах «расслаблялась», а там были такие любители выпить, как Прохорчук и Зубенко. Лёпа был демократом, пил вместе со всеми, был со всеми на дружеской ноге и на ты, включая молодых и монтажников. Когда он вспоминал о том, что нужно срочно внести еще одно изменение, допаять, настроить, это вызывало непонимание, потом протесты. Лидером повстанцев был Толя Зубенко — сильная личность и хороший электронщик. Его в свое время Лёпа, как раз под «Шексну», сумел перевести из Таганрога в «Киев». Толя к середине испытаний знал схемы и приборы «Шексны» лучше других и умел их настраивать. Он не без оснований считал, что то, что работает, лучше не трогать. Так как споры продолжались на пляже и после выпивки, то дело доходило до споров, иногда и до драки, один раз серьезной, когда Зуб, принявший на грудь больше обычного, побил Лёпу. Вообще — то Зубу грозили большие неприятности — применить физическое насилие к начальнику и фактически главному конструктору по пьянке, из — за несогласия по служебным вопросам…

Но сработал ресурс деток каперанга Шмидта. Эля Гордиенко представила дело папе — директору института — так, что во всем виноват Лёпа. Гордей был сталинской выучки, и не понимал, как начальник мог допустить пьянки и панибратство. В результате Лёпу — фактически главного конструктора — отстранили от «Шексны», перевели в другую лабораторию, привлекая, реже, чем было нужно, в качестве консультанта.

Наконец, испытания продолжились. Руководителем назначили Зубенко, аппаратура заработала более стабильно. Но тут сказалось то, что Зубенко был электронщиком, а не гидроакустиком. Аппаратура после излучения возбуждалась. При приеме шел неустраняемый шум, сигнала было не видно. Вызвали Виталия Тертышного, который сразу понял, что это реверберация, и предусмотренной настройкой временной регулировкой усиления эта проблема легко решается.

Корабль пр. 1141 мог развивать скорость более 60 узлов

Гидроакустическая станция «Шексна» была принята на вооружение в 1974 году. Никаких отличий и наград разработчики «Шексны» не получили. Про награды корабелам мне неизвестно. Правда, его главный конструктор был не сразу, но отмечен. Корабль на подводных крыльях проекта 1141 в 1977 году назвали «Александр Кунахович», в честь главного конструктора корабля и Зеленодольского ПКБ, внезапно умершего в 1968 г. Это был опытный корабль, после которого пошла серия проекта 11451. На них устанавливалась ГАС «Звезда М1–01». Из многих планируемых построили только два корабля — Союз развалился.

Судя по количеству благодарностей и выигранных флотских и межфлотских учений и состязаний, «Шексна» была лучшей ГАС, сделанной в НИИГП. Дальность обнаружения ПЛ составляла 50–70 км. Конечно, использовался подводный звуковой канал, глубина которого менялась, а кабель — трос «Шексны» был достаточно длинный, да и работала она на «стопе». Экипаж корабля ее холил и лелеял — она несла «золотые яйца».

Так получилось, что «Шексна» и корабль остались в одном экземпляре. Если бы пошла серия или модернизация, то документацию пришлось бы выпускать сначала — там была заплата на заплате и не все изменения были правильно оформлены.

Еще один бывший киевлянин, которому Половинко под «Шексну» помог перевестись из Таганрога в Киев — Илья Семенович Перельман приводил «Шексну» в качестве примера, как нельзя делать документацию для серийных заводов.

Вернусь к своим делам. Мы (моя группа) защищали сначала НИР «Ромашка», потом первый этап НИР «Ритм». Оба НИР были посвящены цифровой обработке сигналов. Еще во время «Ромашки» произошли два связанных эпизода, которые повлияли на межличностные отношения в лаборатории. Нас было мало, кроме меня основными исполнителями были Юра Шукевич и Галя Симонова. Внедренный к нам в группу Гриша Аноприенко своего вклада в НИР, кроме обзора аналоговых средств отображения, не внес. Юра недавно вернулся из армии и не успел как следует развернуться. Галя, по настоянию Геранина, сделала очень большой материал, связанный с выводом формул, обосновывающих постулаты и теоремы цифрового спектрального анализа — в основном, по материалам статей из IEEE Transactions on Audio and Еlectroacoustics, заменивший вскоре в названии второй предмет исследования — Elektroacoustics на Processing. Этот журнал я выписывал на домашний адрес. То есть формулы там уже были, но Геранину нужно было знать, как именно они были выведены. В Галиной интерпретации это иногда превращалось в «как можно было бы их вывести».

И вот, в самом конце работы, когда уже были отпечатаны отчеты (тогда еще требовали в кальках), Галя сказала, что в эту субботу (или воскресенье) она прийти вписывать свои формулы не может. Так как она много времени и так проводила сверхурочно, а почерк у нее был школьный — круглый, хорошо распознаваемый, тем более в формулах, то вписывать их мог кто — то другой. Недостатка в желающих поработать в субботу за отгулы в лаборатории, в которой были женщины с детьми, не было. Вызвались Катя Пасечная и Галя Кохановская.

Про Катю я уже писал в книге третьей (стр. 187–190). Девушки сидели на третьем этаже, а я внизу, на первом. Вписывать нужно было не только Галины формулы, но и мои, которые были посложнее — там встречались специальные функции и сложные суммирования. Иногда (редко) они меня вызывали наверх для уточнений. Пару раз мы делали перерыв на чай — все принесли с собой «завтраки» из дома, чай и кофе заваривал я. За чаем разговаривали на разные темы.

Пару раз девушки сначала осторожно, а потом Галя Кохановская более настойчиво, поинтересовалась, почему же Симонова не может прийти сама вписывать свои формулы, как это делают обычно все исполнители.

Честно говоря, ответа я не знал — на Галину даже не просьбу, а сообщение, что она придти не сможет, я отреагировал спокойно, хотя и был разочарован. Ей еще предстояла большая работа. Девочкам я ответил в шутливой манере, что Гале нужно устраивать свою личную жизнь — ей скоро тридцать. Вот они же успели это сделать. Кате фраза насчет устройства личной жизни не понравилась — ее жизнь с Сережей устроенной назвать было нельзя, и ей предстояло оставаться формально замужем еще три года. Боюсь, что Кохановская что — то еще добавила, и я как — то неосторожно сказал ей, что когда она будет писать формулы, которые кроме нее никто написать не сможет, может быть, и за нее будут вписывать другие. Хотя это было адресовано Кохановской, Катя это остро приняла на свой счет. Так как она была скрытной натурой, то никакой вербальной реакции не последовало, а трещину в наших отношениях я заметил позже, когда она расширилась и стала заметной.

Увы, я был наказан за свое домысливание ситуации. Через некоторое время, уже после сдачи «Ромашки», возникло напряжение со сроком выдачи нами ТЗ. Галя не появлялась на работе пару дней. Мы подумали, что она заболела. Я купил апельсинов и чего — то вкусного и поехал ее проведать. Жила она в нашем кооперативном доме на улице Дачной, в нескольких остановках трамвая 8 от работы. Позвонил. Мне не открывали. Подумал: может быть, спит и собирался уже уйти, но позвонил еще раз. Мне открыла Галя. Она была как бы распаренная, на ней был легкий халатик. «Один халатик был на ней, а под халатиком, ей, ей…». Галя как — то не очень обрадовалась моему приходу, и не очень приглашала войти. Я что — то спрашивал насчет здоровья и готов был отдать сетку с апельсинами и другими приношениями, но саму сетку нужно было вернуть, и я вступил в коридор, чтобы выгрузить в кухне все это. Дверь в комнату (это была однокомнатная квартира) была открыта. Большой обеденный стол был раздвинут. За ним сидел Геранин. Тоже распаренный, но в пиджаке и в ослабленном галстуке. Везде лежали напечатанные листы, частью в стопках, частью по одному, лежала литература, в том числе и мои американские журналы. Геранин поздоровался, вовсе не в своем стиле. Объяснять он ничего не стал.

Никому о деталях этого визита я не рассказывал. Если бы это была обычная история доцента с аспиранткой, вопросов бы не было — «я не пастырь им».

Но уже не в первый раз Галя «прогуливала» работу для удовлетворения срочных научных потребностей Геранина. Ранее даже был случай [Рог17], когда мне начальство в приказном порядке «порекомендовало» «не возбухать» по этому поводу — но это было до возникновения реальной необходимости выполнять работу в плановые сроки.

Думаю, что тесные отношения с Гераниным привели к серьезным проблемам в ее личной жизни. Она ему многим была обязана — от распределения в Киев, в КНИИГП, в 13‑й отдел и до внеочередного получения права на однокомнатную кооперативную квартиру в институтском кооперативек111. Насколько я знаю, личная жизнь у Гали так и не сложилась. Кроме того, она, по всей видимости, женскими качествами, как хозяйка дома, не обладала. Сужу по истории с нашим котом Ширханом[22], который от нее, некормленный, удирал. Засох у нее и фикус, подаренный сотрудниками на новоселье.

В конце концов, Ширхана приютила Света Бондарчук, с которым они нашли общий язык. Ширхан ей был предан как собака и даже сопровождал ее, охраняя, по двору.

По объему выполняемой работы к Гале претензий у меня не было — она делала больше, чем другие женщины лаборатории, и в отпуска по уходу за ребенком не уходила. Более того, мой конфликт с лабораторией произошел из — за высокой оценке ее работы.

Лёпа Половинко в дела лаборатории в это время вникал мало. Его очередным увлечением, обусловленным трудностями своевременного изготовления приборов «Шексны», была американская система планирования «ПЕРТ», о чем расскажу позже.

Кроме того, он был демократом и доверил выбирать лучших за квартал комсоргу и профоргу лаборатории. Они выдвинули в качестве передовиков по работе за квартал и кандидатов на Доску почета отдела Катю Пасечную и Эдика Роговского. Со мной, как с руководителем самой большой группы, успешно закончившей высоко оцененную приемной комиссией работу — НИР «Ромашка», никто не советовался. Эти предложения были вынесены на собрание лаборатории. Я возмутился, попросил слова и сказал, что выбранные кандидаты весьма достойны, более того, их можно выбирать в передовики в каждом квартале. Но в этом квартале считаю необходимым отметить Юру Шукевича и Галю Симонову, как внесших значительный вклад в принятую работу и в успехи лаборатории. Это заявление встречено было без энтузиазма.

Дело в том, что Лёпа не чувствовал атмосферу и для работы комиссии приказал освободить комнату, в которой сидела Катя Пасечная и ее группа. Комната была самая маленькая, и все выглядело логично, но Катя и ее девочки посчитали себя обиженными. Понятно, что когда руководителем НИР бывал Алещенко, недовольных не наблюдалось.

Еще один эпизод произошел, когда комиссия обсуждала заключительный протокол, а в это время в соседней проходной комнате, отделенной тонкой перегородкой и фанерной дверью, Жора (Григорий Кириллович) Борисов проводил политинформацию. Он особо не утруждался и нашел какую — то заметку, нашпигованную анекдотами. Политинформации проводили обычно в четверг, после обеда. Итак, в рабочее время, за стенкой раздается взрыв смеха. Комиссия несколько удивляется, слышит мое разъяснение и продолжает работу. Через две минуты раздается еще один взрыв смеха. Я выскакиваю в соседнюю комнату, останавливаю политинформацию и прошу перестать так бурно реагировать, а Борисова отрегулировать подачу юмора (пошлого, как я потом убедился) — идет заключительное заседание комиссии. Странно, но в этот раз этот юмор почему — то с энтузиазмом принимали. Жора успокаивающе закивал, остальные неодобрительно молчали. Не помогло. Еще через пять минут — опять взрыв смеха. Я собираюсь идти к Алещенко, но меня кто — то удерживает из членов комиссии. В общем, другой бы догадался, что ему устроили обструкцию, но я помнил поучительные советы нашего учителя физики Дубовика: лучше не принимать, как аристократ, «прозрачных» намеков на свой счет, чем относить, как мещанин, всякое лыко к себе в строку.

В общем, работа получила высокую оценку комиссии (в ней, кроме военных был будущий главный инженер ЦНИИ «Морфизприбор» Рыжиков и будущий глава цифрового отделения этого же головного института Лисс). Более того, получила она и «высокую» американскую оценку, но об этом позже.

Эти оценки не повлияли на наши премии. Премии обычно закладывались в стоимость работы и зависели от этой стоимости.

Работа заслуживала премии, но тут вступило в силу одно из ограничений. Директор и главный инженер не имели права получать в качестве премиальных по темам больше шести окладов за год. Одновременно с нашей защищалась работа в 12 отделе под руководством Недельского. Она была провальной и ее военные не хотели принимать. Их еле уломали.

Но тема Недельского премию получила. А он, как научный руководитель, вместе с выговором и уменьшением квартальной премии получил и полную премию. Дело в том, что их тема стоила больше, значит и премия была больше. Если бы дали «Ромашке», то директор недополучил бы какую — то сумму (м. б. 50 руб). А так лимит был закрыт полностью и премия «Ромашке» уже ничего бы им не принесла. Зачем же ее давать? А полная премия Недельскому была дадена, так как по положению премия директору составляла определенный процент (не помню, 50 % или 75 % от премии научному руководителю или главному конструктору).

Все это я узнал позже, когда пришлось сдавать следующую, уже большую и дорогую тему «Ритм». Чуть раньше я ознакомился с очень секретным приказом Министра Судпрома, о том, что научый руководитель НИР или главный конструктор ОКР, имеет право считать себя автором всех трудов, написанных в отчетах по этой теме, подписанных им. Об этом мне говорил Алещенко давно, когда меня назначали научным руководителем НИР «Рыбак-УН» и «Ромашка». Мол, я не потрачу понапрасну времени — оно окупится[23]. Я его тогда не понял, а когда прочел приказ министра, то и не принял — как это выдавать чужие работы за свои? Оказывается, это разрешалось и поощрялось. Красноречиво рассказал об этом И. А. Ушаков (см. выше), когда подписанные главным конструктором отчеты зачлись как научные труды при выборе в Академию Наук. Но работала эта фишка не для всех.

Расскажу еще про эпизод с Катей Пасечной, который охладил наши отношения. У нас в группе и в комнате внизу работал «чайный домик». На самом деле он был кофейным — мы пили кофе вместо зарядки. «Содержателем» домика был я — кофеварка, чашки, кофе и кофемолка были даже не из дома, а из командировочного набора, который я возил с собой. За чашку кофе мы скидывались по 5 копеек, чтобы восполнить запасы кофе. Иногда добавлялась выпечка или пирожные. Гостей угощали бесплатно.

Кофе мы пили в 11 часов, а в обед Катя и девочки из ее группы нередко просили кофемолку для помола не только кофе, но и каких — то специй. Как — то я сказал, что кофе вообще — то чувствителен к посторонним запахам, но от меня отмахнулись — у нас обоняние лучше, и мы ничего не чувствуем. Однажды смололи какой — то очень злой не то черный, не то красный перец. Если бы пахла только кофемолка, можно было бы пережить, но вкус кофе существенно изменился. Наши потуги вымыть кофемолку и отбить привкус ни к чему не привели. В очередной раз я отдал девочкам кофемолку и попросил их привкус устранить. У них не вышло, они сказали, что это со временем пройдет. Тогда я сказал — если не выйдет за неделю — забирайте эту кофемолку и принесите другую, без привкуса. Катя другую не нашла и купила новую кофемолку, почему — то красную — она стоила рублей десять. После этого Катя очень на меня обиделась. И все ее девочки тоже. Отношения продолжались, но привкус, как в кофе, оставался. Кто — то потом мне сказал, что Катя очень бережливая в смысле расходования денег. А тут, видимо, принцип был нарушен.

Несколько слов о Л. Н. Половинко. Лёпа был хорошим специалистом, хорошим человеком, хорошим товарищем и неплохим начальником. (Неплохой начальник — тот, кто не мешает работать).

Опишу один из эпизодов с ним, случившимся на моих глазах. Мы на работе нередко задерживались. После нее хотелось немного пройтись — хотя бы до проспекта Победы. Так мы нередко ходили с Барахом, иногда с Лёпой, когда он был без мотоцикла. Во время какого — то ремонта моста через железнодорожные пути на Воздухофлотском проспекте он был перекрыт. Приходилось перелезать внизу через какую — то слепленную из шлакоблоков ограду. Лёпа был перворазрядником по прыжкам в длину, и перелезть через стенку для него не было проблемой. Но тут, подойдя к ограде, он обнаружил, что у него в руках два портфеля, и попросил их подержать, пока он перелезет. Держа портфели, я заметил на них сургучные печати: «Лёпа, ты что, не сдал портфели в первый отдел?». Лёпа одним махом перелетел назад через стенку, схватил портфели и стартанул обратно, в надежде, что кто — то в первом отделе еще задержался, или, по крайней мере, его ищут. Я еще успел крикнуть, нужно ли мне с ним бежать, но он на бегу сказал: «нет, нет, не надо». В общем — то, это мелочь, у всех что — то бывало, но не так.

То, что его «заносило» по более серьезным вещам, связано не только с его личными особенностями, но и с отсутствием безусловных моральных авторитетов у его начальников. Остался бы жив Коля Якубов, может быть, Лёпа и нашел бы себе достойное место в команде «Звезды». А так, его увлечение системным планированием «ПЕРТ», разработанной американцами для проектирования и производства атомных ПЛ («Наутилус» и дальше) сбило его «с панталыку». Такая система в СССР работать не могла. Лозунгом у нас было плановое хозяйство, а на самом деле везде процветала штурмовщина и натуральное хозяйство в каждом министерстве и даже главке, так как что — нибудь нужного качества и вовремя получить было невозможно. Институтские начальники, на словах признавая Лёпину теоретическую правоту, на тормозах спускали его предложения, пока он не очутился вне планирования комплексных отделов, под крылом Лены Васильевны Казанцевой — начальника нашего планового отдела. Она использовала его знания в качестве аргумента против непродуманного и несогласованного планирования комплексных отделов. Ее любимым лозунгом был «Нет денег — не стройте!». В таком качестве Половинко стал Алещенко не нужен, а для других вреден. Не находя себе применения, он согласился на предложение Вадима Юхновского — в то время главного инженера КБ «Дальприбора» — стать его заместителем и возглавить там всю науку и научную организацию труда.

На мои (и не только мои) увещевания — стенания: «Лёпа, что ты делаешь — это же не твоё, твоё место здесь», Лёпа вдруг неожиданно сказал: «Понимаешь, я попробовал быть начальником и отравился властью. Здесь я больше начальником не стану». Я онемел. От кого — кого, но от него я этого не ожидал. Он вроде бы подходил на эту роль меньше остальных.

Через семь лет у берегов Камчатки мы чуть не потонули, но Лёпу на береговой станции добудиться по радио не удалось. Увидеться нам так и не пришлось.

Цифровая обработка сигналов в ящике и вовне

Впервые гидроакустическую информациюк123 на ЦВМ для НИИ ГП предложил обрабатывать З. Л. Рабинович из Института Кибернетики во время беседы с Алещенко. Академик Лебедев, под руководством которого З. Л. начинал работу, разрабатывал ЦВМ, одной из главных задач которой была вторичная обработка радиолокационной информации. То есть построение траектории уже обнаруженной цели с ее координатами и выдача ее экстраполированных координат для оружия. Алещенко с Рабиновичем придумали автоматический вертолет корабельного базирования с опускаемой антенной, который передавал бы гидроакустическую информацию на борт корабля, а там ЦВМ сама (кибернетика!) обнаруживала бы цели и выдавала целеуказание.

Эта смелая мечта до сих пор не реализована. Работа с ИК продолжалась более 30 лет, про автоматический вертолет давно забыли, но тракт вторичной обработки информации (ВОИ) включался во все новые гидроакустические станции. Обнаружением и обработкой собственно сигналов ВОИ не занималась.

Несмотря на мой неудачный доклад по «Звезде», где я излагал ее вариант на основе цифровой техники, для нее «пришло время». Алещенко всегда держал нос по ветру. Годом раньше убедил Бурау создать на основе отдела 16 отдел цифровой техники.

Флот и руководство 10‑го Главка были озабочены внедрением цифровой техники в гидроакустическую аппаратуру. В нашем ящике решили создать специальный цифровой отдел — переформатировав существующий 16‑й, которым руководил Оситнянко («один из первых», но не из лучших). Так как у меня были, видимо, наиболее интенсивные связи и с ВЦ и со «спецами» по вопросам цифровой обработки, то Алещенко попросил меня написать список возможных кандидатур руководителей отдела.

На следующий день я ему представил список, в котором фигурировал В. К. Божок как начальник отдела, мой недоброжелатель В. Г. Обуховский в качестве начальника комплексного сектора или группы, а также А. Н. Мирошников и С. П. Егунова как начальники секторов специальной аппаратуры и программирования.

После фамилии Обуховского стоял вопрос, а следующая строчка была пустая, без фамилии, но с вопросом. Был и еще один кандидат, сейчас не помню кто. Я надеялся, что Алещенко спросит, кого я имею в виду под знаком вопроса. Я бы, потупясь, сказал, что намекаю на себя, так как не чувствую себя особенно востребованным в отделе. «Дурень думкою багатіє».

Коля Якубов еще был в экспедиции, и посоветоваться было не с кем. О. М. вопросительными знаками не поинтересовался. 25 апреля 1975 был создан новый цифровой отдел под старым номером 16. К моему удивлению, все мои предложения были приняты.

Единственный, кто показал, что он знает о моих потугах ускорить развитие цифры в институте, был Виталий Константинович Божок. При первом же моем посещении его в новом кабинете, мне был устроен теплый прием. Нужно отдать должное Виталию. Он оборудовал новое, бывшее угловое помещение по — западному, можно сказать по — западенськи. Он, как и несколько других сотрудников ВЦ, был из Западной Украины и заканчивал Ужгородский университет. Виталий оборудовал кабинет нестандартной светлой мебелью. Кроме его большого рабочего стола и приставленного к нему небольшого стола для совещаний, в углу достаточно большой комнаты стоял журнальный столик и кресла.

К рабочему и журнальному столу вели широкие дорожки из светло — зеленой шерстяной ткани. На столике стояла ваза с цветами. На стенах висели виды Карпат. Виталий попросил, чтобы его не беспокоили, и пригласил меня к столику. Кажется, кофе он заварил сам, не беспокоя секретаршу. Тут же появилась бутылка коньяка, кажется «Тисса» и небольшие рюмки. Он сказал, что постарается оправдать доверие 13‑го отдела, но для его отдела потребуется еще какое — то время для становления, так что нам придется набраться терпения. Оказалось, что терпению набираться нужно не только нам, но и ему. Недели через две дорожки и журнальный столик с креслами исчезли. Как и свобода в принятии им решений.

При выдаче первого же задания возникли трудности. Обуховскому не нравилось все — от формы представления материала до параметров требуемой обработки. Моя попытка привлечь Галю Симонову к процессу выдачи задания и переговорам успехом не увенчались. Более того, она пожаловалась Геранину, что ее заставляют заниматься не ее делом[24]. Божок был настроен более конструктивно, но он не видел возможности выполнить задание тем составом, который был у него в отделе.

В течение десяти лет, пока я осваивал новую для себя отрасль знаний — гидроакустику и находил свой путь, чтобы принести пользу, «через формулы к железу», мои ленинградские ровесники и ребята постарше занимавшиеся «железом», достигли немалых успехов в разработке бортовых ЦВМ и программировании задач для них.

Познакомился я с ними, когда мы начали взаимодействовать с ЦНИИ Морфизприбором. Мне первоначальное знакомство с этими машинами нужно было для оценки реализуемости задач кибернетиков и управления. Не знаю, в результате ли семинара по цифровой обработке сигналов, который я еще вел или из — за отсутствия другой подходящей кандидатуры меня назначили сопредседателем совместной с ЦНИИ Морфизприбор комиссии по унификации алгоритмов и цифровых средств, их реализующих. Комиссия довольно быстро усохла до двух председателей — Юры Наймарка — начальника комплексного сектора формирующегося там цифрового отделения — и меня.

С Юрой мы встречались довольно часто и плодотворно. Пару раз встречи проходили у нас дома за обедом и после. О наших обсуждениях я докладывал Алещенко. Тот не мог поверить, что в Морфизе еще ничего реального и готового, что можно взять, нет.

Объяснялось это тем, что почти все, занимавшиеся цифрой, были новичками в Морфизприборе. Все их успехи относились ко времени их работы в ЦКБ «Полюс», формально отделившегося от завода им. Кулакова. Завод занимался приборами и системами управления стрельбой торпедами с подводных лодок и другими подсистемами управления подлодками.

Вершиной их достижений в области вычислительной техники было создание БИУС (боевой информационно — управляющей системы) для АПЛ проекта 705 и 705К «Лира», американское название «Альфа». По своим параметрам она была лучшей из торпедных ПЛ, когда — либо построенных не только в СССР, но и в мире. Называлась она истребитель подводных лодок. Она не только могла догнать и отслеживать американские ПЛАРБ, но и уходить своим ходом от торпед. Её разворот в обратную сторону на полном ходу составлял 40 секунд.

Кроме всего, она была самой «красивой» и самой малонаселенной лодкой. Последнее предусматривало глубокую комплексную автоматизацию лодки. Для нее и был создан БИУС «Аккорд» с соответствующей ЦВМ того же названия.

Молодежь быстро созрела и была готова на новые свершения.

«Необходимо заметить, что ЦКБ и завод им. Кулакова, несмотря на административные отделения и объединения, всегда представляли собой идеальную пару, единый коллектив. Во все годы своего существования эта пара работала как часы — все, что успевало напроектировать ЦКБ, успевал вовремя и хорошо изготавливать завод. Завод никогда не выдвигал претензий на многочисленные доработки, переделки, словом на то, что всегда неприятно для серийного производства, и что неизбежно во всяком новом деле. Разработчики „Аккорда“ чувствовали себя в цехах завода точно так же, как у себя в лаборатории, как дома. Разработчики обеспечили подготовку заводских регулировщиков, сдатчиков, сами вместе с ними обеспечивали регулировку и сдачу, а впоследствии и внедрение на объекты. Словом, работал единый, слаженный коллектив.

Небезинтересно отметить, что ЦКБ и завод Кулакова своими размерами оптимально соответствовали классу создаваемых систем. Это соответствие очень важно. Практика показала, что системы одного и того же класса будут разными по размерам и времени создания при их разработке в разных коллективах: у больших коллективов системы будут большими и создаваться будут долго, у оптимального коллектива — такими, какими надо и когда надо, у маленького коллектива — ничего не получится.

Эта постоянная работа на „задел“ вскоре нашла свое применение. Когда в 1969 году ЦКБ „Полюс“ получило задание на разработку БИУС`ов третьего поколения типа „Антей“ для нового поколения ПЛ, коллектив ЦКБ был технически и морально готов к созданию этих систем, однако в это время начались административные и политические игры МСП и ВМФ в базовый ряд ЦВМ. Всем разработчикам систем радиоэлектронного вооружения ПЛ были запрещены разработки собственных ЦВУМ и предписано использовать ЦВМ базового ряда, который должен был быть разработан ЦНИИ „Агат“.

Время шло, а машины базового ряда не появились, сроки „Антеев“ поджимали, и в 1972 году (за один год), в ЦКБ „Полюс“ была создана ЦВМ „Аккорд М“ с выдающимися параметрами. Прямое быстродействие составляло 500 тыс. оп./сек. (вдвое выше планируемого быстродействия ЦВМ „Атака“), объемом оперативной памяти 8 тыс. и долговременной — 100 тыс. Машина была программно совместимой с ЦВУМ „Аккорд“, была отлично приспособлена для работы в комплексах повышенной надежности и повышенной производительности, сохраняла все достоинства ЦВУМ „Аккорд“ как управляющей системной машины. Она была выполнена на интегральных микросхемах серий 133 и 136, на оригинальной технологии многослойных печатных плат и занимала половину объема стандартного шкафа. Машина вызвала большой интерес, в особенности, на фоне отсутствия обещанных машин базового ряда. Ее готовы были применить в новых разработках ЦНИИ „Гранит“, НИИ „Морфизприбор“, НИИ „Электроприбор“ и ряд других предприятий отрасли, машина демонстрировалась в Министерстве. Но административные игры взяли верх над здравым смыслом. В 1973 году образец „Аккорда М“ и его документация были изъяты из ЦКБ и переданы в ЦНИИ „Агат“, работы по „Антеям“ были прекращены. Следует отметить, что ЦВМ с аналогичными параметрами, хотя и не обладавшая системными возможностями „Аккорда М“, была создана киевским НИИ „Квант“ только 1982 году („Карат-М“ — модернизированный). Административные игры остановили развитие корабельных ЦВМ на 10 лет» [Мет].

Из воспоминаний одной из разработчиц «Аккорда-М» Светланы Ниловой: «…„Карат“ ни в какое сравнение не шёл с „Аккордом-М“ (речь идет о 1972 годе — О. Р.), в подмётки не годился. Была в командировке в „Кванте“ — беседовала там (на всю жизнь запомнила) с неким Кицио, ведущим специалистом. На мои вопросы не отвечал — дал мне какое — то описание на украинском языке, ехидно улыбаясь, очень удивился, когда я стала его читать (два года в Виннице учила украинский) и по ходу задавать вопросы. Тогда уже ему пришлось отвечать. Мы были на голову выше Кванта».

Про мое знакомство с «Каратом» напишу позже.

С 1 января 1974 года ЦКБ «Полюс», под флагом объединения и укрупнения было ликвидировано, разработчиков «развалили» на две части, одна из которых отошла к ЦНИИ «Гранит», другая — к НИИ «Морфизприбор». Вместе с разгоном ЦКБ «Полюс» прекратило существовать перспективное аккордовское направление в создании боевых информационно — управляющих систем.

Автор воспоминаний об «Аккорде» Меттер ничего не говорит о тех, кто уходил в НИИ «Морфизприбор». Приказ о развале шел из Минсудпрома при поддержке ВМФ. Хотя гарантии трудоустройства сотрудников ЦКБ «Полюс» были дадены, но в Ленинграде был обком КПСС, возглавляемый членом Политбюро, известным антисемитом Романовым и Большой Дом (КГБ), тоже не отличавшийся симпатиями к евреям.

Один из свидетелей описал разговор между уже назначенным начальником отдела (вскоре отделения) Л. Е. Федоровым и директором В. В. Громковским в присутствии его патрона, начальника 10 ГУ Н. Н. Свиридова. Громковский сообщает Леонарду, что, к сожалению, отдел кадров не пропускает некоторых его сотрудников на работу в «Морфизприбор». Леонард, задохнувшись от гнева, но стараясь сдерживаться, напоминает, что у них существует договор между собой, с которым согласились все начальники, включая Громковского: «Мы приходим или все, или никто». Повисло молчание. Свиридов ехидно спрашивает: «Так что, Владимир Васильевич, твой начальник отдела кадров тебе не подчиняется? Ты уже не распоряжаешься приемом кадров?». Громковский берет трубку и медленно и спокойно сообщает начальнику отдела кадров (скорее всего, полковнику в резерве КГБ). «Или ты сейчас подписываешь все заявления о приеме на работу, или мы больше вместе не работаем». Последняя фраза имела второй смысл — могли оставить начальника и уволить Громковского. Но у него сидел Свиридов (может быть, специально для этого приехавший), и все, включая райком и КГБ об этом знали. Приняли всех, кто подал заявления. Среди ведущих разработчиков «Аккорда» евреев, по мнению блюстителей чистоты рядов ведущего гидроакустического института, было слишком много. В отделе программирования Федорова — зам. Главного конструктора «Аккорда» — в ЦКБ «Полюс» начальниками секторов были четыре еврея из пяти [Мет]. Так как Морфиз был институтом старым, то там и своих было немало, но чтобы сразу столько…

Среди основных разработчиков «железа» «Аккорда» для «Лиры» около половины были евреями, а среди их начальников в «Полюсе» еще доцифровой поры, евреев, уже получивших Ленинские и Госпремии за ПТУСы (приборы управления стрельбой торпед) тоже было немало.

Возможно, этот мотив тоже был в многоголосом хоре, требовавшим, чтобы всё и все подчинялись «Агату». Возглавлял его непотопляемый Г. А. Астахов, входивший без доклада в кабинет Устинова.

Но тут возникла интрига среди приближенных. Один из них, обиженный Астаховым и выдавленный наверх из ЦНИИ в главные инженеры 9‑го ГУ, решил поколебать его позиции. Он всячески продвигал «Аккорд-М», устроил выставку в Минсудпроме, где каждый, в том числе и Алещенко, мог убедиться в преимуществах «Аккорда» не только перед «Каратом», «Тучей», но и перед начатой в проектировании базовой ЦВМ «Атака».

Только гигант И. В. Кудрявцев, а потом его зам. В. Ю. Лапий сумели отстоять «Карат» как специализированный вычислитель, доказав, что иначе «Квант» провалит по срокам и массогабаритам все свои проекты.

Несмотря ни на что, Флот в лице 24‑го института в Петродворце, также поддерживал монополию «Агата».

Возможно, «Агат» все равно бы победил, но тут ему на помощь пришли высшие силы. Астахов умер.

Человек из министерства, так продвигавший «Аккорд-М» (главный инженер 9 ГУ Мошков) тут же перескочил в кресло директора «Агата» и поменял ориентацию. Используя все свои связи, он добился уничтожения (ликвидации) ЦКБ «Полюс», с передачей «Аккорда-М» и всей его документации в ЦНИИ «Агат». Там «Аккорд-М» и был похоронен. Возможно, некоторые его решения и были имплементированы в изделия «Агата», но сведений об этом у меня нет.

Эта история утонула бы, не оставив никаких следов, но случай был настолько вопиющим, что известный фельетонист Юрий Борин написал в «Литературной газете» фельетон, в котором красочно описывал эту историю. Понятно, что БИУС, ЦВМ «Аккорд-М», «Полюс» и «Агат» в ней упоминаться не могли.

Поэтому история рассказывалась про чудесный насос, на основе которой была построена насосная станция. Все дальнейшее описывалось детально и наделало много шуму в Минсудпроме. Не узнать действующих лиц было нельзя. Но волна, поднятая газетой, наводнения не вызвала. Все вышли из воды сухими. Победил «Агат» и его новый директор.

Все это я без деталей узнал от Юры Наймарка и Леонарда Федорова. Вспомнил и фельетон в Литературке, который читал в декабре 1972 года.

Еще до того, как я познакомился с программистами из Морфиза, произошло странное событие.

Меня, Обуховского и почему — то Сергея Якубова срочно выдернули в Ленинград для помощи Ярославу Афанасьевичу Хетагурову в ревизии ЦНИИ Морфизприбора на предмет недостаточного внимания, уделяемого там вычислительной технике.

Хетагуров занял кабинет Громковского, мы тоже работали там — смотрели отчеты, которые он нам давал, а потом просил разъяснить тонкости гидроакустики. Привлекал он для объяснений и сотрудников Морфиза, но они, по — видимому, избегали бесед с ним, односложно отвечая на его вопросы.

Это была странная миссия. Целью её, видимо, было выпороть руководство Морфизприбора. Хетагуров после своих лучших времен в «Агате» — Ленинская премия, орден Ленина и другие отличия, решил прорваться в Академию Наук. Для этого ему нужна была поддержка не только родного института и главка, но и министра и флота. И он зарабатывал их поддержку.

В это же время в Академию стремился и зам. по науке НИИ Атолл, д. т. н., профессор В. Ю. Лапий. В некоторых богемных кругах он уже представлялся как академик. Оба провалились. В последнем случае это привело к ускорению развития «цифры» в Киевском НИИ гидроприборов. У меня сложилось впечатление о несоизмеримости задач Морфиза и наших. И убеждение, что наши задачи гораздо легче ложатся на цифру.

Об этом я и докладывл Алещенко. Но он доверял своему конфиденту С. Якубову — который знал, что на самом деле интересует шефа. Недаром он писал заявку на авторское свидетельство по «Звезде». Он и Обуховский очень обижались, что я «бросил» их в Ленниграде. «И заходил в кабинеты начальства, открывая ногой двери». Про Хетагурова, которого я постарался описать Глазьеву, он позже сказал: «Ну, нужно же, так попасть!»

1977

При Николае и при Саше

Мы сохраним доходы наши

Из Маяковского, но не про меня.

Половинко уехал. Начальником вместо него стал Саша Москаленко. Несколько неожиданно — у него и группы — то никогда не было, зато было главное — доверие начальника отдела.

Отношения до этого у нас с Сашей были хорошими. Он, правда, относился ко мне несколько покровительственно, точнее свысока. Объяснялось это, во — первых, тем, что к моменту моего прихода он уже работал на фирме три года и успел завоевать доверие начальства, во — вторых, он как бы предсказывал некоторые принимаемые решения, хорошо зная Олега Михайловича и предугадывая его реакцию на то или иное событие.

Теперь, когда я стал его подчиненным, нужно было ясно показать, кто в доме хозяин. Я‑то никак не посягал на его начальственные права, но ему казалось, что я нахожусь во фронде и отношусь к нему без должного уважения. Тем более что его научная работа по системотехническому исследованию вертолетных станций вызывала у меня скепсис — в аддитивный критерий эффективности (когда она вычисляется как взвешенная сумма оценок параметров системы) я не верил. Оценки параметров являлись коррелированными, и складывать их было нельзя.

Елена Сергеевна Вентцель по поводу одного из главных критериев оценки систем — стоимость/эффективность — говорила, что по нему можно дешевле всего проиграть войну.

Однажды Саша не сдержался и отругал меня за опоздание после обеденного перерыва. Он выделил время для беседы со мной и ничем его не занимал, а теперь он со мной не может говорить — весь его график летит.

Мы с ним договаривались побеседовать о мероприятиях по приему наладчиков французской специализированной ЭВМ «Plurimat». И надо же, после обеда на входе на проходной меня остановила Надежда Федоровна Хоменко, начальник отдела контрольно — измерительных приборов, где должен был числиться «Плюримат». Надя стала задавать вопросы, на которые нужно было отвечать сразу — она была подставлена в целях прикрытия, как основной потребитель прибора, а готовиться еще не начала.

Задержался я разговорами с ней, стоя на проходной, на полчаса. Объяснить Саше как следует, что это форс — мажор, и в наших интересах знать о возможностях ее отдела (она тут же выделила нужных людей) я не сумел. Саша знал, что с перерыва я частенько опаздываю, с тех времен (1975 год), когда он вместе со мной в обеденный перерыв приезжал к нам за грудным молоком — Нина заранее сцеживала его для сына Саши Сережи. Саша тоже не успевал — ему нужно было завезти молоко домой Ире, а потом ехать на работу. У меня, как руководителя темы, был свободный выход, у него, по каким — то причинам, тоже.

Саша посчитал, что я опоздал из — за неуважения к нему, а с Хоменко просто зацепился языками.

В общем — то, он специально не придирался, но я чувствовал, что у него складывается впечатление, что я его должным образом не ценю (не уважаю).

А он и до того, как стал начальником, всегда ощущал себя в верхней позиции. И так уж повелось, что он приносил мне приговоры Кассандры, существенно влияющие на мое положение в фирме. О двух из них я расскажу позже.

Саша был хорошим парнем, и, как оказалось, это была его профессия. Такие люди ценились везде. Например, директор Сухумской станции Ильичев стал академиком и вице — президентом АН прежде всего потому, что он был хорошим парнем. Хорошим парнем был и Горбачев.

Вскоре Саша поведал, что из группы уходит (его переводят) Сережа Якубов.

Сережа по моим идеям не работал, он выполнял работу для Коли Якубова и я надеялся, что он закроет в НИР «Ритм» аппаратурную часть (коммутатор с преобразователем), связанную с методом Коли, почему — то называемым ПЧП (пространственно — частотным преобразованием). Когда Саша сказал, что это решение руководства, я еще стерпел, но когда узнал, что он переходит в группу Чередниченко, я психанул, и сказал, что это бандитизм — так грабить тему. Естественно, что это дошло до ушей начальства.

С Чередниченко у меня уже возникали стычки — он не хотел делиться записями сигналов для анализа и пару раз подставлял меня по другим вопросам кооперации. Он уже начинал заниматься вопросами классификации целей, для решения которых я когда — то и занялся БПФ. Напрасно я «возбухал». Колю Якубова как руководителя Сергею Якубову я заменить не мог. А к Чередниченко он ушел еще и по сходству наклонностей — оба не любили «космополитов».

Усугубил ситуацию психологический тест, который был спущен чуть ли не сверху — улучшение отношений и психологической обстановки в коллективе для повышения производительности труда. Его в обязательном порядке проходили все сотрудники института. Тест был анонимный — говори и пиши что хочешь. Начальству фамилии тестируемых не сообщались, но проводящие тест их знали. Нужно было высказать мнение о трудностях в коллективе, мнение о коллегах, оценить начальников — от непосредственного до директора и т. д.

Большинство сотрудников теста опасались и писали не то, что думали. Но я был в несколько агрессивном состоянии, а кроме того, тест от киевского Института Психологии проводил Сережа Мусатов, мой одноклассник в младших классах 131 школы. Он просил меня рассказать ему об общей обстановке в институте и заверил, что все пройдет анонимно, личные анкеты тестируемых будут храниться отдельно.

Профессиональные знания и умения начальников я оценил невысоко, ниже всех — Москаленко, Алещенко — средне, а Бурау и Киселева посредственно.

Когда компания по тестированию закончилась, и все сборщики тестов покинули фирму, меня Сережа Мусатов пригласил в кафе для беседы. Под кофе и коньяк он попросил меня разрешить ему раскрыть мою анонимность. Я обалдел — ты же клялся, что все будет по правилам — никто ничего не узнает. «Твои ответы очень заинтересовали руководство» — я понял, что самое высокое — и мне обещали большую премию, если я в твоем случае, а также еще в нескольких анонимность раскрою. А у меня сейчас тяжелая ситуация — болеет дочь. Мне твердо обещали, что никаких организационных выводов делать не будут. Я настолько разозлился, что чуть ли не плеснул ему коньяк в лицо и сказал, что если он способен за тридцать сребреников продать основные принципы своей профессии, то далеко он в ней не уйдет, и выскочил из кафе. Он понял это как «разрешение» раскрыть анонимность. Организационных выводов немедленно не последовало. А мне бы следовало в очередной раз не наступать на грабли — ведь я его пару раз защищал в классе от «темной» за ябедничество — уж больно он был тщедушный. И при этом злой — помню, что он кусал тех, кто его даже не бил, а чем — то обижал.

Никак не хотелось верить, что люди не способны меняться. Через десяток лет я познакомился с его начальником, профессором Буровым. Он сообщил мне, что Мусатова уволили из института и отчислили из аспирантуры за фальсификацию результатов каких — то тестов. Редкий случай, когда правда торжествует в обозримом времени.

Думаю, что для Москаленко мое мнение о нем было безразлично, но про Алещенко такого сказать было нельзя. Удивил Бурау, который интересовался мнением такой далекой и малозначимой для него фигуры, как я.

Вскоре (после не значит вследствие) Саша объявил мне первый приговор Кассандры: «в экспедицию ты не едешь». XXIX Атлантическая экспедиция была запланирована еще в 1974 году, и Коля Якубов собирался везти туда группу «Ритма» и завершить неудавшиеся эксперименты по ПЧП. Раньше я писал, что он не собирался брать туда Юденкова и Москаленко.

Алещенко поставил мне задачу подготовить приборы, которые бы являлись бы прототипами тех, которые будут использоваться для обработки сигналов в «Звезде». Меня, же кроме прочего, интересовал выбор параметров сигналов, которые ложились бы на временную обработку в процессорах БПФ: длительность гармонического сигнала и ЛЧМ сигнала, и допустимую ширину полосы ЛЧМ сигнала. Хотя принимать, скорее всего, пришлось бы только прямые сигналы, тем не менее, степень разрушения или когерентности сигналов можно было оценить. Была надежда проверить и алгоритмы кибернетиков, но она быстро угасла.

Приборы подготовить не успели. Кроме антенны ПЧП, изготовление которой курировали Валера Титарчук и Сережа Мухин.

Дима Алейнов не успевал довести процессор БПФ. Толя Маслов получил из Фрязино трубку с запоминанием (для построения траекторий целей), но были проблемы с ее управлением. Я надеялся на эрзацы в виде машинных программ, реализованных на Минск‑22.

Состав экспедиции готовился заранее. У меня были беседы с Костей Антокольским из отдела Мазепова в АКИНе, который занимался, среди прочего, подготовкой и составом экспедиции. Незадолго до приезда Мазепова в Киев Костя сказал мне, что больше он экспедицией не занимается. (Его Мазепов оставил (отставил) якобы для написания отчетов и диссертации). Намекнул Костя и о нелюбви Мазепова к космополитам. (Ярким примером было снятие Ю. М. Сухаревского, и его замещение собственной персоной в роли начальника отдела и начальника почти всех экспедиций). Формирование экспедиции перешло в руки Вали Акуличевой. А у нее были свои приоритеты — ее однокашники — в частности Сережа Пасечный, Людвиг Коваленко (оба из КБ «Шторм») и Саша Москаленко.

Записку с экспедиционными задачами, приборным и персональным составом группы по «Ритм» я передал Алещенко. Приехал Мазепов. Меня не звали. После его отъезда Саша и сообщил мне о решении.

Не могу сказать, что это был для меня неожиданным ударом. Во — первых, я в своё участие мало верил, а во — вторых, приборы действительно не были готовы.

«Все равно ты партком не прошел бы», сказал Саша, и он был прав. Партком двухлетней давности по «Ритму» я еще помнил. Мне казалось, что он не прав в другом, когда позже говорил, что у меня в экспедиции задач не было.

Мне же нужно было оценить допустимую длительность гармонического сигнала и ширину полосы и длительность сложного, чтобы определить параметры проектируемой аппаратуры — главным образом «Звезды». А у него их тогда действительно не было. Какая звездная судьба ему была приуготована, он тогда знать не мог. Но Алещенко знал, что такой как Саша пригодится и оправдает все авансы.

Требования к участникам экспедиции были строги. Никаких «вольнодумцев», никаких евреев, никаких недавно разведенных, чуть ли не 75 процентов членов партии и ВЛКСМ. Прошедшие предыдущие экспедиции без замечаний тоже были проходными кандидатурами.

Члены партии, как наполнители, были на вес золота и туда попадали даже такие люди как Г. К. Борисов, которым трудно было найти применение в экспедиции[25]. Катя Пасечная не могла оформить развод с Сережей Пасечным года два, потому что он вылетел бы из экспедиции.

Расскажу еще об одном уходе из группы, на этот раз желанном. Так как Саша (а может быть еще Лёпа Половинко), в отличие от Коли Якубова, не собирался замыкать всю обработку сигналов в моей группе, то подгруппа отображения в составе единственного ведущего инженера Гриши Аноприенко стала в лаборатории не нужна.

Я уже писал, что Гриша мне был навязан. После его представления в группе, я позвонил моему однокласснику Вове Фесечко, работавшему на кафедре Сикорского в КПИ, откуда пришел Гриша. «Вы что, с ума сошли — мы еле от него избавились. Единственно, в чем он специалист — это в добывании девочек для Сикорского». Коля уехал в командировку, к Алещенко я не пошел; оказалось, это была его креатура. О «специализации» Гриши он знал и, может быть, надеялся ею воспользоваться.

У Коли Якубова были собственные идеи в отображении. Среди прочего, Коля считал, что экран для отображения информации может быть маленьким, если его сделать с высоким разрешением — ведь видим же мы мелкие детали на почтовой марке. Через пятьдесят лет могу сказать, что эта идея не подтвердилась. Читаю и рассматриваю картинки я, как и многие другие, на планшете, а не на пяти с половиной дюймовом смартфоне, хотя последний имеет достаточно высокое разрешение — выше, чем на почтовой марке. А для оператора, сидящего за стойкой, нужен большой экран.

Но до такой техники тогда было далеко. Я стремился получить отображение с памятью. Гриша системы отображения знал (по работе на заводе радиоприборов и на кафедре Сикорского), но они все были еще аналоговые.

Меня он как — то поначалу стеснялся, а вот по отношению к другим вел себя в стиле мачо.

Юру Шукевича и Сережу Якубова он взял «на слабо» — смогут ли они целый день заняться крестьянским трудом на его даче, в красивом месте где — то в Осокорках, а он обеспечит им транспорт, купание, выпивку, а потом и знакомства. Они проработали целый день практически без отдыха и еды, а водка (или даже самогон) выключила их вечером начисто и до разговоров или развлечений дело не дошло. Они еще несколько дней потом выдыхали эту работу.

Со мной он играл в другие игры. У нас, как известно, все было плановое, в том числе планировались и изобретения. По крайней мере, подача на них заявок. Я вообще не люблю писать, а заявки тем более. А Грише написать заявку — все равно, что два пальца об асфальт. Он и перекрывал план чуть ли не всей лаборатории. При этом, не спросясь, включил меня (хоть и маленький, но начальник) в соавторы во время моего отсутствия. Заявка была из разряда шансонеток. Я попросил его больше меня не включать. Но для одной из следующих заявок ему потребовались знания по обработке гидроакустической информации, которыми я с ним поделился и даже чего — то исправил и посоветовал — он же «работал на коллектив». И тут он очень просил меня и уговорил — таки участвовать в ней. Я сказал, что это последний раз. Тут мы, наконец, добили нашу заявку по одному из способов обработки сигналов. Не помню с кем — с Юрой Шукевичем или с Инной Малюковой. И он сказал, что пора делиться — он тоже хочет участвовать в нашей заявке как автор. Это было похоже на шантаж — но я же проявил слабость и позволил ему вписывать меня в его заявки. Как и следовало ожидать, ни одна его заявка не прошла, а вот наша прошла и он, как и мы, получил авторское свидетельство.

Конец его пребыванию в нашей лаборатории положил случай. Его, как ударника крестьянского труда (был он из белорусской деревни, и его производительность высоко оценили Юра с Сережей), направили в колхоз — недели на две или на месяц. Вместе с ним направили и Аню — нашу вторую лаборантку. Ее взяли на работу в один день с Аноприенко. Она тоже выглядела в лаборатории инородным телом. Было ей лет 18–19, и она обладала несколько субтильным телосложением, скорее теловычитанием.

В лаборатории была и третья лаборантка, которую привел Юра Шукевич, звали ее, кажется, Таня. Она работала на нашу группу под присмотром Юры.

Первой лаборанткой оставалась еще некоторое время Люда Червоная, пока она не окончила какой — то курс вечернего института и ее не перевели в техники.

Через неделю Аноприенко и Аню привезли из колхоза. Аню — в больницу, Гришу — на разбор аморалки и телесных повреждений.

Гриша выделял в колхозе себе отдельный участок работы и после выполнения нормы уходил отдыхать. Нередко прихватывая при этом Аню.

Однажды они ушли раньше, а потом кто — то прибежал с постоя с криками — спасите Аню! Они с Гришей склещились. У собак это бывает постоянно, а у людей, когда пугается женщина. Никакие «домашние» меры не помогали, пришлось вызвать скорую помощь. Если Ане по большому счету ничего не грозило, то Гриша от застоя крови мог и уйти с концами, так как Аня была не в состоянии расслабиться. У нее были и физические и психические травмы.

В результате уволили Аню (может быть, она и сама ушла). Гришу тоже «уволили», скорее ушли, из лаборатории 131 в лабораторию 133.

Его дальнейшие подвиги, выходящие за описываемый временной интервал, известны. Гриша при поддержке Алещенко, интересовавшегося новинками и находившегося под влиянием его «мачизма», занялся еще и эргономикой. Приобрел гинекологическое кресло, якобы для оператора, видеоаппаратуру и оборудование для воспроизведения квадрозвука. Были и гуляния, запечатленные на видеопленке, с участием Алещенко и симпатичными сотрудницами отдела.

Когда Алещенко намекнул о производственных результатах, Грише это не понравилось. Он выдвинул встречные требования. Алещенко подал записку на увольнение. Но у Гриши был заготовлен свой вариант — он написал донос о необходимости увольнения Алещенко, приложив хорошо смонтированные видеозаписи с раздетыми девочками, гулянок с ним и без него. Кроме того, в записке он утверждал, что Алещенко продвигает своих любовниц в ученые, а таких истинных ученых, как он, держит в черном теле. Но самое страшное, что он пособник сионизма и устроил в отделе синагогу — кругом сплошные евреи. Кошембар, Барах, Гаткин, Рогозовский, Прицкер, Перельман, Бундалевский. Он еще не знал о Суворове, Ковалюк, Крамаренко, Тертышных.

Алещенко остался. Но его сильно потрепали. В парткоме, райкоме, органах, чьей креатурой и был, по — видимому, сам Аноприенко.

В конце концов, Аноприенко уволили, вернее, перевели на следующий «объект».

Примерно в это же время (может быть и раньше) Алещенко пришлось расстаться с еще одним мачо, долго остававшимся любимцем — Витей Кондрашовым.

Витя защитился в 1973 году, по применению сигналов с несиметричными спектрами, разработанными на кафедре Воллернера. Насколько я знаю, внедрить эти сигналы в реальные изделия — «Бронзу», «Шексну», «Платину» не удалось. Тем не менее, Витя дальше продолжал исследовать возможность их применения. Где — то в 1977/78 годах его группа поехала в Геленджик с аппаратурой излучения — приема для проведения экспериментов с сигналами. Вите они, видимо надоели, и он решил совместить приятное с полезным. Поплавав в теплом море, он отправился в Сибирь руководить походом средней сложности с малоподготовленными туристами. Нужно отдать ему должное — его мачизм сыграл здесь положительную роль. Один из сотрудников ИК, защищавший кандидатскую по процессору БПФ для НИР «Ромашка», интеллигентный юноша, пошедший первый раз в серьезный поход, отзывался о нем, как руководителе, очень высоко.

Беда в том, что Витя в это время числился в экспедиции в Геленджике и получал за это командировочные. В это же время его обеспечивали зарплатой, как руководителя похода, а также проезд, питание и снаряжение для него и для группы ЦК какого — то профсоюза. Как часто бывает, ведомости на зарплату встретились, и так стало известно, где был Витя. Кроме того, молодые специалисты, оставшиеся проводить испытания без него, не смогли справиться с неисправностями аппаратуры и месяц практически «загорали», ожидая Витю для указаний и не смея нарушить данное ему обещание молчать о его отсутствии.

Витю уволили из КНИИГП. А ведь Олег Михайлович столько вложил в него…

Иру Дергилеву и Бескаравайного (сына замдекана факультета акустики и звукотехники КПИ) пытали с пристрастием, почему они не доложили вовремя об отсутствии начальника и тем способствовали срыву испытаний. Ира бесхитростно ответила: «Откуда я знаю о ваших отношениях, может быть у вас одна мафия». Ира отделалась порицанием — а могла бы заплатить все командировочные.

У Вити Кондрашова и Гриши Аноприенко было много общего. Может быть, Витя и рекомендовал Гришу Алещенко. Они могли быть знакомы через жен, которые в одно время оканчивали медицинский институт и были врачами.

В семейной жизни два мачо тоже проявляли себя похоже. Например, Гриша, в ответ на рассказы коллег о том, что приходится дома помогать — например, искать и закупать продукты, поведал свой рецепт. «Мне она тоже надоедала с картошкой. Я пошел и купил две сетки по 10 кило, дорогой, но наполовину гнилой. После этого она от меня отстала».

У Вити был любимый анекдот. Муж выбрал время и пошел с женой наконец — то погулять в зоопарк. С дерева спрыгнула огромная горилла и затащила жену на дерево. «Витя, спаси, насилуют!». — «А ты ему объясни, что ты с работы, устала, и вообще у тебя голова болит».

Оба потерпели неудачи в семейной жизни. У жен появились высокопоставленные покровители, не проявлявшие мачизма в отношениях с ними.

Оба боролись за своих сыновей. У Гриши это носило патологический характер. Партнером его бывшей жены был генерал — майор милиции, а Гриша все время попадал в ситуации на грани закона, в том числе, когда он тайно увозил сына из садика и школы.

Немецкое исследование влияния мужских и женских гормонов в организме человека, показало, что самыми успешными мужчинами являются те, у которых достаточно много женских гормонов. И наоборот, самыми успешными женщинами, в том числе и в половой сфере, являются те, у которых достаточно много (но не чересчур) мужских гормонов.

Чтобы выправить врожденные качества, необходимо иметь воспитание. Но где ж его взять? Английских «публичных» школ, они же лучшие частные, в СССР не было. А с родителями, имеющими талант воспитания, везло далеко не всем.

Вася заболел

Как и все дети, Вася болел. Не так часто и серьезно, как Дима. На Диму он походил мало, хотя мы с Ниной позже не могли разобрать на детских фотографиях, где Дима, а где Вася. Вася и в жизни и на фото почти всегда был в хорошем настроении и с улыбкой.

Вася в 1976 году

В этот раз нам повезло — у нас была хороший участковый детский врач — Ольга Михайловна Андрусенко. Однажды она спасла Васю. У него случилось что — то, похожее на асфиксию (блокировка дыхания), и хотя Нина была не из пугливых мам, тут она испугалась. Вася задыхался. Время было позднее, около двенадцати ночи. Я схватил такси и помчался на Большую Житомирскую, где жила Ольга Михайловна. На звонок долго не отвечали, наконец, дверь открылась. Ольга Михайловна набросила на халат какое — то пальто, захватила саквояж и мы поехали обратно. Через пять минут Вася задышал нормально. Никаких подарков и подношений Ольга Михайловна не принимала, говорила, что ей достаточно человеческой радости и благодарности. Вскоре ее перевели в Охмадет.

4 марта 1977 я как — то нехорошо себя чувствовал и после ужина прилег покемарить. Вдруг (в 22.22) все как — то поехало. Стали раскрываться полки на кухне, дребезжать посуда. Нина пришла в спальню — Олег, что это? До ее прихода я как — то забеспокоился — не понимал, это со мной или вокруг. Вопрос Нины послужил триггером — я все понял и вскочил с кровати.

В Киеве произошло землетрясение. В школе нас учили, что Киев находится на украинском гранитном щите, и землетрясений здесь быть не может. Однако Днепр протекает по разломам этого щита, а на границах разломов обязательно образуются карсты, пещеры и впадины, которые имеют нехорошее свойство создавать резонанс при колебаниях грунтов.

Именно поэтому, несмотря на удаленность Днепра от центра землетрясения во Вранче (румынские Карпаты), сила земных колебаний в северной части Украины может резонансно возрастать. Во Вранче было 7,2 балла по шкале Рихтера, в Киеве — 5.

Помню, что старался не суетиться и спокойно объяснить Нине, что это землетрясение. «Заворачивай Васю, буди Диму, я сейчас соберу документы, и мы выходим из дома». Жили мы на 16 этаже в каркасно — кирпичном доме. Одели куртки, взяли две сумки. Я нес Васю, завернутого в одеяло — он прихварывал. Что творилось в двух лифтах — грузовом и пассажирском — передать страшно. Оттуда вываливались полуголые женщины, кого — то выталкивали, кого — то втягивали. На лестнице сначала народу было немного, потом его становилось все больше, кто — то пытался обогнать других, его шпыняли. Выскочили на улицу. По обеим сторонам Красноармейской стояли высокие дома, на тротуарах оставаться было опасно, на середину улицы выйти было нельзя — ездили машины. Перед соседним домом медиков, где жил Амосов, был небольшой скверик, отделяющий дом от тротуара. Мы расположились в нем. Было необычно тепло для марта, около 18º С. Но многие были полураздеты, и им было неуютно на улице. И они пошли в подъезд дома медиков. На мои вопросы, для чего же они покинули свой дом, если собираются прятаться в подъезде чужого, никто отвечать не собирался. Мы ощутили еще пару слабых толчков, и все затихло. В скверике нас осталось несколько человек. Еще где — то с час — полтора пробыли на улице, а потом решили вернуться домой. Лифт работал!

У Васи в этот раз ничего сложного не произошло, но как — то он стал чаще болеть.

В июне он снова заболел, и участковый педиатр, заменившая Андрусенко, определила двустороннее воспаление легких и посоветовала отвезти Васю в больницу. Нина ушла на бюллетень — не хотела отдавать туда ребенка. Через день пришла Каневская — семейный врач, лечившая детей Рогозовских — в том числе меня и мою двоюродную сестру Рену. Сказала, что молоденькая врачиха — ее внучка и хороший диагност, ей не только можно, но и нужно доверять. Послушала Васю и сказала, что диагноз правильный. В наших условиях, сказала она, когда трудно надеяться на регулярный приход медсестер с уколами антибиотиков дважды в день, больница — лучшее решение. А она постарается посодействовать, чтобы Нина оставалась там с Васей.

Инфекционное отделение детской больницы № 12 помещалось на Красноармейской, чуть ли напротив нашего дома. Нину удалось оставить в палате (спала на стульях) с запрещением выхода. Нина заботилась не только о Васе, но помогала ухаживать и за другими детками. Жар у Васи держался несколько дней. Потом стало получше. Пенициллиновый курс длился около 10 дней. Вася часто просил: «Читай». Одна из книг, взятых с собой в больницу, была книжка Заходера «Кит и Кот». Стих, давший название книги, Вася знал, но ему было трудно воспроизводить его весь. На магнитофонной записи, сделанной после больницы, Нина делала паузу перед последним словом в каждой строчке, и он ее заканчивал.

Васю вроде бы вылечили, и я их уже ждал дома, но зав. отделением попросила Нину остаться еще буквально на пару дней — больнице не хватало немного до плана по койко — дням. Взамен заведующая обещала продление бюллетеня, чтобы Нина могла побыть с Васей дома. Нина согласилась, и это привело к неожиданным последствиям. Основной принцип брежневского социализма: ты мне, я тебе, в очередной раз не сработал. Обычно проигрывала слабейшая сторона, а не та, которая играла «за государство».

В больницу по скорой помощи привезли детей с фарингитом. Все, кто прошел курс пенициллиновых инъекций, тут же были им заражены — у них был подавлен иммунитет. У Васи начался бронхит, который остановить было нечем. Как — то за неделю удалось справиться с температурой, и Васю с Ниной выписали.

Бронхит перешел в астматический, приступы которого как — то удавалось купировать. Хроническим бронхитом его признали позже. Рекомендации врачей не помогали. Наконец, мы добрались до Ольги Михайловны Андрусенко (до этого она была в отпуске). Одним из средств, которое, нам казалось, могло бы помочь, был крымский воздух. Ольга Михайловна покачала головой и спросила, знаем ли мы речку Рось. Ее микроклимат, сказала она, считается целебным в этих случаях. У нас в институте была база отдыха на Роси, о которой мы, после наводки Любы Коваленко на Крым [Рог 17], никогда не думали. Но тут мы схватились за соломинку. Мое заявление на базу — последняя смена (конец августа — начало сентября) — было тотчас удовлетворено. Домиков уже не было, и мне дали резервный — директорский. Во — первых, за 13 лет работы я ни разу не воспользовался никакими профсоюзными благами и базой в том числе. Во — вторых, я был где — то в передовиках: выполнял план, отмечался в приказах, сдавал темы с высокими оценками комиссий.

С трудом и приключениями мы добрались до базы (150 км от Киева — первый раз казалось очень далеко), вымыли домик (его сдавали чистым, но жили там не все время) и уложили Васю спать. Утром меня разбудила Нина. Шел дождь, в окна свисали мокрые листья.

Нина показала мне глазами на Васю. Вася спал, нормально, без затруднений дышал, без хрипов и свистов. Ольга Михайловна попала в десятку. В Ракитном у Васи все было хорошо. Но осенью и зимой опять начались бронхиты, и только на следующий год поставили диагноз: астматический бронхит. Перспективы были нерадостными: сначала хроник, потом астматик. Только к половому созреванию мог настать перелом. Пассивно ждать не хотелось. Профилактические меры принимать было сложно. Например, я обнаружил, что у Васи не холодовая аллергия, а ветровая. Помню, как зимой возил его в санках (в Охмадет, например) и пересаживал при перемене направления ветра спиной к нему.

Попытка оздоровиться в Крыму, как и предупреждала Андрусенко, не удалась — Васе было только три года, и он не смог акклиматизироваться.

Вася в Роси

Спортом — длительными нагрузками на выносливость (бегом, лыжами) — Васе было заниматься рано. Но как только он немного подрос, я стал учить его плавать. Вначале в бассейне на Первомайском массиве, где у фирмы были часы. Потом в Ракитном. Поплыл Вася лет в пять. В шесть он уже чувствовал себя в Роси уверенно.

Позже, когда Вася окреп достаточно, чтобы управляться с веслами, мы разрешили ему самостоятельно грести на лодке.

Вася на лодочном причале базы

Прибегали соседки: «Это ваш ребенок? Что ж вы делаете, а вдруг лодка перевернется — он же утонет!». Мы их успокаивали, обещая показать, что плавать он умеет. Постепенно они привыкали, а потом некоторые продвинутые родители и бабушки спрашивали, как можно научить детей плавать. Некоторых я учил сам. Одной из самых способных оказалась дочка Люды Ковалюк Юля. Она поплыла через полтора часа занятий, а на следующий день переплывала Рось под стенания бабушки.

С тех пор Ракитное стало основным местом нашего летнего отдыха в течение всей школьной жизни Васи. Прерывалось оно только на два — три сезона после Чернобыля. Вода (Рось и бассейн) его вылечили. Полового созревания ждать не пришлось. О Ракитном еще расскажу позже.

Смерть папы

Папа в 1970‑х

Весной 1978 года, через несколько лет после инсульта, папа чувствовал себя неплохо. Он гулял вокруг дома с палочкой, очень радовался Васе, Наконец — то у него появилось время и желание наблюдать весну и природу. Слушал и слышал «голоса» — на Печерском спуске вверху, где родители жили, на «Спидолу» голоса хорошо принимались.

Папе стало плохо перед майскими праздниками и его, по совету уже не практикующей врача — невропатолога А. Динабург, забрали в больницу на Московской, недалеко от дома. Она сказала, что там еще остались хорошие врачи, а в Октябрьской больнице — на кого попадешь. Диагноз — инфаркт, уже четвертый.

На праздники мы с трудом проходили к папе в шестиместную палату, мама бывала у него каждый день. Шестого мая мы приехали с Ниной на Печерский спуск, оттуда пошли в больницу. Была суббота, и в преддверии длинных выходных палата разъехалась по домам. Персонала тоже не было видно.

Папа был уже в полузабытьи, но нам показалось, что он как — то улыбнулся нам. Почти сразу ему стало хуже, потом совсем плохо и притом очень больно.

С большим трудом оторванный от чтения газет дежурный доктор безучастно за всем наблюдал.

«Сделайте же что — нибудь, вы же видите, как человек страдает!».

«А что я могу сделать?»

— «Введите морфин!»

— «Заперт в сейфе»

— «Анальгетики»

— «У меня нету»

— «Аспирин введите внутривенно».

— «Не смогу попасть иглой в вену».

— Вызовите лечащего врача!

— Він отдыхає, я не можу.

— Вы врач?

— Я скінчыв Киевский медицинский!

Он и до этого переходил на суржик, но тут я не выдержал.

— Тогда я вызову скорую!

— Она не приедет — они в больницу не їздять.

— Тогда я вынесу кровать с папой на улицу и вызову «противоинфарктную» бригаду из Октябрьской больницы!

— Тоже не поедут. Да чего Вы суетитесь — третий инфаркт, старый уже, ничего не поможет.

— Но не в мучениях же умирать!

— «А что я могу сделать?»

Круг замкнулся — он повторил то, с чего начал. Папе еще не исполнилось 66 лет, инфаркт был не третий, а четвертый, к тому же обширный.

Если бы я был не один (Нина побежала за мамой), я бы все — таки попытался вынести папу из больницы, хотя этот здоровый бугай, называвший себя врачом, мог и помешать.

Дело врачей 1953 года нанесло непоправимый ущерб киевской медицине.

Это был настоящий погром с реальными жертвами. «Заметно стало желание медицинского руководства (врачей — погромщиков — О. Р.) избавиться от евреев не только в элитных, а и в обычных медицинских учреждениях. Некоторые руководители старались избавиться даже от родственников врачей — евреев.

Администрация мединститута должна была внести свою лепту в осуждение „врачей — убийц“. Разыгрывался этот спектакль в здании Киевского оперного театра. Особая роль, естественно, отводилась „лицам еврейской национальности“. Институтские евреи один за другим выходили на трибуну и срывающимися голосами клеймили происки своих соплеменников. Механизм только один раз дал сбой, когда доцент Лихтенштейн, прекрасный терапевт и блестящий преподаватель, интеллигентнейший человек, отказался выйти на сцену, заявив: „Я слова не просил“. Все считали, что он обречен, тем более что его учитель (В. Х. Василенко, главный терапевт Кремлевской больницы — О. Р.) был одним из „профессоров — убийц“.

После появления в „Правде Украины“ антисемитского фельетона началось массовое увольнение евреев в медицинском институте и институте усовершенствования врачей. Если директор Мединститута делал это по возможности мягко и помогал устроиться на другую работу, то директор института усовершенствования Горчаков устроил буквально погром. Несколько сотрудников после беседы с ним заболели инфарктом и инсультом» [М].

Не знаю, с кем беседовал руководитель моей тети Нюси [Рог13] профессор А. М. Ольшанецкий (директором Медицинского был доцент кафедры акушерства и гинекологии Калиниченко, которую А. М. возглавлял), но он слег надолго с инфарктом. Нюсю отчислили из аспирантуры и распределили ее, умницу и еврейскую красавицу [Рог13], участковым врачом в бандеровское село на Западной Украине. С большим трудом, благодаря связям матери, ее удалось оставить в Киеве врачом в детском садике, где она проработала всю жизнь.

Сын Ольшанецкого, Александр Александрович, окончил Киевский медицинский в 21 год и через три года, в 1951, блестяще защитил кандидатскую диссертацию по хирургии. Места ему в Киеве не нашлось. Уже шла борьба с космополитами. Пришлось поездить по украинским городам и весям, пока он не стал доктором и профессором, создателем собственной школы хирургии. В Киев он так и не вернулся.

С этого времени еврейским мальчикам и девочкам, мечтающим стать врачами в третьем и четвертом поколении, путь в киевский Мед был заказан. Исключения были, в основном для детей еще работающих профессоров.

Не только евреи были хорошими врачами. Но их подавление повлияло на всех — талантливые и порядочные врачи рассматривались как «белые евреи» [Рог15], а почти все руководящие посты заняли национальные кадры с определенным набором качеств, одним из которых был антисемитизм, а другим — готовность делать все, что скажет начальство, включая подлости по отношению к коллегам любой национальности. Новые руководители, будучи отличниками соцсоревнования по искоренению космополитов, ходили, уже после реабилитации кремлевских врачей, по собственной инициативе по кладбищам, чтобы удостовериться в именах — отчествах предков своих «подозрительных» сотрудников.

Папина агония продолжалась. Он срывал с себя одежду, стонал, кричал, хватался за кровать.

Ужасное чувство бессилия, когда ты ничего не можешь сделать, чтобы если не отсрочить смерть, то хотя бы дать человеку — папе! — умереть достойно, сжигало меня. Даже броситься на этого бугая и заставить его делать — что? — все было бессмысленно.

Папа стал затихать. Вскоре его не стало.

Абрам Рогозовский родился 30 августа (13 сентября) 1912 года в Киеве. Дед построил дом на Шулявке, на улице Керосинной, возле будущего почтового ящика 2. Дом сохранялся до девяностых годов. О деде, прадеде и семье Рогозовских я писал в книге первой [Рог13]. Папа вел обычную жизнь еврейского мальчика из семьи с достатком.

И… это правда, давнее,

Но и о давнем не умолчишь.

По пятницам Мотеле давнэл,[26]

А по субботам ел фиш.

В отличие от Мотеле, который хотел в хедер, но ходить в него не смог, папа, если не хедер, то обучение у меламеда успешно окончил. Меламед — племянник Бейлиса, получил за это от деда часы. А до этого дед подарил папе жеребенка, который чуть не убил его. Шрам от копыта остался у папы на всю жизнь. Если до войны кто — то мог принять его за бандитский, после войны шрам вопросов не вызывал. Учился в трудовой школе, потом в строительном техникуме. Там у него появились друзья, которые остались у него на всю жизнь.

Вспоминал он и учителя математики, талантливого педагога, пробудившего интерес к математике у многих. Среди папиных однокашников были Илья Рапопорт, Юзик Улицкий, Гриша Стрельцесс [Рог13].

После техникума поступил в Ленинградский автодорожный институт, на специальность мосты и дороги. Нередко воспоминал о преподавателях и студентах, среди последних были и ставшие известными Сергей Антонов (писатель) и Иван Манюшис (Предсовмина Литовской ССР, вспомнивший перед назначением свое имя — Юозас).

Институтская дружба со многими осталась навсегда (Врублевские, Корешева, Кетриц и многие другие).

Папа в 1938 году

Мама в 1938 году

На последнем курсе познакомился и влюбился в орловчанку Асю Попову. Женился, и через полтора года в общежитии (бывшей Чесменской богадельне [Рог13]) появился автор этой книги.

После института папа в 1937 году вернулся на Украину, работал в киевском тресте «Укрдорстрой». В марте 1939 года его «выдернули» на строительство рокадной дороги вдоль границы с Польшей, тогда проходившей возле Винницы. Через пару месяцев дорога оказалась не нужна — «ублюдочное государство», по словам Молотова, перестало существовать, а вдоль новой границы дорогу строить не собирались, как не собирались и долго оставаться на ней — планировали идти дальше, на Берлин.

В 1941 году папу перевели в Котлас, строить мост через Северную Двину, чтобы песню сделать былью: «По тундре, по широкой дороге, где мчится скорый Воркута — Ленинград». Строительство мостов, дорог и туннелей осуществлялось под эгидой НКВД, которому подчинялись многие строительные организации. Мост строили в основном зэки, и одним из них был член — корреспондент АН СССР И. В. Обреимов, создатель и первый директор Физтеха в Харькове. В это время его ученица А. Ф. Прихотько публиковала его и совместные с ним результаты без упоминания его имени — она строила фундамент для поста директора киевского Института Физики.

Строительство моста шло не просто. Сроки его окончания срывались.

Началась война. Папа подал заявление в армию, несмотря на то, что у него была броня. НКВД-шный начальник строительства пригрозил ему переводом в зэки, если он будет настаивать. Наконец, в отсутствие начальника и с помощью военкома заявление подписали. Папу направили на краткосрочные курсы повышения квалификации офицеров запаса в Архангельске при высшем военно — инженерном училище.

Курсы были трехмесячными. К моменту их завершения папе удалось встретиться с мамой. Ее мобилизовали раньше папы — она участвовала в строительстве аэродрома на Кольском с марта 1941 года. Это была ее преддипломная практика. На защиту дипломного проекта в Ленинграде ее не отпустили. Аэродром достраивали под бомбами [Рог13]. Маме почти случайно удалось во время реорганизации управлений строительств оттуда вырваться с направлением в распоряжение Управления кадров ГУШОСДОРа. В Ленинград уже дороги не было — он был в блокаде. До меня с бубой было не добраться. За три месяца в Архангельске папа смог списаться с мамой, и она успела приехать в Архангельск в день его выпуска.

Папа встречал маму на пристани. В набросках воспоминаний он с юмором описывал эту встречу. «Ася в полушубке и в охотничьих сапогах (с мехом внутри — О. Р.) выглядела намного приличней меня. Я был в коротенькой широкой шинелке и кирзовых сапогах с широкими голенищами, из которых ноги торчали тонкими палочками, в большой пилотке, подшитой сзади по размеру. Совпартработник — попутчик Аси по плаванию на пароходе из Кеми в Архангельск — увидев меня, шепнул: „Ксения, неужели лучшего не могла выбрать?“ О приезде жены было доложено по команде. Только на следующий день разрешили провести вместе сутки».

Приют нашли у архангелогородца, соученика по курсам. Отметили вместе с хозяевами встречу. На следующий день бродили по городу, заглядывая в пустые магазины. Папа решил зарегистрировать брак официальноК145 — на фронте всякое может случиться. Разыскали ЗАГС и с трудом убедили девушку — регистратора, что папа не женат. Свадьбу решили отпраздновать вечером в ресторане. У входа толпилось много желающих, но они прошли без препятствий — вход разрешался только военным. Мама уехала в Москву за назначением, папа — на Карельский фронт.

Финны к тому времени заняли западный берег Онежского озера. Саперная бригада, в которую направили папу, занимала восточный берег.

В студенческие годы, после лыжного похода на Кольском, папа рассказал про особенности ориентирования в этих местах. Так я узнал про разведывательную операцию, в которой он участвовал [Рог15].

Оставаясь лейтенантом, к марту 1942 года стал старшим адъютантом (так тогда называли начальника штаба) отдельного саперного батальона. После провала бездумного январского наступления Масельской и Медвежьегорской групп, когда войска потеряли более 11 тыс. человек и вынуждены были отойти на исходные позиции, финны осмелели. 9 марта они перешли Онежское озеро по льду и напали на село Шала и порт Шальский. Об участии отца в этом бою свидетельствует следующий документ.

Наградной лист на лейтенанта Рогозовского орденом «Красного знамени». Вверху надпечатка: медаль за «Отвагу»

Военный Совет Карельского фронта приказом № 0222 от 24 апреля 1942 года наградил орденами и медалями 126 человек[27]. Ордена и медали в начале 1942 года давали скупо. Особенно на Карельском фронте.

Папа ценил медаль за «Отвагу» больше остальных наград. Кстати, из 126 награжденных он был единственным евреем. Медаль предназначалась в основном рядовым и сержантам, редко ее получали офицеры и то младшего звена[28]. Она вручалась только за личную храбрость, проявленную в бою.

Орден Красного Знамени и медаль за Отвагу

Не знаю, в качестве ли поощрения или по другой причине командование во время затишья на фронте направило выздоравливающего после ранений папу в Военно — инженерную Академию им. Куйбышева, эвакуированную во Фрунзе. Об этом эпизоде рассказано в [Рог13, стр.76]. Он пробыл в Академии сутки.

Отчисленного из Академии «за нежелание учиться в тылу во время войны» папе не разрешили вернуться в свою часть. В штабе фронта направили его полковым инженером в «дикую дивизию», получившую название за «лихие и отчаянные» способы ведения войны, включая беспорядочное минирование. Дивизия противостояла 6‑й горно — стрелковой дивизии СС «Норд» К148. «Будь жив» напутствовали его боевые товарищи из «родной» части.

«Или Фас упьют, или Фас фынесут ис поля поя, или Фы пудете целовеком, старсый лейтенант», заявил отцу начальник инженерных войск армии — один из немногих финнов, оставшихся на командном посту в Красной Армии, но не сумевшим преодолеть трудности произношения в русском языке.

«Саперу проявить храбрость на фронте легче, чем в других родах войск. От него требуется столько напряженного внимания и сосредоточенности, что обстрел и самое тяжелое на фронте — ожидание неизвестного — его не касается. Обстрел кажется только помехой для сосредоточенной работы» — писал папа в неоконченных заметках.

Писал он и о везении и суеверии на войне. Добираться в дикую дивизию было нелегко. До нее было 35 км от штаба армии в кузове грузовика, а потом еще 5 км пешком. Без полушубка и валенок можно было и замерзнуть. С ним ехал попутчик — только что выпущенный лейтенант, окончивший инженерное училище сразу после школы. Он направлялся в саперный батальон. Папа чувствовал себя по отношению к нему ветераном — с дыркой в ноге, просверленной пулей финского автоматчика, заживающим предплечьем и глухотой на левое ухо, в пяти метрах от которого разорвался 50 килограммовый фугас.

Капитан Рогозовский 1943 г.

Молоденький лейтенант держался браво и выглядел оптимистом. Через два дня он погиб на минном поле от минометного огня. Узнал папа об этом не сразу.

Прослужил папа инженером полка (в его ведении находились, в частности, формуляры минных полей в зоне ответственности полка) около года. Потом его выдернули учить комиссаров (политруков), которых ликвидировали как класс — их делали младшими командирами [Рог13].

Пришло время наступлений. Папа занимался разведкой и прокладкой безопасных маршрутов для войск. Но до Финляндии он не дошел. Она обязалась выдавить немцев самостоятельно, а войска Карельского фронта перебрасывались на Дальний Восток для войны с Японией.

Конец войны папа встретил в Сеуле. Домой он возвращался в апреле 1946 года. По дороге, в Хабаровске, его ждала самая большая опасность. Он чуть не угодил в лагеря. Не зэком, а руководителем большой стройки в системе Дальстроя [Рог13].

Приехав в Вологду, где мы тогда жили с мамой и бубой — моей бабушкой, он сумел освободить маму — ее собирались избрать секретарем обкома партии. Но у фронтовиков тогда еще были привилегии, и папе удалось увезти всех нас в Киев.

Инженер — майор Рогозовский 1946 г.

В Киеве сначала было непросто — пришлось освобождать комнату, занятую другими. Работа была, но не совсем по профилю. Папа участвовал в строительстве газопровода Дашава — Киев. В командировке где — то под Станиславом[29] он чудом остался жив после налета бандеровцев, уничтожавших москалей и жидов [Рог13].

10 мая 1947 года родилась любимая дочка Таня. Но времени заниматься детьми из — за многочисленных командировок было мало. Я помню, как ждал его с работы и из командировок. Подарками одаривал изредка[30] и, как правило, за успехи или выполнение задания. Например, за то, что выучил «Сказку о царе Салтане», получил «Хрестоматию по русской военной истории». Тогда она мне была малодоступна, но с «Табелью о рангах» и историей Богдана Хмельницкого я познакомился уже тогда.

В 1949 году его неожиданно призвали в армию. Как оказалось впоследствии, это были строительные войска, тогда еще подчинявшиеся НКВД.

Насколько я понял из недавно обнаруженного письма сослуживцу, папа никаких действий, чтобы не быть призванным, не предпринимал. На гражданской службе он, как многие фронтовики, чувствовал себя неуютно. Ему армия казалась решением проблем, в том числе материальных и семейных. Возникли другие проблемы, в частности жилья для семьи не было, так как военным строителям приходилось перемещаться после выполнения работ или возникновения новых задач.

Плавать на Азовском море я не научился

Сначала Малошуйка в Архангельской области, где папа то ли проводил дороги до космодрома Плесецк, то ли, по официальной версии, заготавливал дрова. Обычно для этого использовались зэки, как раз в 1949 году начались повторные посадки тех, кто уже отсидел по 58 статье, а не строительные войска. Следующим этапом была Новоалексеевка в Крыму — строительство дороги Москва — Симферополь.

Если мама ездила к нему каждый отпуск, то мы с Таней виделись с ним редко. В 1949 году он устроил нас в Геническ, где мы с бубой снимали хату на берегу, а он по воскресеньям приезжал к нам. В детстве и отрочестве мне очень не хватало отцовского участия. Некоторые вещи я делал как раз потому, что этому меня не мог научить папа. Например, к шести годам мои сыновья уже плавали. Умение работать руками я вырабатывал в себе сам, но как только острая потребность в этом отпала, я вздохнул с облегчением. Дети работали руками намного лучше, чем я, особенно младший. Воспитания тут не было — если сыграли роль гены, то не мои, а Нины.

Затем папу перевели на строительство дорог в нефтеносном районе, «во втором Баку» — в Башкирии и Татарии.

23 февраля 1951 г. на фоне зимних палаток

Только через три года появилась возможность получить для семьи жилье — в зимние палатки, с которых начиналось новое строительство, семью не привезешь.

Мы с мамой переехали в город Октябрьский в начале 1952 года. Жили мы в двухкомнатном финском домике, стоявшем среди татарской слободы. Помню, что зимой в домике было жутко холодно. Кадровые офицеры, за которыми семьи ездили всюду, жили в благоустроенных квартирах ближе к центру. Из отрывочных наблюдений за бытом офицеров я понял, что папа среди них был все же не своим, хотя и занимал должность зам. командира части по строительству дорог — главному, чем занимались там строительные войска.

Папа помог многим сдать экзамены в Инженерную Академию им. Куйбышева, ту самую, в которой он не хотел учиться во время войны, сам несколько раз подавал туда документы, но ему под разными предлогами отказывали, пока не вышел возрастной ценз для поступления туда.

Папа уезжал рано и приезжал поздно. Мама тоже пошла работать. Летом Андрей привез Таню.

А 24 декабря 1952 года в Октябрьском родилась Оля. Мы ненадолго переехали в центр города. У нас появилась домработница Настя, и мама вскоре вернулась на работу.

Новый переезд был не за горами. Но город, куда мы переезжали, был за горами, правда, небольшими. Они (точнее река Ик) отделяли Башкирию от Татарии. Город Бугульма стал даже ненадолго областным центром.

Переехали мы в военный городок. Ненадолго, так что его быта, изображенного в фильме «Анкор, еще Анкор», я не разглядел. Военные строители снова собрались переезжать, на сей раз в Реутово под Москвой, строить фирму (империю) Челомея. Мы тоже собирались туда. Упаковали и отправили туда всю нашу мебель — пару десятков ящиков с книгами, в основном подписными изданиями. Но папу туда не пустили. Правительство Татарии обратилось в воинскую часть с просьбой (заранее согласованной с вышестоящим командованием), чтобы Рогозовского Абрама Ефимовича оставить в качестве начальника создаваемого вместо убывающей воинской части дорожно — строительного управления. Нефтяные вышки в Татарии продолжали строить. К ним нужны были дороги.

Условия были выгодными — папе оставляли звание и выплаты за него, плюс оклад и премии начальника управления. Кроме того, большой и теплый трехкомнатный финский дом с мансардой в центре города, с большой усадьбой и гаражом.

Насколько я понимаю, папу в Реутов изначально не пропускали «кадры» — КГБ бдело. Я исхожу из того, что до этого были и какие — то другие предложения, чуть ли не министра путей сообщения (?) Курило — Сахалинской области. Неужели Хрущев и вправду собирался отдавать три южно — курильских острова японцам? Были и какие — то еще предложения, но выиграла Татария. Папа числился в армии, и особенно выбирать ему не приходилось. До военной пенсии оставалось четыре года. Так что мечту дать детям столичное образование пришлось оставить.

Годы с 1953 по 1955 были лучшими как в папиной карьере (он был уважаемым начальником и членом горкома партии), так и по материальному положению семьи. Мама тоже работала и еле ушла от высокой должности главного инженера другого управления в связи с рождением Оли. Жили мы в хорошем доме, можно было дооборудовать мансарду и обустроить, если не заселить машиной гараж. Но родители бытом не интересовались — типичное интеллигентское поведение.

Грянула хрущевская реформа армии. Проводить ее нужно было давно, но вышло как всегда — неожиданно и неподготовленно. Прежде всего, увольняли офицеров, числящихся в гражданской промышленности. Папе дослужить не дали, а ему оставалось всего два года до военной пенсии, что составляло 60 % оклада.

Папа, во что бы то ни стало, хотел в Киев. Строители да еще с таким опытом, в Киеве были нужны. Его взяли в трест Укргидроспецстрой главным инженером киевского специализированного управления Стройгидромеханизации КУМ‑603.

Его управление намывало песок со дна Днепра на будущий массив Осокорки и ниже по Днепру.

Коллеги из КУМ‑610 намывали пульпу в Бабий Яр.

13 марта 1961 года произошла Куреневская трагедия [Рог15].

Папа несколько месяцев участвовал в устранении ее последствий. Его привозили домой после часа ночи и увозили в пять утра. Во время этой работы у него случился микроинфаркт, который он перенес на ногах.

Через год стал плохо себя чувствовать, собрался в санаторий. При обследовании выяснилось, что у него развивается второй инфаркт, и он пролежал месяц в больнице и месяц дома.

Третий инфаркт связан с двумя проблемами — отношениями с матерью и сестрой и доносом в райком партии о создании «антипартийной группы». Речь шла о распределении квартир, которое утвердил райисполком (папа квартиру получил двумя годами раньше). Разгильдяи и горлохваты, которые квартир не получили, пожаловались в райком. Они были там своими людьми, да еще и сексотами. Райком перераспределил квартиры. На собрании папа спросил, почему потребовалось вмешательство партийных органов, когда в этом случае все должна решать советская власть — райисполком, тем более, что квартиры отбирались у достойных людей и отдавались болтунам и разгильдяям. Папу собрание поддержало. Но протокол собрания вели заинтересованные люди, и они представили в райком сведения о создании антипартийной группы. В результате в управление и в трест прислали комиссию, которая нашла недостатки в работе, в том числе по рационализаторской деятельности. Начальнику управления дали строгий выговор с занесением в учетную карточку, папе просто выговор. Но начальника на работе оставили, а папу сняли с должности, указав управляющему треста трудоустроить папу. Он стал начальником сначала производственного отдела, потом отдела труда и зарплаты треста. Сектор изобретательства и рационализации входил в его отдел. При папе трест и активные люди в нем с его поддержкой много зарабатывали на этой деятельности.

Папа много сил и здоровья тратил на свою реабилитацию — он хотел доказать несправедливость решения и проявить истинных виновников недостатков, которые и получили квартиры. Философский подход, которому он учился в Университете марксизма — ленинизма, задействован не был. Использовался принцип: «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Начался очередной этап снятия евреев с руководящих должностей.

При этом некоторых из них оставляли «для отмазки» от упреков — например строителя мостов И. Ю. Баренбойма, награжденного еще во время войны множеством орденов и званием Героя Соцтруда.

Папа постепенно «отмокал» от армии, а потом от руководящих должностей. Стал больше времени уделять семье. В студенческие времена и после он был душой компании, хорошо танцевал, знал множество стихов и анекдотов, любил застолья.

Дома он еще после войны читал наизусть Уткина, Сашу Черного, Есенина, стихи которых тогда достать было негде. Помнил много из Пушкина, в т. ч. «Евгения Онегина». Просил запомнить афоризмы из «Горя от ума». Понемногу приучил меня к поэзии, и я постепенно стал слышать и слушать поэтов.

Помог, когда меня, еще школьника, пытались вербовать в училище КГБ [Рог13]. Объяснил, какая «работа» меня ждет, и что я такую работу никак не жду. Из военных наук научил меня наматывать портянки — в Татарии и Башкирии сапоги были моей основной обувью, а потом я учил своих сокурсников в лагерях, как это делать. Мозолей при кроссе в сапогах и с выкладкой у меня не было.

К девочкам, сестрам и Нине, он относился мягче, чем ко мне. Переживал неудачи, радовался успехам.

Ни разу мы не слышали и не видели его ссор с мамой. Если они и выясняли отношения, то это было не дома. Стал приверженцем семейных ценностей. Ему нравилась фотография, которую он называл Семь-я.

Жаль, что его фотографии с Васей у меня нет.

Семь-Я. Мама, Оля, Дима, Олег, папа, Нина, Таня

Папа обладал чувством юмора. Последний розыгрыш, который я помню, это когда мама сказала ему, что в магазин «Киянка» привезли ненецкий унитаз. Он, как и многие, услышал немецкий и собрался идти покупать. Тогда ему рассказали, что это два шеста. Смеялся вместе со всеми.

По утрам в выходные, когда не спалось, вставал и чистил обувь всей семье. Уже на пенсии полюбил ходить в магазины уцененных товаров, и был доволен, когда покупал полезные и дешевые вещи.

Радовался моей защите кандидатской и еще больше — внуку Васе, которого с нетерпением ждал каждый день.

Много читал. Слушал радио. Постепенно стал понимать западную точку зрения на советскую жизнь.

Все больше болел. Сказывались последствия войны — раны, недосып, холод, постоянный стресс и т. д. Потом пришел знаменитый квартет: высокое давление, наследственный диабет, холестерин, лишний вес.

Как — то раз увидел, что Нина чистит картошку, а на столе дымится сигарета, сказал только: «Не надо, дочка…». Нина спросила: «ты же сам курил, почему же бросил?». Он ответил: «Боюсь. Врачи сказали: не бросите курить, разовьется эндартериит, потом облитерация — отнимут ногу. На фронте так не боялся, а здесь…» У папы была от рождения слабая сердечно — сосудистая система. Я предполагал, что то же будет и у меня, но впоследствии спортивный врач, наблюдавший нас в секции йоги, замаскированной под группу здоровья, сказал, что сердечно — сосудистая система, в отличие от диабета, не наследуется. Так что хотя бы в этом отношении за своих детей я был спокоен.

Папа мучил себя овсяной кашей на воде — чуть ли не единственной каждодневной едой на завтрак.

Старался быть оптимистом до конца. Но тут пришел инфаркт (четвертый!).

Умер папа в субботу 6 мая. В воскресенье 7‑го никто не работал, 9 мая тоже. Оставался один день на оформление — 8 мая. Похороны были 10 мая. Пришло много народа. Ребята из моей группы Юра Шукевич и Сережа Якубов пришли мне на помощь и наладили траурную музыку из окон первого этажа от соседки, с которой мы не дружили. От оркестра мама, кажется, отказалась. Много помогали сотрудники управления и треста, в которых папа работал. После похорон с кладбища на поминки пришло столько народу, что застолы, установленные во всех трех комнатах, садились в три смены. Управляющим трестом к этому времени стал папин ученик Коля Кривенко. Он искренне и тепло говорил о папе. Многие говорили хорошие слова. Если бы хоть часть из них папа слышал при жизни, ему было бы легче. Сейчас за памятником ухаживает Таня, единственная из нас, оставшаяся на посту в Киеве.

Могила папы на Байковом кладбище и Таня

1978–80 гг. Окончание «Ритма»

В начале 1978 года наш парторг Виктор Львович Кошембар доверительно побеседовал со мной. Смысл и содержание разговора я и до сих пор не до конца понимаю. Это было предостережение и совет, которыми воспользоваться я не смог. «К нам приходят два человека из КПИ, точнее из КБ „Шторм“ — Гаткин и Ярошенко. Первый — еврей, со сложным характером, но с ним как — то можно, может быть, договариваться. Второй — жид, что — то вроде цербера при первом и от него тебе нужно держаться подальше». Я был ошарашен — не ожидал от В. Л. таких слов. Как — то не задумывался, что он сам, по — видимому, еврей. Он был парторгом, советчиком и наставником сотрудников и, главным образом, Алещенко. Последний, может быть, «сгорел» бы, если бы не мудрые советы В. Л. как себя вести в той или другой ситуации с теми или другими людьми, особенно начальниками. Думаю, что и многочисленные письма вышедшим на пенсию или отставленным начальникам или их вдовам, которые выключали его секретаршу Алину из деловой жизни перед праздниками, тоже идея Кошембара.

По поводу Гаткина у меня уже был свой опыт [Рог17]. Про Ярошенко я ничего не знал, кроме слухов о каком — то серьезном его проступке, после которого он мог бы вылететь из КПИ, когда они еще были на кафедре Воллернера, но его спас Гаткин. С тех пор Ярошенко перед ним благоговел. Почему В. Л. назвал Ярошенко жидом, и что он имел в виду, осталось загадкой. Оба были доцентами, кандидатами тех. наукК163.

Не помню, кто из начальников, или даже сам Натан Григорьевич после прихода в лабораторию, попросил меня ввести его в поле цифровой обработки. Я отнесся к его просьбе со всем вниманием и стал ему рассказывать основные понятия и результаты. Но ему требовалось в некоторых разделах время не то, чтобы на усвоение, но на привыкание. Так что он просил меня иногда перенести беседы. Кроме того, меня дергали на всякие совещания и заседания, и я тоже переносил наши встречи. Тем не менее, обучался он быстро, так как работал дома по вечерам — благо уже появилась литература и даже на русском языке.

В какой — то момент он попросил меня разрешить Гале Симоновой пройти с ним некоторые разделы — ему нравилось, как она отвечала на экзаменах в КПИ. Я с облегчением вздохнул. Напрасно радовался. С этого момента я Галю, как члена группы, начал терять. Она и до этого была слугой двух господ (первым был Геранин). А тут ей предстояло вернуться в вузовскую КПёвскую атмосферу, но уже в качестве лектора для одного студента. Мне не удалось вывести ее на самостоятельные позиции, ей больше нравилось всестороннее покровительство, которое обещал Гаткин. Через какое — то время я ее как члена группы практически потерял.

Прошло время, и она стала выдавать второй раз задание на тракт временной (частотно — временной) обработки. С интегралами и дельта — функциями, от которых я и Геранин ее отучили. Но Гаткин писал высоконаучный отчет для адмиралов и одновременно докторскую для Алещенко. Сам он на дискретную математику переходить не спешил. Потом такие интегралы переводила в суммы специальная группа в седьмом отделении.

Разрядов не жалеть! Из плакатов к 50-летию автора

Окончательный разрыв с Гаткиным и практический разгон группы произошел после совещания у Алещенко по поводу разрядности будущих цифровых приборов обработки информации. Речь шла сначала об аналого — цифровых преобразователях непрерывных сигналов с выхода предварительных усилителей, потом о соответствующей (большей) разрядности приборов. Представители 16‑го отдела говорили, что они больше чем шесть разрядов сделать не могут. В крайнем случае, восемь, но это затянет срок разработки и надежность АЦП. Так как еще прорабатывались задания, выданные нашей группой до Гаткина, то решили выработать позицию отдела. В совещании кроме Гаткина и меня участвовал, повидимому, Лазебный и кто — то еще. Гаткин был склонен согласиться на шесть разрядов. Я возражал, что этого мало, так как динамический диапазон сигналов, переведенных в цифру, зависит от разрядности. Гаткин сказал, что это ерунда. Я написал формулу и привел графики. Гаткин почувствовал, что его выставили дураком, и ужасно разозлился.

Алещенко совещание закрыл, но вопрос остался открытым. Дальше решали уже без меня. И без Гаткина, так как на одном из последующих совещаний, по воспоминаниям одного из его участников прозвучал вопрос: «Так что, пока два жида выясняют отношения, мы не можем определить разрядность и двигаться дальше?»

Мои доводы были услышаны, Точка зрения победила, но это была пиррова победа. Гаткин зачислил меня в личные враги. Он всегда изобретал или создавал врагов из людей, которые к нему относились дружелюбно или, по крайней мере, корректно, но без пиетета. Он привык, что его студенты, а потом сотрудники «Шторма», его мнений не оспаривают. Считал это святотатством. И шел на отступников войной. «Давил танком». Вплоть до уничтожения — удаления с кафедры, из КБ «Шторм» и т. д.

Группу уничтожали с двух сторон. Гаткин ультимативно потребовал к себе не только Симонову, но и Шукевича, а потом и Сергея Якубова, уже ушедшего к Чередниченко.

С другой стороны способствовал разгону группы и Лазебный, который заявлял, что НИР «Ритм» не поддержка, а подножка «Звезде». Чем интенсивнее они работают, тем меньше ресурсов остается для «Звезды», а тут еще отвечать, почему вы не учли сейчас того, что они придумали потом. Еще раньше к нему ушла вторичная обработка, о чем он вскоре пожалел. Думаю, что это было с подачи Алещенко, который убивал сразу двух зайцев: во — первых отстранял меня от работ с ИК, а во — вторых, обеспечивал синекурой Мазура, который тоже был одним из «сыновей каперанга Шмидта».

Еще один — фантомный — член группы улетел, как шарик голубой, в очную аспирантуру. Это был Игорь, и что немаловажно, Ильич.

Три года назад, в 1975, когда Коля Якубов был в экспедиции, а мы заканчивали НИР «Ромашка», в нашей комнате на 1‑м этаже появился вальяжный господин в добротном костюме и незатертом галстуке.

Он поздоровался, но представляться не стал. Видимо, считал, что начальство нужно знать в лицо. Но для нас он начальником не был, хотя и числился главным конструктором института. Он был главным с маленькой буквы — начальником отдела главного конструктора, а не Главным конструктором одной из ОКР (или всех сразу, как в ракетостроении).

Пришел он устраивать судьбу своего сына, который заканчивал кафедру акустики в КПИ. Он сказал, что ему сообщили, что у нас в лаборатории самая интересная в институте работа — цифровая обработка сигналов. И вот, так как Якубова (Коли) нет, он решил спросить нас, как нам работается. После того, как мы подтвердили, что работа интересная, он сразу взял быка за рога и спросил, через сколько лет можно защитить диссертацию. Я ответил, что нормально, с внедрением, лет за семь. Сам вот защитился за десять. Он сказал — ну это слишком.

Сам Илья Михайлович защитился через четыре года после того, как вообще узнал о гидроакустике, придя в институт через два года после Гордиенко. Я был на его предварительной защите. Это была пародия на работу и на защиту. Выпивали (пардон, защищались) они с Гордеем на двоих — у них был один руководитель, одна и та же ведущая организация и даже одни и те же плакаты! На плакатах были изображены «автономные плотики» на фоне бушующего моря и структурные схемы гидроакустических станций, которые на них размещались. В одном случае плотик передвигался на поводке (тросе) от корабля, но мог и автономно, а во втором случае он погружался «на стабильно заданную глубину». Первый раз я видел, чтобы на одной схеме линиями (правда, разного цвета) изображались линии питания, сигнальные линии и канаты (простите, тросы).

Через год в лаборатории появился Игорь Горбань, распределением которого заранее озаботился Илья Михайлович.

Игорю и его советчикам показалось, что цифровая обработка слишком сложна, и в качестве ступеньки к ней подойдет пространственно — частотное преобразоввание, которым занимался Коля Якубов. Краткая беседа между ними состоялась после появления Коли из экспедиции. Так как Игоря нужно было куда — то определить, он был приписан к нашей группе и знакомился с нашими результатами. Работы у нас было много, и я собрался серьезно говорить с ним, но он меня огорошил сообщением, что он уходит в аспирантуру. Зачем же приходил на два месяца — мог бы туда сразу. А иначе не получил бы своих 130 рублей аспирантских, как «специалист с опытом работы», а получал бы только 70. Этот трюк был не для всех, например, Саше Разумовой его сделать не позволили. Кроме того, Игорь был допущен к секретным работам и официально смог прочесть Колину диссертацию и наши сов. секретные отчеты. На кафедру Карновского его не брали, и он очутился на кафедре Натарова. Руководителем работы стал молодой, но прыткий Янушевский, а темой диссертации — Колина тема — пространственно — частотное преобразование. Руководитель о теме имел слабое представление. Но это оказалось ненужным.

Через три года Горбань защищался в ЦНИИ «Морфизприбор». По слегка причесанной и перетасованной диссертации Коли Якубова.

Помню предварительную защиту Горбаня. Мало кто был знаком с работой Коли, но вопросы о сходстве их работ, в том числе и острые, были. Тексты сравнить было нельзя. К тому времени диссертации Коли в институте уже не было.

Легче было найти различия и дополнения, что я и отметил, как бы в оправдание Горбаня. Увы, позже выяснилось, что они тоже были написаны рукой Коли, только в текст диссертации им включены не были. Некоторые из них он собирался развить и доработать.

Мой отзыв был кисло — сладким, не хотелось резко критиковать основу, выполненную Колей. Но я отметил, что найти применение результатам работы будет не просто — развитие цифровой обработки сигналов пошло по другому пути. При этом у меня сложилось убеждение, что работа эпигонская, как и сам подход Горбаня.

Правда оказалась проще и грубее. Через какое — то время после похорон Коли Алещенко зашел к Лорине Якубовой и стал говорить, что жаль, что работа Коли пропадает, и нужно не дать ей умереть. Почему — то ни о какой книге или статье речь не шла, а Олег Михайлович просил разрешить использовать все материалы диссертации Игорю Горбаню, и передать ему всё оставшееся, включая заметки и черновики. (Переплетенная диссертация уже находилась в распоряжении Алещенко). Лорина дала себя уговорить. Еще спустя некоторое время Алещенко попросил передать Горбаню плакаты. Может быть, их Лорине было отдавать еще более жалко — Коля, в отличие от других, сам их рисовал, а некоторые делала и сама Лора. Она их отдала, и это чуть не «погубило» Игоря.

У нас Игорь плакаты на предварительной защите не показывал, а Коля ее, насколько я помню, и не делал.

Но вот в Морфизприбор на предварительную защиту Коля основные плакаты возил.

Там, в отличие от нашей публики, диссертацию помнили (у Коли там работали друзья по институту, которые его любили, ценили и интересовались его результатами). А когда появились и знакомые Колины плакаты, Горбаня хотели «вынести» К178.

Спас его Гаткин. Это было его первое важное задание в институте и первое боевое крещение. Натан Григорьевич его выдержал — спас Горбаня и институт от позора. Но морфизприборовские комплексники (в том числе Какалов, Паперно и Стрелков) Гаткина, не говоря уже о Горбане, после этого «в упор не видели».

Зато цифровики (Леонард Федоров) впоследствии, после выхода фундаментального отчета по тракту пространственно — временной обработки «Звезды-М1», его обласкали и даже предлагали переехать в Ленинград.

Итак, Игорь Горбань от нас улетел, но затем, уже в качестве остепененного, возник снова. В общении был обходительным. Он усердно читал отчеты по НИР «Ритм», первый этап которой мы защитили перед комиссией год назад (в 1977 г.). Но в работу включаться не спешил. Мои призывы определиться кончились тем, что он ушел в группу Юденкова. Игорь Петрович увещевал меня: ну что ты к нему пристаешь, он же еще ребенок, нужно с ним помягче. Прочитав все, что сделал Юденков, Горбань оставил и его, перейдя к Гаткину. Ну, казалось бы, у Гаткина он не отвертится, впряжется. Не тут — то было. Он опять улетел. Недаром он с детства носил прозвище «пузырь». Может быть, был нездоров, и родители опекали его еще долго.

Вспоминается еще один болезненный ребенок, мой ровесник, который в школе бывал редко и к нему ходили домой учителя. Аттестат он получил отличный, после физического факультета Киевского университета быстро защитил кандидатскую, потом мамаша (мачеха) преподнесла ему подарок — не в последнюю очередь ее попечениями был построен самый большой в мире Институт Теорфизики. Года через два после кандидатской он защитил чуть ли не по трем препринтам докторскую в Москве у Н. Н. Боголюбова. После чего стал зам. директора по науке.

Звание членкора АН УССР получил автоматом — на начальном этапе директором Института числился Боголюбов. Речь идет, как киевляне могли догадаться, о сыне Петра Юхимовича Шелеста Виталике Шелесте. После снятия Шелеста Виталика выгнали из института, как нехорошо шутили, пинками под зад, чтобы скрыть следы своих поцелуев.

У родителей Игоря Горбаня возможностей было поменьше, но они тоже были. Папа возглавлял конструкторское отделение института, кроме того он был «партизанским сыном» и любимцем Ковпака. В зрелые годы, перед переходом в наш институт, был главным конструктором п/я 2, завода автоматики имени Петровского и автор книги [Че] занес его (наряду с Гордиенко) в почетные торпедисты Союза. Связи с Ковпаком осуществляла мама Игоря, доцент начерталки в КПИ. Родители хотели обеспечить будущее сына, и, по словам инсайдера, устроили охоту за дочкой перспективного профессора В. И. Костюка. Охота удалась, дети поженились, а прогноз мамы насчет перспектив оправдался. Костюк стал зам. министра высшего образования Украины и членом Президиума ВАК. Последнее объясняет непреходящий интерес Алещенко к продвижению Игоря по карьерной лестницеК179.

А нас и меня от «Звезды» отодвинули. Гаткин требовал монопольного управления не только проектированием пространственной и временной обработки, но и подчинения ему специализированных отделов, реализующих ТЗ, разработанных его группой. Насколько я помню, никаких обсуждений принимаемых на ходу решений по трактам временной и пространственной обработки на техсоветах в отделе не было.

Единственным источником информации для меня о «Звезде» остался Юра Шукевич. Несмотря на то, что он работал у Гаткина, он оставался зам. научного руководителя НИР «Ритм» и выговорил себе право уделять некоторое время этой работе. Не знаю, обещал ли ему Гаткин помощь в защите диссертации, но Юра ее так и не защитил.

По моему мнению, у него уже по «Ромашке» и «Ритму» было достаточно материала, чтобы защищаться. К сожалению, после года в спортроте, Юра утратил тот творческий настрой и желание открывать новое, что он демонстрировал прежде. Видимо, его тогдашние, можно сказать блестящие результаты, объяснялись гендерным взрывом. Теперь его тянули в разные стороны увлечения спортом, обязанности перед его молоденькой девушкой Таней, которую он привел в сектор и группу в качестве секретарши, общение с людьми. Ему нравилось, например, быть руководителем заказа, которым он был некоторое время до смерти Коли.

Если бы не приход Гаткина, думаю, я бы уговорил Юру защищаться. Хватило бы у него длительного волевого усилия для написания диссертации, не знаю.

Уровень Юры и Гали Симоновой был достаточно высок для получения степени. Галю я «заставил» продемонстрировать это во время написания отзыва на диссертацию Лисса (будущего большого начальника в Морфизприборе), который до этого познакомился с нами, будучи в одной из комиссий по приему уж не помню какой работы. У Юры, кроме общего уровня и понимания физики, были, в отличие от Гали, не только уровень, но и творческие достижения — получение новых результатов. Одним из них было обобщение уравнений обработки на случай коммутации, показавший место ПЧП Коли Якубова в системе обработки на основе ДПФ. После этого работы по ПЧП, честно говоря, можно было бы сворачивать, но мы хотели сделать это после защиты Коли и с его согласия. Судьба распорядилась по — другому, и Юра сам же, ради возможности участия в XIX Атлантической экспедиции, проводил эксперименты по ПЧП.

Будучи у Гаткина, Юра рассказал мне о готовящейся схеме пространственной обработки для «Звезды». Она была предложена Ярошенко на основе работ, выполненных ранее на кафедре Воллернера. Новым было введение интерполяции промежуточных отсчетов с учетом динамики антенны при качке.

Мне показалось, что эти вычисления требуют малореализуемых вычислительных мощностей. Но я ошибался. Во — первых, алгоритм был не столь затратным. Во — вторых, ТЗ попало в сектор к Толе Мирошникову, а он поручил разработку прибора 59 Валере Бродскому. Валера и совершил трудовой подвиг — создал прибор 59. Это был единственный оригинальный цифровой прибор разработки НИИ Гидроприборов, если не считать устройств связи между приборами и преобразователей.

Из НИР «Ритм» основных исполнителей убрали. Но один я не остался. Пришла в группу выпускница кафедры акустики Лариса Селецкая, затем появилась выпускница Физтеха Оля Мясникова. Пришел ставший уже не нужным Лазебному Володя Прицкер. Он придумал и оформил вместе с Лазебным изобретение на дискретно — аналоговый способ формирования диаграмм направленности. Теперь в «Звезде» любой ценой должна была быть только цифра.

Позже пришел из группы Юденкова Юра Коваль.

С тотальной цифризацией не все были согласны, что показал НТС по защите «Ритма». Но до Совета нужно было еще дожить. А пока я, научный руководитель, чуть ли не в одиночку заканчивал большую по объему работу.

Прицкер был интровертом, склонным к неторопливой и вдумчивой работе. Жаль, что он был еще и «застревающим» типом личности. Внеся большой вклад в аналого — дискретный способ формирования ХН на эскизном проекте «Звезды», он был не в состоянии сразу переключиться на другие задачи и ушел из создаваемого под «Звезду-М1» сектора Лазебного ко мне в группу. Он хотел у меня — в группе цифровой обработки сигналов — продолжать свою разработку. В то время я был занят и не мог уделить ему должного внимания. С другой стороны, я решил в «Ритме» закрыть пространственную разработку его наработками, наряду с другими, чисто цифровыми методами. Наша совместная работа продолжалась несколько лет, но вывести его на актуальные задачи мне не удалось. Он продолжал вспахивать свой огород. Иногда это имело общий интерес и отражалось в публикациях и докладах, в том числе совместных.

Полной противоположностью ему была Лариса Селецкая. Пришла она к нам на дипломную практику и сначала была на подхвате у Сергея Якубова, который доделывал коммутатор к антенне ПЧП.

Я привлек ее к более интересной работе, и она проявила заинтересованность и активность. Но потом она ушла писать дипломный проект на кафедру. Руководителем у нее был Гаткин. Проект был стандартным — ничего из современной обработки.

Замечу, что до этого в группу на дипломную практику попал Виталий Сытник, тоже дипломник Гаткина. Дипломный проект у него был тоже стандартный — разработка коррелятора для спектрального анализа.

Все мои попытки заинтересовать его подходом, который вычисляет ту же корреляцию через БПФ, не прошли. Виталий бесхитростно сказал, что он идет на красный диплом, а его руководитель о БПФ и слышать не хочет. А конфликтовать с Гаткиным — себе дороже — он и не таких зеленых обламывал. При этом Виталий от подсобных работ не отказывался и делал их старательно, но без интереса. Просить его в группу я не стал. Вскоре и он, и Гаткин оказались не на кафедре, а у нас в институте, в одном суперсекторе.

Лариса Селецкая распределилась в сектор 132 Глазьева, а потом попала в тот же суперсектор, о создании которого ниже.

Она существенно помогла в оформлении и вычитке сводного отчета по НИР «Ритм». Затем нас ждало больше десяти лет совместной плодотворной работы в группе.

Специализированные подразделения свою работу довели до конца и выпустили несколько отчетов, в которые мне тоже приходилось вникать. Ни на какие переделки времени не было, и я впервые, как большое начальство, читал введение с постановкой задачи и выводы. Приходилось заниматься и железом — под руководством Мухина и наблюдением Титарчука изготавливалась протяженная антенна довольно сложной конфигурации для испытания метода ПЧП Коли Якубова. Она была готова к экспедиции 1979 года.

Изготавливались и пульты индикации для вывода информации в реальном времени для алгоритмов вторичной обработки Института Кибернетики. Хотя вторичная обработка и была отдана в сектор Лазебного, но еще какое — то время мне приходилось заниматься работами с ИК.

Разрабатывался и макет индикатора на основе фрязинских электронно — лучевых трубок с забыванием.

Наиболее сложной и перспективной работой специализированных отделов была разработка макета процессора БПФ в системе остаточных классов.

Вел разработку Дима Алейнов из сектора Толи Мирошникова. Работа шла не без трудностей и, наконец, Дима позвал меня для демонстрации работы прибора.

Замечу, что так как «Ритм» был посвящен цифровой технике и обработке, и предполагалось серьезное макетирование приборов с высоким быстродействием, то были предусмотрены золотые контакты во внутриприборных и межприборных разъемах. Для этого был выделен и получен 1 (один) килограмм золота. Опытная и мудрая Лена Васильевна Казанцева — начальник планового отдела, контролирующая в фирме гораздо больше, чем просто плановые работы, вызвала меня специально по этому поводу. Она сказала: золото — большой соблазн. Украдут. По частям и по граммам. И ты даже не узнаешь кто, где и как. Отвечать будешь ты. В макетах можно обойтись и посеребренными контактами — вы же проверяете принципы, а не ставите рекорды. Очень советую его отправить его обратно, пока оно цело. Она меня убедила, и, слава богу, оно на мне не повисло.

Дима на контакты не жаловался — у него хватало и других забот. Процессор был сделан в кассетном виде. Разрядность была, на мой взгляд, еще недостаточной, но быстродействие уже впечатляло. Чтобы продемонстрировать достижения цифровой техники и, может быть, даже использовать его в экспедиции еще 1978 года, я пригласил на демонстрацию его работы Гаткина и Юденкова. Тогда они еще общались, а я надеялся сохранить рабочие отношения с Гаткиным.

Увы, сработал «адмиральский» эффект. Прибор не сработал как нужно. Кроме того, в кассете был только вычислитель, а питание, управление и даже тактовая частота подавались извне. Гости, которые ожидали увидеть полностью готовый прибор, были разочарованы. Больше всех я, в том числе собой, не потрудившимся найти время и возможность объяснить заранее гостям, что они смогут увидеть.

Процессор Дима с помощью Мирошникова и Чайковского довел, и он стал прототипом для ЦВС «Камертон».

Итак, к концу «Ритма» было что показать. Нарисовали довольно много плакатов у художников под началом Харитонова. Сам он таким скучными вещами, как приборы и формулы, не занимался — он рисовал море с кораблями, вертолетами и самолетами, а раньше и торосы с белыми медведями и подлёдными станциями. На этом фоне и показывались гидроакустические станции и буи.

Самым тяжелым для меня был сводный отчет. Кроме главы с аналого — дискретным трактом пространственной обработки, почти все материалы спецов приходилось переписывать, а свои материалы — обоснование и алгоритмы — писать самому, хотя там и был задел из отчетов с первого этапа и других публикаций. Наконец, в последний момент успели.

С кипой отчетов пошел подписывать их к главному инженеру — Леониду Александровичу Киселеву.

Кажется, тогда уже отменили кальки для НИРов, и поэтому бумаги было много, да еще в переплетах.

«Бумаги много — жопа чище!» — приветствовал мое появление Киселев. Я уже привык к его прибауткам, но у других его высказывания вызывали неадекватную реакцию. Как то я зашел в назначенное время, когда там еще сидел начальник II-го (аппаратурного) отделения Николай Никифорович Грабовый. Киселев обложил его матом. Тот изменился в лице и чуть не заплакал. Киселев смягчился и сказал какие — то утешительные слова. Начал разговор со мной, подчеркнуто уважительно. Грабовый не выдержал: «Почему ты, Леонид Александрович, с ним разговариваешь вежливо, а со мной вот так»? «Так он же интеллигент» — ответил, не раздумывая, Киселев. Его определение «интеллигент» носило явно двусмысленный характер. Я знал историю его появления. В 12 отделе, когда там начальником был Тарасевич, Киселев зашел в комнату на третьем этаже, выясняя какое — то происшествие. Быстро переговорив с Тарасевичем, Киселев двинулся из лаборатории. Дорогу ему заступил Игорь Сафонов, ведущий инженер, перешедший в отдел 12 из Института Кибернетики. У него был какой — то срочный вопрос: «Леонид Александрович…» — начал он. «Пошел на х..» — не останавливаясь, бросил Л. А. Не привыкший к такому обращению в ИК темпераментный Игорь схватил стул и собирался опустить его на голову дорогого начальника. Стул успели перехватить, Киселев изрядно струхнул. Потом ему пытались объяснить, что Игорь интеллигент, и еще не успел адаптироваться к атмосфере ящика и 12 отдела (у нас в отделе 13 обходились без мата). Не знаю, удовлетворился ли объяснением Киселев, но Сафонову, которого прозвали после этого «интеллигент» объяснять ничего было не нужно. Он ушел из института сам, после того, как довел до конца не решенный с Киселевым вопрос.

Грабовый происхождение определения, скорее клички «интеллигент», не знал, и я приобрел недоброжелателя в лице начальник II-го отделения, хотя рабочие отношения у нас и остались нормальными.

Основные замечания Киселева были, как правило, связаны с грамматикой. Нужно признать, что особым знатоком грамматики можно было и не быть, читая отчеты нашего института, чтобы ловить там ошибки. Корректорская культура в «Кванте», из которого был выходцем (точнее выкидышем) Киселев, была намного выше, чем у нас. Поэтому введение и заключение отчетов я особенно тщательно проверял, хотя девочки, вычитывающие отчеты, особенно Лариса Селецкая, убирали ошибки, в том числе и мои.

Правда, и у Леонида Александровича бывали пробои. Название одного из основных отчетов, с золотым тиснением на обложке, звучало «Аглоримы пространственно — временной обработки…». Заметил я это, когда уже выходил из кабинета. В таком виде отчет прошел комиссию и был сдан в архив. Все читали название правильно.

Как правило, мне удавалось прочесть доклад хорошо через раз. На отдельском техсовете мне мое выступление не понравилось — были шероховатости и длинноты — время там жестко не контролировалось. Получил советы, как улучшить выступление, но как воспользоваться ими буквально на следующий день, не понимал.

На НТС института все было по — другому. Регламент я выдержал до минуты, конференц — зал слушал внимательно и заинтересованно. Было много вопросов, которые записывали вдвоем наши девочки. Я предложил отвечать на них по мере поступления или на все сразу без перерыва, но новый главный инженер Крыцын, ведущий НТС, сказал, что так не принято. В перерыве он объяснил мне: «ты что, хочешь установить прецедент — отвечать на все вопросы самому»? «А что такого» — спросил я. «Состав Совета, интересы и возможности его членов я знаю (ТЗ спецам согласовывал, нестыковки улаживал), так что если будут справшивать по делу, отвечу». «Ну, нет, прецедента создавать не будем, кроме того, многим нужно облегчиться». Об этом я не подумал, ведь с начала Совета прошло не больше 45 минут, и члены (Совета), хотя и старше меня лет на 10–15, выглядели вполне здоровыми.

Команда «Ритма» была наготове помочь в ответах, но этого не понадобилось. Действительно, я сформулировал ответы сам. Постарался изложить их уважительно.

Среди последующих за ответами выступлений был вопрос, который я вынужден был трактовать, как риторический: «Почему же „Звезду“ в части обработки строят не так, как Вы предлагаете — вполне разумный и более простой вариант»? Пришлось как — то идти против себя и, чтобы не бросать тень на принятые главным конструктором решения, говорить, что и дискретно — аналоговый и цифровой способ на основе БПФ пространственной обработки требуют дополнительных исследований в части учета качки.

Шарж к 50-летию автора

Защита прошла успешно. Доволен был и Алещенко. Комиссия тоже отнеслась к работе хорошо.

Кажется, «Ритм» был высшим пунктом моего признания в институте. Меня приглашали на все партхозактивы, празднование 20-летия института, «повесили» на доску почета, готовили к новым «свершениям».

Расплатой за напряженную работу был хронический холецистит, подергивание правого глаза, нередкие головные боли, которые приходилось глушить анальгином (запрещенным везде, кроме Союза).

Слева стоит Юра Николаев. Справа: три Оли и Олег — Глазова, Железная и Рого — зовская.

Отошел я не сразу, благодаря сестре Оле. Она привела меня в группу здоровья — необычную, йоговскую. Две группы маскировались как группы здоровья. Вели их Саша К. и Юра Николаев, молодые преподаватели Института физкультуры.

Занятия проводились в тепершнем парке Нивки. Два шага от метро и ты попадаешь в столетний монастырский парк. Наступала тишина и умировтворение. Но там нас на бывшей даче Хрущева ждали довольно интенсивные занятия. Первые полчаса — бег, в любую погоду и зимой тоже, в футболке и трусах. Зимой последний круг — босиком по снегу. Вторые полчаса — йоговские упражнения, по сути, гимнастика, включая растяжки. Третьи полчаса — аутотренинг, под которым тоже маскировалась йога. Старшая группа добилась впечатляющих успехов. Демонстрировали возможность отстройки от боли, мгновенное засыпание и т. д. Наша группа (постарше) занималась в облегченном режиме, мы «рихтовали» свое здоровье. Чудо, но большинству это удавалось. Юра говорил, что до старости нужно сохранять 5 основных показателей: выносливость, быстроту, силу, гибкость и чувство равновесия. Развитием этих качеств по йоговской методике мы и занимались.

В секторе 135

Сектор был создан после пересмотра подхода к построению многоголовой «Звезды», принятого в отделе 13 на эскизном проекте. Эскизный проект, хотя и с замечаниями и рекомендациями заказчика больше использовать цифровую технику, был принят комиссией. Начался техпроект.

Так как фирма не успевала вовремя закончить техпроект всей «Звезды», то решено было просить изменить сроки работы, приняв во внимание задержку готовности опытового корабля, и делать сначала не всю «Звезду», а ту ее часть, которая шла на опытовый корабль (будущий «Жаркий»). При этом сразу выполнять рабочий проект и сделать «Звезду», получившую название «Звезда М-1» «полностью цифровой».

Приемный тракт, разработанный под управлением Лазебного, теперь не годился — нужна была цифровая пространственная обработка. Это было не столько требование времени, сколько желание нового начальника 10 главка Минсудпрома Сизова (цифровика, в гидроакустике не разбирающегося) внести в гидроакустику новые порядки и свой вклад. Незадолго до этого «диссидента» Гаткина выдавили из КПИ и КБ «Шторм». Его, вместе с «оруженосцем» Ярошенко приютил НИИ гидроприборов.

Гаткин славился умением объяснять адмиралам и высокому начальству, как нужно обрабатывать гидроакустические сигналы. Главной его задачей было сделать так, чтобы министерское начальство (Сизов) и заказчик (5 Управление ВМФ) согласились с принятыми решениями. Гаткину в 60 лет пришлось осваивать новую для него область — цифровую обработку.

Справился он с этим весьма успешно.

Ему обещали всяческую поддержку — отдел, потом сектор. Кончилось тем, что он мог забирать, кого хотел, в свою группу, а потом под него, но не под его руководством, будет создан сектор.

Пока же он пришел в сектор 131 с начальником Москаленко. Саша и без Гаткина слабо справлялся с сектором Н. Б. Якубова. В секторе, кроме более — менее понятной ему расчетной группы Пасечной, была большая группа Юденкова, моя группа с основными исполнителями Симоновой, Шукевичем, приданным Аноприенко, группа Чередниченко и всякие колоритные личности, такие, как Степаненко, Борисов и другие.

Юденкова Саша в научном плане просто боялся. Пару раз я был свидетелем, как Игорь, походя, «опускал» его по поводу его системотехнических исследований, не очень вникая в суть дела. Меня Саша подозревал в том, что я его не уважаю как начальника. Так что появление Гаткина вряд ли его обрадовало.

Следующий эпизод я излагаю так, как я его помню, Саша его почему — то не помнит, говорит, что он тогда не присутствовал.

Чашу терпения Москаленко переполнила «научная дискуссия», произошедшая в секторе. Видимо, Алещенко обязал Гаткина время от времени докладывать о своей работе в секторе. На одном из таких докладов Юденков стал интересоваться подробностями и выразил сомнение в правильности выбранного решения. Гаткин к подобному не привык, не сдержался, сказав, что сначала нужно читать книжки, а потом критиковать. Юденков ответил, что сначала нужно знать реальные условия работы аппаратуры в море, а потом браться за проекты. Градус дискуссии возрастал, степень неприятия точек зрения тоже, пока дело не дошло до личных оскорблений. Казалось еще немного, и дойдет до рукоприкладства, но возраст участников послужил демпфером.

«Да», сказал Саша, «никогда не думал, что научная дискуссия может принимать такие формы». Примерно то же он сказал на моей предзащите, когда я отвечал на выступление Обуховского [Рог17], но там был детский сад по отношению к этому случаю.

Саша сказал Алещенко, что сектором с таким составом он руководить не может и не хочет.

Это совпадало с намерением Алещенко создать новый суперсектор. Во — первых, обрубить концы вертолетной тематике в отделе и использовать основных исполнителей для «Звезды». «Рось» уже принималась на снабжение, «Камертон» вместе с Тертышным был отдан в 11 отдел, в сектор Андрея Белоусова, Лазебный, внесший основной творческий вклад в «Рось», уже давно был выдернут из «Роси» на «Звезду» и играл ведущую роль в выполнении эскизного проекта.

Во — вторых, объединить всех, не работающих «под Лазебным» во вновь создаваемом секторе 136 и не входящих в группу «комплексников», а по сути «менеджерскую» службу разработки «Звезды», в один коллектив.

В-третьих, обеспечить Гаткина потенциальным резервом рекрутируемых кадров, работающих в разных группах.

В-четвертых, «обесточить» Глазьева, приобретшего большой авторитет у военных, выдвинутого на Ленинскую премию (и задвинутого обратно Бурау), получившего за «Рось» орден Трудового Красного Знамени, которого у Алещенко не было.

Наконец, в-пятых, оставить сектор 131 Москаленко, убрав из него всю «науку», за исключением расчетной группы.

Единственным кандидатом на эту должность был сам Глазьев. Сектор 132 у него забрали, назначили его начальником Суворова и перевели туда группу «Бронзы». Через пару лет они занялись «Звездой‑2».

Глазьева назначали начальником нового суперсектора 135. Ему разрешили взять с собой поступившего к нему в 1972 году Руслана Зацерковского и своих аспирантов — Сытника и Горощенко. С ним пришли также Мороз и Селецкая.

В результате в секторе 135 собралось больше «ученых», чем в остальном отделе: пять кандидатов и доктор наук.

Скорее всего, это решение просто совпало по времени с дискуссией. Но однозначным следствием из нее, усиленным не совсем обычным поведением Юденкова в экспедиции 1978 года, о чем сообщили Алещенко, стало расформирование группы Юденкова (самой большой в секторе), удаление его из сектора и перевод в другой, тоже новый.

Этот сектор был создан недавно — в связи с важностью проблемы классификации (что весьма спорно для ГАС надводных кораблей), а подводная причина заключалась в том, что Чередниченко, узнав о рекомендациях сверху, надавил снизу.

В частной жизни он был «кошельком» Алещенко и Бурау — давал им деньги в долг. Теперь он намекнул, что помимо денежных долгов, существуют и моральные, и их тоже нужно отдавать. Он был назначен начальником сектора 138 половинного состава, но с полной зарплатой. К тому времени он успел защитить кандидатскую. Вот к нему и был переведен Игорь.

При Москаленко по сути расформировывалась моя группа «Ритма». Как и впоследствии Коваленко, он оправдывал эти решения твердыми указаниями сверху. Алещенко до объяснений не снисходил.

При Глазьеве в новом секторе ко мне пришла (вернулась) Лариса Селецкая. Уже был Прицкер. Чуть позже появилась выпускница московского Физтеха (МФТИ) Оля Мясникова. И, наконец, на выбор были предложены люди из группы Юденкова. «Там были девушки Маруся, Роза Рая…». В качестве девушек выступали Лида Горновская, Галя Кохановская и Бэла Передня. Мужской состав представляли Коля Петрович и Юра Коваль. С Колей Петровичем, несмотря на разницу в возрасте, мы приятельствовали — см. главу «Лыжи». С Лидой Горновской тоже были неформальные отношения — она была нашим туристским гуру. Дружбу с ними не хотелось терять из — за производственных отношений. Кроме того, я был не уверен, что смогу использовать их умения — Коля был хороший схемщик — электроник, а Лида программисткой, еще не освободившейся от наследия «Проминя» и не вполне освоившей программирование на «Плюримате».

Галя Кохановская косилась на меня еще со времен «Ромашки», когда я недооценил ее творческий потенциал в сравнении с Галей Симоновой. Сейчас она повторяла то, что мы делали с Валей Петкевич десять лет назад на УМШН «Днепр» для других ЭВМ, в том числе программу БПФ для Юденкова на Минске‑22. Она должна была ехать в экспедицию 1978 года, но ее в последний момент «тормознули». Причиной был папа. Он слишком много знал. Но был вовсе не ученым — ядерщиком, а генералом КГБ. А мы — то удивлялись, как она попала в 13 отдел с несдандартной фигурой и обыкновенной внешностью. (У Алещенко были строгие критерии для молодых специалисток: красивые, минимум симпатичные, с хорошей фигурой и умные. Оказывается был и еще один критерий, когда два первые отступали: полезные связи отцов). Вместо Гали поехал Сева Петкевич — муж Вали. Он шел в институт целенаправленно в мою группу, но его тормознул «режим»: никаких синагог. Они считали, что фамилия Петкевич — еврейская. (На самом деле она польская, но широко распространена в белорусских деревнях среди крестьян). Если бы они изучали историю своих органов, то знали бы, что один из известных деятелей органов — отец Роберта Рождественского — был Петкевич [Рог15]. Севу направили к Обуховскому в 16 отдел, оттуда он попал к Чередниченко и уже от него поехал в экспедицию на замену Кохановской.

Оставался Юра Коваль. Он слушал мой курс лекций по цифровой обработке сигналов и сам хотел в группу. Одного его я и взял. Мы проработали с ним несколько лет, но потом и его забрал Гаткин, но это расставание болезненным уже не было.

Сектор разместился в двух комнатах (бывших аудиториях) на третьем этаже, вход в кабинет Глазьева был через нашу комнату. Я вернулся туда, где начинал 15 лет назад [Рог15], но теперь мое место было у окна, а вокруг сидела моя группа. В той же комнате размещалась группа Зацерковского, в которую входили Женя (Генрих Михайлович) Михайловский, Саша Горощенко, Виталий Сытник, Саша Мороз. Сидела в комнате и Бэла Передня.

С Русланом и его группой мы быстро нашли контакт и по мере возможности сотрудничали.

Глазьев возобновил семинары — отчеты. Первым выступил Гаткин. Он рассказал о продвижении работ по разработке алгоритмов пространственной и временной обработки. Все время повторялось: мы с Ярошенко впервые… Руслан все это выслушал и потом сказал: «Натан Григорьевич, а почему вы не упоминаете о работах Воллернера, на кафедре котрого разработали алгоритм пространственной обработки с интерполяцией и работы Рогозовского, который описал те же алгоритмы в качестве оптимальных и их реализацию на основе БПФ»? Гаткин задохнулся как от удара под дых и стал буквально оправдываться, что Ярошенко сам, будучи на кафедре Воллернера, участвовал в разработке тогда еще дискретной интерполяции, а он здесь ни при чем, а во временной обработке мы пошли дальше[31], чем Рогозовский, ну а БПФ это теперь общее достояние. На этом Гаткин выступление закончил и, очень рассерженный, ушел в свою комнату. В нашей он старался не появляться, приходил только на политинформации и иногда на собрания.

Руслан Зацерковский был незаурядной личностью, выделявшейся даже на фоне известных людей 13 отдела. Вообще — то такие выступления были не характерны для него. Если историю приключений с внедрением БПФ он знал не понаслышке, а детали мог уточнить в разговорах со мной, то откуда он узнал о выполненной на кафедре Воллернера работе с интерполяцией дискретных задержек, я не знаю. Видимо, его уже достал стиль Гаткина, который придумал все, включая теорему Котельникова, которую он, если не придумал, то объяснил Котельникову. Обычно Руслан, если чего — то не было в учебниках или в широко известной литературе, предпочитал делать сам, а потом уже смотреть, если было время, есть ли нечто подобное где — то еще. Той же концепции придерживался Воллернер. У американцев даже было правило: если вопрос стоит меньше 100 тыс. долларов, проще это сделать самим, чем терять время и искать.

К сожалению, на этом пострадал Горощенко, которого мне пришлось выручать на конференции в Дубне — он представлял заложенный в «Звезде М1–01» метод формирования ХН, как новый, а он был известен и реализован в аппаратуре Морфизприбора.

Правда, в этом больше виноват Глазьев, не потрудившийся вникнуть в доклад Саши.

Руслан Зацерковский

На кафедре Карновского литературу положено было знать. Фанатом этого подхода был Геранин, использовавший своих аспирантов для поиска любых намеков на похожие исследования. Это не уберегло его от просмотров и обвинений в заимствовании.

В СССР, в силу закрытости всех работ, хоть какое — то отношение имеющих к оборомнке, и практического отсутствия возможности печатать результаты инженерам, дублирование работ имело гигантские масштабы.

Вернемся к Руслану. Родился он 1 января 1940 года. Поэтому поздравлений и отмечаний в его день рождений не было, а после он их избегал. В личной жизни он был анахоретом, жил один с больной мамой. Закончил физфак университета, работал в Институте физики АН Украины, который при Шпаке, сменившим Прихотько, пришел в упадок. Руслана не устраивало там мелкотемье, отрыв от реальных дел и дух меркантильности. В 1972 году он перешел в НИИ Гидроприборов, где его принял, как когда — то и меня, Глазьев. До этого ему пришлось отслужить два года офицером на РЛС на мысе Чауда. По его воспоминаниям, это было не лучшее время для него. Казалось бы, Крым, море рядом. Но даже море было там недоступно, а быт офицеров определяла оторванность от семей и повальное пьянство.

В секторе 135 он был уже вполне сложившимся инженером (к тому времени уже ведущим) с оригинальными взглядами не только на проектирование ГАС, но и на жизнь в целом. Его отличал философский подход практического толка на многие явления советской жизни. Например, после Чернобыльской аварии, когда «голоса» стали говорить о недостатках реактора РБМК‑1000, Руслан сказал, что это советский национальный проект, вполне конкурентоспособный, просто средства его защиты нужно было довести до необходимого уровня до, а не после аварии.

Стояние напротив Варшавы в 1944 году, когда фронт Рокоссовского не стал ее штурмовать, позволив немцам подавить Варшавское восстание, Руслан если не оправдывал, то находил в нем резон. «Если бы Варшаву взяли, когда там оставались восставшие, то Войско Крайове, подчинявшееся польскому правительству в Лондоне, стреляло бы потом в спину Красной Армии».

Технические вопросы мы с ним не решали. Темы не пересекались. Правда, был один неоднозначный момент. Гаткин хотел забрать Сытника (своего дипломника) к себе в группу для связи с «Агатом», который реализовывал его, не очень отличающуюся от ранее предложенной мной, временную обработку сигналов для «Звезды М1». Глазьев и Руслан воспротивились: в Звезде М1–01 временная обработка по идее была идентична, как и реализующая ее система «Айлама». Решение было принято «раввинское»: Сытник остается в группе Руслана, но работает в основном на Гаткина. Так как я был в «курсе дела» (см. главу про «Агат»), то в начале контактов Сытника с «Агатом» я был ему полезен. Руслан в эту работу не вмешивался.

Незаурядной личностью, представляющей этический или даже эстетический подход к общественной жизни в секторе и отделе, являлся Женя Михайловский. Он был создателем од к юбилеям (которых еще было не много) и просто к дням рождения и праздникам. Вот его юбилей и отмечали первым.

Оду ему не сочиняли, хотя стихотворной строчкой побаловали, зато спич был продуман и взвешен.

Так как, по мнению некоторых, ему не хватало «мачизма» (чем больше женских гормонов, тем больше успех у женщин), то ему решили подарить нечто, наделяющее его «крутостью». Ему подарили специальный выпуск командирских часов, которые нужно было добывать в Москве. В них было, кроме прочего, несколько настраиваемых временных сигналов (звоночков) (так и хочется сказать сигналов прерываний). Завод на 72 часа и т. д.

Следующим юбиляром был Глазьев. Но он был начальником и держал дистанцию. Поэтому особых вольностей в оде, написанной профессионалом Женей, не было. Зато мы с Женей подготовили номер с нашей лаборанткой (техником) Инной Г. Она и так была похожа на цыганку, а когда мы попросили ее распустить черные волосы, вставили в них мак, повязали красный платок и одели намисто, то получилось, как надо. Когда вошел Глазьев (его попросили пожертвовать перерывом), дверь лаборатории закрыли, выступила вперед Инна, которую Глазьев сначала не узнал, и предложила рюмку водки и бутерброд с икрой, которые стояли на расписном подносе. Тут же хор «цыган» пропел куплет, а потом затянул припев «К нам приехал наш любимый, Володимир дорогой»! Пей до дна не пришлось повторять много раз — Володимир быстро справился.

Дальше ему вручили велосипед для поддержания физической и гидроакустической формы и прочие сувениры. Все прошло весело. Смеялись все.

Атмосфера в лаборатории была дружеская не только по праздникам, но и в будни. Споры если и возникали, то разрешались мирным путем и с юмором. Фундаментальную роль в этом играл Руслан Зацерковский с его позитивным настроем, доброжелательностью и необидным юмором. Сужу по себе. Когда я подвергался его «атакам», то искренне смеялся вместе со всеми.

Характерным штрихом были стихотворные приветы Жени Михайловского девочкам из комнаты. Те, которые остались в его «Трудах» [Рог17], относятся к более позднему времени, но персонажи те же.

О Люба, Лора, Инна, Лена, Бэлла!

Созвездие пяти неповторимых муз.

Коль чай заваривать вы будете умело,

Всегда прекрасен будет наш союз!

Все это не касалось группы Гаткина. Они были всего лишь за стенкой, но стена эта была «каменная». Роль главной античастицы там играл Ярошенко — сбылось предсказание Кошембара [Рог17], «берегитесь жида Ярошенко».

В мае 1979, еще до памятных отмечаний юбилеев Жени и Глазьева, мне испольнилось 40. В этот день на столе у Глазьева (он был в командировке), стояло пару бутылок армянского коньяка и три «Хванчкары». Отмечание должно было начаться в перерыве. До этого неожиданно с визитом пожаловал полковник Варюхин со своим адъюнктом из артиллерийской Академии (ПВО сухопутных войск). Он поцокал языком, спросил по какому поводу такой «нестоловый набор». Я сказал, что набор как раз к столу, он поздравил и сказал, что пришел сообщить, что наш с ним разговор переносится. О Варюхине позже.

Еще одной неожиданностью, выдавившей гостей из кабинета, было посещение обитателей гаткинской комнаты во главе с Эдит Артеменко и Лидой Горновской. Они поздравили меня хоровым исполнением песни Кукина «Тридцать лет» с заменой на сорок лет вместо тридцати[32].

Сорок лет — это возраст свершений,

Сорок лет — это возраст вершины.

Сорок лет — это время свержений

Тех, что раньше умами вершили.

А потом начинаешь спускаться

Каждый шаг осторожненько взвеся:

Пятьдесят — это так же, как двадцать,

Ну, а семьдесят — так же, как десять.

Песня во многом оказалась провидческой, за исключением, пожалуй, последней строчки, которую Юра Кукин ни для себя, ни для меня не угадал.

Довольно странная история произошла спустя некоторое время после защиты «Ритма». Как — то раз я задержался после обеда, что редкостью для меня не было. Придя на рабочее место, услышал звонок секретаря Алины Ивановны: «Вас безуспешно пытался разыскать Олег Михайлович, сейчас он у Бурау, по вопросу, который связан с Вами». Я поспешил в приемную, и Света, его секретарь, покачав головой, кивнула на дверь: «Заходи».

Зайдя в кабинет, я застал Бурау и Алещенко в дальнем конце «закарпатского стола», который полгода делали и украшали инкрустациями мастера, зачисленные на работу в ящик на высокие ставки.

Разговор, видимо, подходил к концу. Я, запинаясь, извинился, сказал, что ничего не знал о предполагаемой беседе. «Ну что ж, мы все обсудили. Работа была выполнена хорошая. Спасибо. Жаль, что вы не смогли вовремя прийти», произнес Бурау. «Ну, вот видите, я же говорил, он такой», висело в воздухе вместо произнесенной при мне реплики Алещенко.

Бурау на защите не был, но ему доложили, видимо, в весьма комплиментарной форме — Крыцын нюхом чуял некое мое «диссидентство» по отношению к Алещенко. А он Алещенко, как прежде Киселев, завидовал, считая, что Бурау ему слишком много позволяет и, по сути, пренебрегает его ролью по отношению к Олегу как заместителя директора по науке и главного инженера.

Видимо, еще раньше Бурау с Алещенко что — то обсуждали по поводу моего дальнейшего использования, может быть, какого — то поощрения.

Но ничего не случилось, сам виноват — опоздал!

Думаю, что опоздание если не специально было организовано, то умело использовано. Я только был в недоумении — зачем все это?

Одним из вероятных было назначение научным руководителем НИР, которая проводилась Варюхиным в КВАИУ (артиллерийском инженерном училище) и должна была, по настоянию В. А. Букатова, нового зам. министра Судпрома, идти и у нас. НИР был посвящен проблеме так называемого «сверхразрешения». Состоялись даже предварительные разговоры с Варюхиным. Один очень короткий — знакомство и представление, и второй более обстоятельный, но не прояснивший для меня проблему — более долгий. Он показался мне темнилой, в этом чем — то похожим на Колю Дидука, но без его обаяния творческой личности. Думаю, мы взаимно друг другу не понравились. Но планировали дальнейшие встречи.

Вскоре оказалось, что у нас в институте состоится совещание по этой проблеме, инициированное зам. министра Букатовым. Приехали ведущие специалисты Морфизприбора, АКИНа, были люди из Таганрога и Бельц.

Докладчиком был Владимир Алексеевич Варюхин, содокладчиками — два его адъюнкта (один уже, кажется, защитился).

Варюхин докладывал плохо. Он пытался объяснить физический смысл метода, но это ему плохо удалось. Потом он стал объяснять математические тонкости метода, включающие обращение матриц высокого порядка, нахождение их собственных чисел и все это в применении к обнаружению неизвестного количества сигналов на фоне случайным помех.

Более внятно математическую сторону вопроса пытался раскрыть его адъюнкт. Но он при любом остром вопросе апеллировал к Варюхину, а тот не один раз ссылался на то, что не все может рассказать, заставляя думать, что метод украли у американцев без должных пояснений, а времена, когда в радиолокации работали физики — теоретики первой величины (Леонтович, Вайнштейн) прошли.

Мне стало ясно, что при наличии помех метод неустойчив. Вычислительные затраты чрезмерно велики для обработки сигналов в реальном времени при использовании современных цифровых средств.

Варюхина дружно закопали. Очень резко выступил Смарышев из Морфиза, автор популярной книжки. Наш Андрей Белоусов пытался смягчить отзыв, но тоже не поддержал метод.

Главным мотивом было то, что Варюхин покушался на принцип Релея — утверждал, что можно разрешить две цели, находящиеся в одном лепестке характеристики направленности. Все воспринимали это как попытку предложить вечный двигатель.

Тут я вспомнил, что нечто подобное предлагал Коля Дидук в алгоритмах ИК при обработке сигнала с выхода одноканальной вращающейся диаграммы направленности вертолетной станции «Ока». Коля обосновывал алгоритм эвристически, с привлечением довольно сложного матаппарата. Что — то в нем было, но про «Оку» забыли, поезд ушел дальше.

Десять лет назад алгоритм БПФ, гораздо более простой, тоже воспринимался в штыки, но там сравнительно быстро и в разных местах появились точки понимания и быстрого развития. Должен признаться, что я, жертва тогдашнего непонимания, не проявил в этот раз достаточной толерантности и любознательности.

Косноязычный Варюхин оказался прав. Но это стало ясным много позднее.

Бросалось в глаза отсутствие Карновского, Сухаревского, Клячкина. Может быть, их отсеяли по просьбе Варюхина. Дело в том, что Варюхин был убежденным антисемитом. Поэтому наша совместная работа с ним не состоялась — ее передали другому антисемиту — Чередниченко. Она у него тлела пару лет и благополучно скончалась. Вели ее за небольшие деньги, выделенные Букатовым. Но какие — то ростки она дала. Через десять лет я попросил комсомольского вождя Антонюка, работавшего у Чередниченко, ознакомить меня с отчетом, в котором затрагивалась эта тема. Он пообещал это сделать, но неожиданно отказал, так как его научный руководитель Леня Красный был против: это, мол, его (их) интеллектуальная собственность. Леня где — то достал американскую статью, в которой более ясно, чем в других, излагался доступный алгоритм. Кроме того, у бывших сотрудников «Шторма» — Красного, Скрипки и других, был уже «МАТЛАБ», которым они ни с кем не делились. Я в то время был плотно занят ОКР «Таран» и скандал поднимать не стал. Т. е. Леня объявил американские результаты своей интеллектуальной собственностью и сделал их секретными для разработчиков НИИ ГП. Кроме презрения, других чувств это не вызвало.

Конец этой истории тоже интересен. Еще через тридцать лет (в 2016) мы встретились с Антонюком, и он благодарил меня, что я ему настойчиво рекомендовал взять для диссертации тему сверхразрешения, что он и сделал вопреки мнению Красного, который в конце концов с темой согласился. Свой отказ мне в ознакомлении с отчетом Антонюк не помнил.

Вернусь в 1979. Неожиданно меня послали в «Агат».

В ЦНИИ «Агат»

Загоним все народы в катакомбы

и сбросим сверху атомные бомбы!

Как славно быть прославленным ученым,

Доверием народа облеченным.

А если что не так — не наше дело,

Как говорится, Родина велела.

Как славно быть совсем простым ученым,

Пока еще ни в чем не обличенным.

Пародия на песенку Окуджавы студентов сибирского Академгородка, которую нередко исполнял сам Булат.

В ЦНИИ «Агат» я попал впервые. Он являлся головным институтом 9 ГУ и всего Минсудпрома по вычислительной технике. Находился он на бывшем Владимирском шоссе (Владимирке). По Владимирке гнали по этапу осужденных на каторгу в Сибирь. По ней, среди прочих, шла и Катюша Маслова, на диване которой мне довелось сидеть в в/ч 87415.

Поток заключенных в том же направлении при советской власти вырос во много раз. Шоссе в честь бывших и, как оказалось, будущих политзаключенных переименовали в шоссе Энтузиастов. Название предложил киевлянин, самый большой энтузиаст в Советском Правительстве — Луначарский. Правда, заключенных уже не гнали в кандалах по тракту, а везли по железной дороге, проходящей рядом с Владимиркой.

Перед началом работы комиссии тех, кто был из Судпрома, собрал Игорь Михайлович Стрелков из «Морфизприбора». Встречу он назначил перед входом в гостиницу «Интурист», дублера «Националя». Там он провел нас мимо швейцаров по каким — то переходам в зал, где функционировал шведский стол — первый тогда у нас. Завтракали там постояльцы «Интуриста», как правило, иностранцы, потому что русские клиенты быстро бы этот ресторан разорили. Икру там не подавали, но копченая колбаса, фаршированные яйца, разнообразные сыры, фрукты и соки там были, не говоря уже о твороге, сосисках, картофеле фри и соусе «Южный» (так назывался у нас кетчуп). Народ, только что с утренних поездов из Ленинграда, Киева и Таганрога, отдал должное буфету. Игорь Михайлович ввел нас в курс дела и предложил держаться одной линии.

Комиссия в «Агате» проверяла состояние разработки специализированной вычислительной системы (СВС) «Напев».

Основной задачей «Напева» было вычисление спектров гидроакустических сигналов на основе БПФ.

Наконец — то, мог бы воскликнуть вместе с автором читатель, особенно знакомый с книгой третьей [Рог17]. Но меня не покидало ощущение, что я нахожусь внутри анекдота про недовольного еврея.

— Исаак, хорошо выглядишь; где служишь?

— Да вот, служу управляющим в поместье лорда.

— Так хорошо!

— Не очень — лорд спит с моей женой…

— Плохо.

— Да, но я тоже сплю с его женой.

— Так отлично!

— Таки нет — я делаю ему лордов, а он мне евреев.

Хорошо, что наконец — то — через пять лет после первого процессора, разработанного в «Факеле» по моему заданию и готового макета процессора в системе остаточных классов, выполненного по НИР «Ритм», разрабатывается серийная минсудпромовская система.

Плохо, что она разрабатывается не по нашему заданию и для нас не предназначена. ТЗ выдавал НИИ‑24 МО (Петродворец) и предназначалась она для полигонов ВМФ, на которых измерялись параметры шумов новых ПЛ и их спектральные характеристики. Кроме того, потребителем должен был быть «Морфизприбор» — «Напев» предназначался для его систем обнаружения гидроакустических сигналов (ОГС) и классификации. Игорь Михайлович Стрелков как раз и был Главным конструктором ОГС.

Хорошо, что набор функций системы был расширенным.

Здесь я должен рассказать подробнее. После знакомства с исполнителями, среди которых запомнились Прокошенков, Ветохин, Алексеева и Игнатова, у меня создалось впечатление, что про меня здесь что — то знают (вроде «это тот самый…»). Откуда? Я в «Агате» не дебоширил, Хетагурова в Морфизе не обижал и вообще «меня тут не стояло». Вскоре это нашло объяснение.

Когда я, после отчетов, посвященных выбору элементной базы, конструктивов и технологии, добрался, наконец, до отчета по обоснованию функциональных алгоритмов системы, я испытал дежавю. Это я уже читал. При более внимательном чтении я вдруг понял, что я это не только читал, но и писал. Практически без изменений были переписаны абзацы и параграфы моей диссертации. Они касались обоснования ДПФ и БПФ как оптимальных процедур обнаружения полигармонических и сложных сигналов и построению систем на основе одномерных (частотно — временная обработка) и пространственно — временной обработки на основе двумерного преобразования Фурье с БПФ. Интересно, что двумерное преобразование Фурье вошло в структуру алгоритмов «Напева», хотя в ТЗ его не задавали. Я осторожно поинтересовался, откуда они взяли эти тексты.

Через некоторое время меня пригласили к Игорю Федоровичу Мусатову, в то время главному инженеру «Агата». «Тут мне истопник и открыл глаза». Оказывается, еще в конце 1975 года моя диссертация попала на черное оппонирование в ЦНИИ «Агат». Черным оппонентом был старейший сотрудник «Агата» К. А. Санников, лауреат Ленинской премии за систему управления стрельбой для ракетного катера.

В главных конструкторах «Агата» и в его молодых сотрудниках проглядывало что — то мифическое. У первых потому, что они почти за каждый проект получали Ленинские премии, у вторых мифическое было из старого анекдота[33] и объяснялось просто — они были выпускниками МИФИК223. И сам Парфенов и коллеги из его команды. Мало того, они были студентами Хетагурова, профессора МИФИ. Парфенов, кроме того, был заместителем Хетагурова по проекту набора вычислительных элементов «Азов», из которых, как из кубиков, должны были строить все агатовские системы. Какие — то мифические связи стали проявляться как на плохо проявленных пленках. Ясными были три факта. МИФИ, созданный преимущественно евреями, был юденфрай. Его бывший студент, потом ректор, а теперь Председатель ВАК Кириллов — Угрюмов был патологическим антисемитомК224. «Агат» тоже был юденфрай. Куда же направлять на черное оппонирование диссертацию подозрительного соискателя? Туда, где ее соответствующим образом могут принять.

Отзыв, тем не менее, был положительным. Видимо, Санников показал работу Мусатову, который тогда уже сделал ЦВМ «Туча» (Ленинская премия), и заканчивал ЦВМ «Арфа». Мусатов тогда, как главный инженер, отбивался от предложений флота сделать процессор БПФ, но материал диссертации его заинтересовал, и он его, несмотря на то, что это было запрещено, скопировал. Когда в 1977 году в «Агате» принимали ТЗ от флота на «Напев», он собрал основных исполнителей и сказал: «Читайте материал и примите как руководство к действию». Я мог бы быть польщен таким вниманием (ведь могли бы завалить диссертацию и спокойно выдавать за свое — ссылок в отчете они так и не сделали), но меня больше удивила способность Игоря Федоровича видеть за горизонтом. Еще больше я поразился, когда через несколько лет в наш институт пришел «Кентавр» — гидроакустический комплекс для корабля освещения подводной обстановки. Решающую роль в принятии решений о структуре комплекса сыграло уже реализованное в «Напеве» двумерное БПФ (см. ниже).

«Как в прошедшем грядущее зреет, так в грядущем прошлое тлеет…» Исполнители у нас появлялись редко. Толковые объяснения давали А. Прокошенков, Ю. Ветохин, Т. Игнатова. К Мусатову меня водил А. Прокошенков.

Возглавлял проект Николай Сергеевич Парфёнов. Молодой, симпатичный, хорошо одетый — в синем блэйзере с блестящими пуговицами и серых брюках, со значком мастера спорта на лацкане. Очень уверенно выступавший и умело уходивший от специальных вопросов. (Потом кто — то приходил и объяснял подробности).

Мастером он был по горному туризму. Одна из вершин, которые покорила его группа на траверсе, была Айлама, чье название получила следующая за «Напевом» «звездная» работа.

Флотских членов комиссии, представляющих сдаточные полигоны, развитие работ устраивало. Присутствия тех, кто отвечал за классификацию, не помню — Лазуко уже отправили в отставку, Грызилова тоже не было.

Самым грозным оппонентом «Напева» был Юрий Михайлович Стрелков.

Мне довелось с ним жить в какой — то приготовленной для нас гостинице, чуть ли не в «Заре» или «Востоке» за ВДНХ, и познакомиться с ним поближе. Он был блестящим специалистом, настоящим Главным конструктором.

Кроме того, он был интересным человеком, иронического склада ума. Попасть к нему на язык было легко. Но не обидно, особенно для тех, кто обладал чувством юмора. Пару раз попадал и я, но в легкой форме — в нашем номере гостиницы.

Однажды в Морфизе я с удовольствием наблюдал сцену «порки» д. т. н. В. Гусева. — речь шла о разрядности цифровых устройств. Игорь говорил то же, что и я в споре с Гаткиным, но делал это с блеском и даже сарказмом.

Работа над «Напевом», как и самой комиссии, продолжилась и в 1979 году.

В этот раз у «Агата» возникли проблемы с размещением членов комиссии, и они предложили тем, у кого не было прибежища в Москве, или кто не мог самостоятельно устроиться в гостиницу, поселиться в пансионате ЦНИИ «Альтаир» К226 (НИИ‑10), родового гнезда «Агата». Я согласился и не пожалел — был избавлен от препирательств и оттачивания формулировок в заключении комиссии. Это все происходило почему — то после конца рабочего дня, когда в комиссии появляллось заинтересованное агатовское начальство. А «пансионеров» увозили строго после конца рабочего дня.

Работа была на грани срыва по срокам — руководство было занято более серьезными задачами и не давало «Напеву» зеленый свет, особенно в экспериментальном производстве и Парфенов придумал (или ему подсказали) ход. В «Агате» прошел слух, что приедет сам Я. П. Рябов, секретарь ЦК по оборонке и одним из вопросов будет «Напев». Рябов славился крутым нравом, и «Напеву» дали зеленый свет. Рябов не приехал, но «Напев» продвинулся. Еще через некоторое время ситуация повторилась, в этот раз Рябов вроде бы действительно должен был приехать, но начальство понадеялось «на авось». И не прогадало. Перед самой датой приезда Рябова сняли. Он вздумал спорить с Устиновым, перешедшим с этого поста в Министры Обороны, обвиняя его ведомство в соглашательстве с недоделками промышленности (включая невыполнение требований ТЗ) и чрезмерной трате государственных средств.

В этот раз требовалось принять решение комиссии о дальнейшей судьбе «Напева». Игорь был решительно против того, чтобы запускать его в серию. Он требовал коренной его переделки. Я был не в такой жесткой позиции. Во — первых, потому что они реализовали многие перспективные вещи, в том числе те, о которых я писал в диссертации. Во — вторых, потому, что видел, что «Напев» сравнительно легко можно доработать для временной («частотно — временной») обработки сигналов «Звезды». В-третьих, потому, что Ю. И. Абрамов, один из ветеранов «Агата», подробно рассказывал, почему нужно применять уже отработанную элементную базу и не особенно смотреть на массу и габариты. На противолодочном крейсере «Москва» ЦВМ «Корень» в БИУСе часто давала сбои. Оказалось, она не выдерживает вибрации — главные двигатели крейсера стояли под ней. Амортизаторы не помогали. Тогда под ЦВМ поставили чугунную чушку весом в полторы тонны и сбои прекратились.

К сожалению, на «Айламе» уже не было Прокошенкова. Если мне не изменяет память, он погиб в Саянах на реке Бие, когда их с Парфеновым группа осваивала водный туризм — сплав на резиновых плотах. «Рожденный ползать летать не может» — в отличие от гор, где они передвигались почти ползком, близкий к полету сплав по бурной горной реке требовал гораздо большего опыта, чем они имели на воде, и нельзя перескакивать через более легкие походы, дающие опыт.

Парфенов там отсутствовал.

Флот (особенно в лице 24 НИИ в Петергофе) и Минсудпром под эгидой унификации цифровой аппаратуры считали, что ЦНИИ «Агат» должен быть монополистом в разработке бортовых ЦВМ. В жертву был принесен целый ЦКБ «Полюс» с лучшими на то время ЦВМ «Аккорд-М» и БИУС «Аккорд» (см. ниже).

Поначалу специалисты «Агата» толерантно и снисходительно относились к разработчикам «Аккорда» и позже «Узла». Но как только системы стали жизнеспособными и показали свое преимущество перед системами «Агата», «Агат» как организация все сделал, чтобы их уничтожить. И хотя киевский «Квант» не претендовал на корабельные БИУСы, разработку «Карата» тоже пытались закрыть.

«Агат» добился больших успехов в построении цифровых управляющих комплексов для атомных ПЛ с баллистическими ракетами (ПЛАРБ)[34]. Так как новые ракеты с жидкостно — реактивными двигателями в обычные размерения ПЛ не влезали, то их уродовали «горбами», увеличивая водоизмещение. Поэтому ограничений на веса и габариты аппаратуры для таких лодок практически не существовало (все равно требовался балласт).

ПЛ 667 БДРМ — РПКСН

Не было ограничений по массо — габаритам и для противолодочных крейсеров (вертолетоносцев) проекта 1123 («Москва», «Ленинград»). Для них «Агат» проектировал БИУС «Море-У» и «Корень».

«В Минсудпроме бытовало мнение, что если на подводной лодке электронное оборудование занимает менее 30 % объёмного водоизмещения, то корабль неспособен решать все необходимые задачи. Эта „самовозгонка“ БИУСов, акустических и навигационных комплексов привела к созданию подводных мастодонтов III и IV поколений, уступающих по сумме качеств кораблям вероятного противника, и к неоправданным затратам», писал генеральный конструктор дизельных ПЛ Ю. Н. Кормилицын.

Свою лепту в эту возгонку внес Хетагуров. Он поддержал требования Управления ракетного и артиллерийского вооружения (УРАВ) флота иметь отдельную от БИУСа систему управления стрельбой стратегическими ракетами. УРАВ объяснял это тем, что именно стрельба такими ракетами делает лодку стратегической, значит, они должны иметь отдельную систему. То, что это практически удваивало аппаратуру, ни флот, ни УРАВ не смущало. А в БИУСах уже было около 25 шкафов (цифровых стоек). Зато появлялась новая должность — Главный конструктор Корабельной Цифровой Вычислительной Системы (КЦВС), которая управляла стрельбой стратегическими ракетами. Управлять стрельбой автономно система не могла. Более — менее приемлемая точность появилась только тогда, когда навигационная система пополнилась астронавигацией и более точными гидроакустическими данными, которые все равно поступали через БИУС.

Мне показалось, что Хетагуров и Мусатов соперничали. Мусатов был Главным конструктором ЦВМ «Туча», являвшейся сердцем и мозгом первой БИУС для первой стратегической лодки проекта 667. Эти ПЛ стали называться РПКСН (ракетные подводные крейсера стратегического назначения). Ее первым Главным конструктором был Абрам Кассациер. Проект не пошел, так как ракета Р-21 в лодку если и влезала, то только в один ряд. Новая «малогабаритная» ракета Р-27 позволяла разместить их в два ряда. Проект доделывали, он стал называться 667А, и его главным конструктором, как и всех последующих РПКСН, стал Сергей Ковалев. Кассациер, за плечами которого были 16 лет работы в шарашках заключенным главным конструктором[35], был задвинут, заболел и вскоре умер.

Главным конструктором БИУС «Туча» «Агат» назначил Р. Р. Бельского.

Хетагуров создавал в это время набор цифровых модулей «Азов», из которых предполагалось строить, как из кубиков, цифровые системы для НК и ПЛ. Их он использовал в БИУС для больших НК и некоторых систем ПЛ.

Благодаря требованию УРАВ об отдельной системе управления ракетной стрельбой, поддержанному Котовым, он стал главным конструктором корабельных цифровых вычислительных систем (КЦВС) для двух модификаций стратегической лодки второго поколения пр. 667А — 667Б и 667БД.

Эти лодки действительно были стратегическими — они несли межконтинентальные баллистические ракеты. Уже можно было стрелять по Америке, не выходя из территориальных вод СССР.

Командирам таких лодок стали присваивать звание контр — адмирала, но быстро опомнились и вернулись к каперангам. Но утверждали командиров стратегических на Политбюро. Александр Сергеевич Пушкин (командир одной из первых лодок 705 проекта) такое утверждение не прошел (может быть и не проходил).

Апофеозом строительства подводных лодок стал проект 941 «Акула», («Тайфун» по обозначению НАТО). Она практически по всем параметрам уступала своей ровеснице ПЛАРБ «Огайо» и только по одному параметру ее превосходила почти в три раза: ее подводное водоизмещение составляло 48000 т. Высотой она была с девятиэтажный дом. Знаменитые круизные лайнеры, которые строила ГДР для Союза (серия «Иван Франко») значительно уступали ей по водоизмещению, а по мощности двигателей в 25 раз. Зато соблюдался принцип: «Наши микросхемы — самые большие в мире». Хетагуров был в «Акуле» главным конструктором КЦВС. Хотели догнать Штаты в использовании твердотопливных ракет. Получилось, «как всегда». Но если и уступали американцам по количеству ракет и особенно разделяющихся боевых частей, то вместе легко достигали эффекта, приведенного в эпиграфе к этой главе.

Монопольное положение «Агата» негативно сказалось на развитии вычислительной техники в Судпроме. Они откусили кусок пирога, который проглотить не могли. Монополия, как и власть, развращает, абсолютная монополия развращает абсолютно.

О печальной судьбе ЦКБ «Полюс» я уже рассказывал. Чудом выжил «Узел» — о нем ниже. Флот понял, хотя и поздно, что «Агат», кроме систем — монстров, ничего делать не может.

Когда я понял, в каком виде родится «Напев», мое разочарование было трудно описать. Гора («Агат») родила мышь. Размером с бегемота.

ЦВС «Напев». 5 и 1/2 стоек и этажерка

К этому времени мы уже имели работающий макет процессора БПФ в системе остаточных классов, который позднее воплотился в ядро временной обработки ЦВС «Камертон».

Процессор БПФ в системе временной об — работки ВГАС «Камертон»

«Напев» обрел осязаемые черты в конце 1979 года, а весной того же года я знакомил начальника 10 ГУ Минсудпрома В. Н. Сизова с результатами работ НИР «Ритм». Знакомился начальник главка с работой весьма своеобразно.

Его помощник Сиводедов, набравший при нем вскоре непомерный вес[36], сообщил, что Сизов сейчас занят и принять меня не может. Но сводный отчет он читал, а сейчас хочет посмотреть фотографии разработанных приборов, пояснения к которым Сиводедов ему передаст с моих слов. Сиводедов сделал несколько рейсов к Сизову. Особенный интерес тот проявил к макету процессора БПФ, размерами примерно 100х200х220 мм. Вскоре стало ясно, что игра в испорченный телеграф непродуктивна. Сиводедов не понимал терминов и не мог запомнить параметров, а «цифровику» Сизову нужно было объяснять, что такое остаточные классы. Меня отпустили. Уходя, я понял, что в кабинете Сизова никого нет. Он меня просто не хотел видеть. С Олегом Рогозовским он бы пообщался, а с Олегом Абрамовичем ему было «западло». В отличие от министра Егорова, у которого через год я побывал.

Теперь я понял, почему при визите Сизова в Киев ему по «Ритму» докладывал не я, а Сергей Якубов, который тогда в работе практически не участвовал и, на мой взгляд, полноценно работу доложить не мог. Но он как — то справился. Сейчас я думаю, что Алещенко «берег» меня (и себя) от негативной реакции Сизова, вдруг бы узнавшего, что единственную научно — исследовательскую работу по цифровой обработке в 10 ГУ возглавляет Олег Абрамович. Но у Алещенко был такой человек, как Барах, который мог бы осветить мне ситуацию и избавить от фрустрации. Видимо просто решили — как — нибудь образуется.

Фото с доски почета

Тогда же, перед приездом Сизова, мое фото с ФИО сняли с институтской доски почета, что заметил я далеко не сразу, но это событие ни с чем не связывал — мало ли кому могло срочно понадобиться место. Когда меня «вешали», я знал, так как долго мучили у «художественного» фотографа.

После окончания «Напева» меня от дальнейших работ в этом направлении освободили. ТЗ на его модификацию для временной (частотно — временной) обработки в «Звезде — М1» выдавалось под руководством В. К. Божка. Систему назвали «Айлама» — по названию вершины, которую прошла траверзом группа Парфенова.

На мне повис «Ритм». Кроме того, меня, вместе с воссоздаваемой группой, нагрузили разработкой цифрового приемного тракта ВГАС «Камертон»

«Камертон» и «Ленинец»

Советский Союз не имеет Военно — Промышленного Комплекса. Он сам им является.

Дэвид Холлоуэй

Работа по вертолетной гидроакустической станции (ВГАС) «Камертон» началась для моей группы как «программа» внедрения результатов НИР («Ромашки», «Ритма») в ОКР. Выход на «Звезду» к тому времени был заблокирован Гаткиным.

Главным конструктором ВГАС приказом министра Судпрома был назначен Виталий Иванович Тертышный. В это время отдел 13 очищался от всех работ, связанных с вертолетной тематикой. «Рось» прошла уже госиспытания, но еще до этого Алещенко выдернул Лазебного на «Звезды». Вертолетную тематику передали в 11‑й отдел, но, кроме Тертышного, из ветеранов туда никого не отдали. Отдел 13 обещал участвовать в работе.

Как пишет Б. Н. Малиновский, в начале 70‑х годов у Алемщенко, по его словам, была закончена диссертация по вертолетным станциям [Мал]. Но он отложил ее, чтобы делать «Звезды»[37].

Расставание с вертолетной тематикой проходило в 13 отделе трудно, особенно для Кирина, Мухина, Пехтерева, Костюка. Характерный штрих для взаимоотношений с руководством в институте внесло внеплановое событие — предложение включить главного конструктора ВГАС «Рось» В. И. Глазьева в список предлагаемых лауреатов на Ленинскую премию. Премию давали за вертолет Ка‑27. Лауреатов должно было быть шесть. Все были согласованы (три из КБ Камова — С. В. Михеев, М. А. Купфер, И. А. Эрлих), один из «Кванта» — главный конструктор поисково — прицельной системы «Осьминог» Утюжников, пятый мне неизвестен, а шестым был авиационный генерал. Он чем — то проштрафился, его уволили в отставку, премию отозвали, и тут появилась возможность наградить главного конструктора ГАС. Она и обеспечивала поиск ПЛ противолодочным вертолетом (наряду с радиогидроакустическими буями). Для этого Бурау, находившемуся в Москве, нужно было остаться на два дня, чтобы оформить все документы. Бурау спросил: «Кому Ленинскую — не мне, а Глазьеву? Не останусь. Некогда». Не ушел бы Н. Н. Свиридов на пенсию, он бы «попросил» Бурау остаться. А Сизов мужу еврейской жены не «сочувствовал», тем более, что у него самого не было ни Ленинской, ни Госпремии.

С Виталием Ивановичем — Витей контакт мы нашли быстро. До этого он был зам. главного конструктора ВГАС «Ока‑2» для вертолета Ми‑14ПЛ (книга 3). Вертолет получал Госпремию, и главный конструктор основного средства обнаружения ПЛ — Сережа Мухин мог бы ее получить. Но Алещенко поспешил «рассчитаться» с Сережей за прежние заслуги, и Сергей незадолго до этого получил «Веселых ребят» (орден «Знак Почета»). В список представляемых к премии был включен его зам Тертышный. За день до 7 ноября пришла поздравительная правительственная телеграмма. Но через два дня оказалось, что вместо Вити премию дали рабочему Казанского вертолетного завода, клепающего Ми‑14. А рабочий Пантелеев и был клепальщиком пятого разряда. В Решении Комитета по Ленинским и Гос. премиям от Киева осталось 2 человека: Кулик И. И. (Квант) и Ерошкин А. М. (Арсенал). Дело в том, что у Ивана Сербина (зав. оборонным отделом ЦК, по кличке Иван Грозный) была своя информационная база и свои критерии, кому премию давать, а кому нет. Не в первый раз он изменял Постановления ЦК КПСС и Совмина СССР после их принятия[38]. Для него Виталий Иванович Тертышный, украинец, из рабочих, был евреем. Согласно классификации, приведенной в [Рог17], Витя был одновременно евреем третьей и четвертой ступени (по матери и по жене), а по Галахе — просто евреем. Бывало, что Сербин от вмешательства устранялся. Но это было в случае известных людей или их сильных патронов.

Наивный Витя считал, что просто проглядели, не соблюдя вовремя баланс, чтобы не обидеть представителя гегемонов, и спохватились в последний момент.

Работать с Виталием было интересно. Он не стеснялся спрашивать о том, чего не знал, и, поняв, одобрял предложения, казавшиеся ему поначалу странными или непривычными.

Стремился вникать во все важные детали и «замучил» Катю Пасечную и ее группу, перепроверяя стандартные расчеты, которыми обычно удовлетворялись другие главные конструкторы. Он искал оптимума и готов был для этого изменять параметры станции.

Мыслил он оригинально, «брюхом чуял» правильное решение. Мог и пожертвовать хорошим предложением, если этого требовали обстоятельства.

Приведу два примера. Мы (группа цифровой обработки сигналов, как мы неофициально назывались) предложила главному конструктору оригинальную пространственную обработку. Умещалась она всего на одной плате. Вес аппаратуры для вертолета — один из существенных параметров. В КБ Камова висел плакат: «За каждый сэкономленный килограмм веса вертолета — премия 1000 рублей!».

Цифровая реализация пространственной обработки по теме «Камертон» в 16‑м отделе была поручена Рыбаченко. Он исполнять ТЗ отказался. Сказал, что метода не понимает, разбирать его не будет, и вообще у него много работы. До этого с ним полгода бились Руслан Зацерковский и потом Саша Горощенко, чтобы втолковать ему метод цифровой задержки для «Звезды М1–01». Он его освоил и больше ничего знать не хотел. Для «Камертона» его реализация требовала в два раза больше аппаратуры. После долгих споров и разговоров с начальниками Рыбаченко, Виталий попросил меня оценить сравнительные веса. В граммах это составляло 300 и 600. Тер подумал и сказал: «Мне легче согласиться на такую потерю и быть уверенным, что Рыбаченко метод задержек реализует, чем продолжать бодания».

Правда заключалась в том, что «Камертону» доставалось все по остаточному принципу. Административного ресурса у Тера не было. Заставить 16‑й отдел, а потом 7‑е отделение, делать, как нужно, ресурсов не хватало, а метод убеждения не всегда помогал.

Более затратной была временная обработка на основе БПФ. Там развивалось все более — менее нормально, благодаря тому, что начальник (тогда еще сектора) Толя Мирошников выделил исполнителем Диму Алейнова.

Уже на этапе рабочего проекта встал вопрос об окончательном выборе элементной базы. Предлагалась перспективная быстродействующая микросхема, которая требовала мощного питания и радиаторов для охлаждения. В связи с различными задержками и переносами сроков подоспела не столь быстродействующая, но малопротребляющая элементная база. Все просчитали и пришли к выводу, что нужно применять ее. Это привело к общей экономии веса вследствие того, что блоки питания для нее весили намного меньше, чем у быстродействующих процессоров.

Это тогда тоже было нетривиальное решение главного конструктора.

Вообще должен сказать, что Виталий Тертышный был одним из лучших конструкторов, с которым мне довелось работать. Он думал о проекте день и ночь. Если его доставала какая — нибудь идея или возникали непонятные вопросы, он не стеснялся звонить мне домой в любое время (слава богу, не часто).

Двое остальных были Юра Божок (о нем ниже) и безвременно погибший Коля Якубов, которого ЮМС (Юрий Михайлович Сухаревский) на НТС Министерства представил так: «Чем бы ни закончился проект „Бутон“, одно его достижение несомненно: на проекте родился выдающийся Главный конструктор» [Рог17]. Возможно, таким бы стал и Валентин Слива, но его остановил на взлете развал Союза.

Опишу защиту эскизно — технического проекта, которая состоялась в конце 1980 года в НПО «Ленинец».

Ранее он носил разные названия, включая п/я 131, одно из последних названий — ВНИИРЭС (Всесоюзный Научно — Исследовательский Институт Радиоэлектронных Систем). Он был головным институтом по своей тематике, но в Радиопроме ЦНИИ не было, а были ВНИИ.

НПО «Ленинец» (Дом Советов)

Находился «Ленинец» в конце Московского проспекта в Ленинграде, в здании, которое все называли «Дом Советов». До войны вокруг него намеревались создать новый центр города. В войну он странным образом уцелел, а после нее в нем размещалось училище инженеров морского оружия ВМФ. Потом там поселились радиоэлектронные ОКБ, объединившиеся в НИИ‑131 — НИИ Радиоэлектроники и ставшие его подразделениями в форме СКБ. Затем НИИ превратился в НПО «Ленинец».

Оно разрабатывало бортовые РЛС для самолетов и вертолетов, радиоэлектронные приборы и комплексы. В СКБ‑4 разрабатывали поисково — прицельные комплексы, в частности для ИЛ‑38, Ту‑142 («Беркут» и «Коршун»). Виталий Ткачук рассказывал, как грозный В. С. Шунейко (начальник СКБ и главный конструктор «Беркута») разносил разработчиков РГБ нашего ящика, вплоть до снятия главных конструкторов, пока в этом качестве не появился Бурау).

Там же, в СКБ‑2, начиналась советская микроэлектроника.

Как писал Марк Гальперин [Галь], заканчивавший ЛИТМО в 1959 году, «по городу при распределении (выпускников — О. Р.) ходили слухи, что есть какая — то спецлаборатория, где занимаются совершенно новым направлением работ, но невозможно узнать, каким (это еще можно стерпеть, хотя и любопытно!). Что руководят этой лаборатории какие — то два чеха (ну и что?), а говорят они по — русски очень плохо, с каким — то не чешским акцентом (ну, подумаешь!), на работу принимают только после собеседования лично с ними (и это можно стерпеть), берут людей независимо от национальности (не может быть!), да еще имеют право любого молодого специалиста выпроводить на улицу, если он оказался дураком, бездельником или подлецом, или всем одновременно».

Все оказалось правдой, кроме того, что чехи были американцамиК205.

«Я, американский инженер, предлагаю программу работ, которая позволит советскому народу обогнать Америку в самой важной гонке ХХ века…». Старос представляет Хрущеву программу работ по развитию микроэлектроники во время показа ЦВМ УМ1-НХ. Первый слева — адмирал Горшков, рядом зампред ВПК Титов, через одного Устинов, справа от Хрущева Берг.

О судьбе Филиппа Георгиевича Староса и Иозефа Вениаминовича Берга лучше прочесть в замечательной книге Гальперина «Прыжок Кита» [Галь]. 4 мая 1962 года в кабинете Староса (на снимке Дома Советов обведен белой рамкой) состоялось примечательное совещание. Этот спектакль предназначался для одного зрителя — Никиты Сергеевича. Но так как он один на представления не ходил, то остальные зрители внимательно следили за его реакцией (само представление они уже видели). Сценаристом, отсутствующим на фото, являлся А. И. Шокин, министр электронной промышленности. Подтекст выступления соавтора и блистательного актера Староса, начало которого приведено в подписи к фотографии, имело продолжение: «… в гонке ХХ века, превосходящей по своему значению и ядерную, и космическую — первыми создать самые быстродействующие и самые массовые в мире вычислительные машины для обороны страны, для управления производством и просто для рядовых людей».

Кроме УМ1-НХ, была показана и находящаяся в разработке ЦВМ УМ2, другие приборы и первый в мире микроминиатюрный приемник «Эра», произведший позже сенсацию в Америке. Образец такого приемника был подарен Никите Сергеевичу, совершенно непредставимым для советского человека способом — он был просто вставлен Старосом Ему в ухо. Реакция Хрущева была неожиданной — он радовался этой игрушке, как ребенок. Трудно было придумать более доходчивое объяснение, что даст электроника простым людям. К тому же кто — то шепнул Н. С., что машина УМ1-НХ названа в его честь (на самом деле НХ обозначало народное хозяйство, так как все остальные машины без индексов предназначались для ОХ — оборонного хозяйства).

Хрущев поверил Старосу, и спросил, что нужно сделать для реализации программы. Ответ был хорошо подготовлен и спокойно и взвешенно произнесен: «нужно срочно создать новый научный и производственный Центр микроэлектроники, построить для этого центра город — спутник недалеко от Москвы». Тут же Хрущеву был вручен всего один листок бумаги со скромным заголовком «Предложения по созданию…».

Хрущев поддержал идею, поручил срочно подготовить все необходимые документы. Всего через три месяца было подписано Постановление ЦК и Совмина о создании Центра, а еще через полгода на карте появился Зеленоград. Мечта Староса осуществилась.

Но… на всякого мудреца довольно простоты. Растроганный владыка, прощаясь со Старосом, разрешил жаловаться прямо ему на чиновников любого ранга, которые будут серьезно мешать — через личного секретаря.

Старос не знал, что в советской системе любая жалоба возвращается к тому, на кого жалуются. Через два года это привело к катастрофе. Но конец его мечте наступил еще раньше — директором Центра (и одновременно замминистра) назначили другого — В. Ф. Лукина. Быть вторым Старос не мог и не умел. Он пытался сдерживать себя, но давление на него со всех сторон возрастало. С Лукиным, который был готов отдать ему техническую политику, их поссорили.

Берг уговорил Староса послать письмо Хрущеву. Тот его получил, но отложил разбирательство после отдыха в Пицунде. Это письмо и отставка Хрущева привели к тяжелым последствиям. Как известно, Хрущева после Пицунды привезли прямо на Политбюро, которое и отправило его в отставку. В его сейфе нашли письмо Староса, которое начиналось словами: «Дорогой Никита Сергеевич, Вы были правы, министрам доверять нельзя…». Сейф открывал дорогой Леонид Ильич[39] и письмо с резолюцией Брежнева: «Разобраться с товарищами» (имелись в виду товарищи Старос и Берг) было направлено министру Шокину и в ленинградские партийные органы.

Разобрались со Старосом жестко. Назначенная комиссия обвинила его после проверки во всех грехах.

На полгода Старос попал в больницу.

Еще до этого, когда Шокин перевел СКБ в созданный им Минэлектронпром, и оно стало самостоятельным КБ‑2, НИИ Радиоэлектроники отобрало у него все заказы на бортовые самолетные компьютеры. Машины Туполева, а затем и ракеты Королева летали без компьютеров Староса (но с его блоками памяти «Куб»).

Староса и КБ спустили по лестнице престижа на дизельные подводные лодки, куда никакие системы «Агата» влезть не могли. В результате его команда создала замечательный БИУС «Узел» на основе своей ЦВМ УМ‑2 на микроэлектронной основе.

В конце 1966 года эскизно — технический проект был, не без разногласий, принят. На нём Ф. Старос в очередной раз продемонстрировал своё замечательное умение выжимать максимальный демонстрационный эффект из имеющихся средств.

«Создавался БИУС „Узел“, как любая принципиально новая система, с большими трудностями, в итоге успешно преодолёнными. На подводных лодках II и III поколения система „Узел“ прошла апробацию и модернизацию, позволившие достичь исключительно высоких результатов. Общее количество неатомных лодок, построенных с использованием этой системы, превысило 75 единиц. Заслуги создателей БИУС „Узел“, как это часто бывает, до сих пор не оценены по достоинству. Мои доклады на коллегиях Минсудпрома о том, что БИУС „Узел“ состоит всего из 2–3 стоек, а количество решаемых задач соответствует гигантским по размерам и энергопотреблению системам других разработчиков (имеется в виду „Агат“ — О. Р.), вызывало в те годы бурное сопротивление в Министерстве и директорском корпусе судостроительной промышленности. Дело в том, что внедрение БИУС „Узел“ приводило к очевидному уменьшению водоизмещения шести типов кораблей и, как следствие, к резкому сокращению потребления финансовых и трудовых ресурсов».

Этот текст написал генеральный конструктор дизельных ПЛ Кормилицын в предисловии к книге Марка Гальперина [Галь]. Тот был первым замом Староса по «Узлу» и довел его до крупной серии. В книге, повествуется о «непуганых» разработчиках, доведших свою первую работу до успешного конца и сохранивших коллектив и дух новаторства Староса и Берга.

«Заказчик допустил меня к участию в стендовых испытаниях агатовского БИУС для самых крупных проектов ПЛ, и достаточно подробно познакомил с решениями, заложенными в ленинградском „Аккорде“. Это позволило во многом пойти дальше, предложить более привлекательные для будущих пользователей решения. На этом этапе мне ни разу не пришлось почувствовать какой — то враждебности, попытки что — то скрыть. И я навсегда сохраню благодарность к своим естественным конкурентам. Но, подозреваю, это объяснялось и тем, что агатовцы и представить себе не могли, что у нас что — нибудь может получиться, а когда вдруг получилось, началась такая травля, такая грязная игра, вплоть до писем в компетентные органы с обвинениями в подрыве оборонного потенциала Родины! Однако они опоздали, мы сумели крепко встать на ноги и заручиться надёжной поддержкой, а иногда и просто защитой со стороны ВМФ, проектантов кораблей, понявших, какие перспективы открывает перед ними новая эра в проектировании систем на микроэлектронной основе. В дальнейшем крупные и опытные руководители корабельного приборостроения встали на нашу сторону и заставили своих подчинённых осваивать решения, которые сумели принести в эту важнейшую часть судостроения те самые „непуганые разработчики“».

В заключение приведу еще слова Кормилицына.

«Создание боевой информационно — управляющей системы „Узел“ является гигантским прорывом в двух принципиальных направлениях: — техническом, поскольку габариты, объём, вес и энергопотребление были значительно уменьшены, а функциональные и эксплуатационные возможности серьёзно увеличены во много раз относительно тех систем, которые разрабатывались в то время в Министерстве судостроительной промышленности; — политическом, так как впервые подводникам разрешили выйти за отраслевые барьеры и работать с фирмами другого министерства, т. е. заглянуть и перепрыгнуть через высокий ведомственный „забор“, укреплённый секретностью. В дальнейшем этот прецедент, … позволил создать и внедрить на неатомной подводной лодке IV поколения „Лада“ десятки новинок, значительно опередивших время».

Вернемся к нашим тощим баранам.

В 1980 году, когда мы защищали эскизно — технический проект по ВГАС «Камертон» в здании НИИРЭ, который уже назывался «Ленинец», Староса уже не было. Не только в «Доме Советов», но и в построенном для него здании КБ, которое стало частью НПО «Светлана» и потеряло самостоятельность. Старос уехал во Владивосток. Занимался искусственным интеллектом, структурами, его реализующими. Он умер в Москве, в марте 1979 года, в день, когда в третий раз баллотировался в члены — корреспонденты АН СССР.

Защиту «Камертона» встретили неожиданности.

Виталий Тертышный выступил хорошо, иллюстрируя доклад умело подобранными и отлично выполненными нашим художником Харитоновым плакатами. На вопросы заказчиков отвечал уверенно, получил полное одобрение офицеров ведущей организации, НИЦ морской авиации на Фонтанке 10 (Соляный дворец, в/ч 26923, командир генерал — майор Благодарный Г. М.).

Неожиданно началась острая полемика с головной по радиоэлектронному комплексу организацией, НПО «Ленинец». На их стороне выступал тогда еще доцент кафедры акустики МГУ Валентин Буров. В «Ленинце» и на кафедре он считался звездой. Ранее в этом году он получил Госпремию за противолодочную торпеду (кажется, авиационную). Он был идеологом тракта пространственной обработки и самонаведения торпеды. В случае промаха она догоняла ПЛ по спиралевидной траектории.

У Бурова были претензии к методу пространственно обработки в «Камертоне» — в этом отношении он был прав — но не будешь же рассказывать на комиссии о феномене Рыбаченко, который не дал внедрить тот же (известный) метод, который, как оказалось, использовал Буров.

Были у Бурова вопросы и к ограничениям дальности по гидрологоакустическим условиям, связанным со сравнительно небольшой длиной кабель — троса.

Пришла очередь Кати Пасечной прояснить обстановку. Вспомнилось, как она противилась излишней, по ее мнению, дотошности и въедливости Виталия, требующего расчетов для разнообразных условий. Они возникали при использовании корабельного вертолета, могущего работать в различных местах мирового океана. Кроме того, он настоял на большом количестве плакатов, объясняющих возможности ГАС при различных гидролого — акустических условиях.

Все это позволило Кате блеснуть в содокладе, иллюстрируемом понятными и красивыми плакатами. Она была в хорошей форме, не так давно защитила кандидатскую в АКИНе. Выступила убедительно, да и мужикам было приятно смотреть на хорошо выглядевшую и хорошо одетую молодую женщину.

Следующий содоклад был мой. Доклады мне удавались через раз, но это был хороший день. Сумел донести до аудитории, что мы реализовали оптимальные методы обработки сигналов цифровыми устройствами и выполнить жесткие весовые ограничения вертолетной станции. Кроме прочего, козырем сыграл процессор БПФ в системе остаточных классов.

Буров «сдулся». А я впервые увидел победу коллектива над творческим человеком, не поддержанным организацией и усилиями квалифицированных специалистов. Оказалось, что все это придумало руководство разработчкиков радиоэлектронного комплекса «Камертона» из «Ленинца». Непонятно, на что они надеялись — отобрать разработку аппаратуры ВГАС у нас, надеясь на более тесную связь НИЦ морской авиации с ними, чем с киевским НИИ ГП? Может быть, с этим они бы и справились, но разработку опускаемого прибора 10 с излучающей и приемной антенной они бы не потянули.

Такую схему разработки радиогидроакустического комплекса они имели на «Беркуте» и «Коршуне».

На «Коршуне» была робкая попытка внедриться со стороны нашего 11‑го отдела в бортовую аппаратуру самолета ТУ‑142, но она была жестко пресечена «Ленинцем». Позиция Бурау всегда заключалась в том, что «нам не нужно лишних забот и лишней ответственности». То, что «костюмчик не так сидел», его не заботило. Главное, чтобы к пуговицам, которые мы пришивали, претензий не было. С точки зрения выживаемости на посту гендиректора он был прав. Именно «Камертон» в дальнейшем поставил под вопрос его карьеру. Но это случилось значительно позже. А пока мы вышли победителями. Эскизно — технический проект был принят с высокой оценкой.

Через два месяца, в числе прочих, по представлению 11 отдела, в котором разрабатывался «Камертон», мне вручили институтскую почетную грамоту. За защиту успешных НИР, которыми я руководил, работая в 13 отделе, институтских грамот, видимо, не полагалось (только благодарности в институтских приказах и премии). Правда, в следующей ОКР, уже 13‑го отдела, появилась очередная грамота.

Углубившись в цифровые проблемы, я упустил большой временной отрезок жизни семьи, родственников, друзей. Постараюсь их осветить в следующей главе.

Родные и друзья I

Горьковское шоссе. Купавинские родственники. Вася — магнит для взрослых. Мама на пенсии. Сестры входят в профессию. Вася несадиковый ребенок. У Вадика родилась дочка Юля. Дима Лехциер женился. Димина и Васина школа

Начну с дальних родственников.

Когда я участвовал в комиссии по «Напеву», членов комиссии (кто не возражал) разместили в пансионате ЦНИИ «Альтаир» на 32 километре Горьковского шоссе (бывшей Владимирке).

Несколько слов об «Альтаире». Он создавался до войны со сталинским размахом. Большая территория на Авиамоторной улице, обнесена высоким кирпичным забором. Собственный Медцентр, а не здравпункт. Многие привилегии, которые после войны научной оборонке (кроме ядерной) уже не давались. Например, для сотрудников со степенью отпуск был два месяца.

О медцентре я узнал от моей попутчицы, которая села рядом со мной в автобусе возле «Альтаира», на свободное место. Она была старшим хирургом Медцентра. Многое рассказала о последствиях штурмовой работы, которые выливались в холециститы (как у меня), язвы (как у Лепы Половинко), инфаркты и инсульты. Ну, они — то кроме аппендиксов (иногда с перитонитом) и сохранения оторванных пальцев и рук до специальных клиник, первой помощи при инфарктах и инсультах (и экстренной доставки в клинику, минуя проходную) ничего экстраординарного не делали, но в сталинское время знали, что инфаркт и инсульт у руководителей — дело обычное, поэтому и создали Медцентр.

Через «Альтаир» прошло много выдающихся ученых и конструкторов К216.

Съезд к пансионату с шоссе был почти напротив съезда в Новую Купавну. Вся дорога, начиная от «Альтаира» была «наштукована» оборонными организациями. Начиная от Авиамоторной, на которой располагался он сам, НИИ Приборостроения Рязанского (бывший НИИ 885), недалеко на проспекте Энтузиастов НИИ Прикладной Механики Кузнецова (Вити — крошки, [Рог 15]). Дальше ЦНИИ «Агат» и по Владимирке (Горьковскому шоссе) офицерские курсы «Выстрел», Балашиха с кустом организаций, включая «Редут», разработавший реактивную торпеду «Шквал» и одну из авиационных торпед. Далее с обеих сторон дороги шли леса. В них прятались лагеря Кантемировской танковой дивизии справа от дороги и Высшая школа КГБ слева от дороги.

Свернув с шоссе налево, мы долго ехали по лесу, и вдруг дорогу перегородили зеленые ворота и забор. Охраны и проходной вроде не было, проверок не помню. Мне кажется, нас привезли в местность, где находилась «Лесная школа» — высшее училище КГБ. Они уже большей частью переехали под Мытищи, осталась часть зданий и полигон для тренировки сотрудников факультета усовершенствования и нелегалов. Адрес был один и тот же — 32 км Горьковского шоссе. Может быть, профилакторий «Альтаира» был просто соседом, может быть, сосед под него маскировался, и к профилакторию отошли некоторые кагебовские сооружения.

Разместили в двухместных палатах. Ужин. После ужина кино (не ходил). В половину десятого кефир. Прогулки по асфальтовым дорожкам. Не очень далеко — вокруг высокие заборы.

Совсем недалеко была Старая Купавна, где жили родственники Нины — мои свойственники (тетки Нины и ее брат). Не поехал туда, так как работа комиссии начиналась в 9.30. А из Купавны из — за застолья или разговоров до ночи поспеть было трудно.

Так как в Москве приходилось бывать в командировках, то время от времени я к ним заезжал переночевать. Предпочитал бывать у Нади — любимой тетки Нины. Нина в детстве старалась на нее походить. Она была самой молодой из сестер Алешкиных. Надя и Вера вышли замуж за двоюродных братьев Кузовкиных. Муж Нади Витя тоже был отличный парень, но он рано умер. Надя была замечательным человеком — добрым, понимающим, настраивающимся на собеседника. С ней можно было обсуждать любые темы. Она была интеллигентным человеком, хотя формального образования не получила. К ней тянулись люди. Кроме того, она была выдающимся колористом, могла различать 300 оттенков черного.

Вера была самая строгая — «генерал» и старалась держать в родственных семьях порядок. Клава, самая старшая, была попроще. Она была не замужем, у нее жила Нина в старших классах школы и мы с Ниной между Свердловском и Киевом. Она все причитала: «Олег, ну что же ты так мало ешь — посмотри какой худой и щеки не красные. Желудок нужно разрабатывать — чтоб вмещалось побольше».

Женя Галанов, родной брат Нины, женился на Наде, чья мама была знаменитой учительницей (орден Ленина). Женя был электромонтером 6‑го разряда на Купавинской тонкосуконной мануфактуре (фабрике). Его жена Надя, как и вся Нинина родня, кроме мужа Веры, работавшего в «ящике» в Балашихе, работала на фабрике. Она закончила «Плехановку», была комсомолкой — активисткой, выросла до зам. директора фабрики по экономике. Родные Нади, в отличие от нее, может быть и считали, что брак был мезальянсом, но Надя так не думала. Я останавливался не у них, а у Нади Кузовкиной, так как у Жени меня (совершенно искренне) окружали излишним вниманием и заботой, которой мы их в Киеве обеспечить не могли. У них росла дочка Света, старше нашего Димы на год. Дима очень нравился Свете, она говорила, что если бы он не был двоюродным братом, то она бы его на себе женила. Света бывая в Киеве, попадала в руки моей мамы, общение с которой ее очень впечатлило.

Проводила Света время и с Васей, когда он не был в Ракитном под опекой мамы. Она была уже взрослой девушкой, и их можно было отпускать далеко.

Света с Васей в киевском Зоо. 1979

Света и Женя прекрасно ориентировались в городе, достаточно было проехать сними на троллейбусе, и

они запоминали маршрут и достопримечательности.

Кроме того, с Васей было интересно ездить, разговаривать и вообще общаться.

У всех родителей дети в какой — то период времени бывают необыкновенными. У нас уже был опыт с первым сыном, видел я и как росли сестры. Сначала Васины «кунштюки» вызывали скорее улыбку, чем умиление в семье.

Например, года в два, он, как и все дети, с трудом привыкающие к необычному, просил, чтобы выключили (переключили) телевизионную программу, если по ней показывали негров — он не мог их правильно классифицировать и не понимал, кто это.

Однажды мы вышли с ним на прогулку (он был в коляске). На Красноармейской он увидел большого и даже не черного, а фиолетового негра. «Выключи!» — потребовал Вася. Тут пришлось как — то объяснять разницу между ТВ репортажем и реальностью, и разъяснять, что негры — это тоже люди, просто очень загорелые. Вырос Вася интернационалистом, у него не было ни национальных, ни расовых предубеждений.

У бабушки на Печерском спуске Вася проснулся однажды после обеда (после обеда спать, а после сна гулять) и попросил игрушку, которую бабушка посадила на невысокий шкаф. Почему — то Васе давать ее не стоило. Вася стал настаивать. Бабушка, которая никогда не обманывала, сказала: «Не могу достать». Вася потребовал: «Покажи, что не могу!». Бабушка согнула колени и сделала вид, что изо всех сил тянется к игрушке. «Видишь, не выходит». «Вижу», сказал Вася и тут же успокоился. С ним всегда можно было договориться, только нужно было обосновать то или иное действие.

Следующим этапом Васиного роста был возрастающий интерес к нему молодых девушек. По субботам я часто гулял с Васей. Как — то мы зашли в соседнее почтовое отделение на Красноармейской, наискосок от костела. Мне нужно было отправить доклад на какую — то открытую конференцию. Начальство нас не баловало разрешениями в них участвовать. Да и времени на работе для этого не хватало. Оставив Васю за большим столом (с листом бумаги и ручкой), я застрял у окошка — корреспонденцию нужно было отправлять, как заказную, с уведомлением о вручении. Изредка поглядывал на Васю. Он беседовал с молодыми симпатичными девушками, студентками Инъяза (Института Иностранных Языков). Когда я, наконец, освободился и стал высвобождать Васю, девушки огорчились: «Может Вам еще нужно чего — то отправлять — мы так интересно разговариваем»!

Нам с Ниной и самим было интересно с ним разговаривать — он не был вундеркиндом или бездумным почемучкой, а перерабатывал полученную по запросу информацию и потом выдавал неожиданные ответы на вопросы взрослых.

В Алупку, где Вася сидит возле льва, сторожившего Воронцовский дворец, мы ездили из Кацивели.

Вася в Алупке, 1980 г.

Более интересна история другой фотографии. По улице Красноармейской, напротив Костела (он был имени Николая, в отличие от главного костела на Костельной имени Александра) построили новые дома и в них разместили всякие сервисы. Дальше почты помещалось новое фотоателье с претензиями.

Как — то меня остановили на улице фотографы и сказали, что им нужна моя фактура. Они сделают фото мне бесплатно, а себе оставят снимок в качестве образца. Я согласился, но с условием, что в витрине снимка не будет. Они фото сделали, сказали, что получилось. Другим фото нравилось, мне — нет. Но я решил остановить мгновение и снять Васю — отразит ли «художественное» фото его особенности?

Детскими фотографиями они не занимались, но сделали по моей просьбе пять различных фотографий и все более — менее получились, но портрет должен был быть один. Мы выбрали почему — то самый серьезный, и он до сих пор стоит у меня в кабинете.

Вася в пять лет

После смерти папы мама стала подрабатывать, и Васю пришлось отдать в детский сад. Он стал болеть. Заболевания, думаю, носили психосоматический характер — он, в отличие от Димы, был «несадиковым ребенком». Оказывается, существовал такой термин в практической педиатрии, что подтвердила не только врач садика, но и другие. Садик находился возле училища КГБ (Высших курсов) и считался неплохим. Тем не менее, Вася в нем долго находиться не мог — заболевал. «Чего они все время так орут?» — спрашивал он, когда мы его забирали.

По — хорошему его нужно было оставить дома. Но, во — первых, нянек в то время было не сыскать. Во — вторых, так как ребенок интенсивно развивался, ему нужна была или Нина или, еще лучше, моя мама. В третьих, он уже был в возрасте, когда нужно было привыкать к коллективу.

Мама получала максимальную из неперсональных пенсий — 132 рубля. Месяц или два в году пенсионерам можно было работать на прежнем месте и маму очень ждали в Укргазпроме. Нина не хотела терять непрерывный стаж, который был нужен для тех же бюллетеней по уходу за ребенком. Мы думали, что положение с Васей вот — вот выправится.

Мы этот вопрос правильно решить не смогли.

Позже Лариса Тугушева — жена Димы Лехциера — показала, как в этих случаях нужно поступать К222.

Летом Вася «оздоравливался» в Ракитном под опекой мамы. Чаще всего путевку на одну смену добывал я, а вторую в соседней базе Боярского управления «Укргазпрома» давали по старой памяти маме. Мы с Ниной пмосле первых двух лет перешли на положение воскресных родителей — привозили продукты и новости. Подробнее о Ракитном — в следующих главах, а сейчас об одном эпизоде.

Вася на Роси

Хотя на территории нашей базы существовал так называемый «зеленый» пляж, а продвинутые пловцы купались с лодочной пристани, основная масса отдыхающих, особенно с детьми, ходила на песчаный пляж, метрах в 150 ниже по Роси. Вася имел некоторую свободу передвижения, но мы предпочитали его сопровождать на песчаный пляж, хотя и не особенно следили за ним там. Однажды, занятый чтением, я услышал женский крик: «Мама, где ребенок?!». Крик был адресован еще не старой женщине, сидевшей на берегу рядом с каким — то мальчиком. Мальчиком был Вася. Девочка, немного меньше Васи, отдрейфовала к малышне, плескавшейся в соседней луже. «Мама» — бабушка девочки, оказавшаяся директором какой — то продвинутой киевской школы, оправдывалась: «Ну что ты от меня хочешь, она же рядом, никуда деться не может, воды боится и ноет, а тут ребенок, от которого оторваться нельзя — с ним так интересно!»

Вася перед земляникой

Наша мама считала своим заданием собрать и впихнуть в Васю большую кружку земляники ежедневно. Земляника была очень вкусной, но Вася эту процедуру не любил. Зимой Вася опять заболевал. Чтобы как — то прервать эту последовательность решили Васю отдать в школу в шесть лет.

Еще одной причиной было мое воспоминание про то, как мне в школе в первых классах было скучно — я уже все знал, читать и считать умел. Меня отдали в школу в восемь лет из — за скарлатины, и я в какой — то мере потерял интерес к учебе. Кроме того, увеличивался шанс попадания в армию, особенно в связи с тем, что теперь брали в армию в 18 лет, а ограничения на детей при поступлении в институт из — за моего отчества еще действовали.

Оказалось, что поступить в школу не просто. Школа 32, в которой учился Дима, стала не только русскоговорящей, но и с углубленным английским, что сделало ее не только привилегированной, но и «блатной».

Несколько лет назад на улице Предславинской построили дом для сотрудников ЦК комсомола Украины. За несколько лет «комсомольская» молодежь сделала партийную карьеру, и те из них, которые переселяться не хотели, отдавали детей в 32 школу. Кроме того, школа была подшефной НИИ «Квант» (граничила с ним), и его значимые сотрудники тоже хотели, чтобы дети учились там.

Два года назад у нас произошел конфликт с руководством школы. Дима окончил 8‑й класс с далеко не блестящими оценками. Согласно новой политике партии и правительства в области образования, количество девятых классов в школах сокращалось, зато увеличивалось число ПТУ со средним образованием. В стране резко сокращался рабочий класс и число призывников. Это было вызвано последствиями демографической ямы: у детей войны, таких, как мы с Ниной и моложе, подрастали дети.

Новый директор, Юлия Борисовна, молодая симпатичная женщина сказала, что она и так добилась того, что оставляют два класса из трех, но больше она ничего сделать не может — Димины оценки не позволяют оставить его в школе.

Пришлось смотреть конституцию и законы о среднем образовании и при втором свидании объяснить, что решение о виде образования ребенка принимают родители — и мы такое решение приняли — Дима будет заканчивать среднюю школу. Юлия Борисовна, явно номенклатурная дама со связями, удивилась. Она, как и почти все руководители в Союзе, законов не читала, а следовала указаниям начальства. Но просто так она сдаваться не хотела.

Дима с Васей

Школа у нас английская, сказала она, и мы не можем тратить напрасно усилия, раз человек не осваивает в достаточной степени язык. Вот тут Вы как раз ошибаетесь, сказал я, у Димы по английскому — хорошо, т. е. четверка. Директор вызвала классную руководительницу Быкову, и та принесла ей журнал. Убедившись в четверке, она, видимо, ждала поддержки своей позиции от классного руководителя. Неожиданно Быкова сказала — «Знаете, я хотела бы Диму оставить в классе, он мне нужен как стабилизирующий элемент». Ю. Б. не стала тянуть кота за хвост, улыбнулась и сказала: «Ну, раз так, давайте его оставим». Быкова не применила к Диме вошедший в моду термин «хороший парень», но именно это она имела в виду.

Дима предложил нам компромисс. «Вы не следите за моими „успехами“, а я обещаю, что проблем со школой у вас не будет. Все равно я хорошо учиться не смогу — да мне это и не нужно. Я выбрал спортивную стезю, а там чем меньше знаешь, тем лучше себя чувствуешь». Его тренер Высотин по водному поло обещал устроить всю их команду в Институт физкультуры. Мы решили попробовать. Действительно, школа нас перестала беспокоить, да и Дима повеселел. Увы, все это не сразу, но аукнулось.

Теперь, через год, мы пришли с Васей. Юлия Борисовна просматривала претендентов на учебу сама, пользуясь помощью учителей английского. Формально причиной собеседования было то, что Васе было шесть, а не семь. Васю мы никак не натаскивали, и он по общему развитию замечаний не имел, один раз даже исправил неточность в вопросе. По произношению (его просили повторять английские слова) — замечаний тоже не было. Отпустив коллег, Юлия Борисовна, смягчившись, стала говорить, какая это большая нагрузка для шестилетнего ребенка, вспомнила и переход через Красноармейскую улицу. Тут раздался стук в дверь, и, не ожидая ответа, вошел Дима. Не знаю, помнила ли Юлия Борисовна наш разговор годичной давности, но тут она все сообразила и, расплывшись в улыбке, сказала: «Ну, с таким блатом…» Через год, после окончания Димой десятого класса она в день выпуска поручила ему нести знамя школы к памятнику Ленина на Бессарабке. Он был, несмотря на оценки, одним из ее любимых учеников.

Возрастной разрыв между Васей и Димой (привет Ташкенту [Рог17]) был одиннадцать лет — практически следующее поколение. Отношения были братские, хотя примером Дима для Васи быть не мог. Но он опекал его, как умел. Устроил в водное поло к своему тренеру Высотину, старался продержать его там как можно дольше. Лишний год Вася продержался в команде, после того, как рассказал наш любимый анекдот[40]. Высотин так хохотал, что разрешил Васе остаться в команде еще на год. Благодаря плаванию, водному поло, а потом гребле, никаких проблем с астматическими явлениями у Васи больше не было.

Правда, один раз Дима за привлечение Васи к своим развлечениям получил как следует. Переходя Красноарамейскую, я увидел велосипедиста с ребенком между рулем и седлом, маневрирующего в потоке движения. Это были Дима с Васей. Диме лет в 13–14 мы подарили складной велосипед — в то время новинку советской велопромышленности. Никаких велосипедных страстей у Димы не было, как и возможности заработать на велосипед самому, как мне в этом возрасте пришлось делать в провинции [Рог13].

Проблемы Димы с усвоением знаний и, как следствие, с оценками, по мере его продвижения к концу обучения возрастали. Мы не знали, что делать. Двоек у него не было, поведения он был примерного. На одном из родительских собраний Быкова выложила перед родителями целую коллекцию пачек от сигарет, изъятых у учеников и учениц ее класса. «Курят все и всё. Увы, и моя дочь тоже. Вот не курят Витебский и Дима Рогозовский».

Дима пофигист

Нужно сказать, что в Димином классе сложилась специфическая атмосфера. Учиться хорошо, а особенно отлично, было вроде бы неприлично. Престижным был спорт. В классе учились Райхман (позже Кобзев) — ставший кандидатом в мастера по плаванию, Витебский — сын знаменитого фехтовальщика, тоже кандидат в мастера, и Марина Ломанчук, член юношеской сборной Украины по синхронному плаванию. Марине учеба давалась легко, она могла быть круглой отличницей, но время от времени, чтобы не выделяться из своей компании, она получала тройки. Аттестат у нее был отличным. Она, как и все спортсмены, принесла документы в Институт Физкультуры (Инфиз). В приемной комиссии сидел Ковянов — один из лучших баскетболистов знаменитого киевского «Строителя». Он посмотрел аттестат Марины и стал ее вразумлять. «Марина, Инфиз — это не Институт физики, а Институт физической культуры, в котором не только физики, но и культуры нет. Идите в университет, получите фундаментальное образование, оно останется с Вами навсегда, а спорт скоро кончится, тем более в команде далеко не все от Вас зависит». Марина не послушалась, так как ее парень, на год старше Димы, ватерполист, уже учился в Инфизе. Витебский и Райхман выполнили к концу школы норму мастеров, Диме написали кандидата в мастера по водному поло.

Звания были нужны для поступления в институт — не только Инфиз, но и другие ВУЗы. Сложнее всех было Райхману — ему нужно было «уговорить» секундомер и переменить фамилию. Как уговаривают 16‑метровую рулетку, я видел, когда Юра Шукевич выполнял мастерскую норму. Витебскому было легче — ему необязательно было самому выигрывать, достаточно попасть в правильную команду. Его папа Иосиф — неоднократный чемпион мира в команде — в то время снова поднялся к спортивным вершинам и стал успешным тренером. Девальвация спортивных разрядов шла в ногу с застоем. Даже вполне успешные дети уже не хотели быть физиками и инженерами, а хотели быть администраторами, тренерами, поп — музыкантами и т. д. Я и сам в юности столкнулся с оформлением нужных тренерам результатов в спорте, так что Диминому кандидатству удивился не очень. Проявление принципиальности не поощрялось[41]. Главный принцип начальства брежневской эпохи — живи и давай жить другим — проник глубоко в народные массы. Под этим понималось разрешение пользоваться привилегиями и нарушать нормы (в том числе морали) в соответствии с занимаемым положением и дозированным благоволением начальства. Если кто — то выходил за рамки дозволенного в этот период и с данным начальником, тот подвергался санкциям, доходившим до уголовного преследования.

Васины тетушки — Таня и Оля — не принимали столь тесного участия в его воспитании, каким пользовался его брат Дима. Таня после окончания Ровенского гидромелиоративного окончила курсы экскурсоводов. Она постепенно отходила от инженерно — экономической деятельности в сторону краеведения, а потом началась эпопея с Домом Булгакова, в создании которого она принимала деятельное участие.

Оля в 1978 году вернулась после окончания Воронежского строительного института в «Проектстальконструкцию», где она раньше работала, уже инженером.

Из нашей четверки, поступавшей в Физтех в 1958 году, в Киеве остался только Вадик. Я вернулся в 1964 году, а Дима Лехциер — в 1971 году. Он работал в Харькове, во ФТИНТе, но у него там появились проблемы, в частности, с чтением запрещенной литературы и ему посоветовали оттуда уехать. Ему удалось перевестись в Институт физики металлов, в отдел теории неидеальных кристаллов Кривоглаза. Но «отечеством» для него оставался ФТИНТ, и основной корпус друзей составляли харьковчане.

Мы с Вадиком обзавелись семьями и детьми, а Дима оставался холостым — неженатым. Он отговаривался тем, что придерживается правила, по которому возраст жениха и невесты должен составлять не более 50, так что у него еще есть время (на Украине браки для девушек разрешались с 16 лет).

Это беспокоило его маму. Она находила ему «хорошие партии», но Диме они не подходили. С одной из маминых кандидатур для него, Машей Оболенской, с которой его мама работала в Институте геронтологии, мы вместе ездили в Домбай. С еще одной, кажется, не маминой кандидатурой, произошел такой случай. Однажды Дима с мамой отмечали Новый год вместе с нами еще на Печерском спуске. Скорее всего, это было еще до переезда Димы в Киев, году в 69–70‑м.

До Нового года еще оставалось время, все участвовали в последних приготовлениях к нему. Звонок по телефону. Женский голос. «Позовите, пожалуйста, к телефону Диму». Моя мама поинтересовалась: «Вам какого — большого или маленького?» — «Маленького». Позвали к телефону нашего Диму, которому тогда было пять лет. Он подошел и начал говорить. Все уже рассаживались за стол и как — то не обращали внимания на разговор. Он какое — то время продолжался. Потом Дима покраснел и сказал — «Дима, это тебя».

Звонила Марина, знакомая Димы, которая, видимо, рассчитывала встречать Новый год с ним. Она была на полголовы выше Димы и естественно, ответила на вопрос «вам какого?» — «маленького». Но о чем разговор мог продолжаться довольно длительное время, осталось загадкой. Над обоими Димами подшучивали, но безобидно. Ограничение на параметры невесты, было, возможно, у Димы другое — совместный рост должен был быть не меньше, чем 340 см.

Пока Дима был холостой, мы встречались довольно часто. Он был основным помощником Нины в подготовке импровизированного банкета после моей защиты в 1974 году. Дело в том, что банкеты тогда строго запрещались — вплоть до показательного лишения степени. Нина в этот день взяла отгул, продукты были куплены, вина тоже, но мясо она начала жарить, когда поступил звонок, что все в порядке.

Замечу, что в Институте Микробиологии, где она раньше работала, в дореформенные ВАКовские времена (т. е. до 1974 года) никто не удивлялся следующей сценке. Заседает Ученый Совет по присуждению научных степеней. Соискателем является сотрудник из братской Армении. Так как в Феофании ресторана нет, то для удобства участников защиты и коллег родственники испросили разрешения приготовить банкет в здании института, благо там была кухня с плитой. Заседание затягивается. По коридору гуляют возбуждающие запахи жареной баранины. Наконец, в зал просовывается чья — то усатая голова и шепотом, слышным в зале, спрашивает: «Долго еще?». Ей отвечают: вот сейчас проголосуют и все. «Какое голосование — и так все ясно. Шашлыки стынут!»

У нас в то время в кооперативной квартире на Красноармейской 96 была еще не вся мебель. Дима помог снять дверь и из нее привычным образом сделали стол. Недостающие стулья заменили доской, положенной на табуретки. К приходу гостей стол был накрыт.

Как — то мы встретились с Димой на Красноармейской, недалеко от площади Льва Толстого. По дороге я увидел, что в лотке от магазина «Птица» продают уток. Я купил две, предложил придти к нам продолжить беседу, пока готовятся утки. Дима сказал, что он сначала зайдет домой и возьмет пару бутылок абхазского «Псоу». Он приобрел ящик Псоу в магазине на Тарасовской, угол Саксаганского, и получил там бонус, так как вернул разницу в стоимости бутылок, которые ему продавщица отдала по грузинской цене на бутылках.

Утки с яблоками, приготовленные Ниной, в сопровождении абхазского «Псоу», на нашем балконе, с видом на Батыеву гору и заходящее солнце во время приятной беседы, запомнились надолго.

Тогда у Димы хватало времени на многое, в частности на футбол. Единственное, на что он, казалось, не тратил времени, были матримональные дела, что очень беспокоило его маму.

В 1976 году Дима, наконец, женился. Его избранницей стала харьковчанка Лариса. Возрастное ограничение (в сумме 50 лет) было снято (в 14 лет в Киеве жениться было нельзя), ростовое — нет. У невесты уже был ребенок — девочка 8–9 лет. Нашего одобрения Дима не ждал, но положительное отношение к избраннице было, может быть, и ему приятно. Со свойственной мне категоричностью я вынес свой приговор: «Женщина, воспитавшая такую прелестную дочку, не требует никаких дополнительных рекомендаций».

Мое первое знакомство с Ларой произошло неожиданно: я заскочил к Диме по какому — то поводу на минуту и увидел на диване удобно расположившуюся молодую женщину с копной скорее медных, чем темно — рыжих волос, которые она сушила. Оказалось, что эта молодая девушка то ли директор, то ли завуч музыкальной школы и жена (бывшая) одного из харьковских коллег Димы. Потом она стала появляться чаще, один раз с дочкой Машей. Вскоре Дима представил Ларису, как свою будущую жену. Это произошло в 1976 году.

Все опасения, что это был выбор Димы, а не его мамы Валентины Васильевны, вскоре отпали. Позже она как — то с удивлением сказала — вот не думала, что мы так быстро найдем общий язык с невесткой. Лариса сумела мягко и последовательно убеждать Валентину Васильевну в правильности и полезности своих сначала предложений, а потом и решений.

У Димы с Ларисой было что — то вроде открытого дома. Было впечатление, что у них всегда гостит кто — то из харьковчан. И даже потом, когда пошли дети, сначала в 1978 Катя, а через пять лет Коля, характер дома не изменился.

Вадик работал в Институте, принадлежавшим союзному Министерству Стройматериалов. Это имело преимущества, которые Вадик смог ощутить только когда защитил кандидатскую. Произошло это в 1980 году. У него была работа, связанная с повышением эффективности котлов, использующих трубы с внутренним профилированием. Работа прошла жесткую проверку в ленинградском ЦКТИ (бывшем подразделение иоффовского Физтеха) и впоследствии за результаты, полученные в ней, Вадик получил Госпремию Совмина Союза. Я поспел только к концу защиты, поздравил диссертанта и сообщил его жене Ире, что теперь она может называться «Ваше старшее научное сотрудничество».

Наш четвертый и единственный подлинный физтеховец Женя (Джон) Гордон (см. [Рог15]) в 1977 году стал завлабом в филиале Института Химфизики в Черноголовке. В 1981 защитил докторскую, и через пару лет стал профессором московского Физтеха. Работу в филиале Химфизики (одного из базовых институтов Физтеха) он не прерывал.

Нужно сказать, что Женя не гнался за степенями и званиями. Еще на кандидатской, в 1969 году, ему предлагали защищать ее как докторскую, «сварганив» предварительно кандидатскую из дипломной работы и последующих сопровождающих работ. Женя отказался. Он сказал, что ему это не интересно, он хочет заниматься новыми интересными вещами. Во время написания этих строк (январь 2019) пришла печальная весть — Жени не стало (Приложение Б).

Лыжи

Лыжи у печки стоят, гаснет закат за горой

Месяц кончается март, скоро нам ехать домой

Нас провожает с тобой гордый красавец Эрцог

Нас ожидает с тобой марево дальних дорог

Ю. Визбор. Домбайский вальс

Домбай 1. Зимой 1975 года я почувствовал, что нужно расслабиться. Кроме прочего, мы ждали Васю, и после его рождения я не знал, смогу ли уехать. Организовал путевки в Домбай, который помнил по «пионерскому» походу 1956 года [Рог13]. К сожалению, Коля Петрович и Инна Малюкова поехать не смогли. У Коли причина была, не помню какая, но уважительная. У Инны, с моей точки зрения — не очень. Она «невестилась» — хотела увести Эдика Филиппова, а для этого ей нужно было хорошее зимнее пальто. Пословица: «полюбите нас черненькими, а белыми нас всякий полюбит» в ее случае не играла. Инна знала, чего хотела и построила сначала шубу, а потом и счастливый брак с Эдиком, продолжающийся и сегодня. Инна нашла себе замену — брата Коли Дендеберы — совершенно выпавшего из компании. Валя Петкевич в план входила с самого начала.

Ехали поездом до станции Невинномысской, оттуда автобусом. По дороге все время ахали — на чем же будем кататься — снега нигде видно не было. Зато реки грозили выйти из берегов. Возле мостов стояли щиты с надписями: «Течет вода Кубань — реки куда хотят большевики».

Вдруг выглянуло солнце, и за одним из поворотов засияли снежные вершины. Мы ехали к ним.

Первым нашим пристанищем в Домбае 1975 года была турбаза «Солнечная Долина».

На Домбайской Поляне до 1920‑х годов не жили — она была чем — то вроде запретного места — табу.

Открыли ее туристы и альпинисты. Серьезно изучать и осваивать Домбай начали с 1926 года, после того как Борис Делоне[42], в то время профессор ЛГУ, взошел на гору Софруджу.

Здание «Солнечной долины» построено из местной лиственницы, но строили ее плотники из Вологды, привычные к строительству больших деревянных домов. Построили они ее, по легенде, без единого гвоздя. В комнатах на шесть человек ни шкафов, ни гвоздей тоже не было.

Одежду вешать было некуда. С мытьем тоже были проблемы, но никто этим не заморачивался. Чем и как кормили, не помню, но еды хватало.

Т/б «Солнечная долина»

Вокруг были горы. Величественные и красивые. Громадные ели. Пьянящий свежестью и фитонцидами воздух. Пейзажами можно любоваться везде, начиная от вида из окна турбазы.

Времени для пейзажной фотоохоты не хватало, мы довольствовались тем, что мы видели по дороге на склоны.

Грибы на фоне «зуба» Софруджу

У нас был режим: подъем, зарядка, завтрак, ранний выход на склон. Я попал в «продолжающую» группу, так как косой спуск и поворот плугом я уже «прошел». Кажется, групп с поворотами на параллельных и не было. Мы учили повороты из упора, торможение из упора на параллельных и т. д. Все бы хорошо, но кататься было негде. Вначале нас водили на ближний склон, из которого не было выката, но предполагалось, что скорости тоже не будет, и после очередного крутого поворота из упора участник и так остановится. Потом повели пешком наверх — не помню, почему не использовали первую и вторую очередь кресельного подъемника — может быть, боялись, что мы сможем безопасно спуститься к месту катания.

Было раннее утро и дорога, а потом тропа, были просто сказочными.

Учили нас в районе Русской поляны. О подъемниках, хотя бы бугельных, речь не шла. После каждого спуска мы снимали лыжи и шли с ними наверх. В общем, к обеду мы «укатывались». Когда у кого — то начинало неплохо получаться, закрепить не удавалось — к обеду мы должны были быть на базе.

Перед и после занятий группа собиралась на платформе возле нижнего подъемника. На ней появлялись и «модельные» девушки в стильном «прикиде» — не наших куртках и шапочках и с ботинками, связанными шнурками (они тогда еще были кожаными) на шее. Характерный вопрос одной блондинки подруге: «Катя, ну когда эта проклятая мода кончится? Тяжело же на шее носить»! Лыжи подруги не носили и вверх не ездили.

Чтобы разнообразить впечатления, я предпринял вылазку на ледник Алибек. Ушли очень рано. Справа осталось кладбище, на которое мы заходили раньше. На немногих тогда больших камнях были таблички с именами погибших альпинистов и выжженная на доске надпись Высоцкого: «Нет алых роз и траурных лент, и не похож на монумент тот камень, что покой тебе подарил». И кладбище, и стихи впечатлили.

К леднику добрались где — то заполдень. У моих спутников была возможность переночевать в хижине, и они остались на леднике. В нее однажды с Юрием Визбором пришли Игорь Евгеньевич Тамм (ему было 65), Блохинцев восемью годами моложе и другие «научники». Тогда (в 1961 г.) Визбор написал там «Домбайский вальс», и «Хижину»:

Лучами солнечными выжжены, Красивые и беззаботные, Мы жили десять дней нахижине

Под Алибекским ледником

Скатившись один раз, я поехал вниз, на базу — боялся, что придется ехать в темноте. Но солнце стояло высоко, лыжня была хорошая, и до лагеря «Алибек» и мимо него я почти летел вниз. Солнце светило прямо в глаза, очки не помогали, но и смотреть под ноги было не нужно — лыжня была одна и глубокая, хорошо накатанная. Можно было закрыть глаза и наслаждаться солнцем и скоростью, что я иногда и делал. Но если все идет хорошо…

И я влетел. Даже если бы я проявлял осторожность и смотрел вниз на лыжню, а не на окружающую красоту, ничего бы не изменилось. Правая лыжа поехала по сделанному кем — то глубокому следу вправо, и я на полной скорости упал на фирн мордой вниз. Лыжа отстегнулась, но далеко не уехала. Руки и ноги были целы. Да, голове было больно и по лбу что — то текло. Кровь. Не сразу, но она остановилось. Я ее, как мог, вытер и поехал дальше. Помедленнее. Вспомнил, что Эдит Артеменко хвасталась, что она добыла путевку в «Алибек», но не в главное здание, а в вагончик. Вскоре он показался недалеко от лыжни, и я решил заехать. Заходить я не собирался, постучал палкой в окошко, и вдруг из вагончика показалась Эдит. «Кто это?» «Ох, Олег, что с тобой? Ты стоять можешь?». Я не понял вопроса — со мной вроде было все в порядке. Эдит вынесла зеркальце, и показала, как я выгляжу. Вытекшая кровь не стекла, она замерзла и покрыла коркой лицо. Вид был страшноватый. Кружка теплой воды и мягкая белая тряпочка привели меня, по ее мнению, в приличный вид. После пары обоюдных вопросов, как у вас там, я поехал дальше. Как я понял, Эдит на ледник ходила не каждый день — было тяжело.

Приехал я засветло. Ребята оставили что — то поесть от обеда, скоро поспел и ужин. «Рану» промыли с марганцовкой, дали какие — то пилюли. Вечером оказалось, что болит поясница и нога. В то время нам удалось обнаружить мазь «Випротокс», выпускавшуюся в ГДР, которую можно было отловить и в киевских аптеках. Ее действие проявлялось благодаря основному компоненту — змеиному яду. Она помогала при всяких травмах, не только спортивных. Помогла и в этот раз.

Вечером особых развлечений кроме настольного тенниса и шахматного блица не помню. Даже песен было не много. Валя Петкевич стала усердным читателем большой библиотеки. Наконец — то у нее образовалось время для Диккенса, и она многое успела прочесть.

Правда, рассказывали про историю этих мест, про братьев Абалаковых, покоривших все окрестные вершины. Про войну. Как и в соседних горных республиках, черкесы подарили немецкому генералу коня (везде говорили белого), а карачаевцы водили немцев к перевалам и боковым ущельям. Они этим занимались с ними и до войны. Что и послужило одним из мотивов депортации, длившейся до 1957 года [Рог 13].

С августа 1942 по январь 1943 в «Солнечной Долине» размещался штаб дивизии Эдельвейс. В ней служили австрийцы и немцы — бывшие альпинисты и инструкторы домбайских альплагерей. Командир дивизии Хуберт Ланц живал здесь и раньше.

С 1936 года Ланц много времени посвящал освоению Кавказских гор. Он хорошо говорил по — русски, изучил некоторые диалекты горцев, прекрасно знал многие перевалы и охотничьи тропы и, в целом, хорошо ориентировался на местности. Обаятельный и щедрый немец без проблем завязывал знакомства среди местного населения. Он обзавелся даже кунаками, что впоследствии ему сослужило хорошую службу — по кавказским обычаям кунак должен выполнять любые просьбы своего кунака, даже в ущерб себе.

Фашистские варвары ни гостиницу, ни библиотеку сжигать не стали (писали — не успели). Но у местных строителей времени было больше, и они с этим, хотя и не с первой попытки, справились[43].

На горе у нас продолжались трудовые будни.

Как всегда, когда все идет спокойно, что — нибудь случается. Источником возмущения была Маша Оболенская из лаборатории Валентины Васильевны — мамы Димы Лехциера. Вместе с ней мне пришлось нарушить режим — два дня мы отсутствовали на горе. Маша закончила Киевский Медицинский и была по диплому врачом. Работала она в Киевском Институте геронтологии — единственном в СССР.

Ее через Киев и местное начальство разыскали друзья — туристы из Архыза — астрофизической обсерватории БТА (Большого Телескопа Азимутального).

У них случилось несчастье — пьяный механик, обиженный начальством, зарубил обсерваторскую собаку. Так как обсерватория жила обособленно, почти как на корабле, то к живности относились трепетно.

Местный ветеринар был в отлучке, никто к ним из Архыза на помощь ехать не хотел — подумаешь, пришлая собака. Они нашли Машу и попросили приехать. Маша отказывалась, говорила, что несколько лет, со времен студенческой практики, к скальпелю не прикасалась. «Ну, попробуй, а то точно ее не будет».

БТА возле Архыза

Маша ехать очень не хотела и боялась. Уговорила меня ее сопровождать, прельщая посещением БТА. Ехали мы на перекладных. Сначала нас везли какие — то кунаки архызовцев, потом в Зеленчукской нас пересадили в стационный газик.

Нас встретили. Перевязанная собака с вываливающимися внутренностями быстро и тяжело дышала, но была еще жива. Нас напоили чаем и Машу увели в санчасть, в импровизированную операционную. Хирургические инструменты там были.

БТА и обсерватория поразили меня с самого начала. Они были одновременно произведением искусства, науки и высоких технологий. Ее создателем был Баграт Константинович Иоаннисиани (Иоаннисьян).

Витраж в вестибюле БТА

Главный конструктор БТА[44], он вникал во все подробности строительства, вплоть до того, что создавал витражи и картины для помещений корпуса БТА.

Маша оперировала, а я начал осматривать обсерваториию. Часа через два она кончила, мы поужинали, спиртного не помню, чай был очень вкусным, с какими — то домашними вареньями и печеньями. Машу увела к себе ночевать подруга, а меня отвели в комнату дежурного наблюдателя. Так как наблюдения велись ночью, то Иоаннисиани предусмотрел просто шикарные по тогдашним временам места для отдыха.

Это была спальня — кабинет, с удобной кроватью, шикарным верблюжьим одеялом, его картиной на стене, удобными светильниками, в том числе и над кроватью. Ночью я отчего — то проснулся и, выглянув в окно, не узнал места. Оказывается, спальня перемещалась вместе с БТА, следившим за какой — то туманностью.

Утром собаке стало лучше, ее напичкали пенициллином, а нам с Машей стали показывать БТА.

БТА с 1975 года был самым большим телескопом в мире, а с 1993 года в Евразии. Ребята с удовольствием его показывали. Мы даже обсудили целесообразность внедрить в их компьютеры алгоритмы обнаружения и слежения за объектами, разработанные Институтом Кибернетики для нас.

Всего, что я там увидел и узнал, хватило бы на главу, но я отошлю читателя к альбому и описанию:

https://timag82.livejournal.com/242634.html

https://www.sao.ru/hq/sekbta/40_SAO/SAO_40/SAO_40.htm

На обратном пути нас завезли на РАТАН 600 возле станицы Зеленчукская. Это был радиотелескоп с диаметром антенны 600 метров. Никакие бы металлические конструкции параболическую антенну такого диаметра не выдержали бы, и ее соорудили из подвижных элементов на земле.

Фрагмент РАТАН

Идея использования антенн переменного профиля для радиоастрономии была предложена профессором С. Э. Хайкиным и д. ф. — м. н. Н. Л. Кайдановским. Эта идея была реализована сначала на большом пулковском радиотелескопе, где она показала свою высокую эффективность. При нас элементы переменного профиля размещались на тележках, движущихся по рельсам по окружности диаметром 600 метров. Тогда тележек с элементами хватало только на один сектор (Северный). Впоследствии элементы поставили на фундаменты, заполнили ими всю окружность, а по рельсам двигались подъемные краны для монтажных работ.

На радиотелескопе было получено много результатов и открытий. В частности, зав. отделом радиоастрономических наблюдений И. Н. Парийский (впоследствии академик) установил анизотропию высокой степени реликтового фона, что привело к пересмотру теорий образования галактик [РАТ].

https://back — in — ussr.info/2012/05/radioteleskop — ratan‑600/

Уезжать было жалко. «Здравствуйте, хмурые дни, горное солнце, прощай! Мы навсегда сохраним в сердце своем этот край».

Хотелось вернуться буквально на следующий год. Но, то, чем я занимался в то время (смотри предыдущие главы), этому препятствовало.

Домбай 2. Второе пришествие состоялось не раньше 1979 года. Приехали мы с Колей Петровичем. В гостиницу нас не поселили, мы там только питались и проводили досуг. Поселили нас в одну из пятиэтажек, в двухкомнатную квартиру. В одной из комнат оказалось две молодые женщины, во второй мы с Колей и муж одной из них. Второй оказалась бывшая ленинградская студентка Бэлла, с которой мы быстро нашли общих знакомых.

Новый вид на Софруджу и ее «зуб»

Со времени первого посещения в Домбае много чего понастроили. Главное — третью очередь канатной дороги — парнокресельную. Наконец — то можно было съезжать до Русской поляны и дальше без проблем.

В ходе строительства пришлось основательно «исправлять» природу. Пропали, например, «грибы».

Тарелка напротив пика Инэ

Появился и некий «космический» объект — летающая тарелка. Президент Финлядии Урхо Кекконен не мог забыть путешествия через Главный кавказский хребет вместе с Председателем Совмина А. Н. Косыгиным. Исходным пунктом была «дача Косыгина» (объект Управления делами ЦК КПСС) построенная за «Солнечной долиной» в стиле альпийских шале. Через несколько лет Кекконен прислал подарок — «тарелку». Снаружи она выглядела необычно, но внутри были места для 8 человек и двух человек обслуги. Это была горная гостиница, очень удобно расположенная для тех, кто хотел только кататься. Сейчас она памятник архитектуры, и ее копия стоит в музее Дюссельдорфа.

Как туда попасть и сколько это стоит, оставалось только догадываться.

Чтобы добраться до нее, нужно было подняться вверх на трех очередях канатки.

Начиналось все внизу, на платформе, откуда поднимались на первой очереди.

Возле подъемника

После второй — парнокресельная третья — самая длинная и впечатляющая.

Оттуда метров 200 вниз — и вот она, тарелка.

Парнокресельная канатка то взмывала на большую высоту, то тащилась недалеко от земли, и когда выпадало много снега, то болтающиеся на ногах лыжи (тогда ездили на длинных), могли зарываться в снег. Поэтому лыжи нужно было снимать и везти с собой.

На парнокресельной

Катались мы теперь вдоль парнокресельной, иногда до Русской поляны, а там пользовались довольно короткими бугелями. Нас пытались учить, но так как состав довольно большой, поначалу группы был неоднородным, а инструктора не всегда могли объяснить, как именно тебе нужно действовать, а сами иногда тоже не очень уверенно выполняли то, что говорили, то качество обучения было невысоким. Но поворот из упора на склоне любой крутизны в нас вбили прочно.

На Русской Поляне жарко

После первых ознакомительных дней мы поднимались к Русской Поляне и катались там. К 11 становилось жарко, и многие раздевались и катались в плавках и купальниках. Но для этого нужно было иметь определенную квалификацию. Для моментальной остановки в нужном месте или такого же поворота, так как предсказать траекторию, по которой двигались чайники (неумелые новички) вряд ли

возможно. Но и слишком высокая квалификация (или излишняя самоуверенность) тоже была опасной.

Мы с восхищением наблюдали за атлетического сложения парнем в плавках, очень быстро и красиво спускавшимся среди лавировавших лыжников. Он съехал раз десять. И вдруг… Кто — то практически въехал в него, и он упал на спину. Вследствие большой скорости его протащило по склону из фирна. Как по наждачной бумаге. Его перевернули на живот и ужаснулись. Как будто его протащили по терке. Из многочисленных пор сочилась кровь. Остановить ее не могли ни спасатели, ни врач. Его увезли вниз. Вызывали ли вертолет, я не помню. Больше я раздетым не катался.

Однажды мы ходили к зарослям рододендронов. У них набухали почки, но до цветения было еще далеко.

Ходили мы с Колей и в Международный молодежный центр «Горные вершины». Вместе с девушками из нашей лыжной группы, у которых не было партнеров для обучения спортивным бальным танцам. Я уговорил Колю, и он вроде не пожалел — это была хорошая разгрузка, да и центр (для завлечения молодых иностранцев системы «Спутник») казался тогда шикарным. Вообще, построить девятиэтажный отель в Домбае, пусть и со всеми удобствами (не для нас) казалось тогда чем — то вызывающим.

Но снежные горы и красота были для всех. Домбай остался моей первой любовью, которую вспоминаешь с теплым чувством.

Внизу не встретишь, как ни тянись,

За всю свою счастливую жизнь

Десятой доли таких красот и чудес.

Бакуриани. Ездили мы с Колей и в другие места. Одно из них было Бакуриани, о котором в восторженных тонах рассказывал Женя Гордон. Он ездил туда на физические семинары чуть ли не каждый год.

Там в «Доме физика» — базе лаборатории космических лучей Института физики АН Грузии — бывали многие физики, в том числе А. Б. Мигдал, любивший горы и хорошо катавшийся на горных лыжах. Режим на семинарах был суровым. До двух они катались, потом, после обеда, начинался семинар. Для новичков на горе, устававших от пропахивания склонов Кохты разными частями тела, главным было не уснуть на семинаре. После семинара (у некоторых и во время) проходили дружеские встречи с возлияниями. Когда спрашивали — что тут у вас такое, отвечали — симпозиум (по — гречески — пиршество). На семинарах обсуждались наиболее острые научные вопросы. Подогретые свободой выражения и вином, страсти накалялись чуть ли не до выяснения личных отношений.

В Бакуриани

Мигдал был известен своими розыгрышами. Шутка, которую с ним сыграли в Бакуриани Халатников [Хал] К290 и Абрикосов, вошла в «анналы».

Магазины в Бакуриани не блистали выбором товаров. Мы с Колей покупали там только чай и открытки. Вино, которое там продавалось, пить не хотелось. Правда, однажды Коля купил там пачку лезвий для безопасной бритвы — наш кипятильник вышел из строя, и Коля соорудил его из двух лезвий.

Катались мы на горе Кохта. Трасса начиналась прямо у верхней станции подъемника на их знаменитый тогда 100‑метровый трамплин. Гора приземления крутая, хорошо укатанная (утоптанная), дальше после выката начинались ямы и кусты. Гору освоили дня за два. Поиски других мест для катания были безуспешны.

До обеда можно было накататься и даже позагорать. Подъемник нередко ремонтировался, и тогда загорали в плавках и купальниках. Почему — то шиком считалось использовать в качестве ломберного стола плоский живот одной из участниц — она в карты не играла, но ехидничала над игроками. После того, как она сказала, что имеет отношение к кибернетике, я стал в шутку ее уговаривать переходить к нам и поступать ко мне в аспирантуру. Она отшучивалась, но обещала подумать. Еще одна девушка была по театральному ведомству, и мы собирались под ее руководством чего — то представлять. Но с этими подругами, оказавшимися киевлянками, мы общались только на горе. С кем — то еще в день отдыха ездили в Боржоми.

Еды хватало, но все повторялось. Мы с Колей покупали овечий сыр и лаваш в магазинчике и заваривали открытый нами чай «Букет Грузии». С водопроводной водой, практически из родника, он был душистым и вкусным.

Горячей воды практически не было. Внизу была котельная, которую топили углем два страшноватого вида абрека. Один из них предложил нам воспользоваться сауной, которую они сами оборудовали где — то в углу котельной. Условие: привести с собой девушек, и одну лишнюю для кого — то из них. Нам такое трудно было представить, но для них, видимо, это было обычное дело.

Я решил съездить в Боржоми, посмотреть дворец и завод минеральных вод, «заодно и помыться». Но оказалось, что и там баня работает в неподходящее время — катание пропускать было жалко.

Вымыться все — таки удалось. Между Боржоми и Бакуриани находились горячие нарзанные источники, и один из них был оборудован в виде бассейна с двумя ванными. В верхней мылись мужчины, в нижней, в которую стекала вода из верхней, женщины. Никаких занавесок не было, мужики купались в трусах, женщины в рубашках, местные из грубого полотна, наши в ночнушках, прилипавших к телу.

Хотя гора в Бакуриани была длиннее, в Домбае было все — таки интереснее и на горе и в общении, не говоря уже про «apré ski» (после лыж).

Перед отъездом наши «горные девушки» признались, что они нас тоже разыграли. Блондинка оказалась довольно известной художницей, а вторая, Алла, которая обещала подумать об аспирантуре, оказалась кандидатом наук, заведующей отделом одного из НИИ, который занимался анализом экономической информации. У нее будущее было расписано: сначала ребенок (второй), потом докторская. А для мужа, работавшего в ИК, сначала повысить свой физиологический потенциал, чтобы ребенок получился удачным, а уже потом, после зачатия, писать докторскую. Работа над ней сейчас сильно понизила бы его потенцию. Разыграли они нас здорово — мы им поверили, хотя цель розыгрыша была неясна — мы к ним «не залицались». Жаль, что общаться в Киеве не получилось.

Подлинным разочарованием была торжественная дегустация «Букета Грузии» в лаборатории и дома. На киевской воде это был совсем другой чай — совсем невыразительный. Если в лаборатории это нам сошло с рук, то дома посмеялись над моей наивностью. Чего я только ни делал — возил воду из источника возле церкви на Подоле, приносил ее из лучших артезианских скважин — ничего не помогало. На киевской твердой воде «играл» только грубый цейлонский чай (может быть «Ассам» подходил бы еще лучше, но тогда его не было).

Азау. Следующей нашей с Колей поездкой были склоны Эльбруса — гостиница «Азау».

Гостиница Азау

Там было лучшее катание и комфортабельные условия. Жили мы в двухместном номере. Утром просыпались от солнца, светившего прямо на нас — оно, как приклеенное, появлялось каждый день над горой, на которой стояла научная база МГУ со своим небольшим подъемником.

Инструктор был хороший, но нас особенно не донимавший. Группа была сильная, и мы катались сначала на верхней очереди канатки — от Гарабаши до Мира‑2. Казалось, оттуда «рукой подать» до Эльбруса. Гарабаши находилась на высоте 3850 м.

Можно было спуститься и до Кругозора, но там было хуже катание — зато длиннее трасса. Очереди на верхней станции были небольшими, к началу катания мы приходили раньше других.

Спуск с Гарабаши. Сноубордов при нас еще не было

Их возили из Чегета и других лагерей. В «Азау» размещалась и группа иностранцев, отгороженная от остальной публики неразговорчивыми «туристами в штатском». Запомнились они потому, что не блещущую разнообразием и витаминами еду им компенсировали довольно большими порциями черной икры.

Возле Эльбруса. Стоят: второй слева Олег, второй справа Коля

На стендах висели материалы о героическом прошлом времен войны и боях за Эльбрус. Началось с того, что группа Грота, следуя приказу Ланца, вышла через долину верховьев реки Кубани к 3546‑метровому перевалу Хотю — Тау у западного подножья Эльбруса. Оттуда он увидел Приют 11. Ему удалось занять его без единого выстрела, уговорамиК295. После чего, следуя приказу, несмотря на разыгравшуюся непогоду, его отряд из 20 человек 21 августа вышел на вершины Эльбруса и водрузил там штандарты Рейха.

Против ожидания, Гитлер был в ярости. Даже несколько дней спустя он поносил «этих чокнутых альпинистов», которых «следовало бы отдать под военный трибунал!» В самый разгар войны они занимают «идиотские пики», когда он приказал сосредоточить все силы на прорыве к Сухуми. Но геббельсовская пропаганда не упустила случай и преподнесла это событие как безоговорочное покорение Кавказа. Эльбрус стал «пиком Гитлера». Все люди отряда Грота были награждены железными крестами, а он Рыцарским крестом.

К сожалению, даже не дошедшая до наших войск в Баксанском ущелье пропаганда привела к тяжелым последствиям. Никакого военного значения захват Приюта 11 и вершин Эльбруса не имел, поэтому их и охраняли небрежно. Но теперь на освобождение Азау, Кругозора и Приюта 11 бросали сначала мелкие группы, потом роты. Так погибла рота Григоряна (из ста с лишним человек вернулись четверо раненых). Многие считались пропавшими без вести, а Григорян — предателем. В 2014 году на Эльбрусе стали таять ледники. Они вернули павших, в числе которых был и Григорян.

Чимган. Последней нашей с Колей лыжной вылазкой была поездка в Чимган. Находится он возле города Чирчика, в 80 километрах от Ташкента.

Тогда еще Чимган был не достроен, но впечатляло, как за короткий срок смогли на пустом месте построить горнолыжный комплекс с подъемниками, гостиницами, жильем. Объяснялось это тем, что второй секретарь ЦК Узбекистана, присланный из Москвы второй секретарь московского горкома Л. И. Греков был, по сути, отстранен от всех важных дел: хлопка, самолетостроения, добычи золота и урана. Рашидов сказал ему:

хочешь проявить себя — построй горнолыжный комплекс К296.

На Чимгане

Жили в довольно приличных условиях, на гору вела канатка. Гора была средней трудности вверху, внизу — легкой. Я попробовал фри — райд, но без инструктора, не зная трасс, натыкался внизу на кусты, так что не смог оценить всю прелесть свободного вне трасс катания.

В доме квартирного типа, скорее «гостинки», отведенной под отель, были приятные соседи, в том числе и девушки с гитарой. Они были моложе не только меня, но и Коли, и я чуть ли не впервые почувствовал, что общаться с ними не очень интересно.

Коля взял на себя (нехотя) обязанности души компании. Он играл на гитаре и пел[45]. До этого он и так пользовался вниманием женщин, но, насколько я знаю, он это внимание в нечто материальное не воплощал. Зато он с удовольствием впитывал в себя особенности местного колорита и ментальности.

К подъемникам нас возил автобус, ПАЗик. Водитель был местный добродушный парень. Спросив у нас разрешения, подбирал и подвозил голосующих лыжников и местных — забесплатно. При этом сказал, что лишних денег ему не нужно, а людям приятно. Рассказывал про свою молодую жену, что она у него хроменькая, но он ее любит, и живут они хорошо. В последние дни он вдруг стал брать с местных за проезд деньги. Мы спросили, почему он изменил свой стиль. Он бесхитростно ответил, что деньги нужны — он собирается жениться. Как?! — удивились мы, ты же говорил… Да, я и сейчас ее люблю, но она забеременела и попросила вторую жену в дом — ей становится тяжело.

С мусульманскими традициями я в какой — то мере был знаком. Как — то пришлось побывать в Ташкенте (между Ташкентским кабельным и их Институтом Кибернетики). Запомнилось приглашение побывать дома у начальника нашего бывшего сотрудника М. На узкой и кривой улице с глиняными дувалами обнаружились голубые ворота, пройдя которые мы очутились в садике с фонтанчиком и арыком. Мы прошли в левую, мужскую половину дома, в «залу». Было нас человек пять. Тут же накрылся стол, стали заносить освежающие напитки, кушанья и фрукты. Женщины, которые это все приносили, за столом не остались. Без водки не обошлось, хотя хозяин говорил, что в Узбекистане есть неплохие вина (преимущественно сладкие). После водки хозяин расслабился, и его можно было расспросить об обычаях. Был он начальником отдела, членом парткома ИК Узбекистана. На него пожаловались, что он живет не как советский человек — у него четыре жены. Комиссия пришла к нему домой. Показал паспорта — свой и всех женщин. Все, кроме одной, были с ним разведены. «Но почему же они продолжают жить в вашем доме»? «Как же я могу выгнать из дома матерей моих детей»? Женщины подтвердили, что живут вместе добровольно и дружно — по шариату. «Как по шариату? — Вы же член парткома!». «Так это они живут по шариату, а не я». Дети были ухоженные и веселые, женщины скромные и симпатичные, угощение хорошее. Комиссия ушла удовлетворенной.

Мы с Колей после лыж решили остаться на пару дней, чтобы поближе познакомиться с местными достопримечательностями. Колю впечатлил Алайский базар, нас обоих — роскошь общественных зданий и памятников, которые появилась недавно, после землетрясения, когда вместо жилья строили дворцы [Рог 17]. Меня, например, удивили фарфоровые скульптуры в рост человека и роспись золотом по бирюзе станций метро.

Я не мог не зайти к моим молодым друзьям, с которыми познакомился в 1983 году на Байкале. Жена считала, что я спас ее мужа, руководя его спуском со скалы Монах. Жили они в хорошей трехкомнатной квартире в центре города, с мебелью из красного дерева и старинными коврами. В процессе беседы много рассказывали о местных порядках и обычаях. В частности, они считали, что сейчас живут стесненно, по сравнению со сравнительно недавним временем, когда был жив дед — местное медицинское академическое светило. У них был большой кирпичный дом с садом. Уезжать из него они не собирались, но им неоднократно намекали, что дореволюционный дом (полностью сохранившийся при землетрясении) может сгореть. А если будут упорствовать, то вместе с ними. Что — то похожее уже с кем — то было. Еще недавно был сравнительный порядок. Но после того, как заставили уйти в лучший мир Рашидова и начались массовые посадки партийных и государственных деятелей, полукриминальные элементы сдерживать стало некому.

Много чего они порассказали про тотальную коррупцию и приписки во всех сферах деятельности, многонедельные работы на хлопке учеников не только старших классов, особенно в сельских районах. При этом нередки были случаи заболевания и отравления детей, так как хлопок сверх меры удобряли пестицидами и поливали гербицидами с самолетов.

Они же рассказали, что неоспоримым доказательством приписок послужили космические съемки со спутников, которые ясно показали, что хлопковых полей в полтора раза меньше, чем докладывали в Москву.

Кроме того, как на дрожжах рос национализм. Если раньше начальники понимали, что им нужны грамотные специалисты, и слабое знание узбекского языка не являлось препятствием для работы, то теперь все менялось. Мой знакомый был в школе отличником, его предки жили в Ташкенте давно, и он знал узбекский язык и шариат лучше одноклассников. Теперь этого было недостаточно. Нужно было говорить не на чистом узбекском, а на местном суржике и быть узбеком по крови. Я ребятам сочувствовал, но у них оставались связи, и переезжать они еще не хотели.

Вернувшись к краеведческим интересам, я уговорил Колю съездить в Самарканд. Он нас поразил теплом, солнцем (был конец февраля, мы ходили в рубашках), дружелюбием жителей, не говоря уже о грандиозной и совсем не каноническо — исламской архитектуре.

Площадь Регистан и медресе на ней были недавно отреставрированы и сияли небесной глазурью и причудливыми орнаментами. Слева открывалась медресе Улугбека, справа Шир — Дор с тиграми, преследующими ланей на тимпанах — немыслимую вольность в исламе. Тем более, что на спинах тигров размещалось солнце с человеческим лицом. Замыкало площадь медресе Тилля — Кари с мечетью. Ее купол, покрытый росписью в технике кундаль с обильным применением позолоты дал название и медресе — «Вызолоченное». Может быть, он самый красивый из виденных мною.

http://www.turizmvnn.ru/cont/show/5751596/.

Кто — то предупредил — осторожно, не увлекайтесь, можно потерять равновесие и упасть. Купол, явственно выпуклый, был совершенно плоский — мастерство художников сделало его таким. Наружный купол был построен совсем недавно, в 1970‑х годах.

В Гур — Эмире — усыпальнице Тимура — было тихо. Разговаривать не хотелось. Физически ощущался груз атмосферы — в данном случае исторической, напластование веков. Гур — Эмир Тимур строил для захоронения любимого внука, а через два года упокоился там и сам. Самарканд был столицей «империи» Тимура, простиравшейся от Волги и Кавказа до Индии К301.

Не хлебом единым… Под крепостной стеной находился базар. Поражало изобилие свежих и очень вкусных фруктов. Вековая культура сохранения на долгий срок витаминов. Помню чуть ли не ребяческий восторг Коли и удовольствие наблюдать его неподдельный интерес и непосредственную реакцию на увиденное. «Да», сказал Коля. «Если б даже больше ничего не было, стоило приехать сюда, чтобы знать, где можно достать зимой свежие арбузы!». Коля для меня был идеальным спутником.

Рынок тянулся вдоль крепостных стен. Сначала шли чайханы. Было тепло, и чай сервировали на канах под огромными чинарами.

В Киев я привозил чай из Москвы и Ленинграда. Тут он был в изобилии и в разнообразии. Можно было выбирать цейлонский, индийский, китайский. Наибольшей популярностью здесь пользовался зеленый. А вообще основным сортом чая в аулах, прежде всего в горных, был «кирпичный» (плиточный) чай — спресованный из остатков байховых чаев.

На канах — невысоких деревянных помостах — усаживались по — турецки, снимая обувь, посетители. Каждому давался чайник, пиала и вафельное полотенце. Коля свои длинные ноги умело поджал, а мне, видя мои трудности, дали столик, на который можно было поставить чайники и пиалы.

Мы много ходили по Самарканду. Посетили некрополь Шахи — Зинда, побывали и в обсерватории Улугбека. Устали. Для отдыха и обеда нам снова предложили чайхану — но уже другого типа, с бульоном, пловом и, конечно, чаем на десерт. Тут уже были лавки и столики. Выдавались халаты и махровые полотенца. Кроме салата из свежих овощей, мы ели суп лагман, шашлык из тандыра, ну и конечно, чай. Без халвы (совсем другого вкуса, чем в магазине) и хвороста тоже не обошлось.

Назавтра мы возвратились в Ташкент и улетели в Киев.

К сожалению, это была последняя поездка с Колей. Он уже работал в VII отделении в лаборатории оптоэлектроники. Был там ведущим исполнителем. Когда он понял, что все работы там — прикрытая «наукой» туфта, Коля ушел в землекопы — копал траншеи возле железных дорог для прокладки кабелей (еще не волоконно — оптических) для автоматизации управления дорогами. Зарабатывал большие деньги. Когда я его спрашивал, а как же с интеллектуальной деятельностью, он ответил, что эта работа ему думать не мешает, в том числе над философскими вопросами. А копал он с удовольствием.

Коля вообще был спортивным талантом. Он «закрывал» для института и отдела все средние беговые дистанции. Я тоже подвизался в институтском спорте и завоевывал призы в многоборье для своей возрастной группы. Кроме того, я плавал зимой в открытом бассейне на стадионе «Динамо». Болели мы за киевское «Динамо» не только в футболе (см. Приложение Б), но и в водном поло (3 бронзовые и 1серебяная медаль) в первенствах Союза. В открытом бассейне удивили динамовские футболисты — они там просто купались. После плавания выходили голыми в раздевалку и я удивлялся их непропорциоальному развитию — если верхний плечевой пояс у многих (кроме Мунтяна) был развит не очень, то все, что ниже пояса, включая чресла, поражали своей мощью. На соседней дорожке плавало руководство ИК. Все угодничали перед Глушковым. Когда он выходил из бассейна, продолжая разговаривать, на него накидывали полотенце, открывали ему шкафчик. Когда он поднимал ногу, чтобы ступить на влажный пол, Стогний подсовывал под ногу газетку.

Еще о физкультуре и спорте

В здоровом теле — здоровый дух.

На самом деле — одно из двух.

Подлинная латинская поговорка

Школа 131, в которой я учился в Киеве, была недалеко от стадиона Хрущева в Киеве. У нас были хорошие учителя физкультуры и еще в младших классах многие из нас начали заниматься спортом на стадионе и находящимся рядом Дворцом физкультуры — длинном одноэтажном здании. Там было все: гимнастический и игровой залы и единственный в ту пору бассейн. Бассейн был мечтой для многих. Не только потому, что там можно было научиться плавать, чтобы потом не отпрашиваться у родителей на Днепр (тонуло много ребят), но еще и потому, что решалась проблема с помывкой — не нужно было отстаивать с кем — нибудь из взрослых очереди в баню. Ну и «развивало грудь и плеч» без натуральных соков, которых тогда и не было.

Многие мои приятели стали пловцами и ватерполистами. Всех, особенно в первые послевоенные годы, при входе в зал сухого плавания проверяли на вшивость (мальчики стриглись наголо) и длину ногтей.

Потом мы ходили туда на баскетбольные матчи киевского «Будивельника», наслаждаясь игрой команды и Сальникова, набравшего однажды 40 очков!

В гимнастическом зале можно было видеть цвет гимнастики СССР: Латынину, Астахову, Титова, Чукарина. Ходили мы смотреть и «художественниц».

«Кентавр» и люди вокруг

Как в прошедшем грядущее зреет

Так в грядущем прошлое тлеет

А. Ахматова

ОКР «Кентавр» был ярким примером применения «никому не нужных» формул и расчетов для построения цифровой аппаратуры, реализующей новые алгоритмы. Про быстрое преобразование Фурье, в том числе двумерное, и мое участие в его внедрении написано в [Рог17] и главе ЦНИИ «Агат».

«Кентавр» предназначался для корабля освещения подводной обстановки. У американцев он входил в систему TAKTASS, был дополнением к SURTASS и другим системам освещения подводной обстановки, у нас корабль строили, потому, что «такое есть у них».

Антенну наш институт получал от ЦНИИ Морфизприбор готовую, вместе с трактом предварительной обработки и усиления.

Длина гибкой буксируемой антенны составляла 347 м, дальность обнаружения около 30 км. Считали, что при длине антенны 1960 м дальность обнаружения достигнет 70 км.

Оставалось сделать систему обработки и отображения сигналов. У главного конструктора, бывшего начальника 10 «арктического» отдела К. А. Барицкого, работа не пошла, хотя год назад ее одобрили на президиуме НТС Минсудпрома.

Монтаж антенны «Кентавра»

10‑й отдел, лишившись экспедиций на Северный полюс [60лет], стал не нужен, его расформировали. Барицкого освободили от «Кентавра», сделали ученым секретарем института, а потом попытались уволить. Он восстановился через суд, потом ушел.

Новым главным конструктором назначили Юрия Божка, недавно пришедшего вместе с «группой товарищей» из КБ «Шторм». Ему достались остатки отдела Барицкого. Большинство ветеранов ушло в 12 отдел, остались молодые девочки и Буромский, лихорадочно оформлявший результаты экспедиции в диссертацию. Под «Кентавр» и Юру в 13 отделе создали новый сектор — 137.

Алещенко обещал помочь Юре, и Глазьев бросил нашу группу на «Кентавр».

Через день — два после ознакомления с Техзаданием и разговора с Юрой, я представил на листе ватмана А4 структурную схему «Кентавра». Он, по моей просьбе, через некоторое время, после обсуждения, был подписан утверждающей подписью Алещенко и согласующей Лапия.

Дружеский шарж к 50-летию автора. Дата 1968 год вверху — появление статьи автора с обоснованием БПФ как процедуры оптимального обнаружения, сокращающей в сотни раз вычислительные затраты.

Не хотелось бы ссылаться на высокие примеры, но трудно удержаться от анекдота. Миллионер купил на вернисаже картину. Беседуя с художником, он поинтересовался, сколько времени он над ней работал. Когда узнал, что один день, он возмутился — даже я столько не зарабатываю за неделю. Художник ответил, чтобы нарисовать ее за один день, он потратил 15 лет, оттачивая свое мастерство.

В основу структурной схемы «Кентавра» я положил агатовский «Напев». Еще в 1978 году тогдашний главный инженер «Агата» Мусатов, благодаря моей диссертации, попавшей в 1975 г. в «Агат» на черное оппонирование, повелел ввести двумерное БПФ в «Напев». Двумерное преобразование полностью реализовывало пространственно — временную обработку. Для ускорения вычислений вдвое я предложил первым выполнять временное преобразование — частотный анализ, затем — пространственное — формирование диаграмм направленности.

Если Алещенко удалось все это (с трудом) объяснить на примере «Бутона», то Лапий понял сразу. Для него главным преимуществом было то, что VII отделению не нужно было делать практически ничего: аппаратура и основные программы уже были готовы.

В отличие от художника, моя награда была скромнее: очередная почетная грамота за «досрочное и качественное окончание проекта». Но ее еще нужно было заработать и дождаться. Проект мы сдали в 1982, грамота вручена в 1983.

А вот что пишет об этой работе участвовавший в редактировании книги [60лет] Крамской.

«В ГАС „Кентавр“ впервые в отечественной практике был применен метод пространственно — временной обработки на основе двумерного БПФ. По заданию Главного конструктора Божка Ю. Д. соответствующие алгоритмы были разработаны в VII отделении и НИО‑13 и реализованы программистами НИО‑72 на ЦВК „Айлама“ при поддержке специалистов НПО „Агат“».

В этом абзаце правильной является только первая фраза. Как всегда, главное, не как было, а кому доверено писать.

Все это было настолько непривычно для акустиков, что Юра Божок, принявший «навязанную» ему схему, попытался все — таки сначала сделать пространственную обработку «нормальными» средствами. Но линии задержки для этого не годились — требовали неприемлемых аппаратурных затрат. Цифровые методы требовали больших объемов памяти. Американцы так и поступили.

Для меня это было нарушением не только договоренностей, но и отступлением от технической дисциплины. Божок еще жил вольными понятиями КБ «Шторм». Нужно сказать, что бывшие его сотрудники остались в какой — то если не «мафиозной» или «масонской», то некоторой братской связи. Они могли пренебречь интересами института ради интересов своих членов. Особенно грешил этим Леня Красный, тоже плохо принимавший двумерное Фурье и перемену обычной последовательности обработки. Божок и воспользовался его поддержкой, чтобы начать прорабатывать другой вариант.

Предупредив Божка, я пошел с сообщением к «гаранту» договоренностей, подписанту структуры комлекса Алещенко. И получил удар в спину. Незадолго до этого Валера Титарчук, с которым у меня сложились дружественные отношения, попросил меня разрешить ему передать мою книжку «Слово и дело» Пикуля для прочтения Алещенко. Пикуля я не уважал, но знал, что он переписывает тексты в свои книги из малодоступных публикаций, сообщая читателям сведения, которые иначе бы они не прочли.

Одна из глав «Слова и дела» начиналась так: «Пыточные камеры были на Лубянке с XVI века». В книге рассказывалось о доносах на людей, не одобряющих действия государя, и проверке подлинности доносимых сведений.

И вот я услышал от «справедливого» начальника слово из книжки: «Так, доносчику первый кнут» К310. Божка звать не стали. Я уразумел, что, во — первых О. М. не понял смысл поговорки — речь ведь, кроме прочего, шла о технике. Во — вторых, «ему плевать, какие там цветы», лишь бы не беспокоили — ведь разбираться нужно, а тут «Звезда» зависает.

Вернул Юру Божка на истинный путь Лапий К310.1. Он сказал, что ничего другого, кроме одобренного прежде варианта, VII отделение делать не будет: во — первых, это правильно, а во — вторых, все остальное требует большой работы аппаратчиков и программистов, которых ему не хватает для той же «Звезды».

Скажу о «большом стиле», в котором действовал Лапий, внедряя цифровую аппаратуру в НИИ ГП. Руководители такого масштаба у нас раньше не работали. В связи с приходом в начальники 10 ГУ Сизова с явными намерениями разогнать и уволить тех, кто не готов был немедленно все переделать под цифру, над Бурау и Алещенко нависла угроза снятия. Еще и потому, что планы по всей программе «Звезда» срывались. Хотя еще и при Свиридове был создан цифровой отдел 16 с В. К. Божком во главе, он был слишком маломощным и не обладал, за немногими исключениями, квалифицированными специалистами, чтобы перевести все начатые в проектировании ОКР в цифру. Честный и откровенный Виталий Божок при рассмотрении ТЗ качал головой и говорил — мы этого сделать не сумеем.

По моему мнению, Лапий спас руководство института и проекты от провала. Он предложил и создал мощное отделение из нескольких сотен квалифицированных специалистов, самое большое в институте (в 1990 году в нем работало более 500 человек). Мощным аргументом, кроме интересной работы под его руководством, должны были стать повышенные зарплаты не только по сравнению с другими специалистами НИИ ГП, но и с прежними фирмами — «Кванта», института Микроприборов, различных СКБ. Кроме того, он предлагал молодым, но уже проявившим себя ребятам возглавить коллективы, под них создающиеся. Другому бы это не удалось. Его в Киеве знали, ему доверяли. А новые начальники тянули с собой своих коллег. Брали и недавних выпускниц университетов — математиков и программистов, которых на ходу переучивали. На глазах росли и специалисты бывшего 16 отдела, замкнувшие на себя работу по созданию специальной цифровой аппаратуры.

Бурау, сознавая необходимость создания отделения, тяжело воспринимал необходимость в повышенной зарплате новым сотрудникам, не имеющим никакого отношения ни к гидроакустике, ни к радиотехнике. Очень напрягло его и выбивание для Лапия трехкомнатной квартиры. Он не привык унижаться, что Н. В. Гордиенко частенько приходилось делать для создания необходимой численности кадров, жилья, рабочих площадей и т. д.

Лапия он терпел, но это стоило ему большого труда, и иногда он не сдерживался К312.

У меня с Лапием тогда установились хорошие рабочие отношения, и он даже позволил мне продолжать читать курс цифровой обработки гидроакустических сигналов в Институте повышения квалификации ведущих специалистов Минсудпрома, киевское отделение которого по нашей тематике он курировал.

Жаль, что подписанный и утвержденный (несекретный!) лист со структурой остался в Киеве, я побоялся его взять, когда уезжал.

Наша группа готова была взять на себя еще и тракт управления и контроля, но Божок решил довериться VII отделению и по подсказке группы Красного доверился некоему Добровольскому. После двух месяцев работы тот, ничего не сделав, покинул институт, и пришлось этим трактом заниматься молодой симпатичной Барской, доставшейся Божку от Барицкого.

Даже не помню, выдавали ли мы ТЗ VII отделению. К этому времени (в 1982 году) определился порядок взаимодействия с ним.

Теперь вместо комплексников, работающих в группе (лаборатории, отделе) главного конструктора, выдающих ТЗ непосредственно исполнителям в спецподразделениях и ведущих их работы вплоть до сдачи аппаратуры заказчику, появилась трехступенчатая система. ТЗ попадало в группу разработки унифицированных алгоритмов РУА (мечта Гаткина, который собирался создать для этого отдел), потом проходило (изменяясь, по крайне мере по форме) в один из комплексных секторов отдела 71 (цифрового комплексного). Этот сектор или сам разрабатывал аппаратуру, или, как правило, использовал ЦВТ «Агата». Он же выдавал ТЗ программистам 72 отдела. Таким образом, исходное ТЗ переписывалось два — три раза. Звезда М-1 этого избежала — исполнители уже работали по ТЗ, выданным сектором 135.

«Камертон» переходил во вновь созданное в 1981 году VII отделение уже после защиты эскизного проекта в 1980 году. До этого работы выполнялись в 16 отделе. Разработчиком главного элемента временной (частотно — временной) обработки — процессора БПФ в остаточных классах являлся Дима Алейнов (сектор Мирошникова). Он же продолжил эти работы и в составе отдела 73 Мирошникова. Но вести работы в целом должны были вести не мы (моя группа), а VII отделение. Как раз в это время в институт перешла группа Л. Красного. В 13‑й и другие комплексные отделы «кадры» его не пустили, и он был направлен в VII отделение. Так как Алещенко нашу группу отозвал (мы помогали главному конструктору Тертышному, работавшему в 11 отделе), то на ведение «Камертона» претендовал В. И. Чайковский [Рог17]. Он был инициатором выполнения процессора БПФ в системе остаточных классов. У него были и свои идеи в предварительной фильтрации сигналов.

В VII отделении все еще только устанавливалось, и Леня искал приложение своим силам в комплексном отделе 71 Крамского. Он хотел дальше вести «Камертон» в отделении и просил меня о поддержке.

Дружеский шарж. Автор против попыток изменить «настройку» Камертона

На совещании в кабинете Крамского присутствовал главный конструктор Тертышный. Должен был появиться Лапий, но он не пришел. После изложения позиции Чай — ковского и моих возражений против его предложений «улучшить» предварительную обработку, я предложил передать ведение работы Красному. Крамской был в сомнении, и после совещания я настоятельно рекомендовал отдать предпочтения Лёне. Если б я знал, к чему это приведет, я б этого не делал.

Леня Красный считался звездой в КБ «Шторм». На кафедре акустики его, из — за первой ступени еврейства [Рог17], не оставили, в отличие от Валеры Галаненко (третья ступень). Кроме того, он был поначалу аспирантом Геранина, но в процессе написания книжек по интеграторам перешел под покровительство Гаткина и считал его, а не Геранина своим учителем. Научным руководителем до защиты кандидатской остался Геранин. Геранину, как и ему [Рог17], не хватало понимания физического смысла процессов обработки.

Внешне Леня стремился походить на молодого Эйнштейна, а по манере поведения был скорее микро-Ландау. Панегирик Калюжного [60лет] описывает отношение к нему в группе РУА. В 71 отделе он также слыл безусловным авторитетом.

Лёня был умен и инициативен. К сожалению, эти качества у него не помогали, а мешали друг другу. В нем ученый до какого — то момента помогал разработчику ГАС, а с какого — то начинал мешать. Так, например, вся ранговая обработка в «Камертоне», занимавшая до трети аппаратуры ЦВС, была выброшена главным конструктором Тертышным в конечной версии «Камертона» за полной ее ненадобностью. Лёня же хотел во что бы то ни стало внедрить алгоритмы, являвшиеся частью его монографии и докторской диссертации. Он и так получил бы справку о внедрении, но не ценой заметного увеличения веса аппаратуры, из — за превышения которого, в конце концов, «Камертон» закрыли, хотя на самом деле превышения не было, а просто «Ленинец» и КБ Камова новый вертолет провалили.

По мере своего развития Леня менялся. К сожалению, в человеческом плане не в лучшую сторону. Еще удивительнее в этом плане был его союз с Катей Пасечной. Два интроверта вместе создали подобие черного тела или черного ящика, реакция которого на сигналы извне была малопредсказуема. Редкий пример отрицательного синергетического эффекта.

Леня со студенческих лет завидовал своему старшему коллеге, а потом начальнику Сергею Пасечному, имевшему такую красивую и умную жену — Катю. Когда они стали работать вместе в нашем ящике в 1981 году, Катя была свободна от мужа и освобождалась от влиятельного любовника и покровителя. Ухаживанья Лени за Катей я не видел, а вот Кати за Леней приходилось. Однажды мы с ней вместе шли из нашего корпуса в 7 отделение, как оказалось в одно и то же помещение, где сидел Леня Красный. Я с его отчетом, она с ракеткой для большого тенниса. Леня был снобом и занимался только престижными видами спорта (физкультуры), читал только рекомендованные высокоинтеллектуальные книги, смотрел только престижные фильмы и спектакли. Ракетка была подарком ко дню рождения. Судя по упаковке, она была прибалтийского производства — т. е. дорогая.

Второй раз я увидел их вместе во время обеденного перерыва в цоколе нашего дома на Красноармейской — районном Загсе. Я их поздравил с наступающим событием — не уточняя, каким, и спросил какие теперь сроки для рассмотрения дел. Они что — то неопределенное ответили и замкнулись. Для Лёни, как и для Кати, модусом вивенди в коммуникации с внешним миром было: «Молчи, скрывайся и таи и чувства и мечты свои». Лёня к тому времени уже развёлся.

Нужно сказать, что выпускники кафедры акустики, оставляемые на кафедре или в КБ «Шторм», окруженные студентками и молодыми сотрудницами, нередко разводились со своими однокашницами, попадавшими в наш ящик или в другие подобные заведения. Попадавшие в наш отдел были девушками способными и амбициозными, к тому же еще и симпатичными. Это были условия отбора в отдел, открыто провозглашенные Алещенко. Семейная жизнь, ребенок (как правило, один) и работа в ящике с авралами требовала от них большого напряжения и нервных затрат, и они ждали помощи и поддержки от своих мужей. Не все из них готовы были разделить семейные обязанности, отрывая время от своей работы и диссертаций. И дома раздавалась критика, особенно потому, что с точки зрения ящиковых, любимые занимались бумажной гидроакустикой, к настоящему делу отношения не имеющей. А на кафедре и в КБ «Шторм» их работой были довольны, студентки и молодые сотрудницы ими восхищались, им льстили и не требовали исполнения каких — то обязанностей. Ну и… В результате студенческие браки распадались. По крайней мере, три наших сотрудницы развелись. Катя, например, уже живя раздельно с Сережей, должна была оставаться его женой еще года два, так как иначе его не пустили бы в загранку.

Две из трех разведенных половин нуждались в утешении, и они его нашли у любимого начальника.

Утешитель был известным шармёром. Раньше я уже писал, что двадцать лет назад институтские сотрудницы крали его фотографии с доски почета. Хотя в Союзе секса, как известно, «не было», но в отдельных местах он еще существовал. Про институтскую свободную атмосферу начала 60‑х проговорился в приветствии к 20-летию института директор «Атолла» Виль Петровский [Рог17]. Главное, чтобы до парткома не доходило, а если бы доходило, то купировалось.

Современные нормы против харрасмента, введенные в самой свободной и в смысле отношений с подчиненными — женщинами стране (США) не могли присниться и в страшном сне. Алещенко, наоборот, говорил, что в крупных американских фирмах начальника, который переставал интересоваться женщинами (например, оглядываться, чтобы посмотреть на ножки прошедшей женщины) снимали с высокой должности. Ни времени, ни душевных сил, ни лишних денег, чтобы ухаживать за женщинами у него не было[46]. Зато дверь его кабинета по вечерам была открыта для всех желающих побеседовать с ним наедине. Таких было немало — особенно женщин. Жаловались на несправедливых начальников, грубых или требовательных коллег, на семейные неурядицы.

Некоторым он уделял особое внимание и утешал наиболее приятным для себя способом. Главное, не нужно было конфетно — букетно — ресторанного периода. Действовал, хотя и не мог применить к себе, по грубой пословице: «Наше дело — не рожать. Сунул, вынул — и бежать». Бежать было некуда. Приходилось расплачиваться. Не за свой счет — за государственный. Кому — то более легкой работой, кому — то повышением зарплаты, особенно продвинутым в отношениях — возможностями защищать диссертацию. Не у всех был только меркантильный интерес. Некоторые, даже после прекращения отношений, трогательно заботились о его здоровье. Например, одна из них, будучи на природе, в компании, где можно было позволить себе больше обычного, увидела, что шеф уединился с более молодой и симпатичной. Она подняла тревогу: «Ему же, когда он выпьет, этого нельзя!». Искать, правда, не стали. Обошлось.

По институту «ходили темные шлюхи», что шеф проверяет чуть ли не каждую новую молодую и симпатичную сотрудницу по принципу: «мужчина должен пытаться, женщина должна сопротивляться». Вряд ли он был в этом деле гигантом, принимая во внимание его заявления типа: «да, я могу обходиться без женщины какое — то время… в течение дня» и другие намеки на его успехи, в том числе в командировках. Все это оставалось бы личным делом шефа и участниц, если бы не влияло на производственные отношения и конкурентную борьбу за влияние на шефа и должности.

Мне редко приходилось сталкиваться с проблемами, связанными с особым положением некоторых участниц. Они в большинстве были из «многосисечного» коллектива, возглавляемого Москаленко, из которого меня перевели во вновь образованный суперсектор Глазьева.

Но красоваться перед женщинами Алещенко любил и за пределами своей территории. Не всегда успешно.

Однажды я заглянул к нему в кабинет и увидел сидящую напротив него сотрудницу Морфизприбора Вику Падерно. Он токовал и не слышал и не видел меня, рассказывая ей что — то о своих, кажется охотничьих подвигах. Вероника увидела меня, возвела глаза вверх и показала ладонью под подбородок, что уже наслушалась выше горла. Но она была питерской интеллигентной девушкой и терпела. Вика была рыжей, симпатичной, выглядела моложе своего возраста и казалась наивной девушкой. Мы с Князевым из АКИНа купились на ее легкомысленный вид, задавая вопросы по ее докладу на одной из конференций в Сухуми. Она, почувствовав снисходительное отношение к ней, отвечала остро и иронично. После докладов мы познакомились поближе, установили хорошие отношения. Вика была женой замечательного, хотя внешне и неэффектного, ветерана «Морфиза» Паперно[47].

Возвращаясь к «Кентавру», скажу, что в дальнейшем, по мере передачи работ VII отделению, мы успешно работали с группой РУА, благодаря тому, что представлял ее в проекте Саша Калюжный. Он был спокойным и глубоким человеком и ученым. Вникал в тонкости реализации двумерного БПФ в «Напеве».

Не помню, на эскизном или на техпроекте, мы вместе писали заключительный отчет по алгоритмам. Мы — идеологию и основные формулы, VII отделение (группа РУА) — вопросы реализации и дополнительные алгоритмы. Красный нарушил распределение обязанностей и начал свою часть хотя и кратко, но почти с нуля. Все это было в моей диссертации, на которую я ссылался, но он ее не читал (она была, увы, с грифом сов. секретно). Я ему об этом сказал, но не стал просить переделать его параграф. Их часть отчета писал Калюжный. Поместил он в отчет и известный алгоритм адаптации (для отстройки от шумов буксировщика), без оценки вычислительных затрат на него.

Ответственным исполнителем отчета я сделал Ларису Селецкую. После каких — то еще «разночтений» Красный выразил недовольство тем, что они написали бóльшую половину отчета и писал ее Саша, но не он, снс, а Лариса, тогда еще инженер, является ответственным исполнителем отчета. Я объяснил Лёне, что это и является поводом повысить Ларису в должности.

Ларису повысили, но дальше с ее продвижением возникали проблемы. Дело в том, что Алещенко, как и мне, и всем, кто работал с энтузиазмом, но не прямо на него, зарплату повышал со скрипом или вообще не повышал. Моей группы это касалось непосредственно. Чувствовал я себя неловко и потому, что лично на мою зарплату это не влияло — снс через пять лет автоматически получал прибавку, пока она через два срока не достигала потолка. Ну да, нужно были переизбираться на научную должность, но это уже были трудности второго порядка.

На техпроекте наша группа уже «Кентавром» не занималась. Божок замкнул свои контакты даже не на Калюжного, а на Красного. Пару раз видел, как Леня, после горячего разговора с Божком, получал чуть ли не выволочку от него и, недовольный и разгоряченный, выходил из его кабинета. Причем разговаривали они на довольно высоких тонах. Но у них были отношения, установившиеся еще в «Шторме». Как и там, Божок, чувствующий физику и аппаратуру лучше Лени, разбирался в достаточной степени и в алгоритмических предложениях Лени и мог обосновано, с позиции главного конструктора, не соглашаться с ними.

Божок был настоящим Главным конструктором. Я поражался, как он мгновенно мог переключаться со сложных математических вопросов на замену краски в приборах или прочностных вопросах кабель — троса. И держать все время это в голове и под контролем.

Его заместителем после путешествия по различным группам (моей, Юденкова, Гаткина) и скандальной защиты им диссертации Коли Якубова с помощью Гаткина в Морфизприборе, назначили Игоря Горбаня. Он сидел в дальнем темном конце узкого кабинета — пенала с Божком. Все слышал, все знал, но чем он конкретно занимался кроме выдачи справок и писания статей и других публикаций на основе работы других, в частности «Ритма» и того, что делали в «Кентавре» другие, мне неизвестно. Божок сидел хотя и у окна, но замазанного белой краской — оно выходило в садик — теперь сквер Немцова. Несмотря на запрет, Божок открывал форточку и курил. Непрерывно. Он был цепным курильщиком.

Один раз мне, уже давно не работавшему на «Кентавре», пришлось заменять Горбаня в командировке на Север. Как раз перед поездкой туда зимой он «простудился». На переоборудованное судно уже поставили часть приборов «Напева», стыковали с антенной. Нужно было проверить «дышит» ли система для выполнения какого — то пункта ТЗ и плана. Вся бригада программистов и усилительщиков прилетела туда заранее. До выхода ждали меня и руководителя программистов — не помню его фамилии. Он ехал поездом. Я уговаривал его лететь: быстрее и безопаснее. Он отказался. Сказал, что падал в самолете и больше не хочет. Я стал петь известную песню — два раза снаряды в одну воронку не падают, вероятность аварии мала. «Да», сказал он, «я знаю, но дело в том, что я падал два раза». Крыть было нечем. Я прилетел, и мы вышли без него — все равно не хватало топлива для длительного рейса, и нужно было его ждать. Система не работала. Начисто. Вынули антенну. Она была повреждена, и из нее вытек наполнитель. («Морфиз» поставлял нам б/у антенны — все равно еще не сдача).

Вернулись на базу в Мурманск, и я, позвонив, узнал, что другую антенну могут поставить только через полтора месяца. Попросив послать срочную телефонограмму к нам на фирму и в 10 ГУ, разрешил возвращаться домой. Командировки нам с удовольствием закрыли и спрашивали, на сколько дней нужно отметить позже отъезда. Кто — то остался встречать руководителя бригады программистов. В Мурманске мне было делать нечего — мой одноклассник — врач флотилии «Слава» Саша Захаров уже перебрался в Ленинград, к его жене мне ехать не хотелось.

Запомнился «Кентавр» еще парой эпизодов. Как — то, по обыкновению «задерживаясь» после обеденного перерыва я пришел на заседание НТС отдела позже, когда Алещенко называл «Кентавр» и Божка в качестве соискателя диссертации по «совокупности работ». Так как до этого как — то прошелестело слово «докторская», то я удивился смелости и щедрости Алещенко (он сам доктором еще не был) и сказал, что я двумя руками за то, чтобы Божку присудили звание без защиты.

Проголосовали. Против не было. Кто — то после заседания попенял мне, что я слишком поспешно принимаю решение, не вникнув в суть дела. Я удивился — действительно считал, что Юра этого заслуживает. Но оказалось, что «Кентавр» дарили Горбаню в качестве докторской, а Божку — как отступные — в качестве кандидатской. Людвиг Коваленко говорит теперь, что он возражал, но я этого не слышал — это было без меня.

Божок доклад для защиты писать не стал. Он и в КБ «Шторм» диссертации не написал, а в ящике он все время был на нерве. Горбаню по «совокупности» не светило — был слишком молод и не начальник. Его приняли в докторантуру. Вот тут я возражал. Сказал, что то, что он собирается делать, уже сделано и нужно решать новые задачи — например, сверхразрешения и создания синтезированной апертуры на протяженной антенне. Но против не голосовал, воздержался. Остальные с энтузиазмом поддержали — наш ребенок, «сыночек».

Нужно сказать, что вел себя Горбань с сотрудниками очень обходительно и корректно. От меня он улетел, как шарик голубой, к Юденкову. Все познал и месяца через два — три улетел дальше. К Гаткину. Гаткину он был обязан тем, что не провалился на защите в «Морфизе». Но и у Гаткина, который на него рассчитывал, он не задержался. Улетел дальше. К Божку на «Кентавр» за докторской. У голубого шарика — школьная кличка — Пузырь, оказалась каменная жопа. Он был очень усидчивым и писучим.

Между своими перемещениями он выпросил у меня, как научного руководителя, допуск к отчетам по «Ритму» в обмен на вырванную из какого — то американского журнала страничку с описанием формирования ХН с помощью БПФ для цилиндрической антенны. Этот материал был у него уже довольно долго, и он его скрывал. Додуматься до того, как это сделать, я на «Ритме» не успел, и очень жалел об упущенной возможности.

Потом, с помощью Гаткина, в основном на материале «Ритма», Игорь соорудил статью в «Радиотехнику и электронику» с соавторами Алещенко и Гаткиным.

В курсе задач его докторской диссертации, по сути, кроме Людвига и отсутствующего, как и в прошлый раз, Божка, никто не был.

Как оказалось, все это была многоходовая и многолетняя комбинация, состоящая в том, что Игорю дают возможность защитить докторскую, но сначала докторскую еще раз по совокупности защищает Алещенко, которому по материалам «Звезды» ее пишет Гаткин. Второй раз защищаться по совокупности не разрешалось, но это обеспечивал тесть Игоря В. И. Костюк, проректор КПИ, зам. министра высшего образования Украины, член Президиум ВАК.

«Кентавр» не только прошел все испытания, но и был принят на вооружение. Его дальность при короткой антенне была выше ожидаемой — около 50 км. Все это происходило без меня. Божок вытянул «Кентавр». Он и сам походил на мифическое животное: умная голова и лошадиное здоровье. Но он был цепным курильщиком и на «Кентавре» потерял здоровье. Деньги на лечение институт (еще при Бурау) дать отказался. Шли девяностые годы.

Родные и друзья II

В 80‑е Нина продолжала работать в НИС кафедры микробиологии Пищевого Института. После различных перипетий, когда снимали взявшего ее на кафедру и опекавшего профессора Шестакова (с нее требовали обличительные показания, в частности, о его пьянстве), Нина кляузу писать отказалась. У нее возникли неприятности, в том числе с режимом, но, в конце концов, ее «простили». Зам. по режиму ее зауважал за принципиальность (она была единственной, кто отказался топить совсем не идеального Шестакова) и потом помог в трудной ситуации. Так она оказалась в подразделении Кравца.

Они занимались биологической очисткой воды и участвовали в проекте по созданию искусственной крови. Проводили эксперименты, писали отчеты и статьи в журналы, которые мы через десять лет обнаружили в университетских библиотеках Германии. На предложения руководства (заведующим на кафедру пришел ее бывший начальник по НИИ спирта Никитин) писать диссертацию она ответила отказом, хотя и работала одно время старшим научным сотрудником и руководителем проекта. Мое предложение о помощи не приняла — сказала, что если хочешь, чтобы в семье было две диссертации — защищай вторую. На ее материале написать диссертацию по биотехнологиям было, как мне казалось, что два пальца об асфальт. Но согласований и нервотрепки…

Дима закончил школу и подал документы в Инфиз. Но, оказалось, что места для ватерполистов частично сократили, и он попал под сокращение. То, что он не принадлежал к лучшим в команде, для нас с Ниной стало ясно, когда мы, не ставя его в известность, чтобы не смущать, посещали тренировки команды в открытом бассейне «Динамо». На разминках, когда все плавали сотни метров, Дима не успевал за другими, и, не доплывая до бортика, поворачивал обратно, чтобы быть вровень с другими. Ростом в 190 см он тоже не обладал, и, хотя техника у него вроде была, но играл он не впереди и забивал мало.

Среди тех, кому разрешили поступать в Инфиз, были игроки и слабее его, но у них папы были своими людьми. Например, у одного из них, у кого Дима исправлял многочисленные ошибки в Заявлении о приеме в институт, папа был зам. директора бассейна «Динамо» по хозчасти. Игроки команды шли по квоте на спортивный факультет, практически без экзаменов. Не попавшие в список могли идти на педагогический факультет, но Дима понимал, что экзамены туда он хорошо сдать не сможет — там конкурс был большой. Его «стратегия» — кроме спорта ничего не нужно, устроят — провалилась. Но какие — то обязательства тренер Высотин и его окружение считали нужным, пусть формально, выполнить. Диму пригласили поступать в Киевское высшее военно — морское политическое училище, где формировалась команда по водному поло. Экзамены Дима сдал (или ему сдали), в сентябре должно было быть зачисление. Но что — то забуксовало с командой, и вдруг Диме сообщили, что зачислить его не могут. Якобы в сентябре будут принимать присягу, а ему еще не исполнится 17 лет (он родился 4 октября).

На самом деле кадры разглядели, что папа у него Абрамович, а на флоте, да еще на кораблях, такие уже давно не требовались.

Оставался еще год и еще одна попытка поступления, а потом его ждала армия. Напомню, что в то время война в Афганистане вступила в самую жестокую фазу. О той войне мы знали мало, хотя уже ходил анекдот про парикмахершу, стригшую прибывшего в отпуск офицера из Афганистана. «Ну, как там, в Афгане?» периодически спрашивала она. «Положение нормализуется» — несколько напрягаясь, отвечал мужественный офицер. Это повторилось несколько раз, и соседка — мастерица спросила — «Ну чего ты к мужику пристаешь — ты что, телевизор не смотришь или Афганом интересуешься?». «Да мне плевать на Афган, но у него после этого вопроса волосы дыбом встают — стричь удобно».

На работу Диму с помощью жены моего коллеги Феликса Соляника устроили по соседству с домом — в Институт электросварки имени Патона.

Занятия с Димой математикой (мои) и физикой (с Димой Лехциером) были напрасной потерей времени.

Перед экзаменами в институт о физмат специальностях не было и речи, но в КТИППе, где работала Нина, хотя бы было известно, как и кто принимает экзамены. Но Дима вдруг заявил, что будет поступать в Киевский автодорожный институт. «Хочу пойти по стопам бабушки». На самом деле там тоже собирались формировать команду по водному поло. Но и там Дима «пролетел». Тренер не сумел договориться о выделении воды и потерял в последний момент интерес к набору. Первые экзамены Дима под его патронажем сдал, а потом тренер уехал, и Дима получил двойку.

После этого у нас состоялся жесткий мужской разговор, в котором я объяснил Диме его перспективы после армии и необходимость начать, наконец, серьезно относиться к жизни. Жаль, что при этом разговоре почему — то присутствовала моя мама. До Димы, судя по его дальнейшему поведению, что — то впервые в жизни дошло. На маму, к сожалению, разговор произвел тягостное впечатление, и у нее повысилось давление.

Призывался Дима уже в ноябре, когда, по уверению соседки, работавшей в медкомиссии военкомата, в Афганистан уже всех отобрали, и Диму направили в железнодорожные войска. Железных дорог в Афганистане, слава богу, не было.

Вася, отчасти благодаря Диминому «блату», поступил в 32 школу, о чем я писал раньше.

Чуть ли не в первый школьный день он огорошил нас сентенцией своей учительницы. Звучала она приблизительно так: «В делах учебы у вас нет папы и мамы, а есть я, Раиса Петровна». Муж ее был какой — то не очень крупный ЦК-овский работник, и она чувствовала себя очень уверенно. Школа мобилизовала Васину витальность, и он практически перестал болеть. К сожалению, он утратил свою любознательность и открытость — нужно было выживать в жесткой школьной среде, а он еще был младше всех — поступил в школу в шесть лет. Может быть, это связано и с тем, что кончился золотой возраст — «от двух до пяти», который у него был пошире — от полутора до шести.

Свою самость Вася начал проявлять рано. Например, он не захотел, чтобы ему покупали такие модели куртки, которая продавались во многих магазинах. Пока Нина не нашла где — то его устраивавшую куртку — она действительно выглядела лучше, хотя и стоила ненамного дороже. Причем он не капризничал, а просто говорил, что это не то, что он хочет.

После проводов Димы в армию 8 ноября 82 года мы с Ниной и Васей поехали в Пирогово и наслаждались теплым солнечным днем на фоне украинских усадеб. Лежали в стогу сена возле куркульской хаты. Оттуда нас вывела коза. Она пришла и стала блеять, явно чего — то добиваясь. Мы встали и пошли за ней. Она останавливалась, поджидала нас и, после того, как мы приближалась, шла дальше. Привела она нас к какому — то хозяйственному сараю, в экспозицию не входившему. С задней стороны сарая находились ее козлята — маленькие и веселые. Хотела ли коза нас просто познакомить со своим семейством или у нее были другие желания, понять мы не смогли.

Мне довелось встречаться в природе с дикими животными — оленями, медведями, барсуками, козами. Были моменты, когда мы молча стояли друг против друга. Возможно, что они хотели передать какую — то информацию, но первым обычно заговаривал я. Что — то они, видимо, понимали, потому что уходили с тропы.

Общение с Димой в армии было практически односторонним. Мы ему писали, он отвечал, но редко. Узнали, что он был в учебке и получил квалификацию электромеханика дизельного вагона — электростанции. Это было некоторым облегчением, так как Афганистан с большой вероятностью отпадал.

Но и без Афганистана в армии можно было потерять здоровье или погибнуть. Дедовщина началась с того, что министр обороны Гречко («сподвижник» Брежнева по Малой Земле) настоял на приеме в армию людей с уголовным бэкграундом. Ему не хватало численности в войсках — пришлось бы сокращать генеральские и полковничьи должности. В каком — то виде она существовала в армии всегда, даже в Пажеском корпусе, где учились аристократы. Но в наше время она носила явно уголовный колер. Были офицеры, которые ее не допускали, но им для этого нужно было очень стараться и даже ночевать в казармах. Из многочисленных случаев приведу два примера. Женя Гордон поехал в часть к сыну Сереже, после его многочисленных жалоб. Когда он приехал, Сергей сказал, что все вроде уже в порядке. Ему пригрозили, что если он их сдаст, то не дослужит. Женя почти поверил, но когда Сережа во время переодевания повернулся спиной, Женя увидел ясный отпечаток подошвы сапога на спине. После чего Женя добился встречи с самым высоким из доступных командиров и ему обещали, что все будет в порядке. А Женя пообещал, что следить за этим будут на высоком уровне. Он занимался, среди прочего, лазерным оружием, и у них в институте в Черноголовке нередко бывали маршалы и члены Политбюро.

Не осталось без последствий для здоровья Димы и его пребывание в армии (об этом в главе 1983 год).

Сын еще одного создателя оружия, зам. директора НПО «Океанприбор» Леонарда Федорова был отличником, спортсменом, добровольно пошедшим на флот. Никаким дедам он там не подчинялся и пропал во время похода — якобы смыло волной с палубы, и никто этого не заметил.

Оля в «Химмашпроекте»

Оля после «Проектстальконструкции», куда она вернулась после окончания Воронежского строительного, перешла в «Химмашпроект».

Там она познакомилась с Ильей Роммом, продвинутым молодым человеком, испытывавшим трудности в общении с коллегами. Оля для пользы дела стала своего рода интерфейсом в общении между коллегами, начальством и Ильей. Он это оценил, и их дружеские отношения стали перерастать в нечто большее.

Дома на Печерском спуске к Илье относились несколько настороженно. Я ничего этого не знал и, очутившись в застолье на именинах Оли и впервые увидев Илью с Олей, предложил выпить за развитие их отношений. Мне этого не забыли, и мы с Ниной получили каким — то образом на ноябрьские праздники путевки в дом отдыха в Коростень. Вася тоже поехал с нами.

Неожиданно там было хорошо. Кормили более — менее прилично, что нравилось Нине (не нужно готовить) и Васе (любившему в то время столовки).

Рядом были карьеры с гранитами и базальтами, из которых делались памятники на киевских кладбищах. Невольно присматривались к камням. На дне глубоких выработок образовались озера, обрамленные базальтовыми скалами, а за ними стояли деревья все еще в золотой листве.

По вечерам были кино и танцы. На танцы мы не ходили, в кино ходили, но не всегда. Каждый день ходил наш новый знакомый Давид Черкасский, создатель «Капитана Врунгеля». Он оказался простым интеллигентным человеком, интересным собеседником, не считал себя кем — то особенным. Как — то я спросил его, не жалко ли ему времени на просмотры явно не лучших фильмов. Он сказал, что он, как профессионал, смотрит фильмы совершенно по — другому, и в каждом из них можно найти что — то интересное, на что обычный зритель внимания не обратит. В то время на Запад уже стали попадать наши актеры и режиссеры. Я спросил Давида — есть ли у него возможности там «проявиться». Он ответил убежденно и отрицательно. Впоследствии то же сказал и его коллега по «Научпопфильму» и мой сосед Эдик Тимлин. «То есть, ты не хочешь быть шансонеткой?» — спросил я. После объяснения термина, озвученного Шкловским (это те, у кого шансов нет), Давид засмеялся — ему понравилось. Он обладал редким в творческой среде чувством юмора[48]..

Нина написала из Коростеня письмо Диме. Ответа мы не получили. Дима пропал. Полгода о нем ничего не было известно. Следы его удалось найти Оле. Об этом в главе про 1983 год.

Таня в это время работала в экскурсбюро. Звездой киевского экскурсбюро и краеведения была Леонора Рахлина — дочь знаменитого дирижера Натана Рахлина[49], главного дирижера Государственного симфонического оркестра Украины. Она вела свои экскурсии, как она сама говорила, в стиле «рококо». Рассказывала она о многом и интересно, но это было как «три пирожных сразу». Таня была в группе Халепы — полной противоположности по стилю Рахлиной. В результате Таня, по природе тяготевшая к стилю Леоноры, научилась себя ограничивать и выработала свой стиль, богатый красками, но сдержанный. Преданные поклонники Рахлиной, у которой был свой клуб любителей Киева «Клио»[50], попросили Таню, через много лет после смерти Леоноры, продолжить вести с ними занятия — чувствовали родственную душу.

Встречи с друзьями стали реже. Дима Лехциер с Ларисой занялись семейным строительством. В 1978 году появилась дочка Катя, а в 1983 году — Коля. Дима занялся репетиторством

Вадик активно внедрялся в науку и после удачных экспериментов на созданном им стенде в 1980 году защитил кандидатскую диссертацию. Еще в институтские годы он свел меня со своими однокашниками и мы время от времени встречались.

С Аликом Зельцером — слывущим интеллектуалом в институтской группе Вадика и его семьей мы встретились на базе отдыха союза театральных деятелей в Люстдорфе — теперешней Черноморке — районе Одессы. Он был с женой Таней и сыновьями.

Мы жили в домиках строительного управления, обитатели которых приписывались к базе и имели возможность там питаться. Домики находились прямо на пляже, а база и столовая на горе.

Три раза в день по высокой и крутой лестнице мы поднимались на гору. Один раз Вася упал и скатился с лестницы на промежуточную площадку — по счастью без последствий.

При регистрации недовольная чем — то дама требовала от нас подробные сведения на всех, с обязательным указанием места работы и должности — на театральных деятелей мы были не похожи, да и на строителей тоже. Мы записались как научные сотрудники — снс, нс и мнс.

Регистраторша удовлетворенно кивнула и проштемпелевала нам пропуска в столовую. То, что мнс было пять лет, ее не смутило.

Снс и «мнс» Рогозовские после Люстдорфа

С другим однокашником Вадика — Сашей Томашевским и его женой, тоже Таней, у меня были «опасные связи». У них в доме время от времени появлялась запрещенная литература, прежде всего Солженицын. На дом там книги не давали, сами читали по вечерам, а днем работали. Но днем кто — то оставался дома, и можно было приходить и читать пару часов. У них я прочел «В круге первом» и «Архипелаг Гулаг», который позволил окончательно сложить пазл основной структуры советской власти. У меня в то время был свободный выход, а так как я работал существенно больше положенного трудового времени, то мое отсутствие не вызывало особых нареканий.

В ту пору встречи и дружеские вечеринки стали все более редкими — все продвигались в профессии и воспитывали детей.

К нам приезжали гости — родственники и друзья. Дядя Сеня Ковлер приезжал раза два. Он замыкался в основном на маму. Первый раз он встречался с дочкой — грехом молодости. Ее мама еще до революции работала прислугой у родителей Сени, отец которого был успешным портным и жил на Пушкинской улице. Была он хроменькой и после открывшегося греха ей дали приличное приданое, и она уехала в деревню. Когда началась война, то Сеня был мобилизован на автоперевозки, а его жена Боня — папина сестра, ждавшая ребенка и поэтому очутившаяся в Киеве, пыталась уговорить его родителей после начала войны если не уехать в эвакуацию, то хотя бы поехать в село. Они не послушались. Знали, что если уедут, лишатся и квартиры и всего нажитого. Их ждала бóльшая потеря.

Свекор немцев не боялся — в первую мировую немецкие офицеры шили у него костюмы и безотлагательно платили. Он, как и многие, считал, что немцы не изменились. Увы, это были другие немцы — фашисты. Пепел старших Ковлеров остался в Бабьем Яру.

Про еще одно посещение — в главе про уход мамы.

Боня тоже приезжала в Киев. Между ней и сестрой Раей были непростые отношения. После развода с Сеней у нее были неясные планы переселиться в Киев. Когда она постучала в дверь на Саксаганского, Рая спросила, кто это. «Я» — ответила Боня. «Кто я?» — «Открой, дура, это я!». Тут Рая ее узнала и открыла дверь. Но Боня у нее не осталась и ушла гостевать к моим родителям на Печерский спуск.

Не помню визитов Вали Ковлера, но Диана с Розой в Киеве гостевала, и они в мое отсутствие выполняли мою культурную программу. А Денис во время киевского периода службы в армии бывал у нас неоднократно, и его даже отпустили из части на похороны моей мамы.

Приезжал Игорь Долгинцев и Боб Синельников с дочкой Мариной.

Гостила у нас и Таня Неусыпина с мужем Мишей Готовским и сыном Сашей. Саша проводил время в компании нашего Димы и Светы Галановой. Он удивлял их своей гибкостью и позами из йоговско — акробатического репертуара. Мише нравилась Нинина готовка, и он всегда после завтрака говорил: «все было вкусно и свежо». Это присловье вошло в наш семейный лексикон.

Заезжал и одноклассник Саша Захаров, ставший ленинградцем. Его визита не помню, в отличие от его жены — Наташи Семеновой — Тянь — Шанской, которая помнила и Нину и меня.

Всех обихаживала Нина, и ее гостеприимство помнят все.

83 год. Камчатка

Нам не дано предугадать,

как слово наше отзовется…

Предыстория: Плюримат, Ампекс и Шлюмберже. Визит к министру. Пустая Москва. Николет. Щуров и Ильичев. Компромисс. Сигналы с ЧИМ. Первая командировка — Хабаровск и Владивосток. Вторая командировка. По дороге — Байкал. Отправка Тихоокеанской экспедиции. В каботаже на яхте «Светлана». Лёпа проспал наш вызов. У Дрознина. В долине гейзеров. Николаенко и его медведи

Не только слово, но и дело, которое когда — то завершилось, вдруг выстреливает неожиданно и в неожиданном месте.

Хотя сотрудникам ящика, чтобы ходить на иностранные выставки, в том числе технические, нужно было испрашивать соизволения начальства, я этого никогда не делал и посещал те, которые меня интересовали и были доступны. Например, выставку мебели ФРГ, где впервые показали ставшие потом привычными стенки для общей комнаты (гостиной в советских квартирах практически ни у кого не было).

Однажды в Москве на выставке научных приборов я набрел на французскую систему «Plurimat». В ней было две стойки, в одной из которых был процессор БПФ с АЦП и входной памятью, а в другой компьютер с монитором и накопителем на магнитной ленте.

Так как мы готовились обрабатывать сигналы с магнитных пленок, привезенных Колей Якубовым и другими из экспедиции 1974 года и следующих, это было то, что нужно. Процесс заказа и согласование комплектующих был долгим и требовал поездок в Москву и общения вместе с представителем минсудпромовского внешнеторгового подразделения и КГБ-овского сопровождения с представителем производителя. Наш внешнеторговец вскоре отлип — его английский был не намного лучше моего, а суммы, которые обсуждались, были намного меньше тех, которые крутились, когда министерство покупало или продавало суда. В качестве сувенира за такие сделки он мог получать, например, дубленку, а не только красивую шариковую или перьевую ручку «золотым пером».

Поступление «Плюримата» поставило на голову институт, особенно режим. Решили для него и бригады настройщиков (приехал один человек) открыть наглухо забитый центральный вход под колоннами со стеклянными дверями (ныне вход в Антикоррупционный комитет). «Плюримат» разместили в выгородке, в которой находился кабинет начальника ВЦ Петелько. Из такой же выгородки выселили Коцюбенко. Коридор первого этажа решили железным занавесом (оставшимся от совместного существования с техникумом [Рог15]) не закрывать, но обязать кого — нибудь из членов нашей приемной бригады сопровождать страждущих настройщиков в директорский туалет.

Меня (заказчика и потребителя) из бригады приемки исключили. В этот раз — районное КГБ. Много знает и не наш человек. Главным человеком на приемке был старший инженер из моей группы Коля Иванов — сам настройщик многостоечной УМШН «Днепр». Кроме того, выделили, чтобы таскать ящики и иметь свое кгбэвское око «инженера» из отдела 43 (Бюро измерительных приборов) по фамилии, похожей на Степаненко.

По поводу того, как и кому выделять деньги на кормежку, было специальное заседание у главного инженера Киселева. Почему — то обязали профком.

Настроили «Плюримат» довольно быстро. При этом чуть не уморили «французика из Бордо», который оказался сыном шахтера польского происхождения, который чудом пробился сквозь систему французского образования, в немалой степени благодаря тому, что электроникой и цифрой заниматься можно было всем — людей не хватало. На профкомовские деньги Коля с кем — то еще водили его ежевечерне в ресторан «Днепр», где решили угостить его украинской колбасой — одним из фирменных блюд. Ему так понравилось, что он заказал вторую порцию и отравился. Вызывали скорую помощь, промывали желудок.

В части напитков Пьер, назовем его так, был непривередлив. Пил все, но понемногу. Украинские вина он считал кислыми (они и были такими). Про шампанское (советское — значит шампанское) говорил, что не понимает, почему французы так носятся со своим приоритетом — на его вкус советское даже лучше. Думаю, что он во Франции редко пил шампанское — там оно было дорогим, а у нас его вовсе не было. Каждый вечер Коля Иванов и другие должны были писать отчеты в районное КГБ о прошедшем дне с французом и разговорах с ним, особенно не о технике. Правда, часто просили написать кто, что сказал про состояние нашей техники по отношению к западной. Хорошо, что я в этом не участвовал.

К сожалению, воспользоваться полностью возможностями «Плюримата» мне не пришлось. Во — первых, записей сигналов, с которыми можно было работать у XIV экспедиции, просто не было. Во — вторых, последующие экспедиции привозили так мало полезных записей, что работать на «Плюримате» стало затратно.

Дело в том, что его перевели в Институт Отоларингологии, в помещение рентгенологического отделения. С его главой Л. Г. Розенфельдом намечались совместные работы, а главное ремонтировать «Плюримат» французы приезжали уже туда и не в одиночку, а вдвоем — втроем. Пьер пошел на повышение — стал продавать Плюриматы, а за это платили гораздо больше, чем за настройку и пуск, которые он выполнял один.

Главным инженером Института Отоларингологии стал Игорь Марчук [Рог17], а пользователями — бывшие сотрудники ОКБ «Шторм» Мороз и Пугач.

Заведовать Плюриматом Глазьев определил техника Инну Г., которая должна была вести дневник учета и составлять план работы. Вскоре она стала самостоятельно распоряжаться Плюриматом, по собственному усмотрению распределяя время, часто в пользу своего фаворита — брата Коли Дендеберы. Тот обрюхатил ее и бросил. Была какая — то неразбериха в порядке использования Плюримата, и я практически перестал на нем работать. Правда, когда началось увлечение Розенфельда тепловизором, мы пытались вводить и обрабатывать его сигналы на Плюримате. Но его вычислительная часть уже была недостаточно производительной для быстрой обработки сигналовК343.

Сложнее было с заказом на «Ampex». Еще с Колей Якубовым мы решили, что стоило бы записывать сигналы с каждого гидрофона антенн, а потом их обрабатывать, конфигурируя почти произвольные диаграммы направленности. Такую возможность давал цифровой магнитофон «Ампекс», способный записывать сигналы с выхода до 90 каналов. (Чем шире полоса сигналов, тем меньше каналов). Однако Ампекс, используемый НАСА и разведкой Штатов для записи сигналов советских РЛС подлежал строгому эмбарго.

ГРУ под прикрытием Госкомитета по науке и технике (ГКНТ) занималось не только добычей военных технологий, но и нелегальной добычей приборов и аппаратуры двойного назначения, подпадающей под эмбарго. В первую очередь их получали офицеры военных НИИ, таких, в частности, как в/ч 10729.

В Госкомитете, возглавляемом Джерменом Гвишиани, академиком по управлению[51], меня встретили сочувственно и помогли обосновать заявку. Сопровождал заказ (не с самого начальника) очень представительный уже седой полковник, прекрасно одетый и предупредительный, лет 15 проведший в Вене.

Еще до него мне сообщили, что Ампекс — это сокращение (акроним) инициалов А. М. Пексорского, русского аристократа, белогвардейца, чья фирма выпускает самые — самые продвинутые магнитофоны. Сам он затворник, не здоровается без перчаток, и не хочет иметь дел ни с какими советскими. На самом деле Ампекс — это Александр Матвеевич Понятов, из мужиков (отец успел стать купцом, но жил в деревне). Учился в Казанском университете, в МВТУ у Жуковского, в Политехнике Карлсруэ. В 1913 году, перед первой мировой успел получить повестку и приехать в Россию. Был пилотом гидросамолета. Потом воевал на стороне белых за Колчака. Попал через Шанхай в Америку, летал, стал электроинженером. Еще во время войны сотрудник фирмы, с которым вместе работал Понятов, рассказал и показал ему трофейный немецкий магнитофон фирмы AEG, качество записи которого намного превосходило то, что имелось в Америке. В то время все передачи передавались вживую, и для Америки нужно было повторять для Западного побережья все через три — четыре часа. Бинг Кросби терпеть не мог вставать по звонку. Он уговаривал Понятова сделать для него серийный аппарат, который было бы можно установить в студии записи. Никто не брался — гиблое дело, не получится, и спроса все равно не будет. Кто — то из больших людей в радиолокации, для которой Понятов во время войны и организовал у себя в гараже фирму Ампекс, производившую точнейшие электронно — механические приводы для бортовых радиолокаторов, сказал ему: рискни — тебе терять нечего, репутации у тебя еще нет.

Певец Бинг Кросби инвестировал 50 тыс. долларов — в 1945 году это были большие деньги. Понятов рискнул и выиграл. Акроним Ампекс обозначал не А. М. Пескорский, экселенси (превосходительство), а А. М. П(онятов) ЭКСпериментальный. Вскоре Ампекс достиг такого качества, что его купили все радиостудии, и Бинг Кросби мог спать (и петь) спокойно. Екс стали расшифровывать как EXсеllence — превосходный. К тому времени как мы заказали и получили Ампекс, все уже забыли в Ампексе про магнитофоны, там был выпущен первый видеомагнитофон (в 1956 году), и он держал монополию больше 12 лет. Сделать видеокопию по — английски звучало ампексировать. Никсон на выставке подарил видеокопию их «кухонных дебатов» с Хрущевым на выставке 1959 года в Сокольниках. Там Никсон показывал кухню в загородном доме, которые (кухню и дом) может приобрести каждый американец. В кухне имелись холодильник с морозильником, стиральная и посудомоечная машины, цветной телевизор. Все это не произвело впечатления на Хрущева — для советского человека это не важно, «зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей, а также в области балета…»

В 1959 году мы, семья главного инженера строительного управления, жили вшестером в одной комнате коммунальной квартиры (бывшей пятикомнатной квартиры деда). Отдельная квартира появилась в 1962 году, тогда же и холодильник. Телевизор (черно — белый «Темп») в 1964 году, автоматической стиральной машины и посудомоечной машины при советской власти у нас не было.

В 1959 году видеозапись доставили в Институт цветного телевидения (ящик) в Ленинграде, а там сказали, у нас нет того, на чем это можно воспроизвести! С тех пор стали выделять больше денег для оборонки на электронные приборы, которых у нас не было.

Ампекс принес мне одни неприятности. Его пытались ввести в действие Витя Костюк, Женя Тертышный, Саша Горощенко. Но их усилий было недостаточно, а целенаправленно никто им не занимался. Ленту он тянул, диапазоны переключались, но сигналы с выхода мы расшифровать не могли. Когда Саша Горощенко заикнулся о дополнительной оплате (основные обязанности с него никто не снимал), Алещенко сослался на ненормированный рабочий день.

Полезли внутрь. Сработала защита, и магнитофон перестал включаться вообще. Послали на гарантию в Вену, так как никто приезжать не собирался — он был куплен на подставные фирмы через третьи страны. Он пришел вроде бы отремонтированным, но свои записи мы прочесть все равно не могли. Конец его пребывания в ящике сопровождался скандалом, о котором расскажу в главе про развал ящика.

Мы были не подготовлены к использованию такой техники. Еще одним моментом было то, что сопровождающий, представительный полковник, уходил на пенсию. Он хотел выполнить задание — поставить магнитофон, и не хотел подводить своих агентов. Может быть, они договорились ввести ключи доступа, которые нам намеренно не сообщили. Его служба в Вене закончилась тем, что у него появилась экспортная «Волга» с двигателем, работающем на газе.

Саша Москаленко сказал, что никакая цифра ему не нужна, а нужен простой аналоговый многоканальный Шлюмберже. Он стоил в десять раз дешевле и мог в сто раз меньше. Деньги все равно платили не мы. Пришлось мне заниматься добыванием Шлюмберже. Опишу случай на выставке. Мы с сопровождающим договорились о заказе, и нас пригласили откушать шампанского. Закусывать было практически нечем, хоть свою икру приноси — какие — то орешки, неизвестный сыр и фрукты. Вдруг, после звонка, все страшно засуетились, появились какие — то люди в серых костюмах, французы извинились и просили нас перейти на другой стенд. Извиняясь, сказали, что в качестве компенсации подадут другую бутылку шампанского Heidsiek не с красным навершием (label), как собирались, а с черным. Сидели мы так, что увидели из — за чего, вернее из — за кого, поднялся переполох. По проходу шествовал энергичный господин (товарищ) одетый в прекрасно сшитый костюм. С любопытством смотрел на стенды, пока его не завели в главный бокс «Шлюмберже». Выставку никто не закрывал, хотя это был всемогущий тогда министр МВД Щелоков.

Шампанское мы пили только с одним сотрудником фирмы. Отличить черный лэйбл от красного я не смог — до этого я не пил ни того, ни другого. А о шампанском знал только из Пушкина (…вдовы Клико или Моэта благословленное вино…)

Отношение к шампанскому тех, кто курировал мои контакты с представителями фирм, уж не знаю от КГБ или ГРУ, характеризует следующий случай. После одобрения заказа со стороны ГКНТ, назначалась встреча с представителем фирмы, с которой уже договорились, и нужно было только подписать спецификацию. У некоторых фирм даже было представительство в Москве, но у «Ампекса», или «Николет», например, нет. Происходило подписание контракта следующим образом. Назначалась дата встречи, я прибывал в Москву, мы встречались и шли в «Националь» или, чаще, в «Метрополь». Помню одну из первых таких встреч. Встретил меня повидавший виды и страны мужик, без следов заграничного шарма, и сказал, что перед встречей он должен меня немного ввести в курс дела. Он повел меня прямо в ресторан «Метрополь». Объяснил, что разговор с представителем может быть долгим и нужно бы подкрепиться. Сказал, что ненавидит все эти а ля фуршет и шампанские и заказал селедочку с картошечкой и лучком и графинчик. Он не уточнял чего. Предложил мне присоединиться. Я понял, что он «угощает». Такой вкусной картошки и селедки (кажется, сосьвинской) я до сих пор не ел — «Метрополь» все — таки. Рюмку пил с опаской — нужно было сохранять ясную голову. От второй отказался.

Потом он сказал, что роли у нас простые: я буду говорить с представителем, если смогу, а он переводить, если будет нужно. Дальше я буду смотреть спецификацию и поправлять ее, а затем подпишу ее, и мы распрощаемся. Он посмотрел на часы, и мы пошли в номер. Встретил нас бородатый дядька, тоже одетый без особенного лоска. Сопровождающий не предупредил меня, что встреча и знакомство начнется с бутылки шотландского виски. Слава богу, пить залпом было не нужно. Потом выяснилось, что я говорю понятно для фирмача и непонятно для моего сопровождающего — в разговоре было много специальных терминов и даже глаголов. Мы с фирмачом сосредоточились на спецификации, а сопровождающий — на бутылке виски. Под конец была еще одна бутылка, мы уже заканчивали разговор, и мой неосушенный до конца бокал вызвал явное непонимание сопровождающего. Я допил его, подписал спецификацию и выпил еще один под прощальные разговоры — что предстоит заказывать еще, что нужно посмотреть в Москве и т. д. Вроде бы меня «не укачало», но культурную программу в Москве выполнять не захотелось.

Опыт заказа и ремонта Плюримата невольно сделали меня «знатоком» в этом деле. Информация о нем, как оказалась, распространялась самим КГБ, и люди в ящиках — «Арсенале», например, каком — то неизвестном мне НИИ Радиоаппаратуры возле Лавры, которые стали заказывать Плюримат, обращались ко мне за советами. Оказалось, что они забывали заказывать необходимые комплектующие ЗИПы и кабели.

В июле 1980 года в Москве проходили Олимпийские игры, бойкотируемые Западом из — за войны в Афганистане. Из Москвы выселили «ненужный элемент» и ее закрыли — никакие командировки не подписывали и билеты в Москву вообще не продавались.

Вдруг меня срочно вызывают к директору, показывают правительственную телеграмму с красным околышем и говорят, что сегодня вечером я должен выехать в Москву для консультации министра Егорова по поводу использования Плюримата для наших целей. Командировка с отдельным бланком «правительственный вызов» была готова. Билет в поезд номер 1 заказан. В кассе для бронирования внимательно осмотрели бланк и выдали билет. В вагоне я был один. Так я думал, пока шел к своему купе. Вдруг в одном из открытых купе приподнялась нижняя полка и оттуда выглянула показавшаяся знакомой голова. Это оказался Вовка Рейтер, Танин приятель, фанат Высоцкого. 25 июля в Москве умер Володя Высоцкий, и Вовка, собравший около 700 его песен, ринулся его хоронить. Похороны были назначены на 28‑е. Единственный способ вовремя добраться — проехать зайцем. Я пригласил его в свое купе, но он отказался, сказал, что после проверки билетов зайдет, а так надежнее в том купе, он там и какую — то задвижку приспособил.

Если мы поговорили, то коротко, Вовка беспокоился, что его обнаружат, и он не доедет вовремя. Я на похороны не успевал, да честно говоря, и не собирался — достаточно ясно представлял, что там будет.

В огромной приемной министра, покрытой таким же огромным цельным ковром, жужжали кондиционеры, и было прохладно. Я приехал в летней рубашке с отложным воротом, и секретари заволновались — в таком виде к министру нельзя! Пусть без галстука, но только в пиджаке. Консультация была назначена на завтра. Пришлось звонить в Киев и просить передать пиджак. Рассказал, что знал, и показал проспекты, которые они скопировали — у них был цветной копировальный аппарат. Пиджак прибыл, и меня к назначенному времени отвели к министру. Он, видимо, себя неважно чувствовал, выслушал меня без особого интереса — больше всего его интересовали габариты и масса Плюримата. Вдруг раздался звонок аппарата с гербом СССР, и меня попросили удалиться. Просидев уже в пиджаке в прохладной приемной, был отпущен. Как оказалось впоследствии, звонил Устинов, ставший Министром обороны и, главное, членом Политбюро. Речь шла о том, что его бравые ребята — офицеры ГРУ — через ГКНТ добыли двухканальный анализатор спектра Николет. А у нас в Министерстве был только Плюримат. Николет, в отличие от двух с половиной стоечного Плюримата, был переносным («носимым») прибором. Правда весил он 50 кГ и определение dual расшифровывали не как двухканальный, а как «носимый вдвоем». Устинов утер нос Егорову. Тот сдался, но обратил поражение в свою (нашу) пользу, и мы получили НиколетК348.

Николет 660В

Николет никуда не нужно было отвозить, и никого вызывать тоже было не нужно, он работал с момента включения. Оказалось, что привезенные из XIX и XX экспедиций записи сигналов их участников больше не интересуют, да и их идентификация представляла большие трудности.

В нашей группе возникли собственные задачи, требующие анализа. К ним относился вопрос о возможности мгновенной перестройки частоты мощных тиристорных генераторов. Плавно частоту они перестраивать могли. Быстрая перестройка частоты позволяла перейти к частотному кодированию широкополосного сигнала, повышающего разрешающую способность по осям частота — дальность в десятки раз (в случае «Звезды М1» — в 16 раз). О судьбе внедрения этого изобретения позже, в главе про Звезды.

Во время подготовки к экспериментам и моделирования сигналов вдруг пришел приказ от первого отдела — передать Николет на полгода в Тихоокеанский океанологический институт.

Вскоре приехал их представитель — В. А. Щуров. Он и был заказчиком передачи прибора. В. И. Ильичеву — директору ТОИ, «запавшему» на векторно — фазовую акустику, которой занимался Щуров, было не по силам вынуть от нас Николет. Зато это было просто сделать тестю Щурова — первому заму начальника Дальневосточного КГБ. Тот связался с Первым отделом нашего министерства, а те, ничтоже сумняшеся, прислали предписание, обязательное к исполнению.

Володя Щуров оказался вменяемым человеком. Мне удалось убедить его, что легче перевезти к нам записи тех сигналов, которые у них были, мы их обработаем и научим его или его представителя пользоваться Николетом. Он согласился. Кроме того, оказалось, что он хочет использовать корпуса нептуновских буев для своих векторных систем. Он связывался с Шилиным, и тот собирался ехать вместе с ним и этими корпусами в тихоокеанскую экспедицию.

В конце концов, договорились, что все, что нужно, сделает до и во время экспедиции на Николете наш человек, который привезет и, главное для нас, возвратит Николет назад. Хотя Женя Михайловский и писал

Знаем, что ученье свет,

Но не можем дать ответ,

Почему во цвете лет

Оля учит Николет?

Имелась в виду выпускница Физтеха из моей группы Оля Мясникова. Но в экспедицию, поехала не она, а Юра Коваль. Он участвовал в выдаче ТЗ на тиристорный генератор с частотной манипуляцией, проверял его вместе с генераторщиком Язвецким и в экспедиции отвечал не только за Николет, но и за проведение натурных экспериментов с буями — отражателями. Последовательность манипуляций вычисляли мы с Ларисой Селецкой.

В июне 1983 года проводилась рекогносцировка. Коля Воронин, который, оказывается, был уже «своим человеком» в ТОИ и в будущей экспедиции (может быть, он и продал нас с Николетом), повез меня и Леню Подольского — начальника сектора усилителей, разрабатывающего электронику для буев, во Владивосток. Там намечалась очередная экспедиция в Индийский океан. Щуров и пара его ребят готовились в ней участвовать, с помощью буев нашего 12 отдела они рассчитывали записывать шумы океана. Кроме того, они хотели вставить туда свои векторные приемники. Поэтому им нужен был Подольский, а также Шилин, который позже должен был привезти буи. Кроме того, буи использовались и как отражатели, и как переизлучатели для наших сигналов с частотно — импульсной манипуляцией. Может быть, Воронин и подписывал какие — то бумаги с администрацией, но нам было делать нечего — НИС «Александр Виноградов» был в экспедиции. Мы знакомились с Владивостоком.

В июне во Владивосток лучше не ездить. Температура около 25ºС, зато влажность приближается к 100 %. Выходишь в чистой наглаженной рубашке, и через пару десятков шагов она становится мокрой. Достопримечательностей немного, главная — бухта Золотой Рог. Но там купаться было негде, как и во всем Владивостоке. Так как у Воронина были связи с в/ч, сопровождающей наши работы по «Нептуну», то он знал тамошних офицеров, которые пригласили нас на свой пляж возле маяка Басаргина — он входил в их закрытую территорию в бухте Патрокла. Проехали мы туда через шлагбаум с часовыми, но моряки, одетые не только по гражданке, но и по — пляжному, сказали — это с нами, и мы провели чудесный день на пляже. Больше всего меня поразил подводный мир сравнительно мелководной бухты. Мне дали ласты и маску, и я увидел рыб, морских ежей, необыкновенно яркие водоросли и даже трепангов. Больше всего поразил свет и яркие цвета, особенно по сравнению с Черным морем.

Бухта Патрокла и маяк Басаргина

С маской, ластами и ружьем, которые мне выделили, никто не плавал. Ребята ходили в мелководной части лагуны и накалывали ежей на острия пик. Попробовал и я. Не сразу, но получилось. Скоро позвали сдать добычу. Ее, в том числе и рыбешек, которые мне удалось подстрелить, обработали и поместили в большой казан. Тренога и костер появились сами по себе. Уха была очень вкусной. После первой стопки я попросил вина — боялся раскиснуть. Оно нашлось, так как у костра появились девушки (дамы), которые приехали позже и воссоединились с семьями в процессе готовки.

Непосредственного контакта с руководством ТОИ не случилось. Воронин мне показал Акуличева, шедшего с молодой девушкой (по виду из моделей), ставшей недавно его женой. К сожалению, про научные успехи Виктора Анатольевича я знал меньше, чем про его неудачу в семейной жизни. Валя Акуличева после многих своих приключений его оставила, и он ушел с головой в науку, сублимировав свою энергию в физическую акустику криогенных жидкостей. После защиты докторской по этой тематике его пригласил бывший сухумский начальник В. И. Ильичев в ТОИ заместителем по науке с большими перспективами, которые он полностью реализовал, став впоследствии самым титулованным ученым, окончившим кафедру акустики КПИ.

Ильичев в год защиты докторской

С Ильичевым, в отличие от Акуличева, я познакомился еще в 1965 году, во время нашей экспедиции в Сухуми [Рог 17]. В том же году он защитил кандидатскую по кавитации винтов и через год стал начальником Сухумской морской станции. Докторскую защитил в 1973 году. В 1972 и 1973 годах проводил семинары по обработке и школу по статистической гидроакустике в Сухуми, на которых удалось с ним пообщаться и договориться о дальнейших контактах.

Но он после защиты докторской искал себе новое применение — в Сухуми особых перспектив не было. Одно из мест, ему предлагавшихся, был НИИ ГП. Пост зам. директора по науке был для него как раз, а вот совмещение с постом главного инженера, что было принято в Минсудпроме, не по нему. Правда, в Морфизприборе (Океанприборе) уже начали практиковать разделение

постов — там бывало и по нескольку зам. директоров и главных инженеров. Но атмосфера в нашем ящике ему не понравилась. Отказавшись от поста и киевской квартиры, он выиграл. А мы проиграли.

В 1973 году на базе филиала московского института Океанологии им. Ширшова был создан Тихоокеанский институт океанологии (ТОИ). Его создавали под В. В. Богородского, зам. директора АА НИИ и профессора ЛЭТИ — его даже избрали в члены — корреспонденты от Сибирского отделения АН. Ознакомившись на месте с состоянием дел, он ехать отказался. Акустики ехать туда из Ленинграда и Москвы не хотели, и бал там правили геологи из Института Океанологии. Возглавить институт предложили Ильичеву. Не будучи избалован столичной жизнью и оставаясь в душе верным туристским традициям, он согласился.

Дальний Восток дал возможность развернуться его организаторскому таланту. Он умел нравиться, в том числе высоким партийным чинам. Я оценил его блестящую реакцию при беседе с Горбачевым, когда, уловив недовольство в мимике и глазах вождя, он тут же изменил свою позицию. Предыдущую он представил, как результат первой, незрелой гипотезы ученого, который должен во всем сомневаться, но в результате он и его коллектив пришли к выводу, который был в русле того, что предлагал Горбачев. Все это можно было наблюдать в реальном времени по первому каналу советского еще телевидения. Повторяли этот эпизод много раз.

Но это было позже, а в 1976 г. его избрали (оформили на выделенную для него вакансию) членкором. В 1981 году — действительным членом академии.

В 1983 году дверь его кабинета в ТОИ нередко была приоткрыта — как бы приглашая сотрудников заходить со своими проблемами (с надеждой, что они будут научными).

Так как дверь оставалась в таком состоянии довольно долго, я понял, что сотрудники не решаются его беспокоить, предпочитая действовать через тех, кому он делегировал право решать такие проблемы.

Я тоже не решился его тревожить. Те проблемы, которые мы с ним обсуждали раньше, его больше не волновали. Он был уже на другом уровне. Правда, его любознательность и некая всеядность требовала удовлетворения, и он поддерживал разнообразные направления исследований у себя в институте. Лично для себя он выбрал почему — то векторно — фазовую акустику. А ею как раз занимался Щуров. Не очень глубоко вникая в проблему, я для себя понял, что в наших применениях — обнаружении слабых гидроакустических сигналов с больших расстояний и определение их координат с возможно высокой точностью, этот метод не работает. А дополнительные физические характеристики океана, которые можно получить с помощью этого метода, меня не привлекали в силу невозможности в нашем ящике заниматься ими как наукой.

Леня Красный тоже не питал особых иллюзий по поводу использования метода для практических приложений, но он увидел возможность ублажить Ильичева, облагородив его исследования математикой. Ильичев отблагодарил Леню, оказав ему мощную поддержку при защите докторской диссертации и печати двух Лениных монографий, став в них первым соавтором. Вторым был начальник Лени — Лапий. Так как Леня был писучим человеком, то он решил сразу все свои проблемы.

Владивосток произвел на меня двойственное впечатление — богатство природы, исторические аллюзии и полное пренебрежение к потребностям и удобствам людей. До революции, казалось, было по — другому. Центр города, построенный богатыми купцами, выглядел вполне пристойно.

В районе Второй речки, где в лагере погиб Мандельштам, а позже жила моя тетка Боня с мужем, ДВНЦ активно строил свои административные и жилые здания. В одном из первых девятиэтажных точечных домов, где жил Лёпа Половинко, из разошедшихся бетонных плит вестибюля, выбежала пара больших крыс. Лифты часто не работали, вода на верхние этажи не подавалась, а иногда ее вообще не было во всем городе [Прок].

Зато богатейшая природа окраин и пригородов впечатляла. Насыщенная зелень ботанического сада, с

полями ирисов, красивее и разнообразнее которых мне видеть не приходилось.

Порадовала экскурсия в Уссурийскую станцию наблюдения за солнцем. В поселке Горнотаежном было 250 ясных дней в году, и их наблюдения замыкали 110-градусную дугу по восточной долготе, что позволило Союзу стать ведущей страной в мире по солнечным наблюдениям.

Два с половиной месяца до начала экспедиции пролетели быстро. Понимая, что шансов попасть ни в нее, ни в какие другие у меня нет (об этом поведал Москаленко еще десять лет назад, это называлось «партком не пропустит»), решил организовать свои небольшие попутные путешествия.

С билетами на Дальний Восток и обратно проблема была всегда. Поэтому не особенно смотрели, как именно ты летишь, главное, чтобы прилетел вовремя. Я взял билет до Владивостока через Иркутск, с тем, чтобы пробыть там выходные. Иркутск показался мне довольно уютным патриархальным городом. Там еще чтили бывшего губернатора Игнатьева и декабристов.

Главной приманкой на остановке был Байкал. Из города на Байкал в Листвянку шел автобус. Там находился лимнологический институт, рядом с ним — музей Байкала, посещение которого подразумевалось и было согласовано с расписанием судна, шедшего до заранее выбранной мной цели — бухты Песчаной.

Утвердившись в музее знаниями, что Байкал — самое ценное и единственное, славное и священное море, я погрузился на судно, которое называлось как — то буднично и вмещало около сотни человек. Сейчас прямо из Иркутска до Песчаной бухты шевелит вал (гребной), как и положено «Баргузину», сравнительно большое судно.

На кораблике с удивлением увидел, что кругом иностранцы. Больше всех было японцев. Встречались и западные немцы, и прочие разные шведы. Гид с переводчиком повествовала о красотах Байкала и его чистейшей воде. Для доказательства она попросила матроса на ходу зачерпнуть воду, перелила ее в ковшик и стала пить. Японкам стало плохо, одна чуть не упала в обморок, она думала, что гид решила прилюдно покончить с жизнью. Тогда загрязнение рек в Японии и в Германии было угрожающим[52].

Пока японки прилипли к гиду, спрашивая ее о цирковом фокусе, мы шли вдоль берега Байкала и я что-то рассказывал о том, где и что тут есть тем, кто интересовался. Мне кажется, что это было на английском. Про молодого драматурга Вампилова, утонувшего здесь в 5 метрах от берега, я не говорил — слушатели про него ничего не знали. Кто-то спросил, правда ли, что здесь собрали подводную лодку с ядерной ракетой — мол, при глубине в 1000 метров никакой спутник ее не обнаружит.

МРС в бухте Песчаной

Западный немец, который немного понимал по-русски, вдруг сказал: «Вы мне понравились, предлагаю пойти со мной в тайгу возле озера, все расходы я оплачу». Если б я был туристом, то и тогда подумал бы, а тут меня через три дня ждал самолет во Владивосток.

Наконец, мы пришли в бухту Песчаную. Я направился к тамошней турбазе. На подходе увидел трех стройных девушек, выходящих из озера. Спросил их, как вода и получил ответ — «Класс»! Еще не оформившись на ночлег и питание, побежал к воде и с разгона нырнул в священные воды. По инерции, обожженный ледяной, как показалось, водой, проплыл десяток метров и повернул обратно. Девушки еще обсыхали на солнышке. «Вы откуда?» — спросил я. «Из Прибалтики» — ответили они. «Предупреждать надо», сказал я привычным к Рижскому взморью и пляжам Пярну и Куршской косы девушкам. По моей оценке температура воды была около 15º С. Говорят, что в бухте Песчаной и ее окрестностях, называемых Байкальской Ривьерой, температура воды достигает 20º С. В остальном Байкале она заметно ниже.

Оформившись, полез, не зная броду, не в воду, а на скалу Малая Колокольня. Забрался я на нее легко.

Скала Малая Колокольня

Стал спускаться и понял, что не вижу, куда ставить ноги. Спускался я не со стороны воды, а со стороны скал, так что ситуация из анекдота была налицо: «об спрыгнуть не может быть и речи, расскажите как слезть». Вечерело, и надежды, что кто — то придет и поможет, не было. Тут я услышал чей — то женский голос снизу. Переместившись по скале горизонтально, увидел другого бедолагу, вцепившегося в скалу. Его и подбадривала девушка снизу. На той стороне, где он завис, я нашел зацепки и скоро оказался с ним на одном уровне. Высокий и нескладный юноша был в состоянии, близком к панике. Он предлагал девушке кого — нибудь позвать с турбазы, сам он слезть не может. Чужую беду руками разведу — я увидел для него зацепки и стал его направлять уверенным голосом. Не сразу и с поддержкой девушки он стал меня слушаться и начал спускаться, а я по его следам за ним. Довольно скоро мы оказались внизу и там познакомились.

Мы дошли до базы, и после ужина они пригласили к себе в домик. Они оказались молодой парой из Ташкента, решившей провести медовый месяц на Байкале. Оба были высокими и какими — то нескладными. Кажется, оба были гуманитариями. Жили они в собственном доме в центре Ташкента, доставшемся им от деда, местного профессора медицины. Угостили чаем с курагой, домашним печеньем. Нашлась и рюмка чего — то покрепче. Приглашали в гости. Назавтра они уезжали и звали с собой. Но я хотел побыть на Байкале. Возможности «Ривьеры» изображались на схеме.

С вечера ветер усилился, на озере начался шторм. На следующий день я хотел пойти в тайгу через кедровый перевал (4). Группа каких — то спортивных девушек и юношей ушла рано утром с инструктором, который водил на кедровый перевал и дальше. Мне пришлось идти одному. Получил шахтерскую каску и инструкции от тропы далеко не отклоняться. Дело в том, что ветер срывал кедровые шишки с высоких сибирских кедров и, хотя до сих пор никого не убило, но головы разбивало. Указанное на схеме время хода до перевала удалось довольно легко сократить и пройти дальше в горы. Байкальская тайга меня впечатлила. Она производила какое — то светлое и дружественное впечатление.

Вернулся я ближе к ужину и успел выслушать эмоциональный рассказ инструктора, водившего группу, большинство в которой составляли девушки.

Он рассказал, что через несколько минут после старта его попросили увеличить темп. Он его увеличил, и они прошли несколько сотен метров. К нему подошла девушка и спросила, может ли он идти быстрее. Он решил их проучить и, назначив место встречи у кривого кедра после затяжного подъема, пошел очень быстро, считая, что группа растянется и тогда… Но все пришли кучно и девушки спросили — почему остановились — тратим время. Он спросил — а кто вы такие? Триатлонисты, ответили они. Он не понял, ему объяснили. В 1983 году под триатлоном в Союзе понимали гавайский триатлон, который теперь называется «Iron man» — плавание 4 км, велосипед 180 км и бег 42, 195 км.

На следующий день шторм продолжался. Всем судам выход запретили. Мне «пришлось» увидеть чудесную Бабушкину бухту, беседку на скале, бухты Внучкину и Синички, «ходульные» деревья.

Мы с какими — то мужиками, один из которых был из Иркутска, стали искать возможность добраться до Иркутска, а меня ждал завтрашним вечером самолет во Владивосток. Идти пешком 8–10 часов до Голоустного был не вариант, так как неизвестно, будет ли там машина до Иркутска. Стали искать капитанов. На одном МРС (малый рыболовный сейнер) нашелся моторист — машинист, готовый уйти в Листвянку, но капитан был в дупель пьян. Моторист обещал постараться оградить его от спиртного до утра.

На следующий день шторм стал стихать, но суда не спешили покидать бухту — разрешения не было.

Капитан МРС на носу сейнера

Единственным судном, у которого прямого запрета на выход не было, был как раз сейнер, с мотористом которого мы говорили. Он принадлежал какому — то полунаучному учреждению и считался научно — исследовательским судном. Мотористу по каким — то надобностям нужно было срочно в Листвянку. Капитан на ногах без поддержки не стоял. Мужики были настроены решительно. Кто — то, может быть, моторист, посоветовал привязать капитана к штурвалу — по дороге оклемается. Я спросил, есть ли лоция. Есть, ответил ммоторист, да тут нечего делать, на Бакланью скалу при отходе не напороться, а так держаться от берега метрах в двухстах. Лоция действительно не обещала ничего неожиданного, прижимных течений в это время года не ожидалось. Капитана опоясали широким флотским ремнем и прикрепили к переборке между рубкой и помещением для команды, недалеко от руля. Рядом, на всякий случай, поставили табуретку. За штурвал попеременно становились мы втроем, двое других смотрели на море, компас и лоцию. В последний момент с нами увязалась какая — то мадам, оказавшаяся мелкой сотрудницей учреждения, к которому принадлежал сейнер. Мы брать ее не хотели, но она пригрозила

устроить скандал и сорвать выход.

Наконец мы отвалили. Прошли Балканью скалу, прошли Большое Голоустное. К этому времени наше напряжение спало. Моторист поднялся из трюма, вывел капитана на палубу, тот действительно оклемался. Кто — то стоял на руле, капитан изредка подсказывал курс. Сели пить чай в столовой. У капитана был вид бомжа (тогда такого слова не было, таких называли бичами[53]).

Вдруг капитан заметил скандальную женщину, которая готовила чай. Он посмотрел на нее, и я понял

смысл поговорки: некрасивых женщин не бывает, бывает мало водки. Капитан ей предложил: «Давай поженимся»! Дама задохнулась от возмущения: «ты посмотри на себя, пьяный, весь изжеванный». Капитан ответил классической фразой, услышанной потом как анекдот: «Утром поброюсь, надену капитанскую фуражку и буду красавцем, а ты как была дурой, так и останешься»!

Шторм утихал и ситуации, описанной Кимом, мы не переживали: А волна до небес раскачала МРС, но никто из нас, никто не утонул. Много лет назад сейнер Сталинградец во время сильного шторма затонул на озере Байкал вместе с семнадцатью пассажирами и членами экипажа.

В Листвянке капитан уже уверенно командовал причалом. Мы, не дожидаясь трапа, выпрыгнули на причал и поспешили к автобусу. На самолет я успел.

Во Владивостоке началась предэкспедиционная суета. Собирали буи, аппаратуру, Юра Коваль настраивал генератор сигналов с ЧИМ, «Николет» все обхаживали как курицу, несущую золотые яйца.

Щуров погонял своих ребят, сам он в экспедицию не шел. Однажды он предложил мне съездить вместе с ним к Ильичеву, на остров Попова, где у ТОИ была экспериментальная база и гостевые номера. Я созрел до встречи с Ильичевым, но тут оказалось, что на остров Попова нужен пропуск. Правда, и без него можно было рискнуть, понадеявшись на «этот со мной», как было в бухте Патрокла. Но рисковать не хотелось — это могло поставить крест на моем дальнейшем участии в экспедиции, хоть и на берегу, но зато на каком — камчатском.

Ильичев говорил про нестандартные ситуации так: «Каждому судьба хотя бы один раз стучится в дверь. Одни крепко спят, других нет в урочный час дома, третьи долго думают и судьба, не достучавшись, уходит».

Сам он на зов судьбы откликнулся вовремя, когда вместо Богородского поехал руководить зачатками Тихоокеанского океанологического института. В 55 лет стал вице — президентом АН СССР. Умер в 62 года. Памятником ему стал институт, названный его именем.

Щуров поехал без меня. С дамой. Потом он просил меня уступить ему на ночь мою каюту на НИС «Виноградов», чего я не мог, да и не хотел. Если до этого он стоял очень круто: был завкафедрой математики Владивостокского политехнического, будучи всего лишь кандидатом физмат наук, заведовал лабораторией в ТОИ, не будучи ни акустиком, ни радиофизиком, то с этого времени у него пошло что — то не так. Его благополучие зиждилось на том, что его тесть был большим чином в КГБ. А тут такие выкрутасы. Через много лет (в 2000 году) его привлекли за передачу документации и аппаратуры, имеющей оборонное значение, иностранной державе (Китаю). А они выполняли договорную работу, утвержденную всеми инстанциями, включая первый отдел ДВО АН и экспертов ФСБ. Он легко отделался — получил два года условно, а мог бы девять лет в колонии строгого режима.

Щуров на «Виноградове» перестал появляться. Меня же включили в рейс до Петропавловска — Камчатского, перед отходом из которого в Индийский океан «закрывали границу».

Позабавил один эпизод во время сбора участников экспедиции за несколько дней до отправления.

Обратили на себя внимание две группы женщин, одна из которых собралась на носу, а другая на корме.

Первая группа состояла из теток среднего возраста, по виду и одежде больше похожих на обслугу. Вторая, более молодая, состоящая из симпатичных и хорошо одетых женщин, скорее принадлежала к научно — техническому составу, тем более, что по обрывкам разговоров стал ясно, что они знакомы с Камю, Сартром и нашими Ахмадулиной и другими современными авторами. В первой группе говорили о детях, жилье, бытовых трудностях и т. д.

Кто — то из местных меня просветил: первые были научным составом, успевшим уже повзрослеть и обабиться, а вторые — уборщицами и официантками. Они набирались в основном из студенток университета и других вузов. Для них экспедиция была возможностью заработать и посмотреть мир, да еще и в приличной компании, а потерять полгода учебы проблемы не составляло. Понятно, что у них были покровители.

В Петропавловске мне предстояло пересесть на яхту, которая должна была выйти в район, благоприятный для приема сигналов с «Виноградова» вплоть до больших дистанций.

Наши ребята, шедшие в экспедицию, заселились в каюту на четверых: Юра Коваль, Леня Подольский, Володя Шилин и непременный Коля Воронин. За какие подвиги Колю одаривали уже не первой экспедицией, я не знал. Позднее, когда я спросил Шилина, что же он там делал, Володя сказал странные слова: «ты его не знаешь, он страшный человек». Давние слова Алещенко о его «особой пользе» — добывании благ для руководства [Рог17], этих слов не объясняли.

Меня как — то отделили — вытолкнули наверх. Спал я в каюте третьего механика, ел не в столовой матросов и технического состава, как ребята, а в кают — компании с офицерами и руководителями экспедиционных отрядов. Пока стояли, на обед приходили далеко не все.

Шли мы пять дней. Сначала все было интересно, медузы («а в проливе Лаперуза есть огромная медуза») мы не увидели, зато к нам приклеился японский сторожевик. Официально военно — морского флота в Японии не существовало, но корабли с пушками были. В Охотском море было пустовато — путина еще не началась. Занялись настройкой приборов, хотя основная работа ждала нас в Петропавловске.

Через пару дней руководитель экспедиции Акуличев собрал установочное совещание, на котором поведал о целях и задачах экспедиции. Оказалось, что у гидроакустиков особых задач, кроме измерения шумов и снятия гидрологических разрезов, нет. Во — первых, не успели подготовить аппаратуру, во вторых, отсутствовали идеи — не успели наработать после прошлой недавней. Зачем же идти в экспедицию?

Тем не менее, мы выполняем важную миссию, продолжил Виктор Анатольевич — демонстрируем советский флаг. Я был в шоке. То есть, по — простому — мы гоним туфту, пусть все думают, что занимаемся серьезными исследованиями океана, потом пригодится. Нужно сказать, что в экспедиции были и серьезные исследователи, гидрофизики, морские геологи. Правда, при отсутствии нужного оборудования их исследования вряд ли были такими эффективными, как могли бы быть.

Знакомиться поближе с будущим академиком мне расхотелось. Ильичева еще можно было заинтересовать сигналами с ЧИМ, Акуличева — вряд ли. Он беспокоился о будущем своем месте в науке, а это было связано с открытием новых явлений в океане. Нужно отдать ему должное — длительная целенаправленная работа, главным образом с американцами и их аппаратурой, принесла свои плоды. Через двадцать лет я услышал на Океанологической конференции ссылку одного американского аспиранта на «явление Акуличева».

На пятый день мы вошли в Авачинскую бухту (губу), самую большую и удобную бухту в Союзе. Туда мог бы поместиться весь Тихоокеанский флот, но в то время там базировалась 2 флотилия ПЛАРБ и Флотилия разнородных сил. На подходе, в Авачинском заливе, прошли бухту Саранную. Полтора месяца назад там затонула атомная лодка К-429 (ПЛАРК) проекта «Скат» с крылатыми ракетами. Погибли 14 человек.

Петропавловск, порт и Авачинская сопка

Что — то об аварии глухо говорили, но что именно произошло, и тем более о жертвах, мы не знали. Это был самый большой секрет флота, усиленно оберегаемый начальником штаба 2‑й флотилии адмиралом Ерофеевым и командующим Горшковым[54]. Горшков хотел остаться на своем посту и доложил, что лодку удалось сохранить, и она вернется в строй. Ерофеев — один из главных виновников аварии, наряду с командиром 10 дивизии АПЛ Алкаевым, свойственником члена Политбюро Алиева, обвинив во всем командира (Суворов получил 10 лет) и экипаж, по трупам взобрался на пост командующего Северным флотом. Вся эта спешка выхода неготовой после ремонта лодки была затеяна, чтобы выполнить план когда — то записанных и забытых торпедных стрельб вовремя.

Мы пришвартовались в торговом порту Петропавловска, а база ПЛ, куда успели отбуксировать К-429, была на противоположной стороне Авачинской губы.

Не обремененные тяжелыми вестями, мы открывали для себя Петропавловск.

Валеры Дрознина, руководителя лыжного похода на Кольском [Рог15], на месте не оказалось — он был в командировке, в местной, а не на материке. Он работал в Институте Вулканологии АН СССР, и я рассчитывал на его поддержку в смысле что, где, когда и как можно увидеть. Пришлось отложить контакт до окончания моей части экспедиции. Мы с Сережей, приданным мне инженером из лаборатории Щурова, переходили на другое судно, и должны были перенести туда аппаратуру, приемную систему и оборудовать рабочие места. Перенести ящики нам ребята помогли и стали знакомиться с городом. Удивило и обрадовало

обилие даров моря. Купили крабьи ноги, уже сваренные, и устроили пир. Для икры еще было не время.

Знакомились и с историей города.

Олег и Сергей на яхте «Светлана»

Я знакомство с городом оставил на потом. Они этой возможности были лишены — возвращались прямо во Владивосток.

Для меня местом жизни и работы на ближайшие две недели становилась яхта «Светлана», возведенная в ранг НИС (научно — исследовательского судна). Куплена она была для Дальневосточного центра еще его председателем Андреем Капицей при активном участии Филиппа Староса. Удивительным образом я второй раз после Ленинграда «натрапив» на след Филиппа Григорьевича. Он был хотя и давним, но хорошо сохранившимся. Яхта была флагманом яхтклуба ДВНЦ, который он, будучи его президентом, поставил на ноги, придав ему характер английского яхтклуба. Научная молодежь потянулась в яхтсмены. В знак признания его заслуг много лет в заливе Петра Великого проводились гонки на «Кубок Староса».

На дальнем Востоке Старос оказался после жестокого прессинга Романова и Шокина, кончившегося тем, что его не только отодвинули от придуманного им центра микроэлектроники в Зеленограде, но и его КБ подчинили заводу «Светлана». По совету П. Л. Капицы он уехал во Владивосток, где председателем Дальневосточного научного центра (ДВНЦ) назначили сына Капицы — Андрея. Их, как и других москвичей и ленинградцев, приехавших за самостоятельностью и званиями, во Владивостоке называли варягами. Действительно, мало кто из них выдерживал здесь больше 5–10 лет. А Старос был даже не варягом, а греком. Он проделал долгий обратный путь — из греков в варяги (глава «Камертон») и резко отличался даже от ленинградцев. Романов считал его евреем, Шокин — претендующим на звание отца советской микроэлектроники, в то время, как и отцом и матерью был он (а для отмазки — КПСС). Директор Института управления и автоматики академик из Ленинграда Воронов, где Старосу выделили отдел, который он превратил в Институт искусственного интеллекта, считал, что работа Староса не соответствует профилю института. Тем не менее, он, всего лишь начальник отдела, был членом Президиума Совета ДВНЦ. Его три раза выдвигали в члены — корреспонденты АН СССР. В последний раз, в 1979 году, когда Председателем Президиума ДВО был уже Шило, подписавший ходатайство о представлении к званию, но советовавший ему при помощи добытого Старосом импортного оборудования заняться напылением нанопокрытия для золочения столовых ложек.

Умер Старос в машине Воронова в Москве, когда вместо Академии, где опять итог голосования был под вопросом, пришлось срочно вызывать скорую помощь — разрыв сердца. Могилы Староса находятся в двух местах — на морском кладбище во Владивостоке, и на Большеохтинском в Ленинграде.

А мы наслаждались поначалу роскошью круизной яхты «Светлана», где было восемь спальных мест и два гальюна (работал один), кают — кампания с кожаными диванами, камбуз с газовой плитой, мойкой и холодильником, везде обшивка из красного дерева, палубы из тика. Удивила карданная подвеска плиты — даже в сильный шторм можно было готовить горячую пищу.

Мы заняли самую просторную четырехместную каюту, на двух полках — нижней и верхней — размещалась аппаратура и двухканальный магнитофон «Bruel&Kjaer», на двух других мы с Сережей.

С капитаном «Светланы» Витасом

Перед выходом выяснилось, что капитан Витас

(Караускас?) уволил трех матросов с яхты. Это были инженеры и младшие научные сотрудники (в отпусках за свой счет, решившие подработать?). Они, прибыв в Петропавловск, выпили и привели девочек на борт. Остался один член экипажа — старший помощник Володя, который проходил у Витаса жесткую стажировку перед экзаменами на яхтенного капитана. Когда я спросил, как же они будут управляться с парусами, он ответил — без проблем, мы ведь не на гонку идем. С Витасом сразу установились хорошие отношения, хотя раскрываться он стал позже.

Уволенных матросов мы коротко успели повидать. Старпом Володя сообщил нам, что они успели до увольнения выбить себе время в сауне «Виноградова» — туда нужно было записываться заранее. Сауну успели сделать силами команды в предыдущем первом рейсе и очень ею гордились. «Виноградов», как и «Светлана», был «польскеньского» (на бывшей немецкой верфи в Штеттине) производства и сиял чистотой. Первый рейс он сделал в мае — июле этого же года и не успел потерять своей свежести.

Сауна была превосходной — обшитая сибирским кедром (только позже я узнал, что это вредно) с встроенными системами терморегуляции. На «Светлане» надеяться помыться не приходилось — запасы пресной воды были ограниченными.

Бухта Березовская

В конце августа мы вышли в район бухты Березовой, где кончался акустический «клин» — тянущийся на 1000 миль в Тихий Океан.

Нам предстояло записывать сигналы, излучаемые с борта «Виноградова»,

а Сереже еще и записывать шумы моря.

В хорошую погоду с утра мы вышли из Петропавска. До бухты Березовой, где нас ждала глубоководная бочка, было около 50 миль. Обогнув мыс Станицкого, капитан попросил (приказал) поставить парус. Володя быстро и красиво поставил грот. Сначала шли вдоль видимого берега галсами, потом ушли мористее. После суеты сборов наступила тишина и «лепота». Я вышел на нос и не мог оторваться от наблюдения за дельфинами. Стая примерно из пяти — шести дельфинов играла с яхтой. По двое они с каждого борта обгоняли яхту, а потом скрещивали свои траектории и уходили под воду и назад. И тут же вступала в игру вторая пара. Иногда при скрещивании перед носом траекторий появлялся нечетный дельфин — он шел, видимо, под килем яхты и продолжал путь перед носом и потом тоже уходил.

Добрались мы до траверса бухты Березовой засветло, и хоть море начало волноваться[55], проблем со швартовкой к бочке не возникло. Она и стала нашей «гаванью» на долгую неделю. Бочка была заякорена на глубине около 200 метров и находилась в 25 км от берега.

Она находилась там не случайно. В следующем году возле этого места установили антенны — монстры «Агам» системы БГАС (береговой шумопеленгаторной гидроакустической системы дальнего обнаружения). Размеры антенн поражали — они были размером 100 м х 7, 5 м, каждая из них содержала по 2400 гидрофонов. Размещались они на глубине около 190 м в 15 м от дна и удерживались бетонными якорями весом 60 тонн. Когда через 20 лет эксплуатации систему решили поднять на поверхность, это чуть было не привело к гибели семи человек — экипажа батискафа АС 28[56]. Флот бы мог и похоронить их, если бы не две женщины — жена командира и журналистка, сделавшие «секретную» информацию достоянием медиа.

Она перестала быть секретной раньше, когда одна из секций оторвалась от якорей, и ее прибило к японскому острову Хонсю. Японцы просили забрать советскую «подводную лодку» — что еще можно было думать о 100‑метровом сооружении. Тогда про «Агам» и стало известно. Всем, кроме нас.

А мы опустили наши приемники (антенны) и вовремя — начинался шторм. Шторм с каждым часом усиливался, пока не достиг восьми баллов. Яхта, принайтовленная к бочке, совершала немыслимые выкрутасы. Но у нее был тяжелый киль, и можно было надеяться, что она не перевернется.

С «Виноградова», уходившего по треку в океан, генерировали непрерывные сигналы, не помню уж, два или три раза в сутки. Они принимались нашими антеннами, и их нужно было записать на наш магнитофон. Сережа еще успел поучаствовать в проверке и калибровке тракта, потом выключился — шторм произвел на него парализующее действие. Хорошо еще, что он успел из себя все вывести, до того, как слег и пролежал трое или четверо суток, пока шел шторм.

Если в первый день, пока мы шли, нас хорошо покормили, включая рыбный суп из семги, гречневую кашу с мясом, а вечером жареную рыбу, то в последующие дни никто ничего не варил. Главный повар, он же кухонный мужик, он же медхен фюр аллес — Володя — тоже слег. Остались мы с капитаном. Изредка встречались в кают — кампании. Он показал мне, где лежит хлеб и показал на молочный бидон, где находилось немалое количество малосольной семги — универсальное средство от похмелья и питания в шторм, когда ничего не хочется. Варить было некому и не для кого. Да и опасно — несмотря на кардановый подвес газовой плиты, угроза опрокидывания кастрюли с кипятком была высокой. Слава богу, на палубу выходить было не нужно — еще работал гальюн.

Как мне удавалось не просыпать нужное время и вовремя включать магнитофон, с трудом помню. Анализировать сигналы все равно было нечем — это можно было сделать только на берегу.

Релинг на носу яхты

Наконец, «Виноградов» ушел на 1000 миль, и сигналы прекратились. Заканчивался и шторм. Мы могли сняться с бочки. Яхта должна была продвинуться южнее и там связаться с кем — то на берегу. Но тут обнаружилось, что нам самим нужна помощь. Клапан гальюна вышел из строя, и через него стала поступать внутрь яхты вода. Ни ожившему Володе, ни капитану Витасу справиться с течью не удавалось. Нужны были запчасти и инструменты. Положение становилось опасным. SOS Витас передавать не хотел. Естественным было связаться с радиопостом опорного пункта ВМФ возле бухты Березовой. Они не отвечали. Подошли ближе к берегу, к опасной отмели, и пытались связаться по УКВ с акустической станцией — подразделением ТОИ, на которой находился в командировке Лёпа Половинко. Он, после того, как Вадима Юхновского ушли из ОКБ «Берег» [Рог17], тоже ушел, но не в начальники, а к истокам — в акустику. Учли и время, когда станция должна была дежурить по связи с «Виноградовым» — бесполезно. Как оказалось впоследствии, Лёпа отсыпался после круглосуточных дежурств. Замены ему не было. В конце концов, Витас сделал отчаянную попытку загерметизировать отверствие при помощи подручных средств, и это ему удалось. Вода в яхту поступать перестала.

Пришлось удовлетворять свои малые и большие потребности, как и на большинстве тогдашних яхт, через борт. Если для мужского экипажа малые потребности не представляли трудностей в выборе места — главное — это держать, да, не нос, но по ветру, то большие дела требовали сноровки. Не знаю, как бы вел себя в такой ситуации Алещенко, чью любимую поговорку: «если делать, то по — большому» приходилось вспоминать при разных обстоятельствах. Сомневаюсь, что это доставляло бы ему большое удовольствие. Для совершения дела требовалось пробраться на нос яхты, пролезть сквозь вырез в носовом релинге, спустить штаны и, перехватывая руки, сесть в позу орла, ниже палубы яхты, опираясь ногами на ее на разные борта вокруг носа, держась руками за релинг. При этом нужно помнить, что на Камчатке вода холодная и штаны, часто ватные и на подтяжках. Все это требовало внимания и координации. Успешно выполнив задачу, иногда можно было обойтись без бумаги, так как заботливый океан не забывал плеснуть набегавшей волной солененькой водичкой. Совсем как в современных японских унитазах, только там водичка теплая, напор поменьше и еще музыка играет.

Черный парус двигался на нас со скоростью 40 км/ч

На юг мы шли под мотором, и наконец — то мне доверили штурвал. Оказалось, что яхта хорошо слушается руля и прощает ошибки новичкам. Конечно, нужно было учитывать ее инерционность, но после практики с «управлением» луноходом [Рог 17], где задержка в исполнении команды составляла около восьми секунд, привыкнуть к управлению яхтой было легко. Во время длинных галсов я оставался длительное время один на палубе. Одно происшествие меня напугало, и я был в шаге от того, чтобы позвать капитана.

Он уже близко

Заметил вдалеке черный парус и удивился — их на Камчатке, да и в Союзе тогда практически не было. Еще больше удивила скорость, с которой он перемещался сначала галсами, а потом и прямо на нас — по грубой оценке — быстрее моторной лодки, не говоря уже о яхте. Когда положение стало угрожающим, я понял, что это не парус, а хвостовой плавник косатки — самца. Намерения у него были самые решительные. Если он решил напасть на нас, то на такой скорости, имея массу 8–10 тонн, своим носом мог бы легко проткнуть нашу стеклопластиковую яхту. Вниз я не успевал, примеривался добраться до рынды, но тут чудище исчезло. Я уже хотел ущипнуть себя, но догадался посмотреть на другой борт — самец выплыл на поверхность метрах в двадцати. Тут же последовала атака еще одного самца, но я уже не собирался никуда бежать. Потом первый развернулся и повторил маневр. То же проделал второй, а потом и невесть откуда взявшийся третий. Они играли. Тренировались атаковать добычу — нужно было точно рассчитать момент нырка под яхту с учетом ее большого и тяжелого киля. Обычно косатки, сжирающие при необходимости всех, включая китов, сивучей и своих сородичей — дельфинов, к человеку относятся нейтрально. У кого крепкие нервы, тот может посмотреть, что бывает с людьми на берегу океана К377. Попытки установить связь с постом в Березовой, ни мои попытки связаться с Лёпой успеха не имели.

Перед возвращением в Петропавловск я стал невольным свидетелем одного значимого события. Была ночь на 1 сентября. Мы находились в дрейфе. В каюте было душно, и я улегся на палубе на какой — то найденной в кают — компании решетке, прикрывшись спальным мешком. Не спалось. Часов в пять в ясном, светлеющем небе заметил большой самолет, летевший довольно высоко в странном направлении — с северо — запада на юго — восток, пересекая Камчатку у Петропавловска. Хорошо были видны зеленый и красный навигационные огни на концах крыльев. Потом я заснул. Через несколько часов, когда мы подходили к Петропавловску, все англоязычные и русскоязычные радиостанции взорвались сообщениями о том, что русские сбили южнокорейский пассажирский лайнер Боинг‑747 рейса Нью — Йорк— Сеул. Он дозаправился в Анкоридже на Аляске, пролетел возле Камчатки и Сахалина и был сбит ракетами возле острова Монерон. Наши долго молчали. Первое сообщение было о том, что американский самолет — разведчик R-135 нарушил советское воздушное пространство (закрытые зоны) сначала над Камчаткой, потом над Сахалином. Его сопровождали советские истребители и сообщали ему о его нарушениях, требовали его приземления, но он не отвечал и «удалился в сторону моря». Американцы настаивали, что самолет сбили обдумано.

Кто — то из советских дипломатов чуть ли не в ООН повторил мем об удалении в сторону моря.

Мне кажется, что через пару дней выступал кто — то из военных, может быть, маршал Соколов.

В ответ Рейган собрал пресс — конференцию для американских и зарубежных корреспондентов, в которой все было разложено по полочкам, включая отклонение (на 500 км!) Боинга от маршрута. Потом шли переговоры пилота с КП аэродрома и КП со всеми начальниками. Характерная деталь, что команды и вопросы были обильно оркестрованы русским матом, который Рейган никакими пи — иип не замазывал. Из них стало ясно, что был приказ сбить самолет даже в нейтральных водах. Майор Осипович на СУ‑15ТМ первой ракетой (Р-98) промазал, и только вторая перебила системы управления.

Наконец, подтянули главный калибр, и по Первой программе ТВ выступил начальник генерального штаба, первый зам. министра обороны Устинова маршал Огарков. Он считался в армии одним из самых грамотных и интеллигентных генералов (возражал Брежневу и Устинову против ввода войск в Афганистан, имел свою точку зрения об организации управления в армии).

Его сначала четкая по — военному речь состояла из статистики (описания обстановки), лжи непреднамеренной и лжи наглой. Описав положение американских разведбаз и наших полигонов и баз атомных подводных лодок на Камчатке и ракет на Сахалине (без уточнения координат, о которых и так все знали), он перешел к домыслам, что американцы (а не корейцы) хотели совершить. Эту ложь, хотя и с натяжкой, можно было признать непреднамеренной. Третья часть состояла из наглой лжи. Это то, что касалось действий советской ПВО. Если так говорил самый умный и порядочный маршал, то что говорить о других?

Когда я начинал писать сагу в 2011 году, в Интернете еще можно было найти ссылки (разрозненные) на истинные действия и причины, их вызвавшие. Сейчас осталась только одна, не всегда печатная и неполная версия, похожая на правду[57]. Приведу свою версию со сведениями, полученными в 1983 году из местных источников.

1 сентября уже неделю мощная РЛС в Елизово работала только одним каналом из двух — второй ремонтировался. Соответственно, операторов было по крайней мере вдвое меньше. Ночью самолеты в Елизово не садились и не вылетали. Да и чай никто не отменял — девушки позвали — пошел. Неожиданно раздался телефонный звонок из Милькова — маленького аэропорта к северо — востоку от Петропавловска. «У вас там что, бомбовозы просто так летают?» — спросили оттуда. «Какие, что, откуда?». Когда увидели, срочно оповестили ПВО, взлетели два СУ‑15, полетели догонять. Догнать бы они догнали, но вернуться бы не смогли. «Хрен с ним», вернули СУ в Елизово. Думаю, все — таки предупредили Сахалин. Там были наготове, и к приезду на КП базы перехватчиков комдива Корнукова (будущего командующего ВВС) майор Осипович уже был в небе на СУ‑15 ТМ. Началась игра в испорченный телефон. Осиповича вели с КП аэродрома Сокол и сооб— щали о его действиях Корнукову на базу Смирных. Ни тот, ни другой отличить пассажирский самолет от разведчика не смогли. Осипович докладывал, что самолет летит открыто, со всеми аэронавигационными огнями, Корнуков его спрашивал, сколько инверсионных следов он видит, но вопросы и ответы гасли на КП и дальше не передавались. Корнуков по интуиции решил, что это R-135, и требовал исполнения приказа командующего Дальневосточным округом Третьяка: «сбивать!» Как и Осипович, он никогда не раскаивался.

По возращении в Петропавловск я все — таки дозвонился до Лёпы. Он сказал, что в Березовке он надолго и если я хочу, могу к нему приехать. Легко сказать — приехать. Самый быстрый способ — вертолетом — не работал. Перевал был закрыт туманами и не собирался открываться. Автомобильного сообщения туда вроде и не было. Обычно народ добирался до бухты Березовой теплоходом, там люди и вещи в сетках перегружали на плашкоут и тот догребал до берега. Хотя явного шторма не было, но плашкоут при такой погоде людей безопасно доставить до берега не мог. Оставалось ждать. С Лёпой я хотел встретиться для того, чтобы проверить пригодность для дальнейшего анализа наших записей и, в случае неудачи, переписать то, что записывал он.

Просто ждать я не хотел. Я был на Камчатке. Начал я с устройства в гостиницу, куда меня заселили дня на два. Потом у них начинался съезд коряков. Успел познакомиться с уезжавшим из гостиницы Вадимом Гиппенрейтером. Его срочно вызывали в Москву, и он вынужден был быстро заканчивать свои дела. Чем — то я смог быть ему полезен — был на связи, выполнял необременительные поручения. Пообедали в ресторане. Он ненавязчиво учил меня есть местные деликатесы — трепангов, ежей, водоросли. Уезжая, он оставлял мне металлическую кассету с цветной кинопленкой Кодак. Она была по качеству намного лучше «Агфы», но я не знал, куда ее девать. Жаль, не оставил хотя бы часть для Николаенко, о котором речь ниже. Я знал о Вадиме, как о выдающемся фотографе, прославившемся, в частности, снимками извержения вулкана Толбачик 1975 года. Он был замечательным человеком.

Вадим Гиппенрейтер 1917–2016

Извержение вулкана Толбачик 1975 г.

Вся семья Гиппенрейтеров — люди необыкновенные. Об одном — Евгении — я писал в главе о лыжах. Вадим родился в 1917 году, в том же году, до его рождения, погиб его отец, офицер, герой первой мировой. Рос спортивным и очень любознательным мальчиком. Отчим, инженер и спортсмен, поощрял его в возне с фотоаппаратурой. В 1934 году, 17-ти лет, познакомился с австрийским шутцбундовцем, бежавшим от нацистов, Густавом Демберле. Тот был горным проводником и горнолыжником и поставил Вадима на горные лыжи.

В 1937 году Вадим стал первым в СССР мастером спорта по горнолыжному спорту, первым чемпионом СССР по слалому и скоростному спуску. Удерживал чемпионство по слалому в течение нескольких лет.

Первым съехал с вершины Эльбруса до Приюта 11 (за 27 минут). Поступил в МГУ на биофак, но был отчислен через несколько месяцев из — за благородного происхождения. В это время в Медицинском открылся факультет спортивной медицины и его туда взяли. Он проучился там три курса, но ушел, так как не хотел быть узким специалистом. В финскую как лыжника призвали в армию, но отпустили до «особого распоряжения». В 1940 поступил в Художественный институт имени Сурикова. Закончил его в 1948 с дипломом скульптора. Ваять вождей и колхозниц не хотелось, и он стал охотником. Зимой — тренером по горным лыжам. Потом фотографом. Женился на двоюродной сестре Юлии, которая была на 13 лет моложе его и с детства им восхищалась. Она родила ему двух дочек. Потом они развелись. Сейчас Ю. Б. Гиппенрейтер, профессор психологии, автор книг о детском воспитании. Она намного известнее Вадима.

Естественно, что всего этого я тогда не знал и воспринимал его самого как некоего монолита, отлитого из благородного мужского материала.

В гостинице мне подселили какого — то районного начальника. Тот жаловался на важную особу из корякского округа — довольно молодую и красивую женщину. Она, по его словам, в буквальном смысле с него не слезала. Как — то во время обеда мы с ней разговорились.

Она работала в столице Корякского автономного округа Палане директором средней школы с интернатом (единственной там). Сказала, что в Палане она ничего себе позволить не может — все на виду, да и у всех свободных — сифилис. Единственная возможность получить удовольствие — командировки в Петропавловск (а бывают еще дальше, мечтательно сказала она). Да, подумал я, не кончала бы университетов — у нее забот такого рода было бы меньше.

Стал знакомиться с Петропавловском. Самая славная страница его истории — отбитый штурм англо — французской эскадры во время Крымской войны. Англичане с французами, потеряв много людей и командующего — адмирала, убрались навсегда.

После чего правительство решило, что порт Петропавловск защищать не сможет, и практически закрыло (бросило) его. А потом продало Аляску с Алеутами, и он стал совсем не нужен.

Из гостиницы меня все — таки стали выселять, и я дозвонился до Валеры Дрознина. Узнал меня и предложил приехать к нему. Сказал, что с жильем у них трудно, и предложил остановиться у него. Удивительно, но у них была, кажется, трехкомнатная квартира, хотя Валера начальником не был, а жена была, кажется, учительницей. Поселили меня в «зале» на диване.

Из разговоров с Валерой выяснилось, что попал он на Камчатку после отчисления из Политехника из — за нашего лыжного похода на Кольском [Рог 15] и годовой отработки, после которой его восстановили. Заканчивал он кафедру теплофизики на физмехе вместе с Мишей Готовским. Запросил свободное распределение (а мог бы загреметь на Северá после Дзержинки в подплав, как Кошелев). В 1963 году поступил в Институт Вулканологии СО АН. Здесь он нашел походы (в т. ч. в жерла вулканов) и науку в одном флаконе. Защитился только в прошлом (1982) году. Кажется, еще ждал утверждения. Его беспокоили какие — то нерешенные организационные вопросы, но об этом он не распространялся, как и о надвигающейся семейной драме. У него была прелестная дочка лет девяти — чуть старше Васи.

Я стремился попасть в Долину Гейзеров. Она теперь была закрыта, не только для туристов, но и вообще. Посещение — только с научной целью. Серьезным вопросом был и способ проникновения туда. Итак, над посещением Долины нужно было работать. Пока же рядом была Авачинская сопка (вулкан), на которую собирался для контроля кто — то из Института Вулканологии. Пошли мы втроем — кроме показавшегося пятидесятилетним сотрудника, я и Сережа с яхты «Светлана». Он закончил упаковку и фиксацию аппаратуры на яхте, но помня свои мучения, обратно во Владивосток с яхтой не пошел.

У Института на вулкане Авачинском, который все почему — то звали сопкой, в середине горы была «станция». Оборудования я не видел, но переночевать и обогреться было где. Стояла замечательная осень — лучшая пора года на Камчатке и Дальнем Востоке. Вышли мы довольно поздно и когда добрались до станции, дневной свет начал уходить. Ничего, сказал наш проводник, вот вам по ведру, жду вас через полчаса с полными ведрами грибов. — ?! — «Вот видите, похожие на коровьи лепешки шляпки? Это сыроежки. Трудно узнать, потому что большие и почти без ножек». Через минут двадцать мы с полными ведрами действительно пришли в хату, где уже горела печка и стояла сковородка. Жареные грибы на подсолнечном масле оказались очень вкусными. Каким — то образом оказалось, что есть и чем запить. С утра погода была хорошая, но когда мы добрались до кратера, снизу наползли облака и вид «обратно» на Петропавловск и бухту мы видели только в их просветах. Особенно близко к кратеру мы не подходили, дно застилал пар из фумарол, пахло серой — ад был где — то недалеко. Вниз мы пошли чуть ли не с

песнями, на станции забрали наши шмотки, а наш провожатый и грибы. Еще засветло были дома.

Кратер Авачи до и после извержения 1991 г.

Мирная домашняя сопка на самом деле — действующий вулкан типа Везувия. В 1991 г. году она рванула, но не сильно. При этом лавой закупорился кратер. Теперь нужно ждать 2034 года. Дай бог, чтобы Валера Дрознин смог его тогда сфотографировать, как он сделал это в 2001 году. Предыдущее фото принадлежит Вадиму Гиппенрейтеру, а у Валеры есть снимки изнутри — он в кратере Авачи неоднократно бывал.

Грамота за восхождение на Авачу

Грамоту мне выдали позже, в Паратунке, куда я прибыл в рабочую резиденцию Валеры. Мне нужно было получить разрешения на посещение Кроноцкого заповедника и Долины Гейзеров. Сама Паратунка — геотермальный курорт с бассейнами различной степени минерализации и температуры, особенно популярный зимой. Правда, летом дефицит горячей воды в Петропавловске тоже был велик, но ездить в Паратунку за 70 километров помыться желающих было немного. Бассейны понравились, даже сервис по советским меркам, а тем более по камчатским, был приемлем.

К визиту к руководству Кроноцкого заповедника я подготовил «Программу исследований акустической активности гейзеров». В качестве основной аппаратуры предъявлялся многострадальный Брюль и Къер (предполагалось записывать шумы извержения гейзеров).

В результате появилось разрешение. После этого включился и Валера. У него были свои каналы связи с вертолетчиками, и он надеялся устроить меня на ближайший рейс в Долину. Оказалось, что это не просто. Не всегда была погода. Не всегда летели куда нужно. Дополнительная трудность заключалась в том, что мне

хотелось остаться в Долине на пару дней, а не просто увидеть, поохать и улететь. А для этого нужно было согласовать еще один рейс.

Разрешение на залет в Долину Гейзеров

В результате я полетал над Камчаткой больше, чем надеялся. Некоторые залеты в Долину в последний момент отменялись или изменялись, а я всегда соглашался лететь туда, куда они летели. Один из рейсов был на Паужетскую геотермальную станцию. Запомнился он тем, что на объект, не вызывающий особого интереса, допуск был построже. Оказалось, что с нами (вернее я с ними), летел космонавт Олег Макаров. Почему его так пасли, я не понимал. Держался замкнуто, интереса к увиденному — начиная от природы и кончая геотермальной энергией, не проявлял. Все — таки обмолвился, что основным его интересом на Камчатке было облегчить срочную службу младшего сына Кости. Тот выбирал службу подальше от родителя, да вот пришлось просить помощи. Чувствовал Олег себя не очень бодро. Уже потом я узнал о его нелегкой космической судьбеК394.

Летали куда — то еще, видели браконьеров, начавших вылов лососевых раньше разрешенного времени.

Самым запоминающимся был вылет в кальдеру Узона. Узон — вулкан в Кроноцком заповеднике, взорвавшийся 40 тысяч лет назад и оставивший после обрушения склонов в кратер кальдеру (котел) с плоским дном размерами 12х9 километров. Кальдера Узона — нечто особое. Его снимали многие, в т. ч. Вадим Гиппенрейтер:

Кальдера Узона

Неожиданно я попал в фантастический мир. Многочисленные речки и ручьи, разноцветные озера и озерки.

В самых красивых и теплых — изумрудном, розовом, купаться нельзя. В самом большом и холодном — Центральном и сам не захочешь. Красивый цвет, как правило, связан с наличием солей тяжелых металлов. В некоторых озерах протекают процессы создания минералов, в Хлоридном под влиянием тионовых бактерий из серы образуется серная кислота и в разбавленном виде вытекает ручьем из озера. Если купаются, то рядом — в Банном озере. Купание там похоже на поход в серную баню. Температура воды достигает в озере 40ºС.

Микробиологи обнаружили в горячих источниках Узона уникальный биогеоценоз. Археи, древнейшие микроорганизмы, избрали для своей жизнедеятельности наиболее экстремальную среду. На Узоне они живут в источниках с температурой 96 °C, используют «для дыхания» не кислород, а серу, и энергетические запасы пополняют за счет сероводорода. Да, призадумаешься, когда можешь оказаться в озерке с концентрированной кислотой, ядовитом, и, тем не менее, с живущими там бактериями.

Я купающихся не заметил. Зато увидел удивительную картину. Второй пилот вертолета, рассказывавший мне об Узоне, воскликнул: смотри, сейчас медведица детенышей приведет знакомить с людьми. Я обернулся и увидел, как по террасе не спеша идет медведица куда — то в кедровый стланник. Через некоторое время пилот произнес: «Смотри, привела». Мой снимок не сохранился, приведу очень похожий. Пилот сказал, что она каждый год приходит, а каждый второй приводит потомство.

Медведица привела детей знакомиться с людьми

Для медведей кальдера Узона — курорт. Они с началом весны едят травку, лечат ступни ног в грязевых вулканчиках, куда человеку лучше не ступать — можно провалиться в кипящую глину. Осенью приходят наедаться голубикой и кедровыми орехами. Отношения с медведями в кальдере отличались своеобразием. Обычно они людей избегают, не любят попадаться на глаза. Здесь они старались не обращать на них внимания. Так что медведица была исключением.

Мне предложили проверить мою коммуникабельность по отношению к медведям. Две женщины — геолога собирались из кальдеры Узона пройти почти до Долины Гейзеров и предложили взять меня в компанию. По этой тропе ходили и медведи. Их в тот год было немало. Я с сожалением отказался. Я был записан в полетный лист вертолета и должен был вместе с ним вернуться на базу или высадиться в Долине. Кроме того, как рабочая сила я помогал выгружать и доставлять поближе к месту строительства деревянные балки.

Меня интересовали детали женского похода. Ружья у них не было — тяжело и бесполезно. У них и так рюкзаки были полными под клапан и над ним. «А как же с медведями?». «Так мы идем с кастрюльками и стучим по ним ложками, ведь медведя, главное, предупредить нужно».

Не помню, в этот ли день или в один из следующих, мы полетели в Долину. Там мы тоже выгрузили, но не балки, а доски, и оставили их возле вертолетной площадки. «Подойдет Виталий, вместе перенесете». Помахали ручкой и улетели — для них Долина Гейзеров была повседневностью. Значит, была вероятность, что меня дня через два — три заберут обратно.

Подошел Виталий Николаенко, хранитель Долины. Не помню точно, какая у него была должность (начинал он с лесника), но должности хранителя Долины в музейном смысле он соответствовал. Честно говоря, я немного беспокоился, по поводу того, как он меня примет. Но все обошлось. Я не стал ни заискивать перед «хозяином Долины Гейзеров», ни тем более проявлять какие — то компетенции. У меня перед глазами был пример Вадима Гиппенрейтера, во всех таежных дисциплинах превосходящего многих, включая Виталия, и ведущего себя сдержанно, как и полагается аристократу. Которым он был не только по рождению и воспитанию, но и самовоспитанию, а остаться аристократом молодому человеку в 1937‑м и в 1948–53‑м было очень непросто.

Николаенко с Т. Устиновой, открывшей Долину Гейзеров

Итак, доски мы перенесли, мои скромные дары — бразильская курица и две бутылки водки — были благосклонно приняты, и после ужина мы занялись беседой. Быстро нашли точки соприкосновения, в частности, Новочеркасск.

На следующий день после завтрака Виталий сказал, что у него свидание, и ушел. Проинструктировал меня, куда ходить не нужно — по тропам, взбирающимся вверх и в боковые ущелья. Схема гейзеров и даже «расписание» их работы у меня уже, благодаря Валере Дрознину, были. Он кое — что исправил, но сказал, что вообще — то все со временем меняется и нужно самому смотреть.

Долина Гейзеров, часть «Витража»

Я и смотрел. Во все глаза. Было интересно и даже захватывающе, но я уже был подготовлен кальдерой Узона, и Долина была следующей, хотя и более высокой, ступенью. Куда? В преддверие ада или рая? Трудно было определиться. Так как я «интуитивный», то наибольшее впечатление произвела картина всей Долины в целом, в том числе «Витраж». Очень интересными были и детали, включая грязевые и глинистые, неожиданно вскипающие воронки, готовые плюнуть в тебя горшком грязи. Ну и, конечно, сами гейзеры. У каждого свой норов и повадки. Больше понравился «Большой», струя которого поднимается на 10 метров, но зато столб пара — на 200 метров. Менее доступный «Великан» может выбросить струю на 35 метров, но пар его имеет менее стройную форму. Да и ждать его извержения нужно 5–7 часов. В первый день мне не повезло.

Гейзер «Большой»

Виталий вернулся довольно поздно. Мы поужинали, и он поинтересовался моими впечатлениями. Я как мог, довольно сдержанно рассказал о них, упомянув и кальдеру Узона. Это ему понравилось, он сам считал кальдеру и Долину единым комплексом. Ну, ладно, завтра покажу тебе ее сам, заключил он.

Он рассказал, что ходил на свидание к любимой своей фотомодели — медведю по имени Корноухий. Но медведя на привычном месте не было. В этом году он не ушел на нерест рыбы, а остался на ягодных полях и кедровниках. Стал старым и слабым. Виталий за него переживал — увидит ли его еще.

Как я понял, Виталий ощущал себя неким Джеком Лондоном. Сменил множество профессий. Работал полотёром, водителем на целине, экскурсоводом в музее Ростова. Два раза ездил на заработки на Камчатку в селёдочную путину. Осенью 1969 года впервые попал в Долину Гейзеров и остался там на 33 года. Характер у него был непростой. Дело в том, что он был человеком без специального образования, самоучкой, имел по этому поводу комплексы.

Без высшего образования он остался, когда, после событий в Новочеркасске, пришел в райком комсомола и сдал комсомольский билет — «приостановил свое членство в комсомоле» в знак протеста против расстрела демонстрации. После этого вузы для него были закрыты. Он часто проверял себя и собеседника на соответствие «уровню». Какому уровню, было непонятно. Хоть Виталий и был избалован визитами знаменитостей (писатели, академики, космонавты), но они были в другой весовой категории — летали в другом по высоте эшелоне. А я был пролетарием умственного труда, волею случая занесенным в закрытую для туристов уже десять лет Долину, и со мной можно было расслабиться. Кстати, закрыли ее, в том числе и по настойчивым и обоснованным требованиям Виталия: сначала обустроить Долину санитарной структурой и жильем для туристов, а потом уж их пускать. За десять лет ничего не сделали. Виталий любил водить экскурсии по Долине и пользовался большой популярностью. Он обладал даром экскурсовода, в чем я скоро убедился.

В отличие от меня, Виталий был «сенсорным» и показывал мне то, что я, глядя на объекты Долины, не замечал. А теперь, после его слов, видел. Картина Долины стала намного богаче и ярче.

Не говоря уже о том, что заметить без подсказок было трудно — спящие гейзеры, медвежьи тропы. Медведей не было. Самцы ушли на нерест. Мамаши с детенышами сидели на ягодных полях, и их лучше было не тревожить. С Виталием мы прошли чуть ли не всю речку Гейзерную. Режим реки особенный — зимой вода в ней теплая, а летом — холодная. Дело в том, что летом тают снежники, и термальная активность не справляется с притоком больших масс льда и снега. Зимой же и по весне ее достаточно, чтобы можно было почувствовать тепло.

Вечером Виталий разговорился. Он сказал, что наконец — то нашел жизненную цель и способы ее осуществления. Она заключалась в охоте на медведей. Фотоохоте. Как он говорил, Корноухий «научил» его фотографировать медведей. В этом году он видел его последний раз. Он говорил, что медведь — очень опасный и коварный зверь, но принципиально оружия с собой не брал. Корноухого он приучил к своему присутствию, надеялся, что это удастся ему и с другими «моделями». На следующий день утром появился вертолет, и я улетел в Петропавловск, а из него во Владивосток. Через 20 лет, в 2003 году, Виталия, который стал всемирно известным фотографом медведей и знатоком их повадок, задрал медведь — трехлеток, который подстерег его в ольшанике, когда Виталий задумал снять его залегание в берлогу. Это был бы первый такой снимок в мире. Рядом нашли пустой баллон с перечным газом — он не смог остановить зверя. Все последователи Николаенко и его ученики ходили с ружьями и вдвоем. В отличие от очереди в упор из Калаша, медведя может остановить не только картечь, но и сигнальная ракета в патроне 12 калибра.

Теперь в Долину Гейзеров возят за большие деньги очень не бедных туристов вертолетами. Медведи тоже освоились возле гостевого дома, но туристам и медведям близко подходить друг к другу не разрешается.

После сытного обеда… Недалеко от гостевого дома. Фото Ушакова

Во Владивостоке я Лёпу не нашел. Он еще был в бухте Березовой. Встретились с Витасом — капитаном яхты «Светлана». Он спросил, не жалею ли я, что не пошел с ними морем. Я сказал, что жалею, но еще больше жалел бы, если бы не познакомился с Камчаткой поближе. Он предложил мне съездить с ним в Уссурийскую тайгу, сначала на один день. Я с благодарностью согласился, и мы на следующий день поехали. Это был чудесный день. Витас знал тайгу хорошо. Лес меня не поразил, а порадовал. Он был весь полон жизнью — солнцем, проходящим через фильтр прекрасных и могучих деревьев, растений, грибов, зверей. Нет, тигра мы не видели, но что — то мелькнувшее в кустах было похоже на… Нет, вряд ли это был леопард. Но кабанов мы видели. Маралов тоже. Витас проверял свои женьшеневые места — он еще не вырос.

Это был последний аккорд. Пора улетать. Лёпу я не дождался. Такое впечатление, что ему встречаться со мной было неудобно — он думал, может быть, что и ему самому станет ясно, что все его мечты обрести свободу и реализовать себя потерпели крах. Ни уговоры близких, друзей и даже бывшего киевского начальства не помогали — в Киев он возвращаться не хотел.

У меня была еще одна причина вернуться побыстрее — нашелся старший сын Дима, который, проходя срочную. службу в армии, пропал. От него не было вестей шесть месяцев. Нашла его Оля. Поэтому я летел не в Киев, а в Крым, где обнаружились его следы.

83–84 годы. Дима и Вася

В начале 1983 года мы получили от Димы письмо, что он закончил учебку и получил квалификацию моториста дизельной электростанции, размещаемой в ж/д вагоне, и звание младшего сержанта. После того, как он проявил себя в армии активистом по общественной линии, замполит предложил ему, чтобы не тянуть лямку еще полтора года, поступить в высшее военное училище, связанное с политикой и железнодорожными войсками.

Я написал ему, что это опрометчивое решение — срочная служба кончится, а офицерская продлится 30 лет, с постоянной переменой мест и вряд ли в комфортных местах. Да еще и придется впаривать подчиненным и сослуживцам то, во что не веришь. Но Дима уже привык в школе и в спорте искать легкие пути, и для таких советов был закрыт. Мы с Ниной упустили его в школе, когда согласились не контролировать, так как он обещал, что все в школе и после нее будет хорошо — он добьется всего через спорт и хорошие отношения с тем, с кем нужно.

Сначала их привезли в Академию Тыла и Транспорта на Васильевском острове в Ленинграде. Потом отправили в Лугу, где у Академии была база обеспечения учебного процесса. После отправки в Лугу писем от Димы в течение нескольких месяцев не было.

Каким — то образом стало известно, что его направили для сдачи экзаменов в Симферопольское высшее военно — политическое строительное училище. Сестра Оля с подружками в мае на несколько дней (выходные и праздники) ездила в Крым и там зашла в училище. Там подтвердили, что такой у них собирается сдавать экзамены и даже его показали. От него писем по — прежнему не было.

В последние недели моего пребывания на Камчатке, Нина, вместе с руководителем темы по биологической очистке сточных вод Буколовой, была в командировке в поселке Первомайском. До этого она уже знала, что в училище его не приняли, и он служит в Перевальном. Там находился учебный центр училища. В один из редких выходных Нина съездила туда и видела Диму. Адрес Нины в Первомайском я знал — периодически звонил домой, а там на вахте была мама — Вася ходил в школу, и мама, выручая Нину, переселилась к нам.

Из Симферополя добрался со всем багажом (включая магнитофон Брюль и Къер) до Первомайского. Нине, по случаю моего приезда, освободили номер. После двухмесячной разлуки мы не могли наговориться. Нина бросилась меня кормить. Обед приготовила заранее, но салаты, закуски. Я выложил икру и крабов. Спросил, не позвать ли ее коллег, может быть, начальницу — назавтра Нине нужен был отгул и вообще. Нина как — то засомневалась, а потом не очень уверенно сказала, ну, давай позовем. Коллеги уехали на пересменку в Киев. Пришла Буколова. Довольно воспитанная и образованная барышня немолодого возраста. Ей было все интересно, но она себя сдерживала и после трапезы вскоре ушла. Мы остались одни.

Ее приглашение было серьезной ошибкой, что проявилось только на следующий год.

Утром мы поехали к Диме. Его вызвали, он пришел с дежурства, не до конца отмытый от мазута. Сели в комнатке возле проходной, и нас не тревожили пару часов. Дима рассказал, что перед поступлением в училище проводился сбор. После прохождения медицинского контроля и сдачи нормативов готовились сдавать экзамены. Организовались группы, которые сдавали экзамены в соответствии со специальностью. Одним из соседей Димы оказался рослый парень после школы. Постель он убирать не умел и не любил. От этого как всегда, в армии, страдало его отделение по сдаче экзаменов. Дима показал, как нужно застилать постель, но тот пренебрег уроком. Опять заставили всех перестилать койки. Дима, по его словам, немного поучил парня. Как он говорил, без рукоприкладства. Через день Диму вызвали к замполиту училища и, после выяснения дополнительных обстоятельств, объявили, что за проявление дедовщины в училище — военно — политическом! — он в него принят быть не может. Заступничество группы не помогло. Кляуза была составлена грамотно. Папочкой недоросля оказался секретарем одного из райкомов партии Крыма. Но, по — видимому, они опасались огласки и отправили Диму не в часть за Уралом, из которой он поступал, а в свой учебный центр училища в Перевальном. Там как раз не хватало моториста для дизельной электростанции. Служил Дима в Батальоне Обеспечения Учебного Процесса (БОУП). Командиром батальона был полковник.

Выглядел Дима после пережитого стресса более — менее удовлетворительно. Только часто шмыгал носом. Воздух в Перевальном был чистым и прохладным по сравнению с Симферополем. Жалоб у него никаких не было. Он нормально встроился в коллектив, и атмосфера там была нормальная. Правда, пока мы его ждали, в комнате сидел прапорщик, который охотно отвечал на вопросы о здешней службе — здесь все тихо, никаких особых происшествий не бывает. Но тут стали слышны разрывы снарядов и мин. «А это что»? — спросили мы. В это время под окном проходили даже не черные, а лиловые негры в форме. Прапорщик кивнул на проходящих: «Да вот этих учат».

На самом деле Учебный центр Симферопольского училища был прикрытием для полигона и учебного центра МО для иностранцев УЦ‑165 (позднее Симферопольского военного объединенного училища — СВОУ). Полигон у них был общий (им отрезали 1000 гектаров от полигона Горловской дивизии). В этом учебном центре с 1965 по 1990 годы готовили террористов для еще не признанных или малопризнанных африканских государств, потом кубинцев, вьетнамцев, афганцев.

За 25 лет они подготовили больше 18 тысяч террористов. За 29 лет существования СВВПУ было подготовлено 15 тысяч политработников.

Как раз в 1983 году приняли на обучение группу палестинских террористов. Конечно, ни Дима, ни мы об этом не знали. В этом же году приехали три майора и два подполковника из Ливии, от Муаммара Каддаффи. Учиться подрывному и саперному делу. От обучения русскому языку и марксизьму — ленинизьму с политэкономией они сразу отказались. А подрывное дело выучили. Через три года над Локерби взорвался Боинг.

Все это стало известно потом. Хотя по тем, кто прибывал, и кого выпроваживали, можно было понять настоящую политику СССР, а не ту, о которой писалось в газетах. Что успешно делали прапорщики, с которыми мне удалось поговорить не столько в это, сколько в следующее посещение Перевального. Оно состоялось через год. У Димы отпуска не намечалось — он в этой части еще мало служил, и мы решили в 1984 году поехать в отпуск в Крым с остановкой в Перевальном. Вася Диму не видел два года.

Разница между сыновьями была 11 лет. Основной вклад в задержку внесло Ташкентское землетрясение [Рог17]. А мы из — за больного папы не могли завести еще одного ребенка. После возвращения строителей из Ташкента дом достроили за несколько месяцев, и еще через три года родился Вася.

Ребята были совсем разными. Во всем. Если Димин генотип был больше в Рогозовских, то Васин — в Галановых. Оба в детстве серьезно болели, но разными болезнями. На Диме, это, может быть, сказалось, на Васе — нет. У Димы уголки губ были опущены («пессимист»), у Васи приподняты («оптимист»).

Дима старшеклассником любил смотреть телевизионную передачу «Служу Советскому Союзу», шедшую по воскресеньям в 10:00, сразу после передачи «Будильник», которую любил смотреть Вася. Дима как — то мотивировал и Васю смотреть и эту программу.

Как — то Вася, которому еще не было и пяти, после одной из передач горько заплакал. «Что с тобой»? — «Я никогда не научусь одеваться за одну минуту, как они там со всех требуют!» Так что стихи Высотской о старшем брате: «Смелым солдатом я стану тоже, стану, как старший брат» были не для Васи.

Дима — выраженный экстраверт, и для него пребывание в коллективе, даже в детском, проблем не представляло. Он без проблем ходил в садик (а до этого в ясли), потом в школу. В армии, по его словам, у него тоже проблем не было.

Вася — интроверт — был «несадиковым ребенком», в детский сад практически не ходил — он там заболевал от шума и ора. В школу отдали его на год раньше и там он болеть перестал.

У Димы были все в приятелях, а друзей у него не было. Его воздыхательницу с младших классов Гринберг он за друга не держал.

У Васи всегда были хорошие друзья. Он даже отказался переходить в 145‑ю физмат школу, потому что не хотел расставаться со своими друзьями в классе.

Дима 1974

Вася 1984

Дима был спортивен, Вася — нет. У Димы были серьезные проблемы в учебе, у Васи их не было. Дима с удовольствием занимался общественной деятельностью, Вася ее избегал. В пионеры он вступил как все, потому что еще был мал, чтобы проявлять нонконформизм.

Забегая вперед, скажу, что в комсомол он вступать отказался, не помогла и песня «И в комсомоле я буду тоже, буду, как старший брат». Дима вскоре после этого стал освобожденным секретарем комитета комсомола Института Патона на правах секретаря райкома. Правда, тогда и время пошло по — другому. Сын первого секретаря ЦК ВЛКСМ Виктора Мироненко, из Васиного класса, тоже отказался вступать в комсомол, и отец не стал его ломать через колено.

В Васином классе училось много деток каперанга Шмидта. Однажды меня вызвала в школу Васин классный руководитель — преподаватель украинского. Дети ее любили, поэтому и учились у нее с удовольствием. У Васи была твердая пятерка по украинскому.

Полная женщина, уже в возрасте, сказала мне, что на Васю поступила жалоба — нецензурно ругается. — ?! —

— Нет, ничего такого страшного, просто он иногда в разговоре с ребятами говорит: «на фиг это надо»?

Я объяснил, что в наши с Ниной студенческие времена в Ленинграде это было обиходным выражением, и мы до сих пор его, не часто, но употребляем.

Она махнула рукой. Вообще — то я Вас не поэтому вызвала. Хотела предупредить, чтобы Вася как можно дальше держался от Ярослава Олененко. Он, мало того, что ябедник, но еще и врет, чтобы не сказать больше. Приглашает ребят к себе в гости, заманивая их разными импортными игрушками, а потом, когда родители спрашивают, куда они делись, говорит, что не знает, пропали после визита ребят. А он их дарит, надеясь, что они к нему еще придут. Позвольте и мне упростить стилистику речи — с этим говном водиться не нужно. Его бы следовало оставить на второй год — он отстает по многим предметам, но его родители…

Родительницу его я увидел на собрании. Вообще — то в этот раз специально приглашались папы, но папа Ярика был министром культуры, ему был недосуг, а мама была Министершей и считала, что она одна может решать все вопросы, касающиеся воспитания сына.

Кажется, на том собрании после того, как речь зашла о факультативах, я предложил изучать французский язык — для детей наступал последний момент, когда еще можно было овладеть произношением.

Наиболее ярой противницей этого предложения выступила министерша. Дети и так не справляются с нагрузкой, а тут еще… на кой ляд он кому сдался и какая от него конкретная польза?

Дима любил «фантазировать» (попросту — врать), причем делал он это не с целью получить какую — то выгоду, а просто так. Для приведения его к норме часто достаточно было на него просто посмотреть.

К Диме на родительские собрания нужно было ходить постоянно, Нина просила меня от них избавить.

Вася не врал. Он рассказывал не все, что с ним случалось, но тому, что он говорил, можно было верить.

Однажды после родительского собрания учительница химии попросила подождать ее. Она рассказала какой — то эпизод с участием Васи и попросила меня его «повоспитывать». По случаю, я про этот эпизод знал от Васи, и он рассказывал его совсем по — другому. Несколькими дополнительными вопросами мне удалось прояснить картину. Ей тоже стало ясно, что она перегнула палку, но она отступать не хотела — думала что «авторитет учителя» мог пострадать? Тогда мне пришлось сказать, что с ней я разговариваю первый раз, а Васю знаю с рождения. Он передает все точно. Исключений пока не было. Так что я вынужден принять его точку зрения. Химичка удалилась не прощаясь.

Разное случалось в школе. Например, его не взлюбил учитель биологии, и все время занижал ему оценки. При этом Вася был призером конкурса по биологии во Дворце пионеров. По таким «мелочам», с молчаливого одобрения Васи, в школу я не ходил.

Но вот однажды к нам сама пришла учительница украинского. Другая, заменившая классную руководительницу, ушедшую на пенсию. Тоже не молодая, но очень вздорная.

Уж не помню, в чем состояла жалоба, но суть была в том, что Васю нужно было наказать, и желательно ремнем. Все повторилось, как в моем отрочестве в Башкирии, когда отец, после жалобы географички и требования применить ко мне розги, чуть не спустил ее с порога нашего дома [Рог 13]. Спускать с лестницы 16 этажа показалось мне слишком, но признаки шизофрении у нее были налицо. Например, она заставляла класс хором распевать сложносочиненные украинские слова, такие как «тракторобудiвництво», все время требовала чего — то особенного и после неисполнения своих требований ходила по домам и требовала сурово наказывать нарушителей дисциплины.

В этот раз в школу я пошел и поговорил с директором, по — моему, тогда еще оставалась Юлия Борисовна. Оказывается, моя жалоба была не первой. А так как родители в классе и школе были серьезные, то ее тут же отвели к врачу. Поставили диагноз — он совпал с моим. Больше она в школе не появлялась.

На следующий, 1984 год мы запланировали отпуск так, чтобы побыть возле Димы в Перевальном, а потом поехать в Кацивели.

В этот раз все было продумано и распланировано.

Димина часть находилась слева от дороги на Алушту. Расположение всех зданий и сооружений обеих учебных центров описано в мемуарах одного из ее выпускников[58].

Мы сняли домик на горе по другую (правую) сторону дороги на Алушту

Мы пришли, забрали Диму в начищенных ботинках и свежем подворотничке. В увольнение разрешалось ездить в форме и в сторону Симферополя. Уговорить Диму на поездку к морю, стоило трудов. Он боялся последствий. Но очень хотел к морю. В ближайшем кустарнике он переоделся, положив форму в рюкзак, одев кроссовки, джинсы и тенниску.

Алушту мы проехали, я посчитал, что там больше вероятность быть замеченным. Не помню точно, но доехали мы чуть ли не до Гурзуфа. Помнится какой — то недостроенный мол, с которого Дима, а за ним Вася, ныряли. Мы с Ниной с часа дня ушли в тень, уговорили и Васю — он мог сгореть. Дима загорал моментально и уже имел крестьянский загар. Получил он его не на своей дизельной электростанции, а на даче старлея замполита, куда их «приглашали» делать в рабочее время ремонт.

Вечером вернулись в Перевальное. Дима наплавался, нанырялся и наелся до отвала. Без капли алкоголя был в состоянии легкого опьянения.

Дима попросил нас больше его не навещать — у курсантов была горячая пора зачетов, а иностранцев нужно было обслуживать без сбоев.

Мы свое задание по знакомству с окрестностями тоже выполнили. В него входило посещение Чатырдага и его пещер. Запомнилось посещение пещеры «Тысячеголовой». Мы там были одни — тогда еще не было массового паломничества в пещеры. Но дело не только в пещере. Мы в ней и около нее задержались. И когда пошли обратно, солнце уже было низко. Пришлось ускоряться. Кто раньше — сядет солнце и тогда тропу можно потерять, или мы успеем дойти вниз, до шоссе. Хотя и в наступающих сумерках, но успели дойти до Изобильного. Оттуда — одна остановка троллейбусом до Перевального.

В наступающей темноте мы поднимались по тропинке в гору к своему домику. Вдруг к нам навстречу стали быстро приближаться два огонька. Через некоторое время на поворотах тропинки стало угадываться какое — то большое, выше и больше кабана существо, хриплое дыхание и огненные глаза. Собака Баскервилей! Она прыжками достигла нас, остановилась перед Васей, и, встав на задние лапы, положила передние ему на плечи. При этом ее пасть была выше головы Васи. Вася, стоявший на крутом склоне, не выдержал его тяжести и упал на спину. Собака стала его лизать, дружелюбно махая куцым хвостом. Долетел запоздалый крик: Джек, назад! Джек, фу!

Это был хозяйский дог. Старый, как и сам хозяин. Они оба были дружелюбными. Как и его дочка, которая нас обихаживала и поила утром козьим молоком. Джек был уже «на пенсии», и у него проявлялись щенячьи черты. Он полюбил Васю, хотя Вася не очень — то был склонен с ним дружить и играть. Нина вообще собак боялась, даже маленьких. Я относился к псу индифферентно, хотя и жалел его — у него, например, было недержание слюны.

Волноломы в Кацивели

Вечером, возвращаясь усталыми и голодными и будучи в двух шагах от нашего пристанища, мы просто забыли про дога, который всегда приветствовал нас во время утреннего умывания. Но он нас не забыл и обрадовался.

Вася выдержал эту атаку очень достойно — он не проявил видимых признаков страха. Нина, судя по всему, испугаться даже не успела.

Были в Кацивели и пляжи с галькой Вася и Саща

На следующий день мы продолжили программу «Крым‑84». Побывали в Бахчисарае, пещерном городе Чуфут — Кале, и через перевал Байдарские ворота добрались до Кацивели. Поселились мы в квартире главного инженера строящегося рядом большого пансионата АН Союза. Здания только начинали строить;

основные работы заключались в укреплении и обустройстве береговой линии, на которой построили десяток молов — волноломов.

Отдых с семьей Алика Величкина был одним из самых спокойных и приятных. В немалой степени благодаря самому Алику, его жене Сане, помоложе нас, и их сыну Саше. Они были не только интеллигентными, но и толерантными людьми. Их сын Саша общался с Васей на равных, хотя был старше.

При этом от Алика исходило такое спокойствие и уверенность, что все будет хорошо, что можно было расслабиться.

У Чертовой лестницы. Олег, Саша, Нина, Вася, Алик

У меня даже на отдыхе это не всегда получалось, что видно на следующей фотографии, сделанной около Чертовой лестницы, которую мы в очередной раз прошли. Алик же сидит совершенно расслабленным. В отличие от похода с Димой и его нытья, из — за которого мы вернулись в Форос [Рог17], в этот раз мы решили замкнуть круг через Байдарские ворота.

Мы вышли на яйлу, я показал там ребятам римскую дорогу с оставшейся в окаменевшей почве глубокой колеей для римских повозок. По этой дороге мы и прошли к Байдарским воротам. Там нас ждал сюрприз — отличная чебуречная, которых почему — то в Крыму становилось все меньше — предпочитали кормить шашлыком и пловом.

Закончить эту главу и 84‑й год на мажорной ноте не получилось.

Приближалась Димина демобилизация. В этом году поступать в КПИ он не успевал, и нашли решение — устроить его на подготовительное отделение факультета электросварки.

Вдруг, за месяц — полтора до дембеля, Дима сообщил, что его «поощрили» 10-дневным отпуском. Раньше из — за зачетов курсантов его отпустить не могли. Мы спросили Диму, нет ли смысла не идти в отпуск, а сократить время до дембеля, но он от этого отказался — боялся, что и отпуска не будет, и раньше не отпустят. С Димой мы расстались в начале августа, но наша мама и сестры его не видели давно, так же как и друзья.

Но тут возникли затруднения. НИС кафедры микробиологии заканчивала работы по внедрению биологической очистки на заводе в Первомайском.

Нина, узнав об отпуске Димы, сообщила об этом Буколовой. Та руководила работой и приняла это к сведению, но потом оформила командировку Нине как раз на время отпуска Димы. Когда Нина попросила ее заменить, то Буколова сказала, что ехать должна именно Нина. Я вспомнил наш обед втроем год назад, когда я неосмотрительно пригласил ее. Тогда все прошло вроде нормально, но чувствовалось, что Буколова как бы примеряет нашу ситуацию на себя и понимает, что ей такое не светит. Умная, волевая, она была обделена женскими достоинствами. Может быть, виноваты и ее болезни (кажется, базедова болезнь и даже эпилепсия), что ею до поры скрывалось. Семечко ее зависти выросло в подобие анчара.

Нина сказала, что готова ехать до или после, но не в это время. «Тогда пеняйте на себя», произнесла Буколова и написала докладную записку о срыве испытаний из — за Нины. Пришлось вмешаться мне. В совке жить, по — совковому поступать. Я написал заявление, кажется, в партком, о том, что нарушается сразу несколько принципов социалистической морали. Перед подачей заявления я решил поговорить с Буколовой.

Решил во что бы то ни стало держаться в рамках. Не повышал голоса, не употреблял выражений с эмоциональной окраской. Видимо, это вывело Буколову из себя; она вела себя слишком эмоционально, что на нее не было похоже. Она почувствовала, что может проиграть. После моего ухода с ней случилась истерика.

Девочки в соседней с комнатой Буколовой чуть ли не зааплодировали — обычно это она вызывала если не истерики, то слезы, и ее очень не любили.

Партком стал решать вопрос с деканатом и объединенным отделом НИС. Неожиданно все стало складываться не в пользу Нины. Но тут ее вызвал зам. директора по режиму, с которым Нина имела дело, когда вела работу по созданию компонентов искусственной крови. Он ей сказал, что в свое время очень на нее давил, когда она отказалась топить профессора Шестакова по указанию сверху (было за что), проводимого тем же замом. Тогда все написали на профессора кляузы, кроме Нины. Но он запомнил ее принципиальность. И сказал, что это в наше время редкость. И закрыл дело.

Гостила у нас и Таня Неусыпина с мужем Мишей Готовским и сыном Сашей. Саша проводил время в компании нашего Димы и Светы Галановой. Он удивлял их своей гибкостью и позами из йоговско — акробатического репертуара. Мише нравилась Нинина готовка, и он всегда после завтрака говорил: «все было вкусно и свежо». Это присловье вошло в наш семейный лексикон.

Первое, что Дима попросил приготовить во время отпуска, была манная каша. «Вам же ее там иногда давали, да ты ее и дома не очень — то ел» — сказал Нина. «Давали. Но разве такую, как ты делаешь»?! Дома во время отпуска он бывал редко — нужно было посетить всех, близких и не очень.

Диму демобилизовали ноябре. В январе поступил на подготовительное отделение факультета электросварки. А в июне — на первый курс его дневного отделения.

Испытания закончились к концу года, группу Буколовой распустили, а ее самоё перевели в другое подразделение. Начальник сектора Кравец стал руководить всеми работами. Девочки, с которыми работала Нина, были довольны.

Кавказ 85

Лучше гор могут быть только горы с морем.

Всесоюзные маршруты. Ночное дежурство у Дворца Спорта. Приготовления и предосторожности. Пятигорск. Баксанская долина. Андырчи. Шахтер — инструктор. «Мир» и Эльбрус. Скалы Пастухова. Приют 11. Арбузы. Перевал Донгуз — Орун. Нинин борщ. Накра. Зугдиди. Очамчире. Новый Афон. Сухуми

В горах, в том числе и тех, в которых можно было провести отпуск, я бывал. Пришло время знакомить Нину и Васю с ними. Но хотелось и моря. Советская система организации туризма давала уникальную возможность совместить горы и море в одном флаконе, не заботясь о ночлеге и еде, да еще и за небольшие деньги. Она была связана с малодоступными в то время Всесоюзными Туристскими маршрутами. Они все были номерными. Стоили около 120 рублей. Достать их в Киеве возможности не было из — за многоступенчатой системы распределения, в результате чего, тем, кто хотел и был готов, путевки не доставались, а получали их часто те, которым их навязывали [Рог15].

Вдруг в Киеве объявили День открытого туризма — ярмарку — продажу туристских путевок. Проводили ее во Дворце спорта. Выяснилось, что очередь нужно занимать с вечера и ночью отмечаться. Так как жили мы от Дворца недалеко — на Красноармейской, то я без проблем вовремя просыпался и ходил два раза отмечаться. В 7.30 нужно было последний раз отметиться, и стать в живую очередь. Спекулянты к такому товару не привыкли, и нарушений не замечалось. В 9.00 в субботу ярмарка начала работу. Запускали порциями. Столов было много. Так как я знал, чего хотел, то у нужного стола был одним из первых. После некоторых колебаний я выбрал кавказский перевальный маршрут № 297 — через перевал Донгуз — Орун в Очамчиру. Путевки были куплены в мае, а поход должен был состояться в августе. Так что было время подготовиться. В процессе информационной подготовки выяснилось, что Васю через перевал Донгуз — Орун могут не пустить, и кроме авиабилетов до Минвод туда и из Сухуми обратно, пришлось на всякий случай покупать билеты для Нины и Васи из Минвод в Сухуми. Если бы они не понадобились, то их можно было сдать, как неиспользованные, при каких — то легко выполнимых условиях.

Из Минвод мы доехали на автобусе до Пятигорска. Там остановились в палаточном лагере. Стационарные палатки изнутри были обшиты свежим ситцем, очень нарядным. Пробыли мы там дня два, посетили гору Машук, место гибели Лермонтова, кажется, ездили в Кисловодск. Поразили некоторые обитатели лагеря. Утром, выйдя из палатки умываться, заметил группу пожилых узбеков в халатах и тюбетейках. Они образовали нечто вроде амфитеатра и внимательно наблюдали за проходящими в санблок женщинами — за всеми — молодыми, старыми, одетыми в халаты или в майки и шорты. Между собой они не говорили, только провожали глазами, иногда поворачивая головы, объекты наблюдения. Кто они, откуда их привезли и зачем, было непонятно. Когда возвращался в палатку, положение группы не изменилось.

Нашей следующей целью — собственно исходным пунктом нашего маршрута — была турбаза Андырчи. Добирались автобусами с пересадкой. На турбазе нам выделили отдельный домик. Над турбазой возвышалась снежная шапка горы МНР, вершину Андырчи видно не было. В конце 70‑х — начале 80‑х в тоннеле под горой Андырчи выкопали две камеры глубокого залегания для экспериментов с атмосферными нейтрино и нейтрино от Солнца.

На следующий день после построения и завтрака группа отправилась в первый тренировочно — ознакомительный поход. Группа состояла из разнородных элементов. Была группа пермяков. Смешанная группа из Харькова. Много пар подружек и самостоятельных девушек. Ни семейных пар, ни детей не было, кроме нас с Васей. Всех должен был объединить наш инструктор.

Иван Иваныч (назовем его так) был донецким шахтером, списанным на инвалидную пенсию из — за силикоза (на самом деле антракоза) в легких. Прогноз для него был неутешительным, и он решил провести оставшиеся дни в местах, которые ему всегда нравились — на Северном Кавказе. И спасся.

В первом, ознакомительно — тренировочном походе Ив. Ив. призвал к себе Васю и долго с ним шел (мы думали проверяет, как ходит) и о чем — то говорил.

Наконец не на первом, а на втором привале, Ив. Ив. объявил. Пока мы в Андырчи, нас будут кормить. Но потом мы будем в походах. И там важной ипостасью будет человек, отвечающий за наше питание: завхоз, начпрод, шеф — повар. Нет, готовить он не будет, но все что нужно, он на выделенные деньги получит (приобретет) и кого нужно для дежурства по кухне и готовки назначит. Я недаром столько вместе прошел с самым юным членом нашей группы — Васей. И получил сведения, что его мама Нина хорошо готовит. Ни в семье, ни у него лично претензий к еде никогда не возникало. Предлагаю завпродом назначить Нину. Все захлопали и стали оглядываться — где же она. Нина готова была сквозь землю провалиться. Как этот хитрован использовал Васю! Но все обещали поддержку и помощь и заглушили Нинины попытки отказа. А она ведь была первый раз в серьезном походе. Но вот с назначением старосты группы вышла заминка. Как самого старого и опытного он хотел назначить старостой меня. Но я решительно отказался, приведя в качестве аргумента семейственность, мой авторитаризм и разницу поколений. Тогда назначили кого — то из пермяков, но с условием, что я буду ему помогать в качестве заместителя. Увы, он оказался зиц-председателем, о чем мы узнали не сразу — в старосте, на самом деле, нужды поначалу не было. Группа, на мой взгляд, благодаря пермякам, оказалась дружной и веселой. Негативную нотку пытались пропеть харьковчане — все с высшим образованием и с гонором, но по сути образованцы и … жлобы. В самом прямом одесском смысле. Но общий хор их подавил, и они стали петь в унисон.

Несколько дней с нами ходил штатный фотограф, чуть ли не из Киева, который знал и любил эти места и к утру делал несколько групповых фотографий, а иногда, по запросу и индивидуальных. Он был шутник, шутки использовал в том числе и для того, чтобы рассмешить группу и в это время сделать фото.

В одном из первых походов мы пошли к леднику Андырчи. Толщина льда в несколько метров посреди зелени горы впечатлила. Сверху льда уже нанесло слой почвы, и там росли деревья.

Чем ближе к вершинам, тем прохладнее. Нина и Вася с нагрузкой справлялись неплохо. Наши опасения, что врач может не пропустить Нину (низкое давление) и Васю (десять лет) через перевал, были им развеяны. «Вы разве не знаете, что для тех, у кого низкое давление и даже астма — горы показаны». Не помню, знал ли я раньше, или это был подарок судьбы, но в маршрут был включен заход в Приют‑11 на склоне Эльбруса. Так как это выше на тысячу метров, чем перевал, то вопрос об адаптации к высоте отпадал. Оставался 30 км переход через перевал.

Возле ледника Андырчи

Приют‑11 — одно из самых ярких впечатлений нашего турпохода. В первый раз мы должны были сами готовить себе пищу. Нина пошла с ребятами за продуктами, и оказалось, что положенных фруктов не было. Остались ягоды. В виде арбузов. Тащить арбузы на Эльбрус? Пермяки сказали — запросто. И взяли несколько арбузов в рюкзаки. Шли мы нелегко. От Азау начинается довольно крутой подъем, на который мы зимой с Колей Петровичем забирались на подъемнике до Мира‑1 (Старого Кругозора) и Мира‑2, а потом и на креселке до Гара — Баши. Летом подъемники не работали — были на профилактике.

Рюкзаки были не очень тяжелыми — мы взяли с собой теплую одежду и продукты на три дня. Но группа была большая — почти 40 человек. И растягивалась она в длинную цепь, которую приходилось собирать на привале. Как всегда, самые слабые отдыхали меньше всех. Мы шли в головной группе. Летом горы выглядели совсем иначе, узнать их по сравнению с зимой было трудно. Внизу — травы и цветы, вверху камни и, наконец, снег.

Вид с «Мира». Вдали Ушба

На станцию Мир (3500) мы пришли довольно рано и разместились в приюте, вырубленном в скале, с двухэтажными нарами и низкими потолками. Зимой он был вожделенной мечтой фанатов горных лыж — на лыжах ты доезжал до входа в приют, и был на самом раннем и на самом позднем подъемнике. Мы любовались горами — трехтысячники были внизу: «весь мир на ладони, ты счастлив и нем». В лучах заходящего солнца менялось освещение и окраска гор. Если отойти от входа в приют, то возникало ощущение, что мы здесь одни среди всего этого первозданного, но кем — то упорядоченного хаоса. Вечером появились звезды, очень крупные и яркие, казалось, до них можно долететь если не на стратостате, то уж на космическом корабле точно.

Нина пыталась передать свой восторг Васе, но ребенок был сдержан. Его удивляло, что утром замерзла вода в лужах и умывальниках. Туалет тоже был приключением — кабинка на скальном выступе с трех сторон была огорожена, с четвертой было пару поперечных досок — зрителей быть не могло, разве что с вертолета, но и он сюда не летал. Снизу был откос 1000 метров, так что лучше назад и вниз не смотреть.

Базальты у Гара — баши

Утром после завтрака мы двинулись дальше.

Кажется, нам разрешили использовать подъемник до Гара — баши. Очень красивыми были иссиня — черные базальты на пути к Гара — баши. После верхней станции креселки начался снег, потом фирн, дальше появилась наледь.

Последний подъем перед Приютом 11

На Приют 11 (4200 м.) мы пришли довольно рано.

У нас еще оставались силы, и Ив. Ив. предложил желающим дойти до скал Пастухова. Желающих оказалось только 10 из 40. Идти стало тяжелее, думаю, начала сказываться высота. Я стал считать пульс. У Васи он время от времени подскакивал выше 150, и тогда мы останавливались, а потом догоняли группу. Васе было тяжело, но он, в отличие от Димы в таких случаях, не жаловался. Я его как мог, подбадривал, кажется, что — то говорил о горных лыжах и ботинках для него. Довольно неожиданно мы дошли до скал. Обрадовались, как будто дошли до вершины Эльбруса. Для многих эта отметка (4700 м) осталась самой большой высотой в жи. Даже для Васи, хотя он был в Гималаях в 2016 году, но в одиночку выше, слава богу, ходить не рискнул. К скалам Пастухова водят группы альпинистов за день до восхождения на Эльбрус для акклиматизации. Скалы послужили барьером, спасшим Ванду Руткевич и ее спутника. Ванда — выдающаяся альпинистка современности, первая женщина Европы, покорившая Эверест, и первая в мире, покорившая самый трудный и опасный восьмитысячник — К2. В марте 1981 года она пошла на Эльбрус. Около «скал Пастухова» напарник Ванды — венгр — нагнулся, чтобы ослабить ремни кошек. Ноги мёрзли. Распрямился и … поскользнулся. Сбил Руткевич. По склону они проскользили около 250 метров, но врезались в большой камень. Камень, хоть и поломал им ноги, но остановил падение и спас жизнь.

У скал Пастухова. Слева — Ив. Ив, в середине Нина с Васей

Ванда Руткевич

Мы вернулись в Приют 11. Перед уходом на скалы Нина посмотрела кухню, вместе выбрали дежурных и что готовить. Так что к нашему приходу обед был почти готов, хотя есть хотели не все.

Приют построили в 1938 году. При нас еще было электричество, кухня и даже туалеты, не говоря уже про спальни с кроватями, а не с общими нарами.

После обеда те, кто не лег отдыхать, вышли на площадку перед входом. Там уже сидели участники из других групп, слушали рассказы инструкторов и бывалых. Тут пермяки принесли арбузы и, после того, как их разрезали, по площадке разлился соблазнительный запах. Их разрезали и каждому, кто пожелал, отрезали дольку. Особенно удивлялись и радовались оказавшиеся там американцы. Среди публики важно сидел старик — балкарец. Он сказал, что арбузы видит на Приюте в первый раз, а бывал он тут частоК430.

Приют 11

Он рассказывал еще какие — то истории, про то, кто здесь бывал, в том числе про стариков. Во время паузы я спросил его — а кто здесь был самым молодым? Он задумался, потом огляделся, посмотрел на нас и, указывая на Васю, сказал — вот этот джигит — самый молодой из бывавших здесь. Я воспринял это как укор — разве можно было вести сюда Васю?

Ночью заснули не сразу — чувствовалось перевозбуждение. Когда я встал по нужде среди ночи (обычно я с постели поднимался быстро), меня повело и чуть не ударило о стенку. Как при шторме на яхте «Светлана». В голове стучало, сердце билось учащенно. «Здесь вам не равнина, здесь климат иной» вспомнил я и подумал, буду ли готов послезавтра к восхождению. Дело в том, что в походах из Андырчи я встретил кого — то из знакомых киевлян — альпинистов. Он сказал, что как раз во время нашего похода на Приют 11, его приятель — инструктор из Терскола — ведет группу армейских туристов на Эверест, и если я им подойду по кондициям, меня могут туда взять. Я загорелся. Ив. Ив., который знал этого инструктора, тоже замолвил за меня словечко, и разрешил на день остаться — восхождение должно было состояться послезавтра. С инструктором побеседовать удалось очень коротко, сразу после прихода, он сказал, что завтра мы с ним «сбегаем» на скалы Пастухова и если все будет ОК, он возьмет меня в группу. После того, как мы это сделали сами в этот же день, я подумал, что шансы у меня есть. Еще раз побеседовать, в том числе о времени моей проверки, мне не удалось — он был очень занят и чем — то озабочен.

Утром я проснулся от пулеметных очередей и визга тормозов. Встал с ясной головой, координация была хорошей. Обойдя Приют, увидел источник эффектов. Происходила тренировка юношеской сборной СССР по слалому. Тренеры еще ночью полили склоны выше Приюта водой. К утру снег превратился в лед. Как раз возле нашего окна на Приюте был крутой поворот. Ребята, чтобы в него вписаться, тормозили, лыжи проскальзывали, и раздавался пулеметный треск: тра — та — та — та, потом при вписывании в новый поворот — визг. Нигде, кроме Эльбруса, подходящих трасс со снегом — даже без подъемника, было не сыскать, а валюту, чтобы тренировать юниоров за границей, жалели.

Чувствовал я себя бодро и пошел искать инструктора. Местные инструктора усмехнулись и сказали, что их группа снялась в 3.30 для восхождения: передали приказ из спортотдела Минобороны — нужно отметить годовщину чего — то, а группа уже три или четыре дня «прохлаждалась» на приюте.

За завтраком, очень разочарованный, я поделился с Ниной новостью, что ушли без меня. Нина не очень — то одобряла мой выход на Эльбрус, ее беспокоило и то, что они с Васей остаются без меня на день или два. А еще она поделилась тем, что Вася сейчас не очень хорошо себя чувствует. Тут уж забеспокоился и я.

Слава богу, мы после завтрака сразу же пошли вниз. Кроме того, запустили маятниковую дорогу, так как какому — то москвичу за 50 (не из наших) стало плохо — что — то с легкими. Мы поехали следующим вагончиком; уже там Вася полностью оклёмался. Не у всех это проходит так легко.

Через 30 лет у Жени Гордона на Мире, на котором он в 77 лет был первый раз, случился приступ (у него были до этого проблемы с легкими), и его еле успели спустить вниз. Помнил я и случай с Кондрашовым [Рог 17].

В Андырчи мы вернулись без происшествий. Перед тем как уйти на юг через перевал Донгуз — Орун, нам предстоял обязательный концерт, на подготовку к которому отвели целый день. Мне, увы, пришлось включиться. Вспомнил студенческие заморочки и опыт наших КВН-ов в отделе [Рог17]. Помощники нашлись. Как — то удалось связать это неким сценарием. Но я решил отдать инициативу самим ребятам, а самому съездить в ТырнаузК432, где появились кубики Рубика — надеялся, что Васю это порадует. Хотелось как — то отметить его мужественное поведение на горе.

Главным номером был скетч о том, как проверяют здоровье туристов и оказывают им помощь.

Выездная медицинская бригада. Гл. врач — Олег — второй слева

Наш концерт был отмечен, как лучший в сезоне. Я бы мог быть доволен, если бы не одно но.

Еще на КВНе в ящике в 1967 году мы представили «туристский стриптиз» — студенческую классику. Здесь я предложил его повторить и получил всеобщее одобрение. Желающие нашлись, но лучше всех была Люся. Симпатичная, высокая, стройная, с чувством ритма. Стриптиз начинался с того, что она вышла в спортивном костюме и под соответствующую музыку начала раздеваться. В конце она осталась в раздельном купальнике. Потом занавес (два одеяла на канате) закрылся, на его верхний край вешался лифчик, а потом трусики «стриптизерши» и, наконец, под барабанную дробь, занавес медленно раздвигался. Перед зрителями представала «стриптизерша», в ботинках с триконями, штурмовых брюках и пуховке с большим рюкзаком за плечами.

Нужно сказать, что мы не рассчитали эффект номера. Он был рассчитан на современную молодежь из больших городов. А на представление собрались все инструктора и вспомогательный персонал турбазы (большинство местные балкарцы). Если туристы реагировали адекватно, смехом и аплодисментами, то местные, кроме бурных оваций, свистели и кричали — покажи правильный конец!

После концерта был торжественный ужин и прощальный костер. Пели песни, рассказывали смешные истории. У инструкторов было свое застолье, причем у них, в отличие от нас, с вином. Они усиленно приглашали Люсю, та отказывалась, наконец, ее уговорили прийти на минутку вместе с подружкой.

Мы ушли спать. На следующий день на построении мы узнаем, что Люсю и ее подружку с маршрута снимают за нарушение режима. «Так инструктора же позвали!». «А им тоже будет выговор». Я рванулся добиваться правды (чувствовал свою вину), но Ив. Ив. меня остудил, сказал, что меня тоже могут снять за неправильное поведение. Правды я добьюсь, но группа с Ниной и Васей уйдет. Все — таки я настоял на том, чтобы мы пошли к старшему инструктору базы — опытному мужику из России. Он пообещал мне и Ив. Ив., что лично проследит за тем, чтобы девушек отправили со следующей группой к морю.

Донгуз — Орунбаши с 7-кой и хижиной

Мы вышли к Донгуз — Орунбаши. Он, вместе с ледником «семеркой», доминировал над окружающими горами. В хижине — Северном приюте — возле перевала, до которого утром нужно было еще дойти, была плита и дрова, а также котлы и посуда.

Нина приняла непосредственное участие в готовке. Борщ получился на славу, но, не смотря на хороший аппетит, весь съесть его не смогли. После обеда мы с Ниной решили немного пройтись. Вдруг неожиданно на нас вышел с двумя девушками Женя Потапов — одноклассник сестры Тани, неоднократно бывавший у нас на Печерском спуске. После приветствий и расспросов, оказалось, что он ведет группу туристов, в основном девушек, сдающих зачет на звание младших инструкторов. Выяснилось, что они только спустились с гор, часть людей ставит палатки, поесть еще не успели, а уже скоро начнет темнеть. Нина предложила им борщ. Они с энтузиазмом приняли предложение. Борщ, да еще с голодухи, им больше чем понравился. Они тщательно вымыли посуду и котел. После благодарностей и обещаний обязательно встретиться в Киеве (не вышло), мы разошлись.

Подъем был в шесть (для дежурных раньше). Вышли рано — идти нужно было около 9–10 часов.

Вел нас пришедший с юга с рюкзаком ботинок проводник Гоги. Он нас построил, критически оглядел и поставил Васю впереди себя, освободив его от рюкзака, а Нину сзади. Рюкзак у Нины был большой, но не тяжелый — в нем была местная самодельная шерсть, превратившаяся в Киеве в джемперы и пуловеры — отослать мы ее не успели.

Подъем на седловину начался по мелкой осыпи крутизной около 25°, местами покрытой снегом. Затем прошли снежник такой же крутизны. Последний, третий взлет — снежный склон крутизной около 30°. Через час с лишним после выхода из «Северного приюта» вышли на седловину перевала в гребне Главного Кавказского Хребта (3023 м).

Впереди Вася, Гоги и Нина

Мачо Гоги

Спуск с перевала шел сначала по осыпи, потом по снежнику, затем тропа вышла на левый борт долины реки Накры. Ближе к реке тропа пряталась в субальпийском лугу и в море цветов. Через 2,5 часа спуска с седловины вышли к месту слияния Накры с крупным левым притоком — рекой Квиш. Здесь располагался сванский кош, через Квиш перекинут мостик. В коше было пристанище Гоги. Он забрал ботинки для следующей группы и попрощался с нами. Теплое прощание чуть не переросло в горячее. Вместе с ботинками Гоги хотел забрать (оставить на коше) одну из девушек, которую нам передали из одной из прошлых групп — она тоже чего — то нарушила подобно Люсе. Девушка выглядела очень подавленной и испуганной. Как я понял, она оказала знаки внимания одному из инструкторов, «нарушив режим», и ее тоже оставили на предыдущей базе или хижине, а потом передавали как переходящий приз, пока не надоест. Иван Иванович связываться с Гоги (и другими инструкторами) не хотел. Он все — таки был среди них чужим. Староста предложил провести переговоры мне (заместителю), а пермяки (амбалы) подстрахуют. Я начал спокойно и сказал, что сколько туристов вышло из Северного приюта, столько и должно дойти до Накры. Гоги стал горячиться и даже хвататься за ледоруб. Я ему объяснил, что жалоба насчет умыкания туристки с маршрута при соответствующей формулировке, может лишить его работы, а может и профессии. Кроме того, сванские старейшины не одобряют силовых методов и принуждения. В конце концов, мы договорились, что он отпустит ее с группой в Накру, а потом, если она будет не против, заберет ее оттуда. Он согласился. Не помню, чем кончилось, кажется, дожидаться в Накре она его не стала, уехала.

До Накры было еще 5–6 часов ходу. Южная природа вступала в свои права. Становилось все пышнее и зеленее, но прибавлялась и жара. Вася вместе с девушками — студентками оторвался от основной группы. Девушкам сказали, что нагретая солнцем вода в баках на крыше Южного Приюта будет в ограниченном количестве, и они решили быть первыми. Когда мы с Ниной, которая шла хорошо, но все — таки устала, пришли в Накру, вода была уже не теплой, а тепловатой. Вася сидел на террасе с девушками и азартно играл с ними в дурака (может быть и в «кинга»).

Накра была переходом от гор к цивилизации, тоже горной, но другой. Увидев местных парней у ворот базы, я собрал свободных девушек и сказал: здесь другие обычаи, и вести себя нужно по — другому. Будьте осторожны и ведите себя сдержанно. Кто — то потом даже благодарил за предостережение.

В Накре запомнились два случая. Один, когда заведующая столовой посоветовала взять ведра и корзины и набрать на склонах малину. Вечером подоят корову, и вы незадорого купите ведро молока. Я поинтересовался, а где же они держат коров?

— Видишь на горе силуэт? Правильно, корова.

— А кто же заберется на эту гору, и потом с ведром молока обратно?

— А она сама, сама, сама сюда спустится — небось, вымя — то освободить надо.

— А доит кто?

— А бабку на внедорожнике (Ниве) из села привезут. Другой транспорт здесь не ездит, а никому другому корова доиться не даст.

Малину собирать пошли не все. А мы получили большое удовольствие — такой крупной и вкусной ягоды я давно не видел. Вечером был знатный десерт — малина с парным молоком. Для всех.

Второй случай произошел с одним из пермяков на небольшом озерке. Там было что — то вроде травяного пляжика и много камышей. Кто — то из девушек прибежал и крикнул: «Амбал утонул!». Мы бросились к озеру. Когда прибежали, как раз его доставали. Живого. Оказывается он разомлел на жаре и свалился в воду. В камыши. И нахлебался воды. «Амбалом» прозвали самого маленького и худенького из пермяков, чуть больше Васи. Остальные (не все) действительно были амбалами. Оказывается, пермяки вчера не выдержали и поддались на уговоры — попробовать местный напиток. На самом деле он был не местный, а привозной — чача. Виноград в Сванетии не растет, и пили раньше там мало.

На следующий день мы под рюкзаками прошли село и добрались до автобуса, который привез нас в Местиа, столицу Сванетии. Жило в столице около двух с половиной тысяч человек. Там сохранились несколько десятков средневековых сванских каменных домов со сторожевыми и жилыми башнями; церкви (X–XIV века). В одном из таких домов незадолго до нашего посещения открыли музей Михаила Хергиани («тигра скал»), выдающегося альпиниста, погибшего при рекордном восхождении на 700‑метровую стену Су — Альто в Доломитах.

Мы с Васей гуляли в окрестностях Местиа, ходили к месту будущего аэропорта (открыли его в 2010 году).

В то время там было кладбище автомобилей, содержащееся в образцовом порядке. Вася удивился — это сколько же автомобилей можно восстановить, если постараться! Но для сванов эксплуатация и ремонт автомобилей были еще непривычным делом. Еще недавно перевалы в Грузию на зиму закрывались, и связь с цивилизацией прерывалась.

Через день мы поехали вдоль Ингури в Зугдиди. Удивили, при весьма посредственном состоянии дороги, новенькие бетонные ответвления от нее к домам и саклям, стоящим в стороне от дороги. «Что это?», спросили мы водилу. «Цемент с плотины Ингурской ГЭС умыкали», спокойно ответил он. «А если что с плотиной случится»? «Так их же дома выше плотины стоят — их не коснется». Ингурская ГЭС на то время имела самую высокую плотину в СССР — 271 метр.

Приехали в Зугдиди. Бросилось в глаза обилие милиционеров в генеральских фуражках. Они были, оказывается, рядовыми, но собирали дань, превышающую генеральскую зарплату, и считали, что им по деньгам положена такая фуражка.

Мы пошли в кассу Аэрофлота, чтобы получить деньги за неиспользованный билет. Кассирша нас не приняла, отправила к старшей. Та была в форме, без генеральской фуражки, но с генеральским бюстом, в форму не помещавшимся. Она взяла двумя пальчиками билеты и спросила — что это такое. Получив объяснение, она сказала: «вот, из — за этих 17 рублей вы отвлекаете меня от дела? Нет денег — не нужно в Грузию приезжать»! Я «возбух», и Нина меня с трудом успокоила — не трать нервов и времени. Деньги нам выдали. Не везло мне в общении с грузинами — ни в Сухуми [Рог17], ни здесь. В отличие от Нины.

Выяснилось это в Очамчире, куда мы приехали на следующий день. База почти на пляже, теплое и чистое, особенно с утра, море. Кормили там нормально, за фруктами и другими вкусностями мы ходили на базар. Однажды мы возвращались с базара, и я отстал от Нины, чтобы поправить покупки, не влезающие в сетку. Слышу: «Олег»! Догнал Нину, остановившуюся с изумленным лицом. «Представляешь, иду, копаюсь в сумке, понимаю, что мне нужны еще деньги, и говорю тебе: дай мне десять рублей, и вижу пятьдесят. Удивляюсь, смотрю, а они в волосатой лапе и вкрадчивый голос: „пойдем, гораздо больше дам“». В Очамчире 1985‑го было безопаснее, чем в Сухуми 1965‑го, но бдительность терять тоже было нельзя.

Второй случай был на том же базаре. Я старался не терять Нину из виду. После того, как мы практически все купили, какой — то красноречивый господин уговаривал Нину купить груши. Они были какого — то элитного сорта, очень хороши на вид и даже пахли — значит, есть их нужно было сразу. Сколько, спросила Нина. Он назвал цену. Цена за килограмм (например, полтора рубля) была выше, чем у других. Лежало там килограмма два с половиной. Нина с позиции пресыщенного покупателя спросила: «Что, за всё»? Продавец задохнулся от возмущения, и мы с Ниной стали уходить с базара. Когда мы были уже у выхода, вдруг раздался его истошный возглас: «Нина, Нина!» Мы обернулись. «Бери всё»! Вкуснее этих груш я, кажется, никогда не ел.

Запоминающимся был и наш запланированный мной выезд в пещеру Абрскил возле села Отап. Нам выдали резиновые сапоги, и мы сначала брели, пригнувшись, по неглубокой в это время года речке, потом чуть ли не на четвереньках сквозь низкие своды, и, наконец, попали в залы. Вел нас энтузиаст и один из открывателей пещеры. Рассказывал легенду об Абрскиле и о строении пещеры. В одном из залов были не только сталактиты и сталагмиты, но и сталагнаты (сросшиеся сталактиты и сталагмиты). Вот на них, включив подсветку от аккумулятора (мы шли с фонариками) он сыграл нам одно из своих сочинений. Звучание было похоже на ксилофон, и все вместе произвело известное впечатление.

После Очамчиры я еще в Киеве заказал на несколько дней места в Новом Афоне. Там, в бывшем монастыре, недавно отремонтированном, работала турбаза «Псырхца». Заказ подтвердили, но сказали, что мест нет. Внеплановых туристов размещали только при наличии свободных мест. Предъявил им билет действительного члена Географического общества. Сработало. Предложили два варианта. Когда Вася услышал, что один из вариантов — жилой автоприцеп Бастай, он прямо загорелся. Сначала нам понравилось. Но оказалось, что за день бастай нагревался, и ночью было жарко и душно. Как и вообще в Новом Афоне. Прохладно было только в знаменитой Новоафонской пещере. До залов туристов доставлял по туннелю вагон метро. Оформление тоже было метростроевское. Залы были большие, щедро иллюминированные, народу много и после пещеры Абрскила нам показалось это слишком урбанизированным.

Прохладно было и в бывших кельях и трапезных монастыря. В библиотеке я прочел книжку про сталинский передел Армении и Азербайджана, для которого он самолично приехал в Закавказье и отдал Нахичевань и Нагорный Карабах (последний вопреки решению Политбюро) азербайджанцам. В книге говорилось о той пороховой бочке, на которой живут с тех пор в Нагорном Карабахе местные жители. Как ее пропустило ЛИТО? Через пять лет бочка взорвалась.

Хачапури по-аджарски

В Новом Афоне было не только жарко, но и влажно. Нина, так хорошо чувствовавшая себя в горах и в Очамчире, здесь как — то увяла. Из — за этого мы даже не дошли до Иверской горы и развалин Анакопеи.

В Сухуми бывали, не помню, ходили ли в Ботсад и в Обезьяний питомник. Перед вылетом мы пошли в Нартаа — ресторан — кафе в национальном стиле на набережной, недалеко от бывшей гостиницы «Тбилиси». Там съели «правильное» (аджарское) хачапури из печи. Неожиданно там оказалось и вино «Чхавери» — единственное абхазское номерное вино из сталинского списка 30. Все было вкусно и недорого.

Кавказ стал одной из скреп семейных воспоминаний. А хачапури через 30 лет вошло в семейное меню.

Чернобыль и Юля

Если мы гореть не будем,

Кто ж тогда развеет мрак?

Назым Химкет

Атомная энергия — не для этих поколений людей.

С. М. Фейнберг

В выходные 26 и 27 апреля 1986 года были чудесные солнечные дни. На Десну мы не ездили, но где — то долго гуляли.

Утром 28 мне позвонил молодой сотрудник первого отдела (которому я должен был выделять премии из нашей темы) и доверительно посоветовал наполнить ванну водой и пользоваться ею для питья и приготовления пищи. Заклеить окна и поменьше выходить на улицу. В Чернобыле произошла авария на атомной электростанции и это опасно. Стала появляться информация, но не очень определенная.

Первыми почувствовали и даже измерили «что — то нехорошее в воздухе»[59] утром 28 апреля шведы. Они сначала грешили на свою станцию, но потом убедились, что радиоактивное облако пришло с юга. Попросили своего корреспондента в Москве узнать, «не слышны ль в саду у них шорохи».

28 июля вечером в понедельник в Швеции наступил траур. Но скорбели отнюдь не по поводу радиации. Причиной был проигрыш Швецией финала чемпионата мира по хоккею в Москве сборной СССР. Шведы проигрывали 0:2, сравняли счет, напирали и… пропустили в контратаке гол Быкова на 56‑й минуте.

В программе «Время» успеху советской сборной было уделено большое внимание. Под эту радостную весть ненароком сообщили, что «На Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Повреждён один из атомных реакторов. Принимаются меры по ликвидации последствий аварии. Пострадавшим оказывается помощь. Создана правительственная комиссия».

После этого «Радио Швеции», уже рассказавшее о радиоактивном облаке и повышенной радиации стало «давать подробности». Там было кому. «Блестящий новостник», а потом редактор русской службы радио Славик БочваровК445 сначала учился в нашей группе на физмехе [Рог15], потом окончил специальность «физика изотопов», бывал на урановом комбинате в Желтых Водах, работал в Дубне, как представитель Болгарии.

Из письма одной читательницы в русскую службу:

За рекой горит реактор,

А у речки пашет трактор.

Если б шведы не сказали,

До сих пор еще б пахали.

У каждого был свой Чернобыль. Расскажу о своем.

29 апреля позвонила сестра Оля и попросила разобраться в ситуации — она ждала ребенка, а слухи о произошедшем и его возможных последствиях ее тревожили. В ней проснулось еврейское чувство опасности, раньше никак не проявлявшееся.

Я постарался Олю успокоить, насколько возможно. Она попросила узнать подробнее. Я стал выяснять ситуацию у тех, кто был поближе к ядерной физике. Беседы со знакомыми сотрудниками института Ядерной физики ничего не дали — они отвечали стандартными успокаивающими или уклончивыми словами.

До Жени Гордона в Черноголовке дозвониться не удалось. Физик — теоретик Дима Лехциер сказал, что ничего опасного нет — далеко (100 км по прямой). Впоследствии он говорил, что его ответ основывался на сведениях по Гражданской обороне при атомном взрыве, которые его заставляли многократно учить.

Что — то мне показалось в ответах подозрительным. Вечером я засел за «Физическую энциклопедию» и понял, почему все дудели в одну дуду. Они предполагали, что эквивалентная по заряду атомная бомба была «чистая» — т. е. при взрыве ее поражающее воздействие направлено на разрушение сооружений и всего живого в ограниченном радиусе. А нужно было рассматривать другую модель, в которой «бомба» грязная, т. е. ее главное воздействие — радиация. Наиболее опасна она для стариков, детей и беременных.

Поздно вечером я позвонил Оле и сказал — собирайся. Удалось дозвониться и до Купавны, где жили Нинины родственники — они сказали, конечно, приезжайте. Вместе с Олей мы отсылали Васю, обрадовавшемуся внеочередным каникулам.

30 апреля, где — то часов в 11 я появился на Киевском вокзале. У кассы стояла не очередь, а толпился народ, правда не очень многочисленный, человек 20–30. «Билетов нет» — висело в воздухе. Я решил стоять до конца. На всякий случай я поинтересовался — куда билетов нет. «А никуда нет, все хотят на праздники домой, к родичам». «А мне в Москву!». «Тю» — сказали окружающие — «пропустите его — ему в Москву!» Меня пропустили, и я взял билет на ближайший вечерний поезд, проходящий, то ли из Будапешта, то ли из Берлина.

1 мая Оля с Васей были уже в Купавне. А я пошел, нет, не на демонстрацию, а на Саксаганского, предупредить кузину Рену и ее дочку Юлю на нее не ходить. Но они уже ушли, и я еще успел дойти до нашей институтской колонны, выпил с ними, но дальше не пошел.

Демонстрацию принимал Щербицкий со всем украинским Политбюро, генералами, и даже внуком. Демонстрацию Щербицкого заставил проводить Горбачев — «чтобы паники не было». Под этим лозунгом долго скрывали то, что на самом деле произошло в Чернобыле. Это привело ко многим дополнительным жертвам и безвозвратной потере престижа Советского Союза в мире.

После майских праздников билеты на поезда в Москву и на Север было не достать. А к 9 мая из поезда № 1, отходящего от первой платформы, выбрасывали цветные телевизоры и передавали через окна детей.

Проходящие поезда останавливались в Дарнице или Протасовом Яре. Оттуда же отправлялись поезда в Москву.

Сосед по дому из НИИ «Квант» поинтересовался, где Вася. Его сын учился в параллельном классе. Узнав, что он под Москвой, он удивился. Им 5 мая на партсобрании сказали, что никакой опасности нет, панику разводить не нужно и коммунисты должны показать в этом пример, например, дать детям нормально закончить четверть. После чего (может быть, в этом случае, и вследствие чего) детей начали массово забирать из школ, в том числе подшефной «Кванту» 32‑й школы.

С каждым днем уезжать становилось труднее. Паника ширилась. Бегство киевлян без потерь не обошлось. Мой сотрудник Саша Мороз во время эвакуации потерял грудного ребенка, и потом нехорошо смотрел на меня — почему я успел отправить своего вовремя.

Одноклассник Вова Фесечко лишился жены. Он ее с большой уже дочкой отправил довольно рано. Сам принимал экзамены в КПИ. Прибыв их проведать, он застал ее в положении, не вызывающим сомнений. Мужчина был с ней не первый день. Она обвинила во всем, включая Чернобыль, Вову.

Одноклассница Наташа Владимирская (Беляева, см. [Рог13]) ушла с работы и увезла сына на юг Украины.

К 12 мая школа потребовала Васю обратно. Но не для того, чтобы заканчивать четверть, а чтобы оздоровить класс на западном берегу Крыма. Его срочно отправили из Москвы. Диму подрядили мыть (дезинфицировать) вагоны и Вася в тот же день со станции Протасов Яр отправился в Крым, на Западный берег, в Черноморское. Персонал пионерлагеря встретил их не очень любезно — не свои. Сопровождавшие их учителя действовали по правилу: «как бы чего не случилось». Хотя жили они на берегу моря, в море их практически не пускали — только на полчаса в огороженный «лягушатник» — при том, что Вася занимался плаванием, а плавать было негде.

Мы жили в Киеве, пренебрегая всеми страшилками. Может быть, напрасно я вышел 9 мая на первый этап «Велогонки мира». Гонка первый и последний раз заехала в Киев. Соблазн был большой — все можно было видеть вживую, пройдя два — три квартала до Крещатика и дальше до бывшей площади Ленинского комсомола (ныне Европейской). Солнце палило нещадно. Как раз в этот день до киевлян дошла радиоактивная пыль.

Причин аварии было много. Физика происшедшего до сих пор до конца не ясна.

Но главная, не оспариваемая причина, была в том, что реализовались следствия из положения «техника в руках индейцев». Техника была ядерной, а индейцы — инженеры и физики с дипломами не только украинских вузов, часто не по специальности. Главный инженер Фомин, отвечающий за безопасность станции, в том числе за проведение экспериментов, имел заочное образование вуза, в котором физика преподавалась два семестра. На вопрос судьи как же он решился принять такой пост, он ответил — мне предложили, я согласился, попросив подобрать мне заместителей, которые физику учили.

Практически весь персонал состоял из своих людей. Они многого не понимали и ничего не боялись. Это была не первая авария на станции. В 1982 году при проведении эксперимента по остановке 1‑го блока были нарушены 11 правил регламента, но в последний момент реактор удалось остановить, хотя выгорел один канал, и зона вокруг него перестала быть рабочей. Главный конструктор Долежаль (в меньшей степени Александров) добивались смены персонала станции — напрасно. Обком и ЦК Украины стояли за свои кадры.

Один из немногих грамотных специалистов — зам. главного инженера Дятлов, имел проблемы с психической лабильностью. Он решил проводить эксперимент во чтобы то ни стало и именно ночью 25 апреля.

Сам эксперимент был ни с кем из «атомного» начальства не согласован — ни с Минсредмашем, ни с научным руководителем Александровым (ИАЭ), ни с главным конструктором Долежалем (НИКИЭТ). Более того, в это время в Чернобыле работала комиссия Атомнадзора и от нее эксперимент тоже скрыли. Согласовывали со своими — чиновниками из Минэнерго. Все хотели к первомайским праздникам срубить по сто рублей.

Дятлов был «грамотный, но неорганизованный и неисполнительный. Жесткий. Операторы, участвовавшие в эксперименте, побаивались Дятлова». На суде он аппелировал к отсутствию ясных запретов на отступления от регламента и указаний, что это может привести к серьезной аварии.

Это напоминает иск американки, погубившей котенка — она решила посушить его в микроволновке — к ее производителю. «Нигде не написано, что этого делать нельзя».

На суде Дятлов признал свою вину частично: в нарушении регламента и программы. Эти действия и его приказы и привели к трагедии.

На других станциях этого боялись — все знали, что всего в регламенте не напишешь, но опыт окружающих и вся атмосфера Средмаша способствовали почтительному отношению к смертоносной технике.

Когда энергетические атомные электростанции этого типа стали строить для Минэнерго, многое было сделано и в конструкции и в регламенах для «защиты от дураков». Многое, но не все. Жадность и зависть — две из трех причин всех несчастий полностью заглушили третью — страх, который помнили отцы — основатели, постаравшиеся передать его своим наследникам. Страх перед атомным богом, не до конца понятым, и перед людьми — в том числе перед руководителями Атомного проекта, включая «смотрящего» от вождя Лаврентия Палыча.

На суде, состоявшемся в Чернобыле через год после аварии, руководство станции предстало не только некомпетентным, но и мизерабельным. Главный инженер обвинял погибших операторов в незнании физических процессов, а Дятлова в пренебрежительном отношении к программе и регламенту «от избытка знаний». Дятлов, кроме оправданий, высказывал претензии к конструкторам реактора. Здесь он был прав.

В 60‑х годах А. П. Александров стал, кроме всех остальных своих должностей, научным руководителем РБМК‑1000. Его заместителем являлся профессор Матвей Моисеевич Фейнберг, возглавлявший 14 сектор ИАЭ. В 1966 году в сектор пришел (был переведен от Долежаля — главного конструктора и начальника НИКИЭТ) молодой специалист А. Н. Румянцев. Он занялся программным моделированием работы реактора и создал целый комплекс программ. В процессе моделирования были получены настораживающие результаты. Шаг между графитовыми блоками по вертикали (25 см) был выбран неправильно — он приводил к значительному положительному эффекту реактивности, что могло привести к возникновению больших и неконтролируемых неравномерностей энерговыделения по объему реактора. Но к этому времени основные проектные характеристики РБМК были уже утверждены и для их изменения нужны были веские причины.

С появлением БЭСМ‑6 Румянцев с коллегами разработал комплекс программ для трехмерного нейтронно — физического и теплового расчета канальных реакторов. В основу моделирования был положен метод Галанина — Фейнберга. Моделирование показало опасность работы реактора на малой мощности. Были предложены и проверены методы устранения негативных эффектов, но они были проигнорированы проектировщиком — НИКИЭТ.

Незнание или игнорирование этих эффектов в последующих (без участия Румянцева) «усовершенствованиях» привело к тому, что на ЧАЭС и Игналинской АЭС были укорочены графитовые вытеснители на концах стержней управления и защиты. Это усугубило отрицательные явления, особенно концевой эффект. Предсказанные моделированием эффекты нашли подтверждение при пусках реакторов на ЧАЭС и на Игналинской АЭС и аварией на 4‑м блоке в Чернобыле.

До этого Румянцев защитил в июне 1973 года кандидатскую диссертацию по физмат наукам по моделированию работы реакторов канального типа. Председателем Ученого Совета был Александров. Фейнберг (зам. Председателя Совета) посоветовал убрать из диссертации результаты, ставящие под сомнения принятые проектные параметры РБМК‑1000. Руководителем диссертации перед защитой он назвал своего зама Шевелева. Защита прошла успешно.

В сентябре 1973 года Фейнберг, назначеный председателем госкомиссии по пуску реактора РБМК‑1000 на 1‑м блоке Ленинградской АЭС, вернулся из командировки на ЛАЭС и сказал Румянцеву: «Саша, мы создали такое, что умом человеческим уже не объять. Пустим реактор к 7 ноября с малым числом каналов. И потом вернемся к вашим расчетам. Пока доберемся до полной загрузки активной зоны, будет время все заново проверить и уточнить».

Мой коллега Руслан Зацерковский еще до Чернобыля, когда обсуждались достоинства и недостатки РБМК‑1000, говорил, что это — советский национальный проект и разработчкикам нужно дать возможность довести его до кондиции. Действительно, когда его начали разрабатывать и выпускать, требования безопасности соответствовали тогдашним нормам. Но нормы за десять лет за рубежом сильно повысились и соответственно меры по безопасности с соответствующими устройствами защиты, регламентами и инструкциями. У нас этого сделано не было — «работает же!»

Фейнберг еще успел сказать Румянцеву: «Атомная энергия — не для этих поколений людей».

Фейнберг был единственным, кто мог убедить Александрова принять срочные меры по изменению параметров. Но он не собирался делать это публично, на защите диссертации Румянцева. Не сбылось. В октябре 1973 года Савелия Моисеевича не стало.

Нельзя сказать, что предупреждения не были вообще услышаны. Средмаш разослал по своим реакторам предупреждения и просил Долежаля внести изменения в регламент, касающийся работы на низких мощностях. Но это все кануло в болото — такие ситуации не встречались и о предупреждениях забыли.

Александров был еще в 30‑х годах [Рог15] хорошим физиком и «хорошим парнем». Он нашел ошибку Иоффе в создании аккумуляторов большой мощности в малом объеме, которую Иоффе помогли сделать Курчатов и Синельников. Но сделал это тактично, в совместной статье с Иоффе. Заменял с 1946 по 1954 год Капицу на посту директора Института Физпроблем, когда Капица был под домашним арестом в Жуковке.

Вернувшись в институт Курчатова, он постепенно становился все большим начальником, отвечавшим и за плутониевые, и за энергетические реакторы, и за реакторы для подводных лодок. Он был ответственным от АН за все проблемы флота. Постепенно стал бронзоветь, хотя оставался хорошим парнем, но все меньше физиком. Критику работ, которые вел, уже терпел все меньше.

Когда Румянцев вернулся из шестилетнего пребывания в Вене в МАГАТЭ, он получил пост зам. директора нового Отделения вычислительной техники и радиоэлектроники. Для его развития уже было выпущено Постановление ЦК и Совмина о строительстве громадного вычислительного центра с суперкомпьютерами, включая американские «Cray».

Программный комплекс Румянцева был к тому времени уничтожен. Проблемы РБМК перестали волновать научное руководство реактором. Румянцева беспокоило введение «усовершенствований», в том числе новых укороченных стержней.

В 1975 году А. П. Александров стал Президентом АН СССР. Фактическое руководство реакторными направлениями перешло к заместителю директора Института В. А. Легасову, талантливому химику, специалисту по благородным газам.

13 ноября 1984 Румянцевым на партхозактиве была изложена программа развития вычислительной базы Института на перспективу 10–15 лет в рамках реализации Постановления ЦК и Совмина. Программа разрабатывалась вместе с И. Н. Поляковым (будущим директором ИАЭ), при активном участии председателя Совета пользователей ЭВМ Л. В. Майорова. При представлении программы было подчеркнуто, что недостаток вычислительных мощностей не позволяет в необходимой мере анализировать безопасность принимаемых проектных решений по АЭС, и что наиболее вероятным кандидатом на тяжелую аварию являются новейшие блоки РБМК со всеми внедренными в них усовершенствованиями. Острую нехватку вычислительных мощностей и риск «недоделанности» проектов реакторов подчеркнул Л. В. Майоров. В первом ряду конференц — зала сидели А. П. Александров и В. А. Легасов. Легасов бурно реагировал на услышанное, перейдя на личные оскорбления в адрес Майорова. Александров в основном молчал, но настолько близко к сердцу принял эту информацию, что спустя три дня поставил вопрос об упразднении Отделения, что и было сделано. После Чернобыля из лиц, имевших прямое отношение к созданию АЭС с реакторами РБМК лишь один человек, Анатолий Петрович Александров, публично взял всю вину за аварию на ЧАЭС на себя. И сразу же ушел с постапрезидента АН, а через два года — с поста директора ИАЭ им. Курчатова. Легасов, подвергнутый чуть ли не остракизму со стороны ученых, покончил с собой. Александров затыкал им все дыры и хотел сделать своим наследником на посту президента Академии. Сам он этот пост получил почти случайно [Хал].

«Парня в горы тяни, рискни, не бросай одного его, пусть он в связке одной с тобой, там поймешь, кто такой». Александров понял это, когда Легасов через год после Чернобыля стал выступать против него.

Легасов тоже понимал свою ответственность — он влез не в свое дело, единолично принимал сомнитетельные решения. Например, засыпка реактора доломитами, а по сути, песком, привела к образованию радиоактивных аэрозольных облаков, оросившх радиоактивными осадками Белоруссию, Украину, Польшу, Швецию.

Вел он себя в Чернобыле геройски — такое впечатление, что не собирался жить долго. Отмечал, что партийное и советское начальство Припяти и руководство станции вело себя так же, как в начале войны и в октябре 1941 года при панике в Москве.

Долежаль тоже ушел с поста директора НИКИЭТ, но не каялся — он многократно письменно во всех инстанциях просил и требовал не строить РБМК в европейской части Союза. Эти просьбы были блокированы Александровым. За неправильные конструктивные решения и даже регламенты и инструкции Долежаль не считал себя ответственным — где же был научный руководитель с громадным институтом, призванный контролировать все решения, влияющие на физические процессы? Дожил Долежаль до 101 года.

В Минсредмаше, Комитете по атомной энергии, научные руководители были главнее главных конструкторов, не говоря уже о директорах (Курчатов, Харитон).

Беда Чернобыля была не в том, что одна из точек зрения победила: так всегда бывает, когда приходится принимать практические решения, а в том беда, что оппонирующие точки зрения были заглушены быстро, намертво, полностью. Это быстрее удалось, чем заглушить реактор в Чернобыле. При правильном («богобоязненном») обслуживании в Средмаше первый блок РБМК‑1000 на ленинградской АЭС (Сосновый бор) проработал (не без сбоев) 45 лет (с 1973 по 2018 год).

Мама и Клава

Вернемся к Оле. После отъезда Васи из Купавны

Оля перебралась к подруге в Москву. 19 августа к ней приехала мама и забрала ее в Калинин (Тверь). Там жила ее институтская (может быть еще и техникумовская) подруга Клава. Она всю жизнь работала в Магадане, а к пенсии им разрешили купить кооперативную квартиру в Калинине. Клава жила одна и приютила маму с Олей.

23 августа родилась Юля. Вернулись они в Киев к ноябрю. Юля росла послушным ребенком. Оля переживала непростые времена, и была, на мой взгляд, излишне строга к ней.

Юле год

Юля росла и быстро развивалась. Влияние Чернобыля на ней видимых следов не оставило. Через 20 лет она стала лучшим солдатом Израиля по своей специализации. Юлечка — мягкий человек, но в армии ее прозвали «Craisy russian». Она была строгим командиром, и требовала от своих подчиненных и курсантов неукоснительного соблюдения устава и инструкций. Известно, что они в армии, особенно в армии Израиля, написаны кровью.

Еще когда ей было лет восемь — девять, я привел ее в парке развлечений на один из водных аттракционов. Он был не сложным, и не опасным, но дети допускались туда с 10 лет. Контролеров допустить туда Юлю я уговорил, а Юлю — нет.

Оля с Юлей 1989 г.

Если бы так же соблюдали регламенты и инструкции взрослые дяди — «специалисты» в Чернобыле!

«И при всей квалификации тут возможен прекос: это все же радиация, а не просто купорос». Через 7 лет в Европе, когда нас спрашивали, откуда мы, и узнавали, что из Киева, нас иногда просили уточнить — где это. «Возле Чернобыля» отвечали мы. Ответ был понятен всем.

К сожалению, Чернобыль не прошел бесследно для нашей семьи. Об этом ниже в главе про маму.

Оля после беременности похудела и оставалась такой еще несколько лет.

Через два года у нас на фирме решили, что наша база в Ракитном не затронута радиацией и решили ее вновь открыть. Вася уже вырастал из Ракитного, и пришла очередь Юли окунуться в его лечебный климат. Тех, чьи семьи нуждались в отдыхе на базе, призвали поехать на выходные рыть траншеи для нового водопровода. Руководил десантом зам. председателя профкома Юра Шукевич, который работал у меня в группе и был замом по «Ритму». Тогда мы и пообщались с ним чуть ли не в последний раз. Наукой он уже давно не хотел заниматься — его влекла общественная деятельность.

В первый — 1988 год с Олей и Юлей поехала мама.

В следующем году она уже поехать не смогла.

Премия по «Ритму»

Неожиданно руководство института вспомнило о второй части премии по «Ритму». Бурау не хватало до шести окладов, положенных ему в качестве премий по темам. Премии за темы Бурау и Алещенко в предыдущие годы превышали максимум, и они о «Ритме» не вспоминали — премировать работников по другим темам было важнее. Почему — то плановые службы (Казанцева), которые помогали мне по «Ритму», этот вопрос упустили. У меня уже был печальный опыт, когда получившая хорошие отзывы «Ромашка», премию не получила — подали премию на проваленную Недельским НИР, которую еле спасли на комиссии от провала [Рог 17].

Теперь составили справку о внедрении результатов «Ритма» в ОКРы. Реальных внедрений было много. В «Звезды» М1 и М1–01: частотно — временная обработка с БПФ, вторичная обработка с сопровождением целей (вместе с ИК), реализуемые базовыми цифровыми средствами МСП; в «Кентавр»: временная и пространственная обработка на основе двумерного БПФ с реализацией на «Напеве»; «Камертон»: частотно — временная обработка с разработкой оригинального процессора БПФ в системе остаточных классов и т. д.

С подписанной руководством справкой о внедрении научно — технических результатов в проходящих уже испытания изделиях, малоподготовленного в планово — финансовых вопросах, меня послали в Минсудром для «выбивания» второй части премии. В 10 ГУ ничего хорошего я не узнал, кроме того, что сроки действительно прошли, что дает мало шансов на успех. Неожиданно выяснилось, что секретариат и технический состав 10 ГУ, в отличие от руководства главка и министра, к Бурау относятся неприязненно. Это усложняло пробивание вопроса.

Меня морально поддержала оказавшаяся в это же время в главке экономист 11 отдела Алла Антосик. В очередной раз я удивился. Надо же, в институте рядом, в 11 отделе, работает такой светлый и теплый человек. Совсем другим был очень успешный А. П. Антосик, ее муж. Алла познакомила меня с очень продвинутой дамой из 10 ГУ, которая предложила решение: изъять лист о принятии работы «Ритм» институтом (сов. секретный) и подписать новый, с правильной датой. Никто внутренние документы института проверять не будет. Такое предложение я не стал бы привозить Бурау из Москвы. Но тут мы случайно встретились с ним в коридоре министерства. У него возникли ко мне какие — то вопросы, в том числе, про имя — отчество нашего Суворова. Сашу в Александра я перевел легко, а отчества я не знал — не то, что забыл, а просто не знал, но был уверен, что не Васильевич. Пользуясь случаем, я осторожно озвучил предложение о замене листа о приемке. Против ожидания, это не вызвало бурной негативной реакции, скорее скепсис. Бурау был известным «законником». Он, в отличие от Алещенко, от которого я не один раз слышал формулу Дымского: «документацию, в том числе техническую, нужно вести так, как будто завтра к вам придет прокурор». Думаю, что Алещенко, транслятор этого принципа, соблюдал его не всегда. В отличие от Бурау, который, насколько я знаю, этот принцип старался соблюдать. Позже я узнал, что дама была как — то обижена Бурау, и, может быть, хотела отомстить.

Пришлось пойти по второму, более высокому кругу. Начальник финансово — экономического управления министерства, очень интеллигентный и вежливый человек, учил меня не только планово — финансовым вопросам, но и тому, что все регулируется Техническими Условиями (ТУ): НИРы, их внедрение и сроки подачи заявок на премии и показал мне эти документы и эти параграфы. Мне стало стыдно. Я искренне поблагодарил его, извинился и стал названивать в Киев. Ни плановый отдел, ни Казанцева, ничего конкретного мне сказать не могли — все делали по прежним образцам и прецедентам. И только Саша Разумова была в курсе дела и назвала том и раздел, где это написано. Правда посоветовать, что же делать, она не смогла.

Вот кого нужно было включать в авторское свидетельство на генератор ЧИМ, подумал я — ведь она рулит и поставками «Агата» для «Звезды» и выполнить обещанную мне новую прошивку в карте памяти они бы для нее согласились, для них это как два пальца об асфальт (у цифровиков — как два байта отослать).

Все — таки мне сочувствовали и вывели на человека, имеющего возможность лично решить вопрос: зам. министра Судпрома с фамилией типа Дементьев. Это был высокий старый человек, вежливый, ленинградец. Как — то удалось наладить с ним контакт.

Его функции были для меня непонятны. Он рассказал, что был директором Адмиралтейского завода. Какое — то время назад, был «снят наверх» — в замминистры Судпрома. Естественно, я стал играть на ленинградских клавишах: Политехник, Крылов, Корабелка. Он сказал, что в Москве ненадолго, скоро пенсия. Наступило время обеда, мы не договорили, и он пригласил меня в специальный зал для руководства министерства. Ничего особенного, и даже полу — самообслуживание, но больше похоже на кафе, чем на столовую. Вкусно, разнообразно и недорого. Мы продолжили беседу, и он сказал, что, кроме всего, считает, что Бурау, а значит и его институт, премии не достоин, и поэтому он не склонен решать вопрос положительно. Я напомнил ему Бытие (и если есть хоть десять праведников…). Добавил, что таких, если не праведников, то нормальных людей, сотни и они вкалывали на теме, а теперь и в ОКР, в частности на «Звезде», внедряя результаты темы. Почему же они, и я в частности, должны страдать из — за одного? Он улыбнулся и сказал, что отсылка к Библии — сильный аргумент. Тут я вспомнил какой — то смешной анекдот, он его не слышал и рассмеялся. Меня понесло, и я рассказал другой. Он явно получил удовольствие. И даже дал понять, что за удовольствие нужно платить. Мы расстались с хорошим настроением. Я подумал, что сделал все, что мог, и теперь моя совесть чиста. В 10 ГУ потребовали, на всякий случай, какие — то дополнительные сведения и решили оформлять документы на премию. Алла Антосик существенно помогла не только советами, но и формулировками — у нее был большой опыт оформления министерских документов. После этого мы с ней должны были ждать печати и правки своих документов (мои оформляла давешняя дама). Чтобы не торчать в министерстве, пошли гулять по Арбату. Приближалось 8 марта, мы увидели новинку — запаянные в стеклянные колбы с водой маленькие орхидеи. Я купил две — одну домой для Нины, а вторую хотел презентовать Алле за сочувствие, поддержку и просто потому, что она хороший человек. Она уговорила меня отдать ее даме, помогавшей мне. Я, в «отместку», включил Аллу в состав премируемых.

Трудно сказать почему, но, вопреки ожидаемому, премию институту выделили. Общая премия по «Ритму», как миллионной работы, для института составляла 40 тыс. рублей. Отдельно оговаривалась премия для научного руководителя, составлявшая фиксированную сумму, согласно категории работы (что составляло три мои тогдашних месячных оклада). Премия директору тоже была фиксированной — половина премии научного руководителя.

При распределении премии появились сложности. Составлял ее научный руководитель, но согласовывали все начальники. А у них были свои предпочтения. Реальных исполнителей, внесших наибольший вклад, они часто «прижимали», зато появлялись люди, никакого отношения к теме не имеющие. Откуда ж мне было знать о всех симпатиях и любовницах начальников отделений и отделов. Я получил много нареканий. На помощь я решил позвать Мишу Баруха. Во — первых, он мог согласовать с Лещенко премии сотрудникам 13 отдела, тем, кого я считал нужным выделить, особенно Ларису Селецкую, получившую больше, чем два оклада. Не были забыты Юра Шукевич, хотя он уже «внедрял» «Ритм», работая в профкоме, и Галя Симонова, переделывавшая наши алгоритмы «под Гаткина». Хотелось отметить Колю Якубова, первого руководителя темы. Он писал первое ТЗ на «Ритм» и выделил в нем пункт, связанный с его методом[60]. Для того, чтобы передать деньги Ларисе Якубовой, вдове Коли, я договорился с Лидой Горновской, Белой Передней, Галей Кохановской, что деньги, выписанные на них, они передадут Ларисе. Прямо выписать премию ей было некорректно — в работе она не участвовала. Этот маленький трюк прошел. Не были забыты и руководитель заказа — Боря Джигурда и его шефиня Саша Разумова.

Неожиданно возникло недоразумение с Толей Мирошниковым. Дима Алейнов из его тогда еще сектора получил тоже максимум — два оклада, а Толя, как начальник — меньше. Он выразил непонимание. «Но ведь Дима пахал все время, и, несмотря на трудности и неудачи, добился результата». «А кто тебе выделил Диму? — Его ведь все время хотели использовать по другим темам. Кроме того, я помогал ему решать возникшие проблемы». На мой взгляд, в этом и состояли прямые обязанности начальника. Компромисс я нашел. Так как у Толи, как начальника, оклад был больше, чем у Димы, то, почти уравняв их премии, в относительном отношении Толя получил меньше. Процессор в остаточных классах стал печкой, вокруг которой строилась аппаратура обработки в «Камертоне».

Были еще недоразумения, которые удалось решить. Дело в том, что в отличие от больших ОКРов, главный конструктор которых не всегда знал «спецов» — ключевых исполнителей, и их вписывали в премиальные ведомости комплексники, ведущие прибор или началники исполнителей. Я же знал практически всех, кто «внес существенный вклад». Поэтому и составлял первый вариант ведомости сам. Что никак не прибавило мне симпатии начальников. Миша Барах успешно завершил согласование, основные исполнители были отмечены, как я планировал, а остальное меня не интересовало. Сам Миша тоже был вознагражден за эту работу.

Б. Джигурда, Л. Селецкая, С. Якубов, Г. Симонова, Ю. Шукевич, Г. Кохановская, Б. Передня, А. Разумова, автор, Г. Малюкова

После получения премии, для многих неожиданной, или неожиданно высокой, я предложил в отделе это отметить. Особенно не выбирали, отправились в ресторан «Метро» на Крещатике.

Девушкам я купил гвоздики, мальчикам сувенирные мерзавчики с коньяком.

Посидели, повспоминали смешное, потанцевали. Помянули Колю Якубова. Конец «Ритма» удался.

Квартира в Михайловском

Люди, как люди… квартирный

вопрос только испортил их

М. Булгаков

Хотим расширить жилплощадь. Неудачная попытка в институтском кооперативе. Дима отказался от комнаты на Рейтерской. Кооператив на Горького. Лена Коваль и квартира в Михайловском

Квартира на Красноармейской нам была мала. Первую попытку расширения я сделал давно, до рождения Васи, когда строился наш институтский кооператив на Садовой. Председатель кооператива Добровольская встретила меня в штыки. Во — первых, пришел я не в первых рядах, когда искали желающих. Во — вторых, мы не так давно въехали в новую квартиру, и она считала, что права на трехкомнатную мы не имеем. После того, как я сослался на закон, по которому кандидаты и доктора наук имеют право на дополнительные 30 кв. м., и привел в пример Глазьева, она стала искать другие причины для отказа. В-третьих, она искала и успешно находила людей, готовых ее отблагодарить[61].

Это настолько ясно чувствовалось, как и то, что она по натуре мошенница, что я решил не связываться. Ради маленькой дополнительной комнаты мы должны были уехать из центра, и каждый день я бы лицезрел тех же людей, с которыми сталкивался по работе. После моего отказа история с кооперативом стала приобретать криминальный характер К469.

Очередная попытка была предпринята уже в начале 80‑х. В конце улицы Горького (Кузнечной, Антоновича), угол Ковпака, строился новый жилой комплекс многоэтажных домов. В кооперативных уже были четырехкомнатные квартиры. Первый взнос составлял чуть ли не полную стоимость нашей двухкомнатной, которая до конца еще не была выплачена. Нужны были деньги на период до конца строительства дома, который обещали построить быстро. После чего нам выплачивали стоимость старого кооператива, и долг возвращался.

У родных и друзей таких денег не было — интелихэнция. Взялся выручить Саша Москаленко. У него были некоторые сложности с теряемыми в сберкассе процентами, но их можно было решить. Правда, к определенному времени деньги нужно было вернуть и, если дом вовремя не сдадут, снова искать заимодателя. Тут с нами связалась Галя Долгинцева (Уфлянд), моя однокашница [Рог15], и вопрос был решен. За деньгами съездил Дима, это было дешевле и быстрее перевода. Все развивалось вроде бы хорошо, вносили даже дополнительные взносы на паркет, удалось посмотреть будущую квартиру — низкие потолки, маленькие, кроме одной, комнаты, но зато четыре.

А потом строительство зависло. Пуганые вороны куста боятся, а мы ждали возобновления строительства первого кооператива шесть лет — спасибо Ташкенту.

Примерно в это же время жена моего любимого двоюродного деда Семена, не так давно скончавшегося, по совету своих соседей, в том числе свойственницы, жившей там же, предложила Диме прописать его у нее.

Ничего взамен она не требовала, может чуточку внимания. После смерти дяди Сёмы (Семена Наумовича) виделись мы не часто. Но мама тетю Ксану (Ксению Лаврентьевну) навещала и поддерживала, приглашала ее на Печерский спуск. После смерти деда состояние ее здоровья ухудшалось. Соседи не хотели вселения какого — нибудь варяга, сами на дополнительную площадь претендовать не могли. Диму они видели один раз. Еще один раз я привел его чинить звонок, потом посидели и выпили чаю с принесенным тортиком. Больше Дима там не появлялся. Все мои, мамины и Нинины увещевания не действовали. Не то, чтобы Дима был решительно против, ему было пофигу. Зачем иметь свою комнату на тихой Рейтарской в малонаселенной квартире, когда дома мама готовит, стирает и убирает, а делить комнату с Васей ему было не в тягость.

К нему девушки не ходили, он сам ходил к ним. Особенно к одной. Она жила на углу Коминтерна и Саксаганского, и мама у нее была продавщицей. Почему — то у нее часто были вечерние смены, она работала допоздна и приходила поздно. Девушка где — то училась, но без особого рвения. Иногда, а часто по выходным, она отправляла Диму домой наверстывать «хвосты». Продолжалось это довольно долго.

Вдруг тетя Ксана сказала, что Диму прописывать она не хочет. Кто — то из знакомых ей рассказал, что одна старушка прописала к себе внука. Тот женился и выставил кровать бабушки в коридор.

Тогда я придумал вариант, при котором физически никто никуда не переезжает, но путем сложных виртуальных перемещений на бумаге все перемещались, и только после смерти тети Ксаны мы оказывались в трех— или даже четырехкомнатной квартире на Рейтерской. Для этого нужна была доверенность от тети Ксаны и согласие мамы. Тетю Ксану я уговорил, маму — нет. Она считала, что если написано, что поменялись, то нужно переезжать. А оставлять квартиру на Печерске она не хотела даже на бумаге.

Тут случились два события. Димина девушка вышла замуж за курсанта танкового училища, ставшего лейтенантом и уезжавшего служить. Все это время она встречалась с ним тоже, по выходным, а Дима был запасным вариантом. Для Димы это был удар.

Второе событие — тетя Ксана умерла, и ее комната отошла государству. Кто не успел, тот опоздал.

Неожиданно Витя Крамаренко, перешедший в мою группу из 12 отдела, поведал, что Лена Коваль оттуда ищет вариант обмена своей трехкомнатной квартиры на двухкомнатную кооперативную. Мы встретились с Леной. У нас было только коридорное знакомство. Я знал, что она работала в группе (лаборатории) Резника, когда он туда перешел, а она посещала мои лекции по цифровой обработке сигналов. Лена была еще недавно яркой женщиной с несколько экзальтированным характером[62].

Сейчас она несколько поблекла и стала более сдержанной. Достаточно быстро мы договорились. Лена боялась, что после смерти матери ее одну в трехкомнатной квартире не оставят, а заставят переселиться на массивы в однокомнатную. О приватизации тогда никто и не мечтал. В кооперативной квартире она была застрахована от переселения, кроме того, она приобретала капитал — ее квартиру продать было невозможно, а нашу — в любой момент. Так как в жилье она не нуждалась (жила у мужа в собственном доме), то можно было, например, купить «Жигули».

Окнами квартира выходила на тихий Михайловский переулок. От «рулетки» — теперешнего Майдана — было 150 метров. Квартира находилась в пятиэтажном доме «квазисталинской» постройки 1938 года, т. е. дом был ровесником Лены. Дом носил следы тотальных тогдашних посадок — похоже, что его строили зэки, а надзор за строительством никто не вел. Внутреннюю штукатурку, проложенную дранкой, можно было проткнуть пальцем. Но тогда мы этого не знали. Внешне дом производил приличное впечатление — высокие потолки, вестибюль с колоннами под мрамор.

Квартира была «убита» — не ремонтировалась очень давно. Общая площадь была больше 70 м2, хотя жилая составляла всего 45 квадратных метров.

Мы должны были передать Лене квартиру, выплатив при этом в кооператив остаток ссуды и сделав ее членом кооператива — т. е владельцем квартиры.

Решающую роль в обмене играла жилкомиссия Московского района, по месту нашего жительства. Комиссия заподозрила неравноценность обмена. Причем они считали, что он неравноценен в обе стороны. С одной стороны менялась бóльшая площадь, расположенная в самом центре, на меньшую. С другой стороны, менялась бесплатная государственная квартира на кооперативную, имеющую реальную стоимость. А доплаты и любые денежные операции были официально запрещены. Настойчивость проявляла молодая, но очень подержанная, хорошо одетая женщина со светло — зелеными совершенно прозрачными бл*дскими глазами. «Ну, обоснуйте обмен. С 4‑го этажа на 16‑й и государственную, которую не продашь, на кооперативную, за которые, в случае отъезда можно получить деньги». Я объяснил, что в доме на Михайловском 4 высоких этажа, и инвалиду (лежачей больной) ни спуститься, ни подняться невозможно. А на Красноармейской круглосуточно и без сбоев работают два лифта, один из них грузовой, куда входит и коляска и носилки. Заявительница работает в НИИ Гидроприборов, из которого уехать в эмиграцию невозможно. Кроме того, напротив дома находится НИИ «Квант», где работает зять больной матери заявительницы. Сама она собирается тоже переходить в «Квант», чтобы быть рядом. «А к кому в „Кванте?“» — вдруг спросила молодая дама. «К Гаю или к Черевко», не раздумывая ответил я (туда звали меня, а вовсе не Лену Коваль). Что-то мелькнуло в ее глазах, и она вдруг согласилась. Разрешение мы получили. Вовремя. Через неделю мама Лены умерла.

Лену я некоторое время не беспокоил, а мы продолжали возню с документами на переоформление и подготовку к переезду. Вдруг Лена сама дня через три после похорон пришла ко мне и сказала: «Олег, извини, но обмена не будет». — ?! — «Были поминки, пришел брат, пьяница и гуляка, давно живущий отдельно и к маме не приходивший и не помогавший. Мы хорошо посидели. Тут он расплакался и сказал: „Лена, это же наша с тобой квартира, в которой мы выросли, как же ты продаешь наши корни, да еще и меня в расчет не берешь? Не меняй!“ Я решила не менять, будь что будет!»

Не знаю, как точно описать мое состояние. Начались какие — то возражения, часть документов была уже оформлена, теперь предстояло делать обратное переоформление. Я настаивал на выполнении договоренностей, но навстречу идти она не хотела. Дело в том, что вступил в игру муж. Пока мать была жива, путь ему в квартиру на Михайловском был заказан, а теперь он решил играть на стороне Лены. Для решительных переговоров она прислала его к нам в НИИ на проходную. Я приготовился, взял у кого — то японский диктофон и записал наш с ним разговор на него, из которого был ясен противозаконный характер их действий — они решили, не сообщая о смерти матери, прописать туда его и еще кого — то, а потом уж разбираться с квартирой. В конце он заподозрил что — то, так как я все время переставлял кейс так, чтобы микрофон был направлен в нашу сторону. Он сказал, что если я рассчитываю на запись нашей беседы, то в суде она к рассмотрению принята не будет. Парень был ушлый, высокий и статный, похожий на Логунова (мужа Якубовской), перешедшего к нам из «Кванта».

В общем, я еще мог радоваться, что мы не ушли из строящегося кооператива на Горького.

Лена проявляла сильное беспокойство. Хотела привлечь к разрешению конфликта Крыцына, главного инженера, бывшего когда — то ее непосредственным начальником. Тот ей отказал. В своей лаборатории она уже всем надоела с обсуждением плана выхода из ситуации.

Мне ничего хорошего в голову не приходило. Судиться не хотелось. Мы готовы уже были смириться. Тут меня отозвала в сторонку Цекерт, ее подруга. И сказала, что Лена сама не знает, чего хочет. Лучший для нее вариант — это получение в собственность кооператива. Лена не просто любит деньги, она жадная.

Так что предъявите ей счет за понесенные при подготовке обмена затраты, желательно, со всеми справками и квитанциями — она не устоит. С моей точки зрения, расходы наши были не такими уж большими, но мы их легко увеличили за счет еще не проведенных адвокатских консультаций.

Каково же было мое удивление, когда предъявленный счет возымел действие. Цекерт действительно знала свою подругу. Лена согласилась на обмен.

Скорее всего, переезд состоялся весной 1988 года. Проходил он сложно. Нужно было согласовать время обоих выездов и въездов, нанять автомашины и грузчиков. Дима сказал, что столько грузчиков не нужно, он соберет своих ребят. Хорошо, что я его не послушал, но плохо, что не проконтролировал. Своих друзей я звать не стал — у всех семьи и свои дела.

Лена и ее муж решили сэкономить и наняли для переноски приборов, стульев, столов и книг каких — то чуть ли не бомжей. Они носили книги, как дрова в лифт. При этом я заметил, что один из них, рассматривая собрания сочинений, по одному тому прятал в свои обширные карманы. «Что ты делаешь?» спросил я. «Дак смотри, сколько у нее одинаковых книг — по десять, по восемь штук. Зачем ей столько? Она и не заметит». Лене я сообщил, книги у этого она вынула.

Когда я снимал со стены вешалку (театр с нее начинается, а квартира ею кончается), Нина принялась стирать оставшиеся от нее следы на моющихся обоях. «Что вы делаете?» — изумился муж Лены. Вы не представляете, какой срач ждет вас там!

Карнизы договорились оставить — они все равно не подходили к другим окнам. Насчет светильников почему — то договориться не удалось. Каково же было наше удивление, когда мы увидели вместо лампочек с патронами оборванные провода. Мы — то их оставили во всех комнатах.

Когда, казалось бы, всё уже занесли, обнаружили стоящий на улице холодильник. Дима с грузчиками куда — то уехал и обещал быстро с ними вернуться. Пропал.

Пришлось искать на улице ханыг, согласных занести холодильник на четвертый этаж. Никто не хотел. Даже за бутылку на каждого. Тут оказалось, что и бутылки пропали. Вместе с Димой и грузчиками. Уж не помню, как и с кем занесли холодильник — может быть он простоял в вестибюле ночь? Дима приехал поздно. Сказал, что грузчиков срочно вызвали, они прихватили заодно и его, а по дороге отметили с ним наш переезд содержимым коллекционных бутылок.

Как — то разместились. Вкрутили лампочки — благо были запасные патроны и лампочки. Начали осваиваться. Оказалось, что в кухне нет горячей воды, она есть только в ванной и т. д.

Квартира требовала срочного ремонта.

Задача оказалась сложной. Выручил кто — то из друзей — нашел соученика из параллельного «г» или «д» класса 131 школы, кажется Додика Добровольского. Он был начальником ремонтно — строительного управления — большой и нужный человек. Хотя со школьных времен, когда он был мелким и казался приблатненным, внешне мало изменился. Сам приехал на своей машине. Посмотрел квартиру, на нас, растерянных, и сказал: «Ну что? Вы, умники, в школе меня за дурака держали[63]. Но „дураков лечат, а умных *бут и калечат“. Вот вы и стали инвалидами умственного труда: ни дачи, ни машины, ни приличной квартиры. Ладно, дефицитные материалы я вам выпишу, сантехников пришлю, мастерицу хорошую дам, скажу, чтоб смету составили без „гаков“».

Смету я проверял. Кое-что вычеркнул. Например, доставку на четвертый этаж песка. Мне показалось, что это слишком дорого, сам занесу. И занес. По два полных ведра и быстро, потому что самосвал сгрузил его у подъезда, и охотники поживиться чистеньким желтеньким песочком нашлись. Продолжалось это довольно долго — песка было чуть ли полтонны, зато заработок остался на всю жизнь — геморрой.

С мастерицей тоже были проблемы. Она была не согласна с выбором цветов стен. Цвет стен и потолков я выбирал согласно рекомендациям какого — то дизайнеровского журнала. Если с остальными комнатами она как — то согласилась, то в спальне зеленые стены и желтый потолок решительно не принимала. Правда, аргумент: цвет потолка выбирает тот, кто лежит снизу, она не приводила. После опробования колеров — она всегда это делала, чтобы посмотреть, как будет выглядеть высохшая краска, я ей пообещал, что претензий не будет, перекрашивать не придется. Когда она все закончила, то очень удивилась. Сколько лет работаю — никогда даже подумать не могла, что будет так хорошо.

Среднюю комнату она перекрашивала два раза. Сама. Наконец, сказала. Ничего не выйдет. Стена кривая. Это была стена перегородки, делившей когда — то большую комнату с эркером — 31 кв. м. и шириной 6 м. — на две. Она предложила обои. Принесла каталог. Мы выбрали, их привезли, и она меньше чем за полдня их наклеила.

Оказалось, что квартира была однокомнатная. Спальню к ней прирезали от соседней квартиры, лишив ее третьей или четвертой комнаты и балкона на Михайловский переулок. Похоже, что кухню тоже отрезали от другой соседней квартиры. Повешенные там нами кухонные шкафы держались на честном слове.

Заменили всю сантехнику, кроме ванны — она была длиной чуть ли не два метра, теперь таких не делали. Ее удалось отмыть. Провели в кухню горячую воду от газовой колонки в ванной — большое удобство, у нас была горячая вода круглый год. Трубы там были, просто не было смесителя в кухне, и торчал один кран с холодной водой. Посуду Ковали мыли в ванне?

Я уже говорил, что дом был построен в 1938 году, перестроен, видимо, после войны. Отец Лены работал в Наркоминделе Украины (нарком Корнейчук, потом Мануильский), созданном в феврале 1944 года. Сталин собирался вступать в создаваемое ООН всеми 16‑ю республиками, и поэтому там были созданы Наркоминделы, а на Украине и в Белоруссии даже Наркоматы обороны (отсюда название Украинских и Белорусских фронтов и современные спекуляции о том, кто брал Берлин и окончательно разгромил вермахт).

Наш ободранный снизу балкон на 4 этаже

Наш эркер на 4 этаже

До этого отец (а может быть и мать) Лены работали в ЦК. Дом, видимо, был построен для его сотрудников не слишком высокого ранга. Хотя места для охраны в вестибюле было достаточно. Находился он всего в трех — четырех кварталах от тогдашнего здания ЦК.

Сотрудники должны были бдеть денно и нощно, поэтому им полагалось, кроме питания в столовой здания ЦК, еще и доставка на дом в трехэтажных судках горячей пищи на ужин и по выходным. Соседка справа (если смотреть по фасаду) вспоминала, что система действовала до сравнительно недавнего времени. Поэтому на кухни для сотрудников, видимо, не обращали особого внимания. Мама Лены не принадлежала к разряду старых большевичек, но тоже пользовалась партийными привилегиями.

Ремонт надолго не затянулся — Додик контролировал сроки. Хотя на самом деле он еще должен был продолжаться, но мы его прервали и прекратили.

Когда он уже почти кончался, к нам пришла мама. Она была уже слабенькая. Сказала, что если бы в другое время, она бы в стороне от эпопеи не осталась.

И стали мы там жить — поживать. Но добра наживать не получилось. Наступали другие времена: перестройка, перелицовка, переделка, переворот и распад.

Но пока еще все двигалось по инерции. По крайней мере, на работе.

Из 135‑й на Таран

До 1987 года моя группа продолжала работать в секторе 135, который возглавил в 1978 году Глазьев, а с 1984 года, после изгнания его из отдела, — Коваленко.

Что случилось между Алещенко и Глазьевым, никто сказать не может. Не исключено, что после очередного, на этот раз острого, конфликта Гаткина с Глазьевым, Гаткин поставил условие: или он (и докторская Алещенко) или Глазьев.

Алещенко выбрал Гаткина. О. М., по сведениям В. И. Тертышного, подал в отдел кадров служебную записку об отчислении Глазьева из института. Бурау не решился терять его и перевел, на беду Тертышного, в 11 отдел, руководить вертолетной тематикой.

С Глазьевым ушел Руслан Зацерковский, несмотря на настойчивые просьбы и посулы О. М. Те, кто работал для «Звезды М1–01», остались. В том числе аспиранты Глазьева Сытник и Горощенко. Сытник и так был слугой двух господ — Гаткина и Зацерковского. Он передавал в «Агат» алгоритмы временной (частотно — временной) обработки для прошивки в «Напеве» и «Айламе». Саша Горощенко занимался пространственной обработкой, основанной на цифровой задержке отсчетов при формировании характеристик направленности. Метод предложил Руслан, но он был уже известен и даже использован в «Морфизприборе», о чем ни Глазьев, ни Руслан не задумывались и выпустили Сашу с докладом на отраслевую конференцию в Дубне, как с новой разработкой.

Мне пришлось его там защищать и оправдывать. Саша был очень расстроен. Руслан вообще, может быть и не только в работе, был похож на Мегатонну, героя повести Грековой «За проходной»: «книг по специальности не любит. Иногда, послюнив палец, листает и с отвращением откладывает. „Еще читать, — думает он, — сам сделаю“. И, действительно, делает».

После этого Саша мог потерять веру в своего научного руководителя и диссертацию не написал.

Людвиг Никитович Коваленко закончил суворовское училище, но в высшее военное не поступил (кажется, после медкомиссии). Мне думается, что если бы он его закончил, то из двух маленьких звездочек на погонах в течение карьеры на штабной работе сделал бы, по крайней мере, две большие (генерал — лейтенантские). Он был корректным, вежливым, сдержанным человеком. В суворовском научился подчиняться и стал любимым подчиненным своих руководителей и начальников. Сначала Карновского и Гаткина (и сидел с ними в одном кабинете, выдвинутый ими в начальники), потом Алещенко и Бурау.

Сначала он стал вторым замом Алещенко, наряду с Кавой, и выгодно отличался от того по всем статьям.

В сектор 135 он пришел вместо Глазьева. Основной его задачей было создать все условия для успешной работы Гаткину и его группе, в том числе над докторской диссертацией для Алещенко. Если нужно, то и за счет других, чего Глазьев принять не мог, хотя Сытник и так почти полностью работал на Гаткина.

Тем, что делала моя группа, Людвиг не очень интересовался, хотя наша разработка могла бы стать составной частью одного из его аванроектов.

Речь идет о введении новых сигналов и их обработки в ГАК «Звезда М1» и «Звезда М1–01» и в следующие новые проекты. Это сигналы с частотно — импульсной манипуляцией. Их использование анонсировали американцы (кажется, применительно к РЛС), но тут же все публикации пропали. Это могло свидетельствовать, что результаты исследования пошли в дело (военное), или встретились серьезные технические трудности при их реализации.

Сигналы повышали разрешение целей в десять и более раз, и, следовательно, точность определения их координат. Глазьев и Зацерковский, поддерживающие эту идею, ушли, оставшийся Виталий Сытник вроде бы соглашался сделать все необходимое в «Агате», но он был ментально зависим от Гаткина и боялся, что тот будет недоволен.

Теория (несмотря на специфику китайской теоремы, применяемой в криптографии) и моделирование подтвердили перспективность сигналов. Но для гидроакустических применений имелись трудности. В «Звездах», и не только в них, в генераторах излучаемых сигналов применялись мощные тиристорные генераторы, в которых частоту если и можно было менять, то только плавно (сигналы с линейно — частотной модуляцией). У Гаткина использовались сигналы со ступенчатым изменением частоты — просто пренебрегалось изменением частоты за время длительности ступеньки.

Мы решили попробовать изменять частоту если не мгновенно, то за один — два периода колебаний, чтобы можно было произвольно менять частоты внутри используемого диапазона частот. По нашему заданию в отделе Селезнева Сашей Язвецким была проведена разработка (ее курировал Юра Коваль) и получен положительный результат. В 1983 году во второй Тихоокеанской экспедиции эффект экспериментально подтвердился и мы могли бы говорить о внедрении, но тут ушли Глазьева, и вопрос на время завис. Пока мы выбирали нужные параметры и моделировали, мы оформляли заявку на авторское свидетельство на систему генерирования ЧИМ сигналов.

Для того, чтобы ее внедрить в уже выходящие на испытания «Звезды», необходимо было заменить блок управления изменения частотой в генераторе и карту прошивки памяти в ЦВК «Айлама». С согласия разработчиков, я предложил включить в авторский коллектив человека, могущего решить все организационно — технические вопросы. Таким человеком, по моему мнению, был Лазебный, «главный инженер», как его называли, 1‑й зам ГК проекта «Звезда М-1». Витя выслушал, идею одобрил, на мой вопрос, нужно ли включать в состав авторов Алещенко, ответил решительным нет — у того и так их сотня без видимого участия. Обещал содействие. Авторское свидетельство, как и вознаграждение, мы, включая Витю, получили, но он не сделал для продвижения изобретения ничего.

Как и Виталий Сытник, несмотря на свои обещания и мою договоренность о возможности прошивки карт с Караманянцем из «Агата». А ведь была фигура,

которая, на мой взгляд, могла бы решить дело. Саша Разумова. Но понял я это позже.

Это все уже было не релевантно. «Звезды» выходили на финишную прямую, и всем было не до этого.

Одобренная лично адмиралом Горшковым «Звезда М-1» ожидала наград. Горшков посетил «Жаркий», на котором была установлена «Звезда М-1», в 1985 году. Его не столько впечатлило обнаружение целей, сколько отображение подводных заграждений входа в Балтийск на дисплее с памятью. Надежды на Ленинскую премию возросли. Тогда количество лауреатов ограничивалось шестью. Кроме Алещенко, ее мог получить и Лазебный. Бурау на премию не претендовал, его должны были представить к Гертруде. Но тут пришел Горбачев, который к наградам относился не так, как Брежнев, как и ко многим персонам, им обласканным. Горшкова отправили на пенсию, он и так переслужил 15 лет сверх срока. Успели наградить напоследок Ленинской премией. Возросли и требования к претендентам. По положению, уровень технических разработок, выдвигаемых на на нее, должен был превосходить западные аналоги.

Sister — ship Жаркого пр. 1135

В начале разработки «Звезды» она, по заявляемым параметрам, превосходила американскую станцию для надводных кораблей AN/SQS‑53 и была, по настоянию заказчиков и Сизова, сплошь цифровая. Однако, за время пути, собака могла подрасти. И она подросла. Ее модификации В и С стали превосходить «Звезду» по всем параметрам и уже плавали. Все важнейшие системы тоже были дигитализированы. Кроме некоторых. Сами цифровые средства были мощнее звездовских. Например, стандартные компьютеры ВМФ превосходили агатовскую «Атаку», непременно входившую в «Напев» и «Айламу», по быстродействию были в пять раз больше, а по габаритам и весу в десять раз меньше. Они объединялись в сеть и интегрировались в БИУС.

Так что сравнения в пользу Звезды не получалось. На замечание, что она больше цифровая, чем американская, следовал ответ: «и что? — у той наработка на отказ — больше 2000 часов, у вас — еле 500, точность — больше, дальность — не меньше».

Разработка «Звезд» была задана с непрошедшего страха перед нерешаемой проблемой — эффективной противолодочной обороной. Американские атомные ПЛ подходили к берегам СССР безнаказанно, только редкие из них обнаруживались. А их ПЛАРБ чувствовали себя вольготно в океане. Пока они еще пользовались специальными зонами развертывания, а позднее и этого стало не нужно — они могли стрелять, даже не покидая своих баз.

С упорством, достойным лучшего применения, развивались все средства ПЛО, даже доказавшие свою практически полную бесполезность, такие как авиационные магнитометры или оптические и инфразвуковые средства обнаружения кильватерного следа.

Более привычными для флота были корабельные средства — малые и большие противолодочные корабли (МПК и БПК) и сторожевики.

Вот для них и проектировались «Звезды».

Как всегда, начальство искало простое решение. В результате ТЗ было выдано на три Звезды сразу (сами они меньше 5 звезд не употребляли). Считалось, что разработать нужно будет только одну, а вторая и третья получится просто увеличением размеров антенны в соответствии с кратным уменьшением частоты, так что волновые размеры антенн (а значит число ХН и их ширина) не изменятся. Звезда‑1 предназначалась для БПК II ранга (с 1977 г. деградированного до сторожевика — СКР). Звезда‑2 для БПК I ранга, а Звезда‑3 для противолодочного крейсера. При поиске кораблей танцевали от печки — от размеров антенны, жертвуя другими функциями кораблей в пользу главной — ПЛО[64].

Если с первой Звездой это еще мало сказалось на мореходных качествах корабля, то уже со второй (на проекте 1155 «Адмирал Чабаненко») это стало вызывать проблемы не только с мореходностью, но и с боевой устойчивостью корабля.

Для третьей Звезды корабля просто не нашлось (из — за размеров антенны и бульба), а специально строить какой — то монстр никто не захотел.

Для «Звезды М1» модернизировали СКР «Жаркий» (проект 11353). БПК II ранга — СКРы — должны были восполнить нехватку БПК I ранга, которые делать не успевали, и стоили они дороже. А СКР клепали три завода — им. Жданова, «Янтарь» и «Залив».

СКР проекта 1135, как и БПК 1134, были вооружены ракетным противолодочным комплексом Метель‑4.

Ракетный противолодочный комплекс

Дальность его стрельбы — 50 км. А дальность ГАС «Титан‑2» — до 10 км. БПК имел вертолет Ка‑252, (длинную руку Горшкова), который и наводил Метель на цель. А дешевый 1135 его не имел — корма у него была обрезана. Поэтому 1135 должны были работать парами. Что при этом экономили флотские яйцеголовые, непонятно.

«Звезда» М-1 частично возмещала этот разрыв в дальности, но с «дефицитом». И опять нужно было работать парами. А вот «Звезда 2» на новых БПК уже этого недостатка не имела — ее дальность действия соответствовала дальности стрельбы. Но тут появились (еще тогда!) «Калибры»…

Но огромный труд коллектива, и не только НИИ ГП, должен был быть вознагражден. Кроме того, «Звезда» была большим шагом вперед по сравнению с «Титаном‑2». Готовилось награждение коллектива. Бурау предложил Алещенко, в силу неопределенности с возможной премией, теперь уже Государственной, награждение высшим орденом — Ленина (у него самого он уже был [Рог17]). Бурау не мог допустить, чтобы Алещенко получил вторую Госпремию и тем самым обошел бы его. С учетом того, что разрешение на защиту докторской тоже давал Бурау. О. М. согласился. И в 1988 году он получил орден Ленина, о чем уведомил его правительственной телеграммой министр Судрома Коксанов. Получили ордена и медали и сотрудники института. Награждение было не таким щедрым как на «Беркуте» и «Коршуне». Награждали не только за «Звезду», но и по совокупности работ.

Наивысшую награду получил Витя Костюк — орден Трудовой Славы 1‑й степени. Теперь у него был полный бант, что приравнивалось к Гертруде. Алещенко выполнил обещание, данное Костюку после испытаний «Оки» в 1963 году — сделать его Героем.

Через год получили Госпремию. Состав награждаемых при подаче заявки вызвал жесткие споры. В первоначальном списке был Валентин Слива, проведший много месяцев на Севере в качестве Председателя комиссии по предварительным испытаниям, проявивший достаточную жесткость для снятия замечаний заказчика. Но вместо него захотел быть в списке Бурау. Слива возражал, говорил, что Бурау получал за работу по «Звезде», наряду с другими темами, зарплату и премии как директор. Решающим было слово Лапия. Он сказал, что поддержка Бурау была важнейшей для успеха «Звезды». Проголосовали за Бурау. Самого Лапия в списке не было. Хотя он, на мой взгляд, в отсутствие в списке Алещенко, был претендентом номер один. Без него, как личности, та цифровая «Звезда», которая претендовала на премию, просто бы не существовала, да и из — за срыва сроков Бурау, а может быть и Алещенко, лишились бы должностей.

Нельзя сказать, что наградили непричастных. Но степень причастности была очень уж разной. По какой квоте прошел Е. Бай, да и кто он такой вообще, многим было неизвестно. В меньшей степени это можно сказать о Н. Яцюте, но он хотя бы был из когорты «они были первыми». К Сизову, как «паровозу», пробивавшему премию, претензий не возникало. Лазебный и Мирошников были для меня бесспорными лауреатами. Правда, прибор 57, единственный сложный и оригинальный цифровой прибор, разработаннный в НИИ ГП, выполняющий пространственную обработку, от начала и до конца делал Валера Бродский. Но, во — первых, считалось, что он без помощи Мирошникова с прибором бы не справился. Во — вторых, в отделе 73 делались и другие приборы (связи и сопряжения), в-третьих, с такой фамилией… А в комиссии по премиям копали глубоко (случай с В. И. Тертышным [Рог17]), и стало бы известно, что до женитьбы Бродский был Рабиновичем.

Мазепов в роли научного руководителя после Сухаревского, был просто смешон, но у него были «руки» там, где надо.

Еще один лауреат, Парфенов, писал, что «Звезда М-1», как и все последующие изделия НИИ Гидроприборов (все «Звезды», «Кентавр», «Заря»), были разработаны на основе ЦВС «Айлама». На мой взгляд, если бы не монополия «Агата», то цифровых стоек в «Звезде» было бы в четыре (если не в шесть) раз, меньше. Но наш институт выполнить разработку даже «Айламы» не мог. В сталинские времена Парфенова могли бы обвинить во вредительстве или, по крайней мере, в растрате государственных средств. Думаю, что в оборонке в области ЦВТ Минсудром был позади всех. ЦВМ «Атака» без которой не обходились ни «Напев», ни «Айлама» была разработана в 1974 году[65]. Она устарела уже в момент ее создания. Ее конструктивы использовались и в других приборах. Кроме того, она была в контуре управления и контроля, еще одна для вторичной обработки, вместе с памятью и прибором отображения. Кроме того, на ней и тех же приборах был построен корабельный БИУС «Требование-М», в Звезду не входивший.

Тем не менее, на «Агат» сыпался золотой дождь из орденов, Гос. и Ленинских премий — они завершали триаду ядерного меча Союза — их ЦВТ управляли стратегическими ракетами ПЛАРБ.

Вернемся в нашу лабораторию 135.

Людвиг был для меня не очень комфортным начальником, хотя формальные претензии к нему предъявить было трудно. Он напоминал мне Стефановича, уже ставшего во главе НИИ «Квант» [Рог17].

В работу группы не вмешивался, и не старался ее раздербанить, как это было при Москаленко. Более того, пытался даже идти навстречу в вопросах взаимоотношений с начальством.

Как — то я посетовал, что решения не что делать, а как, принимаются наверху без обсуждения с ведущими исполнителями, которые не понимают, из — за чего нужно делать так, а не иначе. Он настоял, чтобы меня взяли на совещание у Бурау, где решался какой — то вопрос, касающийся нашей работы. Коротко высказаться мне дали, но обсуждения не было и, неожиданно для меня, Бурау вещает решение и закрывает совещание. Единственное, что я успел произнести, это фраза «так быть не должно». Бурау ее услышал, сделал потом втык Алещенко, тот Людвигу, и больше на узкие совещания меня не приглашали. Алещенко объяснил, что бывает, что Бурау ошибается, но, чтобы он изменил решение, нужна подготовительная, иногда многоступенчатая работа. Спрашивать для чего — для того, чтобы не ранить его самолюбие, я не стал.

Контраст с тем, что рассказывал Ушаков о выдающемся конструкторе Лавочкине [Уш1], был большой.

Лавочкин на совещание звал всегда пару: начальника и с ним того подчиненного, который непосредственно «владел вопросом». Начальники садились по правую руку от Семена Алексеевича, а непосредственные исполнители — по левую, каждый напротив своего начальника. Лавочкин сидел в торце стола и задавал вопросы исполнителям. Иногда между ними возникали легкие трения, и С. А. внимательно слушал обе стороны. Но не дай бог, вступал кто — нибудь из начальников. Помню, он сказал И. М. Малеву, моему начальнику «Исачок! Желтая карточка. Перестань вмешиваться, а то удалю с поля! Ты здесь сидишь для „штампа“. Вот если твой подопечный ошибется, ты можешь поправить, а комментировать здесь нечего. С. А. объяснял такую форму совещания тем, что молодые далеки от политики, и поэтому от нас скорее получишь представление о правде».

Людвиг в свое отсутствие оставлял меня за начальника. Тут я еще раз понял, что в начальники не гожусь. И не только потому, что не хочу быть подчиненным его начальника (Алещенко), но и потому, что испытываю трудности при принятии персональных решений. Например, кого посылать в колхоз. Когда осталось только двое претендентов, Мороз и Горощенко, я сел с ними и пытался выяснить, что будет лучше с точки зрения их работы и семейных обстоятельств. Закрадывалась мысль, что и я бы мог стать в этот ряд. Меня бы, конечно, не пустили, как не пускали до этого ни разу, но… Саша, видя мои мучения, сказал, давайте мы сами решим. Через пять минут подошел и сказал, что в колхоз едет Мороз. Я понял, кто должен замещать Коваленко. Еще раньше я предложил Сашу на пост руководителя «контура» управления и контроля «Звезды М1–01», но это предложение встретило чуть ли истерическую реакцию Гаткина.

Второй мой прокол был в том, что я пошел, среди прочего, подписывать у Алещенко изменения в усилительной части этой же станции, подготовленные Сашей Морозом и согласованные с исполнителями и их начальниками. Когда я вернулся, Мороза не было, он пришел позже, я хотел отдать ему утвержденное изменение, но листа с ним не было. Нигде. Ни у меня, ни у Алещенко. Саша «убил» на согласование много времени, и я чувствовал себя виноватым.

Людвига хотели нагрузить руководством новых работ, в том числе ОКР. Он сопротивлялся — говорил, что не чувствует себя способным быть главным конструктором, особенно глядя на Юру Божка и его мучения. Юра — то был прирожденным главным конструктором. Наконец, его уломали, он согласился стать ГК аванпроекта «Эверест» с одним условием, что ОКР им и закончится. Что это за проект, нам было неизвестно, как оказалось впоследствии, это развитие ГАС для корабля освещения подводной обстановки.

Работал он, как казалось, в основном в одиночку. Часто обсуждал основные принципы с Божком. Привлекал Беркуту и Сенько. Заходил Красный. Кажется, участвовал Карюхин. Людвиг привлекал «своих» людей — бывших сотрудников КБ «Шторм», кабэёвскую мафию, как некоторые в 13 отделе ее называли. Единственное, что стало известно, это предложение трехмерной антенны, с приемниками в узлах рыбного трала для БМРТ. Со мной обсуждений не было, хотя как раз у меня был опыт работы с трехмерной антенной.

Сверху вниз и слева направо: Мясникова, Горощенко, Рогозовский, Селецкая, Иванов, Михайловский, Самойленко, Мороз, Гончарова, Ковалева

Кроме того, еще позже выяснилось, что для еще одного проекта — «Минотавра» — планируется и активный режим. И здесь моя компетенция была значительной, особенно в том, как обрабатывать сложные сигналы на протяженной антенне.

Общественная жизнь в 135 секторе поблекла, но не угасла. Одним из последних всплесков было 50-летие Людвига, о котором мы узнали, только когда он нас пригласил к себе отмечать это событие. Так как на этом отмечании гаткинской комнаты не было можно предположить, что празднование было многоступенчатым. Женя Михайловский сочинил очередную оду, чего — то купили в подарок.

На фото, сделанным самим именинником, отсутствуют бывшие там, но не полезшие на пирамиду Беркута, Сенько, Келембет, Мазур, Карнюхин.

Надпись, на обороте фото, гласит: «Спасибо за добрый, хороший вечер». 30.04.1987 г.

Людвиг был фотохудожником. Его хорошо оформленные фотографии с видами Киева висели в коридоре третьего этажа. Одна из них — развалины Успенского собора — осталась у меня надолго.

Во времена его начальствования я чувствовал себя недовостребованным. Уговорил Ларису Селецкую поступить в аспирантуру, чтобы стать ее научным руководителем, оформил себе ученое звание старшего научного сотрудника. С удивлением узнал, что Горбань через год после своей защиты чужой диссертации (Коли Якубова [Рог 17], в 1978 году) уже оформил себе это звание. К этому времени техническая кибернетика, как ВАКовская дисциплина, исчезла. Вместо нее появилась «Вычислительная техника, ее матобеспечение и организация вычислительных процессов». Никакие «жуки ([Рог17])» теперь не могли сказать, что это не то, что входит в компетенцию ИК, а в АН появилось отделение информатики и вычислительной техники, где секретарствовал молодой академик — ядерщик Велихов. Впрочем, Лариса могла защищаться и по гидроакустике. Лариса блестяще сдала экзамены и стала моей аспиранткой.

В это же время сначала я, а потом и она, увлеклись новой, почти научной дисциплиной — психологической типологией личностей по Юнгу и межличностными отношениями. Ее вульгарное название — соционика. Конечно, это было хобби, но для меня оно послужило окном в понимание окружающих и их психологии. Мотивацией послужило мое полное непонимание, как взаимодействовать и извлечь полезный результат из работы выпускницы Физтеха — Оли Мясниковой. Женя Гордон, мой друг, профессор Физтеха, говорил, что учеба в нем нередко отбирает все силы и соки у выпускников и дальше, если они попадают в непривычную среду, то их может ждать незавидная судьба. Обратных примеров гораздо больше, самый яркий — Юрий Батурин.

Оля поступила в Физтех по «квоте симпатичных девушек». Их, при каких — то допустимых знаниях, сознательно принимали в Физтех, чтобы смягчить жесткую мужскую обстановку (пример — Татьяна Устинова).

Взял я ее в группу после вопроса — хорошо ли она помнит теорию матриц. Она ответила утвердительно. Дальнейшая работа показала, что знания из нее вываливаются блоками, обломками, и к практике она их привязать не может. Приходилось объяснять ей вещи, которые выпускники обычных вузов знали, или, по крайней мере, чувствовали. Кроме того, она постоянно опаздывала на работу, и ей трудно было объяснить, что это влияет на премию сектора.

Как раз типология личностей объяснила мне, что такой «тип» как я, может руководить таким типом, как она, держа ее на длинном, (желательно шелковом) шнуре. И я отправил ее программировать на БЭСМ‑6, надеясь, что она созреет для моделирования и решения матричных уравнений. И сможет поддержать меня в проблеме, которую я себе поставил — обработку гидроакустической информации, представляемую в виде многомерных матриц. Краем сознания все понимали, что вся гидроакустическая информация физически существует в таком виде, но так как матаппарата для обработки ее не существовало, то обработку разбивали на последовательные этапы, сначала, как правило, пространственную, а потом временную. Ярким примером был «Кентавр», где я поменял эти этапы местами — сначала временная, а потом пространственная обработки — обе на основе БПФ. Выше я описал сопротивление, которое оказывали этому ГК Божок и Красный и решающую поддержку Лапия. И это было реализовано в «Напеве», а потом в «Айламе». Но в системе типа «Минотавр» с протяженной гибкой антенной в случае сложных сигналов разделение этапов было некорректно. Еще более сложные закономерности возникали в антеннах сложной формы. Все это усугублялось необходимостью компенсировать динамические возмущения антенны, например, качку.

Пришлось мне осваивать и развивать алгебру многомерных матриц. Установил связи с математиками.

В это же время мы с Ларисой в качестве развлечения в перерывах и паузах тестировали наших коллег на предмет определения их психологических типов. Ранее Аушра из Литвы на основе развития типологии Юнга и тестов его последователей Майерс — Бригс исследовала систему взаимоотношений между типами и создала в Вильнюсе и Литве школу по «соционике». Я познакомился с ней на лекции, которую она проводила в нашей секции йоги в парке ХХ съезда КПСС, и стал в некотором роде ее последователем. После того, как Лариса протестировала отдел информации, включая Зою Головинскую, ее позвали в дирекцию. Не помню, тестировала ли она Бурау и Крыцына, или они письменно ответили на наши вопросы. Не глядя на их ответы, я тоже сделал виртуальный тест. Результаты совпали. Бурау был экстравертом сенсорным логическим рациональным, по американской классификации (мы тогда ее не знали) — «администратор». По литовской — «Штирлиц». Думаю, ему понравилось.

Интересно, что Алещенко выходил «журналистом» или «Гексли». Отношения между ним и Бурау заключались в активации, что было похоже на правду.

Аушра считала меня своим учеником. Я надеялся, что мне удастся посредством многомерных матриц и операций над ними создать аппарат для описания типов и их взаимоотношений. Увы, я не оправдал ее ожиданий.

Для меня и группы фото дня рождения Людвига было прощальным подарком. Нас переводили в 133 сектор к Валентину Сливе на «Таран». Олю я оставил не столько Коваленко, сколько Саше Горощенко. Вот с кем она легко находила общий язык, участвовала под его руководством во всех соревнованиях за отдел и институт, Саша, кажется, даже научил играть ее в шахматы — все — таки, она была неглупой девушкой.

Не знаю, почему нельзя было оставить нас, как это сделал Глазьев. Оставаясь у него, мы работали по «Камертону» для Тертышного, уже переведенного в 11 отдел, а потом по «Кентавру» для Божка. Да, Слива хотел иметь нас у себя, но решение о переводе, как мне недавно сообщил Людвиг, принял Алещенко. Людвиг не возражал.

Таран

Авианосец с самообороной. Противоторпедный комплекс «Удав 1». Слива — ГК противоторпедной ГАС «Таран». Сигнальный контур и зааведование им

ГАС «Таран» разрабатывался для первого «настоящего» советского авианосца проекта 1143.7 («Ульяновск»). Полное водоизмещение — 79 тыс. тонн. Он имел четыре атомных реактора, позволяющие ему развивать скорость полного хода в 30 узлов (экономической — 18), две паровые катапульты (впервые на нашем флоте) и неограниченный район плавания.

В отличие от американских ударных авианосцев, основной задачей которых было нанесение ударов (в том числе ядерных) по берегу, а попутно уничтожение противодействующего флота, у советского авианосца была задача возглавить разнородные силы (ПЛАРК, крейсера и эсминцы), оснащенные крылатыми ракетами, и уничтожить главные силы флота противника.

Если американский авианосец охранял ордер из десятков кораблей, обеспечивающий ему ПЛО и ПВО, причем большая часть ПВО выполнялась его же самолетами, то «Ульяновск» был оснащен собственной системой ПВО ближней зоны и противоракетной обороны (против крылатых ракет и снарядов). ПЛО осуществлялась кораблями сопровождения, но наведение противолодочного оружия мог осуществлять и сам. Для этого предназначалась установка ГАК «Звезда 2».

Конструктивная противоторпедная защита имела ширину до 5 м в наиболее «толстых» местах, рассчитывалась на противостояние подрыву 400 кГ тротила.

«Ульяновск» оборудовался противоторпедным комплексом «Удав1», представляющим собой 10-трубный реактивный бомбомет РБУ 12000, снабженный специальными противоторпедными боеприпасами различных типов, причем для обнаружения и целеуказания целей предназначалась специализированная ГАС.

Вот такой ГАС и являлся «Таран». Следует заметить, что на предыдущих ТАКРах для этой цели использовалась ГАС «Полином-Т», в совокупности с противолодочным ГАК «Полином».

Поэтому «Таран» должен был разместиться в габаритах «Полинома-Т». Происходило это из — за того, что ТЗ на «Ульяновск» выдавалось в спешном порядке, сразу после смерти Устинова в декабре 1984 года, решительного противника настоящих (больших атомных) авианосцев. Политбюро во времена Софьи Власьевны противилось созданию авианосцев — мы не империалисты, никого захватывать не собираемся, нам они не нужны. Эту песню с их голоса пел и Горшков. А вот тяжелые авианесущие крейсера (ТАКРы) строить было можно. Так назывался и «Ульяновск».

Поэтому «Звезда‑2» и «Таран» должны были размещаться на местах Полиномов, которые по недосмотру сначала указали в ТЗ Невскому бюро, которое проектировало «Ульяновск».

В декабре 1986 года «Таран» включили в пятилетний план НИИ Гидроприборов. В июне следующего года Валентина Васильевича Сливу назначили ГК ОКР «Таран». Бурау был против (он помнил распределение Госпремии по «Звездам» и не мог простить этого Сливе). Его еле уговорили. Он согласился с этим назначением под давлением сверху, в частности моряков. При условии, что Володя Мышковский будет первым заместителем ГК, с ним он и будет общаться и, в случае малейшего отступления от институтской линии, Слива уйдет и останется Мышковский. Не знаю, приходилось ли Мышковскому общаться с Бурау, но Слива от разработки его отстранил, и на Таране он практически не работал (ОГС торпед отдали Львову). Нужно отдать ему должное, он с достоинством переносил эту ситуацию. Дело еще в том, что несколько лет назад он провалил разработку торпедной станции ГАС по ОКР «Талас». Немалая часть вины в этом лежала на Алещенко, который требовал, чтобы в ее основу были положены приборы «Звезды». Это было невыполнимо, так как частоты торпедной ГАС должны быть более чем в пять раз выше звездовских. Соответственно, вместо десяти звездовских цифровых шкафов, преднаначенных для пространственной и частотной обработки, нужно было ставить 50, не говоря уже о другой аппаратуре. Никто себе этого для предположительно второстепенной, маленькой станции даже представить не мог. А ведь рядом разрабатывался «Камертон», и нужно было у него брать технические решения и цифровую технику. Что и было реализовано в «Таране», но об этом позже.

На «Таране» я был с самого начала. Я рассчитывал заниматься обработкой (ставшей моей специализацией цифровой обработкой сигналов), но этого не случилось. На «Таране» не хватало людей, в секторе 133 (бывшем Павленко и Кавы) не было никого, кто мог бы заниматься даже акустическими вопросами. Сам Слива взял на себя ответственность за акустические антенны, основным советчиком и разработчиком у него был Гулега из 17 отдела, предложивший оригинальное решение системы из рупорных антенн. Но оставался еще один вариант, с нормальной цилиндрической антенной, и его тоже нужно было вести.

Тракт предварительного усиления для нас разрабатывал Саша Мороз, оставшийся в 135 секторе, и контакты с ним мне тоже пришлось взять на себя.

Еще перед выдачей ТЗ отделам I отделения Слива послал меня, а я пригласил Мороза ставить им задачу. Я взял в первом отеле общий плакат структурной схемы «Тарана» и мы, почему — то раздетые, отправились в дождь со снегом в 7‑й корпус. Мы отошли от входа недалеко, и вдруг Мороз вспомнил, что он оставил свой плакат в первом отделе. Мы вернулись, я решил подождать его. Он задерживался. Мне не нужно было ждать его, но я боялся, что он сразу не найдет новый кабинет Грабового, и подождал его. Когда мы пришли, то увидели полный народу большой кабинет Грабового. Опоздали мы минут на семь. Я извинился, но чувствовал себя неловко. Тем более, что прошелестело: «вот, интеллигенты, а как опаздывают». Саша действительно выглядел и вел себя очень интеллигентно. Про мое отличие от Грабового ему в неприемлемой форме сообщил некогда Киселев [Рог17].

Прежде чем начать рассказывать про «Таран», я сообщил собранию, что наступил новый порядок. В институте ввели так называемый «хозрасчет».

Согласно ему, отделение получает контракт на определенную сумму и само осуществляет контроль за сроками и качеством исполнения всех заказанных приборов. Это произвело шок, но сначала только у руководства отделения и отделов. Затем я изложил концепцию цифроуправляемых предварительных усилителей с адаптацией к условиям района (в том числе к реверберации и шумам моря) с проработанными предварительно с исполнителями возможными решениями. Тракт излучения с 4‑х импульсной посылкой на разных частотах, синхронизованный с временной и автоматической регулировкой усилителей и другие новшества для 1 отделения.

Столько информации сразу они переварить не могли. Но наиболее остро принял Грабовый новость, что мы больше не будем вмешиваться во внутренний процесс проектирования и контроль за сроками. «Как!» — восклицал он. «Что, я это буду делать»? На языке вертелся ответ: «Ты этого хотел, Жорж Данден», но я побоялся, что он его не поймет (он не знал, кто такой Жорж Данден) и не примет — пока не понимает, «это как это так, все народное»?

Должен заметить, что Николай Никифорович Грабовый был хорошим мужиком, честным и простым, и очень жаль, что его унизил Киселев в моем присутствии, чего он забыть и простить мне не мог.

Тем не менее, работа не только с 1‑м, но и с 7‑м отделением шла нормально, и через полтора года они сделали макет тракта, с которым можно было испытывать наши концепции в реальных условиях.

Затруднения вызвали у меня контакты с 17 отделом. Кроме Гулеги, на «Таране» работал Кошуков. Он мне и раскрыл глаза на то, что сделать приемную антенну с приемлемым уровнем бокового поля на пьезокерамических элементах, выпускаемых нашей промышленностью, невозможно. Никакие увещевания по поводу входного отбора элементов не помогали — в серийном производстве не пройдет. Пока доберемся до серийного производства, я успею разработать адаптивную подстройку в предварительных усилителях для компенсации разброса элементов. И тут отказ — мы не хотим калибровать антенну вместе с сопрягающими трактами. Честно говоря, не помню, какое решение для пространственной обработки мы приняли.

Работа с Морозом была плодотворной, и тракт усиления с предварительной обработкой и цифровым управлением был создан.

Еще раньше пришел в мою группу Витя Крамаренко. Опять не обошлось без скандала. Режим бдел, чтобы возле меня не собиралась синагога. Не так давно ушел из группы не имеющий шансов на повышение зарплаты ведущий инженер Володя Прицкер.

Володя пришел уже ведущим инженером, но вести никого не хотел. Ни в делах лаборатории, ни в делах группы он не участвовал. Когда группа увеличилась, и я уезжал в командировки, Володя всячески уходил от «дежурства по казарме». Замещала меня (сначала случайно) Лариса Селецкая — самая младшая в группе. С течением времени зарплату ему не повышали. Он не жаловался, но чувствовалось, что недоволен. Его ситуация была из анекдота: «Еврей молится: „Господи, помоги мне выиграть в лотерею“! Бог высовывается из облачка и говорит: „Иосиф, я к тебе со всей душой, но помоги мне и ты: купи хоть один лотерейный билет“».

У нас ведущие инженеры кого — нибудь вели или кем — нибудь руководили, а он, уйдя от Лазебного, вести спецов уже не мог, как и у нас в группе, да и не хотел.

В VII отделении у него шанс был — оно стремительно росло, а Лапий выбивал специалистам повышенные оклады, что выводило из себя Бурау. Фонд зарплаты был ограниченным, и «если в одном месте прибудет, то в другом убудет», как вещал еще Ломоносов. Юру Коваля потребовал к себе Гаткин, и Коваленко его удовлетворил. Но не Юру Коваля, и тот тоже перешел транзитом в VII отделение.

Вскоре туда ушел и Виталий Сытник. Он единственный стал там начальником.

У меня, кроме Ларисы, Вали Прокофьевой и Крамаренко, появился Арпентьев — как бы для связи со спецами.

На самом деле связи осуществлял я сам, кроме приборов усиления и фильтрации, которыми занимался Мороз. Арпентьев, слушая мои разговоры с ними, удивлялся — как Вы можете так спокойно с ними разговаривать, сто раз объяснять и уговаривать? Тут уж я удивился своей оценке — за собой я такого раньше не замечал. Видимо, заматерел. И стал воспринимать систему как единое целое.

Руководитель заказа Иван Давыдов, считавший себя большим начальником на «Таране», как — то мне сказал — вот то, о чем ты тут рассуждаешь, изложи в отчете, как систему. Я «повелся». Изложил. Разделил «Таран», как и другие ГАС, на контуры — сигнальный, управления и контроля, питания. Себя явочным порядком назначил заведующим сигнальным контуром.

В этом многоборье моей специализацией оставалась обработка сигналов. Но их нужно было сначала излучить, а потом принять и отобразить. И в аппаратурной реализации туда вошло все — от антенн до индикаторов, включая тракты излучения и приема. Странно, но это приняли исполнители и в нашем секторе, и у спецов. Довеском оказалось то, что мою фамилию стали включать для согласования во всех ТЗ, что я еще перенес, но решительно возразил против согласования на чертежах приборов, кроме ЦВС.

По сути, это были обязанности зам. главного конструктора, но об этом я и не думал.

Вырисовался и порядок проектирования ГАС — впоследствии названный параметрическим.

Изложенное в отчете по эскизному проекту, это вызвало взрыв эмоций у Алещенко. По словам Ивана, который присутствовал при этом, он чуть ли не кричал на Москаленко, что тот столько лет занимался системотехническим проектированием, диссертацию написал, а до этого не дошел. А ведь это была главная тема самого Главного конструктора, которая прошла мимо него. Замечаний по схеме, сохранившейся, sorry, только на английском К475, не прозвучало [Rog96].

Морские испытания макета были назначены на август 1989 года. Ехать мне туда не хотелось, но Слива достаточно твердо сказал: ты это все понавыдумывал, ты и проверяй. Тем более, что организацию обеспечивает Тесовский. Действительно, охотник Алещенко уговорил охотника Тесовского перейти из 12 отдела к нам. Тесовский имел опыт в организации экспедиций, кроме того, он предложил использовать буксируемый макет торпеды для испытаний, что уже практиковалось в 12 отделе.

Возникло одно затруднение, связанное с тем, что «Николет» попал в 131 сектор к Москаленко и Скрипке, и Москаленко не хотел его отдавать для нашей экспедиции — он готовился к очередной на белом пароходе.

Схема испытания макета «Тарана» с буксируемой торпедой

Макет торпеды буксировался на небольшой скорости; реальное время было не столь важно. Я придумал, как использовать аналоговый анализатор спектра «Брюль и Къер» вместе со вспомогательной аппаратурой, включая высокоточный тактовый генератор.

Сигналы должны были быть узкополосными из — за малой скорости буксировки торпеды (6–8 узлов) и короткими, так как расстояние между буксировщиком (теплоход «Днепр») и торпедой было сравнительно небольшим.

Мы использовали подводный звуковой канал, как обычно, образовавшийся в Черном море в августе.

Антенна опускалась на глубину 65 м, что позволяло отстроиться от эхо — сигнала от «Днепра».

Честно говоря, я был не совсем уверен, что у нас все получится. Все должно было работать без сбоев: генератор, приемная антенна, цифроуправляемые фильтры и обработка. Как раз обработки — даже макета — не было. Мы базировались на НИС «Туррис» — тунцелове, переданном из Минрыбпрома в Минсудпром и переделанном в испытательное судно для нашего института. Условия работы на нем были значительно лучше, чем на «Днепре».

В этих испытаниях я не использовал частотную манипуляцию, но сигналы кодировались по частоте и времени излучения. Важным вопросом был выбор цикла излучения. Межимпульсный интервал в случае дистанции 4–5 км (излучение — прием — излучение) составлял 6 секунд. С приближением торпеды интервал должен был бы уменьшаться. Но это вызывало сложности в управлении ГАС, и, кроме того, мешало обнаруживать вторую торпеду. Поэтому я предложил четырехимпульсную посылку в обычном локационном цикле с периодом 6 сек. Сигналы излучались в различных частотных диапазонах. Это в четыре раза увеличивало количество контактов с целью. Предусматривалась и возможность уменьшения интервала локации.

Спектры эхо — сигналов и реверберации для обычного цикла локации 6 сек. показаны на рис. 2 следующей страницы.

Испытание макета ГАС «Таран». Период излучения‑6s. Возле спектроанализатора — автор. Внизу — НИС «Туррис» с обратимой антенной.

Сигналы последовательно излучалась в первом, третьем, втором и четвертом частотных диапазонах. Спектр на рис. 2 состоит из максимумов спектральных амплитуд по всему частотному диапазону, а сигнал излучался в четвертом канале. Реверберация и эхо — сигнал фиксировались там же. Разница в частотах между реверберацией на частоте излучаемого сигнала и эхо — сигналом составляла 50 Гц.

Максимумы спектров реверберации и эхосигналов с периодом излучения 2,66 сек. показаны на рис. 3. Одновременно излучались сигналы в первом и третьем канале. На рис. 4 показаны спектры реверберации и эхо — сигналов, излучаемых на всех частотных канала(1–3, 2–4). Такие же спектры с периодом излучения 1,33 сек. показаны на рис. 5. Таким образом, сигналы от торпеды можно было получать в четыре раза чаще — через 1,5 сек. Выигрыш в случае независимых флуктуаций амплитуд сигналов составлял до 10 дБ.

Спектры эхо — сигналов и реверберации с различными периодами излучения в различных частотных каналах

Это был успех. Все что задумывалось, сработало.

Все поехали поездом. Я помог в погрузке и улетел самолетом. Хотел все рассказать Сливе, но меня вызвал Алещенко. Рассказал ему, что все получилось и теперь можно быть уверенным в конечном результате. Отметил хорошую организацию испытаний и роль Тесовского. Он интересовался какими — то, как мне показалось, не главными вещами. Я не удержался и сказал, что с «Николетом» было бы значительно легче, и не пришлось бы через задницу выдумывать обработку.

Домой приехал поздно. Назавтра собирался к маме. Ночью позвонила Оля и сказала, что мамы больше нет. Мамины похороны (ее похоронили на Байковом кладбище), в отличии от папиных, не помню.

Когда через три дня пришел на работу, неожиданно столкнулся с претензиями Тесовского. Они заключались в том, что я специально прилетел раньше, чтобы первому доложить Алещенко и получить все «лавры» себе. А первым должен был докладывать он. Какие лавры? Мне Алещенко заинтересовать было нечем, а заслужить его похвалу труднопредставимо. Его интересовало в первую очередь, не принесет ли «Таран» дополнительных проблем, и доложить Бурау об очередном успехе отдела. Единственным, по — настоящему заинтересованным, был Слива. Остальные разделяли радость от общего успеха.

В отчете по испытаниям я описывал методику, принципы обработки и результаты. Все остальное писал и оформлял Тесовский.

Разработка «Тарана» продолжалась высокими темпами и с довольно высоким приоритетом. Но Алещенко находил возможность облагать нас некоторой данью по премиям в пользу разработчиков «Звезды‑2», которые действительно зашивались, у них кроме поставки на «Ульяновск» (авианосец пр. 1143.7), была поставка комплекса на БПК «адмирал Чабаненко» (пр. 11551) уже в 1992 году.

Вспоминаю защиту техпроекта (?) у заказчика, в Пушкине, в в/ч 10729. Это было, когда уже выпал первый снег, может быть в ноябре 1990.

Слива выступал хорошо, выдержал град заинтересованных вопросов. Потребовался и мой доклад — всех интересовали сигналы, их обработка и аппаратурная реализация. Уже тогда, в качестве перспективного варианта, мы предлагали строить систему обработки на сигнальных процессорах.

На техническом проекте мы добились разрешения в/ч 87415 использовать, в качестве исключения, американские сигнальные процессоры ТМS320, что позволило добиться быстродействия ЦВС — основного прибора для обработки сигналов, включая БПФ, около одного млрд/сек. По размерам он был в половину стандартной стойки. Главную роль в разработке сыграл, как и в «Камертоне», начальник сектора Косик. Напомню, что 40 цифровых стоек «Звезды М-1», принятой на вооружение в 1987 году, производили около 100 млн. оп/сек.

Чтобы не разрывать повествование о «Таране», забегу вперед. Еще один этап испытаний, на этот раз с частями уже разработанной аппаратуры, проводили в феврале 1991 года. Ехать туда я очень не хотел — у меня с 1989 года, через некоторое время после смерти мамы, пошла черная полоса. Слива настаивал, и отказаться я не мог, моя доля ответственности за принятые технические решения в «Таране» была высока.

На испытаниях все сначала пошло не так. Началась с того, что я опоздал на поезд в Феодосию, а у меня были билеты еще и на Гену П., работавшего с Тесовским над организацией экспедиции. Телеграмма в поезд через диспетчера Киев — пассажирский воздействия не возимела, и у Гены возникли трудности с билетом. Я добирался с пересадками и был встречен группой как человек, создающий трудности испытаниям.

День рождения Гены, который неожиданно отмечали на следующий день, положение улучшил — я извинился, рассказал о приступе почечных колик на пересадке в метро, внес в качестве взноса в празднование две бутылки горилки с перцем и какой — то сувенир для Гены. Он, кажется, простил, но Тесовский нет.

Бытовые условия у нас были хуже, чем полтора года назад. Не помню даже, как мы питались — на Туррисе нас не кормили. Большой удачей было, когда дирекция торпедного завода (станции) в Орджоникидзе распорядилась выдать каждому из нас по картонке с 30 яйцами. Теперь завтраками дней на 10–12 мы были обеспечены. (Каждый делал на кухне в гостинице яичницу или омлет себе сам). В гостинице было холодновато, особенно в моем одноместном номере, но терпимо.

После настройки и калибровки приемо — излучающего тракта, измерения шумов моря и реверберации, перешли к обнаружению торпед. Какие торпеды нам выделялись, было неизвестно — в Орджоникидзе все были помешаны на секретности. Скорее всего, это были небольшие СЭТ‑40 (чем меньше торпеда, тем меньше серебра). Пусков было три.

При первом пуске мы ничего не увидели. В кислом настроении вернулись в гостиницу. По каким — то причинам я пришел на судно в лабораторию с анализатором и магнитофоном позже и наткнулся на стену тягостного молчания. «В чем дело?» — спросил я. «Зачем ты скрыл от нас наличие сигнала от торпеды»? — тоном следователя спросил Тесовский. «Ты что, с ума сошел? Где сигналы»?

Саша Мороз объяснил, что настройка генератора тактовой частоты была выставлена для транспонирования частот, с которыми мы работали на первом этапе, а они были ниже, чем родные для «Тарана», которые мы излучали сейчас. Я уже не помню, поставил ли кто — то частоту согласно моей прежней инструкции, или я сам недоглядел, но Саша, помня мою же методику, выставил частоту правильно, и сигналы появились. «Так радоваться нужно, а не диверсантов искать!» — только и мог я ответить и объяснил, что да, виноват, что в последний момент не проверил настройку. Я был рад, что все сработало и без меня. Ничего бы этого не было, если бы с нами был «Николет». Он уже несколько дней назад появился в Киеве после ХХV Атлантической экспедиции. Ни Алещенко, ни Москаленко и пальцем не пошевелили, чтобы хотя бы теперь передать его нам. А мы нуждались в нем для дела, ради которого он и был заказан и приобретен. На «Вавилове» Женя Тертышный (которого я обучил работе на «Николете», когда он примыкал к нашей группе) и Сережа Мухин обработали массу записей шумов, реверберации и прямых сигналов с «Лебедева», которые никакого значения, на мой взгляд, ни для тематики 13 отдела, ни для науки уже не имели. В Киеве, когда мы добрались до «Николета» мы прокрутили пленку и получили сигналы, которые могли бы видеть в реальном времени, если бы он был у нас на испытаниях.

Реверберация и эхо в 3 частотном канале

Второй пуск торпеды прошел для нас впустую. Мы опять ничего не видели. Никакие манипуляции с тактовой частотой не помогали. Я обратил внимание на то, что реверберация была одинакова на всех частотных каналах. Кроме того, я заметил до начала пуска, когда выходил на палубу, остатки кильватерного следа. Через некоторое время торпедолов прошел обратно близко от нас. Я спросил штурмана, так ли он шел до пуска, он ответил утвердительно. Я все понял. Тесовский, который был на планировке, не придал значения времени и маршруту торпедолова, выходящего к месту, где торпеда после достижения максимальной дистанции всплывает. Он и прошел между нами и прямой, по которой двигалась торпеда. В феврале в Черном море возникал приповерхностный канал, и поэтому антенну мы опускали на глубину 10 м. Торпедолов перемешал верхний слой воды, насытив его воздушными пузырьками (эффект сельтерской воды). Удивительно, но кроме меня, никто про эффект экранирования сигналов пеленой воздушных пузырьков не знал.

На последнем выходе все было нормально, торпедолов шел по другую сторону маршрута торпеды, и мы ее опять видели.

Испытания закончились. Кроме Сливы, я никому уже о них не докладывал. К Алещенко ходил Тесовский.

Напомню, что шел 1991 год. В марте Украина (85 %) проголосовала за сохранение себя в составе СССР. Я проголосовал против. В августе Верховна Рада объявила о независимости Украины, но это было бумажное решение — все оставалось как бы по — прежнему.

1 декабря прошел референдум о выходе Украны из Союза. На этот раз около 90 % проголосовала за, я — против. Последовав призыву: «смотрите, кто идет» я понял, что лучше не будет. Долго. Но в одном стало лучше. Об этом — ниже, в главе «Попугай, говорящий на идиш». Но пока ничего не изменилось, мы продолжали работать по заказам ВМФ и Минсудрома Союза.

В декабре мы со Сливой были в Туле. Там находилось НПО «Сплав», головной разработчик противоторпедного реактивного комплекса «Удав1», в котором должен был работать «Таран». Решались вопросы о взаимодействии и финансировании. Была обещана полная поддержка. Более того, они предложили создать у нас лабораторию за их счет, чтобы не тонуть в вопросах, в которых они чувствовали себя неуверенно. Речь шла об информации о торпеде, ее передаче в другие подсистемы «Удава1» и согласования протоколов ее передачи. Особенно донимал их ЦНИИ «Гранит», разработавший для «Удава» прибор управления стрельбой, заставляя быть посредниками между «Морфизприбором» (разработчиком ГАС «Полином-Т») и «Гранитом».

«А мы ребята простые, с дула заряжающие, но у нас в Союзе, кто стреляет, тот и главный».

Деньги, в отличие от нашего института, у них были и они должны были их потратить в этом году и обещали сделать это, если мы согласимся. Более того, речь шла, кажется, даже о передаче фонда заработной платы.

Когда они узнали, что по специальности, полученной в институте, я специалист по системам управления и представляю, какую, куда и когда информацию направлять, они сказали — вот и начальника искать не нужно. Когда Слива сказал, что я «заведую» в Таране контуром сигналов, они сказали, что им это только на руку. Они попросили нас задержаться на два дня для согласования с начальством, и 20 декабря мы уехали обратно с письмом, подписанным гендиректором со словами «… прошу рассмотреть возможность создания в Вашем институте…». Дату помню, так как Нина дозвонилась мне в Тулу 19‑го и сообщила, что я стал дедушкой — 18 декабря родилась у Димы дочка Саша.

Доклад об удачной поездке в Тулу впечатлил Алещенко, но Бурау был решительно против лаборатории.

Логику изложенного им решения когда — то сформулировал Аркадий Райкин: «сейчас вы в „Удаве“ пришиваете пуговицы, (отдали данные целеуказания и забыли) и можно постараться пришить их крепко. А как только вы возьметесь за согласование передачи информации, то будете отвечать за костюмчик, который у них сейчас с „Полиномом-Т“ сидит криво. Такую ответственность институт (т. е. я) на себя не возьмет». Это было типично для Бурау и подтверждало его психологический тип «администратора». В его описании, в частности, говорилось: «огораживает свою территорию, наводит в ней порядок, никого в нее не пускает, но и расширять ее не собирается». Институт проехал мимо больших денег.

В 1992 году начался обвал.

1989. Юбилейный год

Пять важных правил в жизни соблюдай,

И на земле увидишь светлый рай

В делах морских не возмущай покой,

Зря не рискуй своею головой.

Здоровье береги, как редкий клад,

Живи в достатке, но не будь богат

По А. Джами. Эпиграф из фотоальбома к 50-летию.

Серебряная свадьба. Польша тоже заграница. Антисемитизм в Польше. Крестьяне в Закопане. Неожиданные юбилейные торжества. Скромное отмечание дома. Про Ларису

Начался год с командировки в Москву, куда я ездил по делам и за счет НТО судостроителей А. Н. Крылова. Собирать взносы в общество было тяжкой общественной обязанностью, основную нагрузку которой несла, помимо меня, Лариса Селецкая. Платить нужно было рубль в год, но были люди, упорно сопротивлявшиеся этому оброку. В этом случае я применял прием: «ты не против Советской Власти? Почему же ты выбрал именно эту форму сопротивления безобидной организации, а не другим, гораздо более вредным и затратным»?

Первым юбилеем была наша серебряная свадьба. Одним из подарков Нине был трех — четырех дневный визит в Ригу, где она не была. Наша подруга Марина Кустанович [Рог15] поделилась с нами одной фишкой. Оказывается, Интурист, с целью заполнения их, часто не очень заполненных гостиниц, установил для некоторых советских граждан доступ в его владения. К ним относились, например, те, которые праздновали серебряную свадьбу. Улетали мы на следующий день после празднования, Нина устала, так как основная нагрузка в подготовке пала на нее. Но в Риге, в комфортной гостинице, отошла. Рига ей понравилась, как потом Вильнюс, Таллин и Тбилиси. Интурист открыл нам двери. Еще оставались города, где мы могли бы побывать, но кончился Союз, а с ним (не сразу) и связь с Интуристом.

Следующей поездкой оказалась моя первая и последняя поездка за границу. Хотя и бытовала поговорка: курица не птица, Польша не заграница, но для меня это был в некотором роде прорыв. Уже давно советские граждане, в том числе еврейского происхождения, ездили в страны соц. лагеря, а некоторые особенно советские — и в развитые капстраны. Путевку предложила подруга сестры Тани, которая возила группы в Польшу. Оформление не требовало никаких парткомов и райкомов. Но для меня, как было понятно и подтвердилось, нужно было согласие организации, т. е. руководства и первого отдела. Выручил Володя Мышковский. Он замещал Сливу, Алещенко тоже отсутствовал. Володя знал порядки в режиме, сам подолгу находился за границей (в Индии, кажется, с «Вегой») и решительно написал в моей характеристике: «с работами, содержащими гостайну, не знаком». Это при том, что все наши работы для чего — то были сов. секретными. Если с его профессиональными знаниями и умениями я был не знаком, то в части порядочности у меня претензий к нему не было, вплоть до момента, когда он узнал о моем намерении поступить в докторантуру. Режим характеристику одобрил. С разрешением фирмы оформление заняло два дня. Все это было в конце апреля — начале мая. Группа была из какого — то проектно — экономического института на углу Саксаганского и Владимирской. Маршрут начинался в Люблине и Майданеке. Побывали мы в Варшаве, Кракове, Закопане.

Майданек поразил своей обыденностью, упорядочностью, привычной индустриализацией. Это была индустриализация убийства. Сначала советских военнопленных (после Киевского окружения — привет товарищу Сталину), потом евреев. Смотреть на все это было тяжко, и человека три — четыре из группы, после обязательной части, пошли прогуляться по окружающим полям. На краю поля стояли, опираясь на лопаты, два пожилых крестьянина. Мы спросили их, помнят ли они лагерь и как они к нему относились. По — польски их спрашивала яркая блондинка, славянского типа. «Да, понимаете, жидов нужно было как — то убирать, но чтобы таким способом…». Поле, которое они обрабатывали, хорошо родило — было удобрено пеплом (отходами производства Майданека). Оно находилось на бывшей территории лагеря, который был на 270 гектарах, а оставшийся музейный комплекс располагался на 90 га.

Этот эпизод запомнился, но общая картина сложилась позже. В Варшаве нас уже сопровождал поджарый пан лет 55–60, в чёрном берете, с военной выправкой. Сказал, что его уволили за что — то из Генштаба. Девушки были от него в восторге. Сдержаный, галантный, оказывал внимание больше дамам, чем девушкам.

Когда кто — то сказал ему, что у нас в группе имеются люди с польскими фамилиями, например, Василевская, Рогозовский, сказал, что Василевская, да, на Украине жили вельможные паны древних родов с такой фамилией. А вот Рогозовский — фамилия не польская, что повторило высказывания старых НКВДистов в 1939 году [Рог13]. Роговский, Рогозинский, Рокоссовский — поляки, а Рогозовский — нет. Еврей, скорее всего. И стал со мной подчеркнуто вежлив. В группе я оказался одним таким. Когда его спросили, почему он нас не сопровождал в Майданеке, ответил, что не любит эту тему.

Варшава впечатления не произвела, зато Краков! Площадь Главный рынок с Мариацким костелом, суконными рядами, Вавель, Ягеллонский университет, порадовавший своей неутраченной стариной и духом свободы. Когда — то докторскую по философии защищали по двум заданиям: сначала доказать, что на кончике меча для посвящения в рыцари может поместиться не менее, чем сто чертей, а потом доказать, что этого быть не может. Мне это напомнило уроки литературы у Иды Яковлевны Штейнберг, практиковавшей такую методику в отношении литературных героев [Рог13].

В Кракове было свободное время, которое я потратил на поиски музея Чарторыйского, чтобы увидеть «Даму с горностаем» и полуподпольного музея Кароля Войтылы. Где — то пересекся с молодой интеллигентной парой, они кого — то ждали и показали мне кафе, где мы и провели некоторое время. Познакомились, представились, сказали, что работают экономистами. Я сказал, что занимаюсь кибернетикой. Посмотрев внимательно, спросили, не еврей ли я. Сами они оказались евреями. Сказали, что с тех пор, как Гомулка устроил всенародный погром евреев под маркой антисионизма[66], квалифицированных экономистов в Польше не осталось, как и других высококлассных специалистов еврейской национальности, что привело в 70‑х годах к проседанию Польши в экономике. Ребята рассказали, что платят им хорошо, но в Польше опять евреям становится неуютно. Сомнений после этого, что Польша как была, так и осталась первой страной в антисемитизме, у меня не осталось. Положение не изменилось до сегодняшнего (2019 год) дня.

Вернемся в Польшу. Очень понравилось Закопане. Татры были похожи на Карпаты, а люди — нет. Были выходные, но люди вкалывали на своих полях. По полоныне, уже зеленой, ходить было нельзя — все частное и огорожено. Время для молитвы находили, тем более, что ходить было недалеко — один крестьянин сам построил деревянную часовню прямо на своей земле. Колхозов в Польше никогда не было — восстали бы все.

В конце тура нас завезли в какой — то провинциальный магазинчик, где продавались серебряная бижутерия и другие цацки из серебра. Деньги оставались и мы накупили сувениров. В экономике Польша не блистала, еще недавно было 75 % от уровня жизни в СССР. Как считался этот уровень, не знаю, но поляки в Киеве покупали десятками электрические утюги.

Почти сразу и неожиданно, я попал на юбилей[67]. С одной стороны, не считал, что в секторе 133 как — то это будут отмечать. Дело в том, что я и моя группа в сектор не вписались. Во — первых, мы сидели в другой комнате, где представителем сектора оставался только Ваня Давыдов. Во — вторых, контактов по работе с остальными практически не было. Буксируемые станции, были уже разработаны, ветераны, кроме Осипчука, ушли, девушки занимались оформлением документации.

Даже на политинформациях по культуре, которые я вел, интереса ни к темам, которые я выбирал, ни к содержанию я не чувствовал. После командировок в Москву и Ленинград рассказывал о премьерах спектаклей или фестивальных фильмах. Даже мой рассказ о фильме «Весь этот джаз» не произвел впечатления. Дискуссия об интеллигенции заглохла [Рог17]. Правда, я знал, что к юбилею готовилась моя группа. Я ошибся.

После официальной части (отдельский приказ зачитывал Слива) присутствующие девушки отдела решили сфотографироваться с именинником.

Стоят слева направо: Дубанина Наташа, Козловская Тома, Арте — менко Эдит, Юзефова Лена, Горновская Лида, Прокофьева Валя, Симонова Галя, Дейнко Валя, Кохановская Галя, Недавня Валя. Сидят слева направо: Ковалева Люба, Гребенюк Люба, Разумова Саша, Рогозовский Олег, Передня Белла, Селецкая Лариса, Ломова Таня, Малюкова Инна.

На фото отсутствует Катя Пасечная и ее группа. Это облачко оказалось предвестником ненастья.

Неожиданно мощно выступил 11‑й отдел (сектор Глазьева, Руслан Зацерковский вместе со 135 сект.).

Они подготовили два плаката, освещающие в юмористическом ключе деятельность юбиляра. Три рисунка из них были приведены ранее.

Под роялем — работа по Камертону, в тележке нет ОКР «Бутон», «Кентавр», НИР «Рыбак-УН», Зарница и др. На нижнем рисунке показаны трудности работы с VII отделением и 71 отделом.

Моя группа подарила фотоальбом с соответствующими стихотворными комментариями к фото из семейного архива (подбирали с помощью Нины) и к нашим рабочим будням. Благодаря альбому сохранились некоторые фотографии, приведенные в «Записках».

Самый ценный подарок — медаль — группа (главной была Лариса Селецкая) преподнесла мне в художественном исполнении.

Медаль к юбилею. Автор — Л. Селецкая. Профиль похож. На реверсе надпись: На мелочи можно не обращать внимания (вольный перевод).

За то, что скепсис мой преобладает

над разумом средь жизненных баталий,

фортуна меня щедро награждает

обратной стороной своих медалей.

Обычного отмечания на работе не получилось. Еще свирепствовала антиалкогольная кампания (за банкеты после защиты снимали с рассмотрения диссертации), исключали из комсомола за свадьбы с возлияниями, но все это шло на спад. Но я все — таки поберегся и купил несолько бутылок безалкогольного шампанского. После официальной части, когда девушки фотографировались со мной, мужчины разошлись. А девушки утащили меня с Ларисой в нашу старую комнату, в 135 сектор, там Белла нарезала испеченный дома пирог, я выставил приготвленные Ниной закуски. Вместе Сашей Горощенко, Сашей Морозом, Русланом Зацерковским, девушками из 135 сектора и другими, большую часть бутылок прикончили там за стендом.

Дома пришлось организовывать отдельное застолье для сотрудников. После головоломки — кого приглашать, чтобы другие не обиделись, решил действовать просто — пригласить всю большую комнату, в которой сидела не только моя группа. Кроме нее, там были и те, кого хотелось пригласить, и другие. Нина, как всегда, постаралась, стол был хороший, вино тоже было в масть, хотя в нем понимали не все. Любителей водки оказалось не много. Не помню, были ли танцы, но гитара запомнилась. С ней пришла Лариса, об этом я ее не решался просить, но был очень рад.

Пела она немного, но романс, который она спела, последним, глядя на юбиляра, «А напоследок я скажу…» взволновал всех, а меня просто потряс. Я понял, что она действительно прощается. Со мной? Но мы не были в любовных отношениях, что, как я узнал позже, нам долгое время приписывали. Я очень ценил ее как мою верную последовательницу в работе, правую руку и верный глаз, лучшую аспирантку и надежного и дружелюбного человека. Может быть, понимал, что без симпатии ко мне отношения были бы другими. Но я был глух — для меня интим с близкими коллегами — женщинами был табу.

Думаю, что прощалась она со мной как с некоей институцией, научным руководителем, старшим товарищем, может быть, образцом в семейной жизни (?). Она знала Васю и плавала с ним в бассейне. Думаю, она прощалась не только со мной, но и с институтом, с Киевом и с Украиной. Но все это длилось еще в течение двух лет. Сначала она обменяла свою квартиру вместе с маминой на трехкомнатную на Красноармейской. Потом обменяла ее на Ригу и уехала в Латвию.

Я до сих пор чувствую себя виноватым в том, что не настоял на защите ее диссертации. А она видела, как трудно дается каждый шаг к пробиванию ее зарплаты, отказ Алещенко перевести ее на должность мнс. Видимо, боялась противодействия Алещенко и при защите.

Кстати, отношения с ним вряд ли складывались хорошо, хотя непосредственно с ним она по работе не взаимодействовала. Однажды он, увидев какой — то журнал с модой ФРГ у нее на столе, стал просвещать ее, а заодно и меня, о преимуществах нашего строя, в котором отсутствует потогонная система и гораздо больше выходных и праздников. «Здесь Вы не правы» — сказала Лариса — «праздников, выходных и отпусков у них заметно больше, чем у нас», и привела цифры. Алещенко очень не любил, когда его срезали, да еще прилюдно.

Алещенко своих любовниц из многосисечного коллектива остепенял и давал им звание снс. Его политика по отношению к сотрудникам моей группы была такой — хотят, пусть работают, но зарплату он им повышать не будет. Мои переговоры с Галей Кохановской об обмене ее должности мнс на должность старшего инженера Ларисы (у Ларисы было на 5 руб. больше), встретили решительный отпор. «Галя, ты собираешься защищаться?» — «Нет». «Так зачем тебе эта должность»? — «Не знаю, для престижа, наверное[68].»

Я считал, что Лариса может быстро защититься, и не хотел для нее повторения моего опыта, когда в отсутствие должности я, после утверждения степени, потерял годовую зарплату [Рог17].

Но что — то пошло не так. У Ларисы пропал пейс. Она уже думала о переезде и ошибочно считала, что там степень не понадобится. Триггером для ее стремления к переезду было мое разрешение отпустить ее на месяц на курсы повышения квалификации в Москву, для специализации в микропроцессорах. Обычно девушки эти и другие курсы практически прогуливали, пользуясь Москвой как культурной столицей и магазинами с импортными товарами и дефицитными продуктами.

Лариса использовала курсы всерьез не только в плане расширения своих знаний в передовой области ЦВТ, но и в завязывании перспективных знакомств с прибалтами. Видимо, один из них и предложил ей переехать в Ригу, точнее в Юрмалу.

Наступила эпоха поздней перестройки. Как — то все стало разъезжаться. Мама уже себя плохо чувствовала. В период маминой ремиссии Нина съездила на Кавказ в поход вокруг Красной Поляны — впервые без меня. Вася поехал на сборы (гребля) в лагерь на Матвеевском заливе. Я остался в доме один. Мы готовились к экспедиции, о которой я рассказал в предыдущей главе.

Уход мамы

Мама родилась 18 мая 1914 года. Через 100 лет, на моем 75-летии, в ее любимом Ленинграде, первый тост был за нее. После моего рождения она перенесла свой день рождения в паспорте на 31 мая, согласно новому календарю, введенному в 1918 году.

Андрей, буба и мама

Через два месяца началась Великая мировая война. Ее отец — Григорий Андреевич Попов — был штабс — капитаном, командиром роты Звенигородского полка, который немедленно отправился из Орла на фронт. Про него, как и про его жену, Антонину Владимировну, в девичестве Знаменскую, мою бабушку, бубу, подробно в книжках [Рог13] и [Рог17].

Буба осталась одна с двумя детьми. Надолго, так как генерал Самсонов приказал в окружении, в безнадежной ситуации, всей армии сдаться в плен, и сберег тем самым много солдатских жизней. В первой мировой пленных не убивали и в зверских условиях не содержали. Из плена отец писал трогательные письма. Вернулся он через пять лет и не смог встроиться в послевоенную жизнь. Да ее и не было — началась новая война, еще более страшная — гражданская.

Встреча с отцом была первым разочарованием пятилетней Аси — так звали дома мою маму, названную по святкам Ксенией. Отец не смог найти себя ни в семье, ни в пролетарской России — да она таких, как он, и не принимала. В 1937 году его не стало. Перед этим он, чтобы не нагружать семью, ушел из нее. Из шести сестер Знаменских четверо были замужем за офицерами (из них одна — за военным врачом, погибшим на фронте). Остальных сестер лишили мужей в послереволюционной России. То же произошло и со старшей сестрой, бывшей замужем за гражданским чиновником.

Жили сестры более чем скромно, они сами и их дети были дружны всю жизнь. Сестры находили утешение в церкви, и Ася знала церковные службы.

Первокурсница

Советская школа и желание быть со всеми постепенно меняли сознание, и мама стала активно участвовать в общественной жизни. В годы чисток (среди 15–16 летних), в отличие от брата Андрея, не была «вычищена» из техникума, так как на обвинение в том, что ее отец был царским офицером, спокойно ответила, что отец был офицером русской армии, а царскими тогда были все — и солдаты, и офицеры и унтера (Буденный с Чапаевым). Маму любили и оставили в техникуме. Техникум, активное участие в борьбе с неграмотностью, продвинули маму «в активные строители светлого будущего». В 1936 году отличница, уже успевшая получить производственный опыт, поступила в Ленинградский автодорожный институт.

Училась мама хорошо, участвовала во всевозможных соревнованиях: по гимнастике, лыжам, плаванию. Бассейнов тогда в Ленинграде не было, плавали в Неве

Мама с косой

В Неве вода холодная даже в июне. Однажды в заплыве возле Петропавловской крепости мама стала тонуть. Спасла ее та самая обуза, от которой она давно мечтала избавиться — коса. Судья, сопровождавший заплыв, выловил ее из воды за косу.

Мама была из Орла и, хотя орловчанки считаются эталоном русской красоты, мама никогда себя красавицей не считала и соответствующим образом себя вела. Ухаживали за ней многие, но она отдала предпочтение старшекурснику Абраму Рогозовскому, сразу обратившему внимание на сероглазую первокурсницу с пепельно — русой косой. Он знал много стихов, шутил, обладал чувством юмора, хорошо танцевал и вообще был душой компании. Они создали семью, и им выделили комнату в общежитии института (бывшей Чесменской богадельне).

Мама прилежно училась и последний экзамен на третьем курсе сдала на «отлично» за неделю (!) до моего рождения. Для ее поддержки приехала ее мама Антонина Владимировна Попова, моя бабушка, которую сначала я, а потом остальные стали звать бубой.

Мамин муж — мой отец — в это время работал на Украине — строил рокадную дорогу вдоль тогдашней границы Украины с Польшей в городе Хмельнике под Винницей.

Через три месяца после моего рождения маму с бубой и меня папа знакомил со своим родным городом Киевом, родителями и сестрами.

Как встретили меня, я не помню, а моих орловчанок — маму и бубу — приняли не очень приветливо, особенно свекровь и старшая золовка — Рая. Зато дед— Ефим Наумович был в восторге и от невестки, и от внука. Подружился он и со свояченицей — Антониной Владимировной — бубой.

Папа хотел показать маме Киев во всей красе — но переусердствовал и чуть не загремел в лагеря [Рог13].

Зато в Хмельнике всем было хорошо, но не долго — доблестная Красная Армия напала на Польшу и освободила Галичину. Рокадная дорога стала не нужна. Папу через некоторое время перевели в Котлас, на строительство моста через Северную Двину.

Мама продолжала учиться. Благодаря бубе, она не потеряла ни одного года. Мама училась хорошо и добилась свободного расписания. Из зачетной книжки следует, что один из экзаменов весенней сессии она сдала на «отлично» за неделю до моего рождения.

Через год, на экзамене у известного профессора Дубелира она так отвечала, что профессор, поставив отлично, поцеловал ей руку, чем очень смутил маму.

После последней зимней сессии маму на дипломную практику направили на Кольский полу — остров, под Мончегорск. Строить аэродром, с которого потом летал Гагарин.

25 января 1941 года ЛАДИ расформировали. Вместо него организовали ЛИАП. Доучивались только дипломники.

К весне мама должна была вернуться для защиты диплома. Но НКВД, строившее аэродром, ее на защиту не отпустило — скоро победная война (с финнами!), а тут забота о каких — то бумагах. Все — таки, на пару дней, чтобы выяснить свое положение, мама вырвалась в Ленинград, но должна была вернуться — аэродром достроить к войне не успевали.

Мама с Олегом, апрель 1941 г.

Война с Финляндией должна была начаться 25 июня, и она началась, несмотря на то, что Финляндия после нападения Германии на СССР 22 июня заявила о своем нейтралитете. Финские аэродромы, их самолеты и гражданские объекты были подвергнуты бомбардировкам. Финнам бомбить было нечем. Зато было чем бомбить немцам, и они воспользовались финскими аэродромами. «Мамин» аэродром достраивался под бомбами. После этого НКВД-шную строительную контору расформировали. Мама добилась направления в Минвуз, чтобы решить вопрос о дипломе и направлении на работу. О том, чтобы решить судьбу семьи, не могло быть и речи. Ленинград уже был в блокаде и мы с бубой тоже. Но письма все — таки ходили. Мама списалась с папой, который, после длительных усилий, добился направления на фронт [Рог13]. Папа в это время оканчивал краткосрочные офицерские курсы в Архангельске, а из Кандалакши, которая недалеко от Мончегорска, туда по Белому морю ходил пароход.

Родители встретились в Архангельске и решили заключить там официальный брак. Молодежь считала его пережитком старого мира. Тогда многие, включая членов Политбюро, жили в гражданском браке. Папа с юмором вспоминал, как бравые северяне, мамины попутчики, одетые в полушубки и бурки, удивились, увидев маминого избранника: в короткой шинельке, с тонкими ногами в кирзовых сапогах — «ты что, лучшего не могла найти?»

В Ленинград маму не пустили. В Москве маме выдали справку — диплом Московского автодорожного института — в качестве дипломного проекта засчитали выстроенный аэродром. В Москве мама узнала, что нас с бубой эвакуировали в Вологодскую область, и добилась направления туда. Она забрала нас из села Кубинского в Вологду, а сама работала по области, отвечая за приведение дорог в состояние, пригодное для прохода военной техники. Про нашу жизнь в Вологде рассказывается в книге первой [Рог13].

Я помню ее сапоги с брезентовыми зелеными голенищами (резиновых сапог не было), всегда отмывавшиеся от грязи и сушившиеся во дворе наших трехэтажных деревянных домов. Там жило много «выковыренных», в том числе один из маминых доцентов Сохранский.

Вступила в партию в самое тяжелое время войны. Ее самоотверженную работу заметили. Наградили редким знаком «Почетный дорожник». Перевели в транспортный отдел облисполкома, потом инструктором обкома партии по транспорту. Закончилась война. Папа после японской застрял на Дальнем Востоке. Первый секретарь обкома (ленинградец) предложил избрать маму секретарем обкома по промышленности. Пленум обкома должен был состояться осенью. Летом вернулся папа.

Знак Почетный Дорожник

У него было одно стремление — в Киев. Если бы маму избрали секретарем обкома, папа в порядке партийной дисциплины должен был остаться в Вологде. Думаю, мама не очень — то хотела в Киев, помня тамошний довоенный теплый прием женской части папиной семьи. Толерантный свекор умер в 53 года в эвакуации от диабета и его последствий (инсулина тогда было не достать). Но мама пожертвовала карьерой ради семьи — в первый, но не в последний раз.

Первый секретарь был в отпуске, обкомовские без него особенно не сопротивлялись, так как папа, как фронтовик и орденоносец имел право ее, еще не попавшую в номенклатуру, увезти. А пост третьего секретаря обкома доставался кому — то из своих. Как оказалось, бегство от номенклатурной должности спасло семью от больших неприятностей, может быть и от лагерей.

Через два года началось ленинградское дело, в результате которого пострадали не только ленинградские, но и московские и другие областные партийные верхи, в том числе и вологодские, имевшие ленинградское партийное происхождение. Репрессировали и членов их семей.

Летом мы уже были в Киеве. Папа строил газопровод «Дашава — Киев», чудом избежав гибели от рук бандеровцев [Рог13], мама работала в Минстрое Украины.

Мамины опасения подтвердились. Своей ее в Киеве не признавали. Особенно ярко это проявилось на свадьбе папиной кузины Нюси, которую оставшиеся родственники праздновали в нашей квартире [Рог13].

10 мая 1947 года мама родила Таню. Декретные отпуска тогда были маленькими. О том, чтобы за ребенком смотрела бабушка Вера Абрамовна, не могло быть и речи. К нам приехала буба, уехавшая после Вологды к старшей сестре Марусенке. Она взяла на себя и Таню и готовку и дала маме возможность продолжать работу. Маму после рождения Тани повысили, но она ушла с должности старшего инженера — диспетчера строительства Минстроя в техники в ближайшую воинскую часть на углу Красноармейской и Саксаганского. В/ч 12622 занималась проектированием железных дорог и планированием перевозок. Буба сначала носила Таню на кормежку маме в в/ч, потом мама успевала приходить кормить домой — ей разрешили разделить обеденный перерыв.

Перед первым сентября, после года отсрочки школы из — за скарлатины, обнаружилось, что у меня нет «Азбуки» — матерчатой кассы с карманчиками для букв. Я не понимал, зачем она мне нужна, за этот год я сам научился и уже читал книжки. Но мама посчитала, что раз положено, то нужно. За ночь она сшила из клеенки кассу. Буквы, написанные на кармашках чернилами, легко стирались, но у меня была настоящая касса, как у всех (в магазинах ничего не было, где доставали остальные — не знаю). Касса, конечно, не понадобилась. Я пробыл в школе один день, а на следующий меня отправили в Ворзель, на восстановление после скарлатины. Когда я снова появился в классе, кассой как — то уже пользовались мало.

Атмосфера в части, где работала мама, несмотря на военную дисциплину, была дружественная. Помню пару вечеров с самодеятельностью и танцами, на которые меня водила мама, и где я ухитрился выиграть какой — то конкурс про города.

Один из старших офицеров как — то спросил маму, не родственница ли она изобретателю радио Попову — тогда как раз началась кампания за приоритеты. Мама ответила отрицательно. «Жаль», сказал офицер.

— ? — «Дело в том, что я‑то сам родственник — вот и нашел бы кузину или племянницу».

В конце 1948 года папу опять призвали в армию. В мирную жизнь он, как и многие фронтовики, встраивался трудно. Его ровесники — однокашники, остававшиеся в тылу по броне, уже приобрели опыт в профессии, по которой специализировались и достигли определенного положения.

Перед призывом в армию в 1948 году. Папа, Таня, мама, Олег, буба

С отъездом папы мы лишились защиты от его родственников, считавших нас и особенно бубу («белогвардейку») инородным телом в квартире, которая когда — то принадлежала деду [Рог13].

На маму свалились все трудности выживания в недружественной обстановке. После доноса бабы Веры на бубуК318, папа потребовал, чтобы буба уехала из квартиры. Буба с Таней уехали к ее сыну — нашему дяде Андрею в Хромтау, а мы с мамой уехали в начале 1952 года к папе в Башкирию, в город Октябрьский.

Мама там стала работать и через год ее сделали главным инженером нового Дорожно — строительного управления. В Октябрьском нас тепло приняла семья папиной сестры Бони, особенно ее муж Сеня, много сделавший для нас.

Мама с Сеней на берегу реки Ик

Так как дороги строили к нефтяным вышкам, то мама попала в программу введения чиновничьих должностей для ряда отраслей горной и тяжелой промышленности. Она включала персональные звания, выслугу лет, форменную одежду, петлицы, погончики и т. д. Маму заставили сфотографироваться в мундире горного директора III ранга (в петлицах одна звезда с двумя просветами). Мама фотографироваться не хотела — знала, что долго работать в этой должности ей не придется. Но звания были персональные и «пожизненные» (с перспективой повышения и орденом Ленина за выслугу в 25 лет, а за 10 и 15 — «Знак почета» и Трудовое знамя). Маме полагался «мундир двубортный тонкой шерсти с отрезной юбкой, застегивается внизу на один крючок», шинель и папаха из черного каракуля. Что застегивалось внизу на один крючок, приложение к приказу не уточняло.

Дома смеялись — кто главней — горный директор или начальник управления, все еще инженер — майор?

24 декабря 1952 года у горного директора родилась девочка — Оля. Поэтому мама и не хотела фотографироваться — эту беременность она переносила тяжело, и это отразилось на фотографии. На прежнюю должность мама возвращаться не собиралась, и вопрос о главенстве отпал сам собой.

О няне позаботился местный старожил дядя Сеня. Он занимал пост главного инженера автотранспортной конторы Октябрьского.

Насте было 19 лет, она была крепкой колхозной девушкой и успевала все. Доверяла маме безгранично и в простейшей карточной игре «Веришь — не — веришь» сказать маме «не верю» не могла.

Мама вышла на работу в августе, уже в Бугульме, на скромную должность инженера. В очередной раз она оставила карьеру ради семьи.

Через два года грянула хрущевская реформа армии. Папу, не дослужившего два года до военной пенсии, уволили в первую очередь, как и других офицеров, работающих в гражданской промышленности. Папа рвался в Киев. Наши потери были большими — мы лишались дома, домработницы, мама — работы. Нашим приобретением стала Оля.

Летом мы поехали вслед за папой в Киев с остановкой в Москве. Особых впечатлений, кроме Дрезденской галереи, возвращаемой немцам, не помню. Но ее живопись меня поразила. С тех пор не могу понять, чем Джоконда лучше Сикстинской Мадонны. Ходили мы и в Большой театр. С билетами помогала мамина любимая кузина Ира Семечкина. Оля оставалась, по — видимому, с ее мамой — тетей Лелей.

После нашего возвращения в Киев баба Вера из нашей комнаты, которую она «охраняла» в наше отсутствие, не ушла, хотя тетя Рая оставалась в своей комнате одна (Рена училась в Воронеже).

Устроить Олю в садик не удавалось, да и мы с Таней и Олей требовали внимания — привыкшие к резко континентальному климату, в Киеве мы начали болеть.

В 1958 году я поступил в ленинградский Политехник. В этом же году Олю, наконец, удалось устроить в садик, и мама поступила работать в «Укргазпром».

Мама поддерживала меня во время учебы в Ленинграде. Пару семестров из одиннадцати я оказывался без стипендии, что на первых курсах было проблемой из — за отсутствия времени и возможностей для подработки, и мама присылала мне деньги.

Случались и переводы к праздникам, помощь на каникулах. Однажды она во время командировки в Ленинград даже приехала к замдекана, пожаловавшемуся на мое слабое здоровье. С трудом объяснил маме, что перенос экзаменов «по нездоровью» — обычная практика на физмехе для тех, кто не успевал подготовиться в срок.

Тане мама помогала с проектами, включая дипломный на заочном отделении Ровенского института водного хозяйства.

Большую помощь она оказывала Оле, учившейся в Воронежском строительном — к ней мама даже ездила на сессии.

Мамина работа в Укргазпроме продолжалась с перерывами около двадцати лет. Он был всесоюзным объединением, основным поставщиком газа в Европу. Строил Укргазпром и магистральные газопроводы на территории Украины. Мама работала старшим инженером сметного отдела и участвовала в обосновании и реализации многих проектов. Нередко ездила в Москву на их согласование. Если под сметой стояла ее подпись, начальство было спокойно — придраться было не к чему. На работе ее любили, хотя ее начальник А. В. Юрлов иногда называл ее «язвой». Делать так, как начальству «нужно», если не позволяли расчеты по действующим нормативам, мама не умела.

Ценил ее и начальник объединения А. Г. Туманов. Бывала мама и на совещаниях в Москве у министра А. К. Кортунова.

Друганы: мама и Вася в Ракитном

На работе маму ценили. Медали, в том числе Ленинская юбилейная, много благодарностей и почетных грамот и память, благодаря которой уже на пенсии они с Васей ездили в Ракитное не только от моего ящика, но еще и от Боярского строительного управления газопроводов. Можно сказать, что не только детство, но и отрочество Вася летом провел в Ракитном под водительством мамы.

Главным для мамы была семья. Выше я уже писал, как она отказывалась от должностей ради нее. Мама была, не показывая этого, центром и скрепой семьи.

После смерти папы она не сломалась. Почти сразу стала подрабатывать: не то, чтобы денег не хватало, но Таня и Оля зарабатывали в ту пору не так много.

Одной из маминых любимых фраз была: без необходимого прожить можно, без лишнего — нельзя.

Почти каждый год после выхода на пенсию в январе — феврале мама работала два месяца в родном Укргазпроме. Последний раз это был 1985 год.

26 апреля 1986 года случился Чернобыль. Оля была на 7‑м месяце беременности, и 30 апреля мы отправили ее c Васей в Купавну.

30 июля умер в Жуковском мамин брат Андрей — мой единственный дядя. Мы с мамой поехали на его похороны 2 августа. Мама любила Андрея и очень переживала его болезни. Он жег себя с двух концов. Хотя пить ему в последние годы было нельзя, но курил он непрерывно. Помню, что с трудом удалось, и то по специальным похоронным талонам, добыть две бутылки водки, прорываясь через враждебную очередь — начало перестройки украсил Чернобыль с антиалкогольной компанией.

Светлым пятном в непростых семейных отношениях Андрея с женой оставалась его дочка Верочка. Жаль, что не пришлось с ней тесно общаться.

Мы с мамой вернулись в Киев, но она тревожилась об Ольге, которая, проводив Васю 11 мая в Киев, жила в это время у подруги в Москве.

19 августа мама приехала к Оле и увезла ее к своей институтской подруге Клаве. Клава жила в Калинине (Твери). Там и родилась Юля.

Оля не давала маме выполнять тяжелую работу, но мама все равно превышала свои возможности и переутомлялась.

В 1988 году у мамы диагностировали лимфогранулематоз. Опытный врач, после всех анализов и обследований сказал: ну, в таком возрасте эта болезнь развивается медленно, при таком состоянии организма и при соответствующем лечении вы можете рассчитывать еще лет на пятнадцать.

По современным воззрениям, эта болезнь опасна и в самом молодом возрасте и в старости.

Но врач исходил из своего опыта, в котором отсутствовало знание о влиянии радиации на лимфогранулематоз. Все данные о статистике заболеваний после Чернобыля были засекречены, а нередко и фальсифицированы. Известно было только о гигантском всплеске рака щитовидной железы.

Другое дело, что конкретный случай с мамой мог развиваться по собственному сценарию, не связанному со статистикой без радиации. Но все — таки радиация, по — видимому, сыграла решающую роль.

Мы могли наблюдать только отдельные случаи. Резко сократились сроки жизни пациентов после операций, связанных с трепанацией черепа. В клинике у Шалимова с небольшим интервалом сделали операции известному дирижеру Стефану Турчаку и нашему сотруднику Феликсу Солянику. Обычный срок жизни в сложных случаях — год — два. Оба умерли через полгода.

Сначала была терапия. Мама слабела. Однажды весной 1988 года она пришла к нам на Михайловский переулок. Квартира была на четвертом этаже, как и ее квартира на Печерском спуске, но потолки были выше и лестница круче. Мама села отдохнуть в кухне, более — менее приведенной в порядок — в квартире длился ремонт. Посмотрев квартиру, мама порадовалась за нас, а потом с грустью сказала, что хотела бы помочь с приведением ее в порядок, но уже не может.

Терапия не помогала. Маму поместили в больницу на улице Стрелецкой. Началось облучение и химиотерапия. После процедур маму выписывали из больницы, и она приходила в себя дома, были временные улучшения.

В 1989 году после неожиданно шумного празднования моего 50-летия на работе, пришлось устраивать дома банкет для сотрудников. Семейный круг с друзьями был значительно скромнее. Не помню, была ли на нем мама.

31 мая я отвез утром маме специально заказанную икебану с 75 гвоздиками. Мама чуть ли не в последний раз порадовалась. Ее 75-летие отмечали мы очень скромно.

Потом начались тяжелые дни. Все лето маму подвергали все более тяжелым сеансам химиотерапии.

Мама тяжело переносила химиотерапию. Она страдала почти от всех побочных явлений и осложнений, за исключением потери памяти. Особенно мучил ее зуд. Нина часто делала ей марганцовые протирания. Она ходила к маме практически ежедневно. Я реже — готовился к экспедиции. Кроме того, мама иногда просила меня не приходить, чтобы я ее не видел в разобранном состоянии. Таня и Оля ходили реже. Оля была замкнута на Юлю, Таня проводила много времени на работе, ездила на конференции.

Вскоре пришлось уехать и мне — на испытания макета противоторпедной станции «Таран», в котором обработка сигналов «висела» на мне.

В конце августа маму попросили забрать из больницы — они сделали все, что могли, а портить статистику себе не хотели.

Испытания кончились. Я прилетел в Киев второго сентября. Домой приехал поздно и с утра собирался к маме. В ночь на третье позвонила Оля и сказала, что мамы больше нет.

Тягостная процедура оформления документов и похороны в памяти не остались. Маму похоронили на Байковом кладбище, там, где уже лежали папа и буба.

Мама в 1966 году

Еще буба говорила, что молиться нужно не о легкой жизни, а о легкой смерти. У нее так и было. У мамы в жизни было больше радостей, хотя жизнь ее легкой не назовешь. Но вот предсмертных мучений она никак не заслуживала.

Те, кто встречались с мамой даже мимолетно, оставались под ее обаянием. В книге второй [Рог15] я уже писал, как сокурсница Вадика Лариса Харченко как — то забежала к нам, когда меня не было дома и, подождав и не дождавшись, уже спускаясь по лестнице, встретила меня. На ходу она прокричала: «У тебя чудесная мама, а ты похож на папу». Она думала, что это два комплимента в одном флаконе.

Более продолжительное знакомство, а потом и дружба, связывали ее с Семеном Ковлером — мужем папиной сестры Бони. Как — то, во время его приезда в Киев, мама осторожно поинтересовалась неудачными его отношениями и разводом с папиной сестрой Боней.

— Ну, ты знаешь, она же не ангел, сказал Сеня.

— Да, не ангел. А ты ангел?

— Я тоже нет. А ты ангел?

— Я — ангел — сказала мама. Сеня был огорошен. Подумал и согласился:

— Да, ты — ангел.

Самую высокую оценку маме, поразившую нас, дала бабушка Вера Абрамовна. Об их непростых отношениях я писал раньше. Как — то она пришла на Печерский спуск, чтобы поблагодарить маму (за очередную денежную помощь). Мамы не было и бабушка, уходя, сказала: «Берегите маму, она у вас святая».

К сожалению, дети осознают недоданные матерям любовь и внимание поздно. При жизни мамы я осознавал недостаточность своего внимания к ней, но настоящие сожаления об этом пришли через несколько лет.

Мама еще с нами. Таня, Оля, мама, Юля, Вася, Нина, Олег, Дима, 1987 г.

Памятный камень на Байковом установили в 1991 сразу для всех: мамы, папы, бубы. До этого на ограде был доски с фото.

Мимо докторантуры

И тебе не надоело, муза,

Лодырничать, клянчить, поводырничать,

Ждать, когда сутулый поднимусь я,

Как тому назад годов четырнадцать…

Вл. Нарбут

Предпосылки для докторской. Красный и Катя Пасечная. Триггер для поступления в докторантуру. Горбань младший. Сообщение у Глазьева. Неосторожные проявления удовлетворения. Ошибки представления. Большинство — против, соискателем — пожалуйста. Блестящая режиссура Алещенко. Его защита в Институте Кибернетики

«Хотел писать, но ничего // не вышло из пера его». «Ничего» составляло 87 признанных ВАКом работ при присуждении звания старшего научного сотрудника, приравненного к званию доцента. Я им и числился в Институте Повышения квалификации Минсудрома, когда поставил и читал курс «Цифровая обработка гидроакустических сигналов». Но денег за это я почему — то не получал, по крайней мере я их не помню. Работы, увы, были закрытыми, большинство отчетов и глав из них. Включали они и 10 авторских свидетельств на изобретения. Был и десяток открытых публикаций.

После похорон мамы хотелось куда — нибудь деться и подальше. Помогли соучастники по поездке в Польшу. Они предложили путевку в профсоюзный дом отдыха в Джубге под Геленджиком. Это было далеко от всяких туристских мест, номер на одного. Нина свой отпуск в этом году уже использовала. Поехал, взяв с собой портативную пишущую машинку, клон «Эрики». Надеялся, что смогу поработать над тезисами к докторской.

Вообще — то я внутренне не созрел для ее оформления, но триггером послужил блиц — прием в докторантуру Игоря Горбаня. Защищаться он собирался в основном по моим алгоритмам к ОКР «Кентавр», модифицированным для аппаратурной реализации на «Напеве/Айламе» Сашей Калюжным. Конечно, он добавил «кружавчики» в виде шестимерных сумм и интегралов, другие расширения, заимствованные из «Морфизприбора». В нем он диссертацию показывать не собирался, помня, как его чуть не провалили с кандидатской. Я был неприятно удивлен, но резко против не выступил, считая, что мой приоритет надежно защищен в отчетах по эскизному и техническому проекту, (последний был написан вместе с Калюжным). Я ошибался. В рабочем проекте на кальке все шло за подписью Горбаня. На секции НТС отдела я сказал, что если в диссертации не будут исследованы задачи сверхразрешения и аппертурного синтеза, я буду против. Игорь торжественно обещал, что эти замечания учтет. При голосовании за прием его в докторантуру я воздержался. Людвиг Коваленко сказал, что он голосовал против; я этого не помню, может это было уже на предварительной защите, на которой я не был. Меня предусмотрительно куда — то послали в командировку.

У нас завершался эскизный проект по «Тарану», потом испытания, потом похороны мамы и отпуск — было не до докторантуры. В конце года, после защиты проекта в в/ч 10729, где наши решения одобрили, в неофициальной обстановке я (или даже Слива) упомянул о моих научных планах. Меня расспросили подробнее и сказали: «пиши, поддержим».

Вдохновленный поддержкой заказчика, я попросил поставить вопрос о докторантуре на совете отдела. Алещенко было некогда. Под разными предлогами рассмотрение откладывалось, я должен был пройти через методсовет, в котором, оказывается, был Горбань.

Он и Продеус, оба моложе меня больше чем на десять лет, были назначены рецензентами представляемых материалов. Горбань мямлил что — то неопределенное, явно оттягивая заключение, Продеус сделал пару замечаний, по которым я и так собирался представить материалы.

Вернемся на несколько лет назад. Когда меня, не без влияния Гаткина, еще в 1981 году отстраняли от разработки «Звезды», Миша Барах мне доверительно сказал: «чего ты туда лезешь, у тебя же есть работа. Пиши лучше докторскую». Такое заявление Миша без молчаливого одобрения Алещенко сделать не мог. Оказывается, поступило предписание от Минсудпрома о необходимости подготовки кадров высшей квалификации — докторов наук. Если бы такое поручение мне дали, я бы его выполнил — материала в «Ритме» было более чем достаточно. А положение о закрытых НИР и ОКР предусматривало авторство научного руководителя во всех подписанных им работах. Узнал я об этом только через десять лет. А в то время я все еще не мог прийти в себя от ВАКовской экзекуции, не только моей, но и Миши Чаповского, и повторять этот путь мне не хотелось. Кроме того, я уже рассматривал БПФ как инструментарий, а не как тему для исследования. В то время БПФ и ее приложения стали золотой жилой, которую бросились разрабатывать те, которые до тех пор ждали случая (Геранин, Задирака, Черевко). Одним из первых, с моей подачи, был Геранин, последним, уже с моими многомерными преобразованиями, — Горбань.

Я тогда всерьез воспринял новые правила ВАК, которые для докторской требовали открыть новое научное направление (sic!) или решить серьезную народно — хозяйственную задачу. Считалось, что Главные конструктора новых самолетов, ракет, кораблей и ПЛ такую задачу решают, и им для присуждения степени достаточно представить доклад.

Ни то, ни другое требование я (как и 98 % соискателей) выполнить не мог. Решил выполнить комбинацию: представить новые методы представления и обработки информации и их реализации в новых ГАС и ГАК. Для того, чтобы сформировать и разработать эти идеи, ушло несколько лет.

Докторантура и была тем стимулом, который позволил бы мне избавиться от накопленного груза в обозримые сроки. Кроме прочего, она предоставляла один или два свободных дня в неделю и шесть месяцев для написания (оформления) диссертации.

Серьезные люди подходили к защите докторской в «тех» науках как к многоходовой разведывательно — стратегической операции. Обязательным условием было благословение начальства. В ведущем НИИ‑4 Минобороны в годы застоя действовало негласное правило: докторскую разрешалось защищать начальникам отделов, кандидатскую — начальникам лабораторий, остальным — по мере заслуг перед начальством.

Как — то году в 1984 я увидел вечером, после работы, выходящую из кабинета Алещенко Катю Пасечную, что несколькими годами ранее было бы привычно, но она выходила оттуда вместе с Леней Красным. Впрочем, они оба были красными и разгоряченными, но довольными. Я нескромно поинтересовался событием и они, обычно скрытные, сказали, что вот, Леня получил разрешение защищать докторскую. Я поинтересовался, при чем здесь Алещенко, Леня сказал, как же без его благословения. Леня в «Звезде», в которой Алещенко был ГК, не участвовал, в то время он работал для «Камертона» и имел через Калюжного отношение к «Кентавру». Я тут же сказал, что если буду готов к докторской, то спрашивать разрешения у шефа не буду.

Как же я ошибался! Примером служат испытания, который прошел Марк Гальперин [Галь]. КБ Староса, разработавшего БИУС «Узел» — прорывную работу, перевели в объединение «Светлана», гендиректором которой был Филатов. После отъезда Староса во Владивосток Марк, первый зам. по «Узлу», стал фактически ГК. Филатов «терпел», пока законченную раньше работу передавали в промышленность, ставил почти невыполнимые задачи по срокам передачи. Когда Марк досрочно сдал последнюю работу, он, несмотря на советы доброжелателей, пошел просить разрешения у Филатова.

Филатов признался: «а я вот гадал — придешь или не придешь. Но раз пришел и еще с досрочной сдачей, то теперь я тебя поддержу. И крепко». Это было в разгар погрома, устроенного в ВАКе Кирилловым — Угрюмовым, поэтому поддержка понадобилась. И не только его, но и министра.

Был прием, который облегчал прохождение ВАКа, подсказанный нам с Чаповским на Экспертном Совете, членом другого Экспертного Совета, каперангом: защищаться не по акустике, радиоэлектронике или кибернетике, а по «вооружению и снабжению флота».

Я как — то в коридоре передал этот совет Лене, вместе с советом защищаться по этой специальности в лениградском ЦНИИ Гидроприбор, переданном мне одним из его сотрудников. Леня сделал вид, что это его как — то не касается. Защищался он там и по этой специальности. После защиты он заметно изменился — не мог сложить себе цены. О нем, как потом и о Кате, написано

«Молчи, скрывайся и таи и чувства и мечты свои».

Меняться он стал еще до защиты, после связи с Катей Пасечной и женитьбы на ней. По работе мы сначала сотрудничали — я вводил его в курс дела по «Камертону», он просил поддержать его в соперничестве с Чайковским за сопровождение «Камертона». Ему не разрешили работать в комплексном отделе, взял его Лапий и определил к Крамскому. Крамской тогда не знал его и больше доверял Чайковскому. Вместо обещанного сектора ему разрешили иметь группу. Как — то в его группе я рассказал о том, как ведет себя Гаткин по отношению к другим у нас в отделе, и Леня сказал, что он бы не хотел слышать такое, все — таки Гаткин — его учитель. Прошло некоторое время. Леня готовил докторскую. Катя ему помогала, в том числе доставляла данные, полученные в Генеральном штабе по гидроакустическим условиям в различных районах океана, где предполагалось действовать не только сторожевикам типа «Жаркого», но и БПК и даже ТАКРам. Леня искал такие гидрологоакустические условия, при которых методы, которые он разрабатывал, давали бы наибольший выигрыш. Что — то публиковал, используя эти материалы. Алещенко как — то на заседании НТС 13 отдела, на которое был приглашен Красный (тему не помню), сказал, что если сложить все эффекты, которые он описал, то получится выигрыш в 30 дБ. Если Красный может гарантировать даже не 6, а 3 дБ в реальных условиях и постоянно, он (Алещенко) обещает ему высокую правительственную награду. Леня награду (докторскую степень и профессорское звание) заработал сам, но разрешение на ее получение все — таки испрашивал у Алещенко.

Как — то Людвиг Коваленко с таинственным видом пригласил меня на доклад Красного. Я спросил о чем — он сказал, увидишь. В VII отделении в каком — то довольно большом помещении собрался народ. Из нашего отдела пришла пара человек (бывшие сотрудники «Шторма»). Леня говорил об акустических полях, интегральных и матричных уравнениях, различных адаптационных и ранговых методах обработки, возможных выигрышах при их реализации. Все обо всем и ничего конкретного. Леня показал себя умелым оратором и очень эрудированным человеком. Остальные чувствовали себя профанами и не решались что — либо спрашивать. У нас на НТС отдела кто — нибудь бы спросил: «а куда коней впрягают»? Здесь это считали неуместным. Когда я спросил Людвига, что это было, он ответил, что это отчет о результатах Красного. Как потом выяснилось, это была апробация докторской широкой научной общественностью института.

Как — то Гаткин пожаловался Алещенко, что Пасечная работает больше на Красного, чем на него, и передает ему секретные данные, к которым он не допущен.

Леня встретил Гаткина и сказал ему, что если он продолжит жаловаться на Катю, Леня уничтожит его репутацию, как ученого — знает, что за ней уже ничего не стоит. Жалобы прекратились.

У Лени тоже нашлись «доброжелатели», то ли в его группе, то ли в отделе. У него пропал секретный лист из блокнота. Еще до этого Леня и его группа с некоторых пор требовали, чтобы им ТЗ на доработку или разработку алгоритмов передавались бы в несекретном виде. Скандал с секретным листом замяли.

Продвижение Лени и Кати к браку мне случайно пришлось увидеть, когда я раза два в обеденный перерыв, на который я ездил домой, видел их входящих или выходящих из ЗАГСа Московского района. В пристройке к нашему дому на Красноармейской размещался не только ЗАГС, но и Дворец Бракосочетания, в котором брачевали больше «повторников». Их союз стал для меня примером отрицательного синергетического эффекта, когда усиливаются отрицательные качества обоих. Они были снобами и до женитьбы, но Катя маскировала это свойство женской мягкостью, она, в отличие от Лени, была «этиком» по Юнгу.

Катя стала смотреть только рекомендованные фильмы и читать такие же книги. При этом, на вопрос, что она в них находит, она туманно говорила — что это

нужно не только чувствовать, но и понимать.

Леня окончательно потерял для меня свой флёр «микро-Эйнштейна», на которого он изо всех сил стремился походить, хотя бы внешне, когда он устроил скандал приветливой женщине — уборщице в гостинице на озере Синевир. Она не выполнила какое — то его требование по замене белья или чего — то еще. Он кричал: «да кто ты такая? Я — ученый, доктор наук, и со мной нужно вести себя соответственно».

Вернусь к своему стимулу. После методсовета и устных рецензий Алещенко назначил НТС отдела. И тут я совершил первую ошибку. Я попросил Глазьева устроить мне репетицию в своем 114 секторе 11 отдела. Присутствовали, среди прочих, Руслан Зацерковский, Андрей Белоусов, Бабенко. Сообщение было назначено в конце рабочего дня. Я принес плакаты, использовал и двойную доску, оказавшуюся в лаборатории, для формул и рисунков. Выступление удалось. Обсуждение проходило заинтересованно, задавали вопросы, аудитория была доброжелательной. Заключение выражалось одним словом: «вперед»!

В тот же вечер я зашел в 131 сектор и увидел там Инну Малюкову. Сказал, что был в секторе Глазьева, и она стала меня расспрашивать, что и как. И я начал токовать, как глухарь, рассказывая о своем удачном выступлении. И не обратил внимания на засевшего за другим столом охотника. Вернее охотницу — Катю Пасечную. Она, вроде бы оставшись для срочной работы, слушала меня внимательно и даже что — то записывала, что я увидел и понял только потом. Я все — таки прервал токование и пошел сдавать плакаты в первый отдел. На обратном пути увидел Катю, входившую в кабинет Алещенко. Я не придал этому значения, как и тому, что выступления на одну и ту же тему мне удаются через раз. И если одно удалось …

На следующий день все было разыграно как по нотам. На НТС пришло гораздо больше людей, чем в него входило и Алещенко всех их приветил. Совет начался меньше чем за час до обеденного перерыва. После решения каких — то организационных вопросов Председатель Алещенко сказал, что Валентин Слива только что приехал с выставки зарубежной техники, и он хотел бы услышать сообщение о ней. Валя расстарался. Рассказывал он интересно, его многое там удивило. Когда осталось минут 15 до перерыва, Алещенко его поблагодарил и сказал, что мы вообще — то не для этого собрались, а вот нужно заслушать представление в докторантуру Олега Абрамовича Рогозовского. На стенах и на одной из досок висело несколько плакатов, которые я стал переворачивать лицом к аудитории. Вы расскажите вкратце, сказал Алещенко. Мне нужно было догадаться и плакаты не переворачивать. Перестроиться я уже не смог, ведь я рассчитывал минимум на полчаса. Из вчерашнего доклада я понял, что нужно четко определить понятия и постановку задачи. На это ушло довольно много времени, все время отвлекал Ярошенко своими вопросами. Когда я перешел к методам решения, время кончилось, все смотрели на часы, начался обеденный перерыв. Но Алещенко меня не остановил, сказал, скажите основное. Я заторопился, сказал по два слова о содержании каждого плаката и прервал себя на полуслове. Вопроса ни одного не было, но выступить захотел Ярошенко. Он сказал, что из доклада осталось многое непонятным, что соискатель уже сделал и что еще собирается сделать, и поэтому в докторантуру принимать его не следует. Кроме того, диссертант уже в возрасте — зачем такому в докторантуру (косой взгляд Алещенко — ему — то было на пять лет больше), ведь можно быть и просто соискателем. Почти все, а особенно дамы, уже начали привставать со своих кресел. Кто за то, чтобы не принимать… спросил Алещенко. Поднялось довольно много рук. В том числе приглашенных, которые голосовать были не должны. Кто против? — рук было меньше. Кто воздержался … У Галича в песне было: мы поименно вспомним тех, кто поднял руку. Мне это ни тогда, ни сейчас было неинтересно. Главное, что их было немало. Такого к себе отношения я не ожидал. Ведь еще не так давно торжественно отмечали юбилей. Интереснее те, кто воздержался. Их — то я и считал двурушниками. Это были Пасечная, Артеменко, Лазебный, Скрипка, Иванов, Горбань. Еще интереснее список рекомендовавших в докторантуру. К моему даже теперешнему удивлению, первым там стоит имя Алещенко. Потом Слива, Ковальчук, Продеус, пятого не разобрать. Я был настолько вне себя, что тоже проголосовал, но мой голос не засчитали. Против все равно было больше.

Через день Саша Москаленко меня «утешил» — он сказал, что от меня мало что зависело. И, в очередной раз сыграв волхва, объявил, что докторскую я защищать не смогу, по крайней мере, до защиты и утверждения диссертации шефа, но скорее всего и дольше. Как я понял, после срочной передачи «разведданных» Кати Пасечной и выяснения, что же было у Глазьева, О. М. обеспокоился. А когда увидел плакаты — и поинтересовался еще до моего выступления некоторыми деталями, подумал, что я готов вот — вот защищаться, и именно в Институте Кибернетики. Оказывается, он тоже там хотел защищаться — недаром же он кормил их 30 лет. И могли возникнуть ненужные сравнения. Например, ЦВС «Тарана» на сигнальных процессорах TMS c 1 млрд оп/сек, занимающая меньше стойки, и 40 цифровых стоек «Звезды» с общим быстродействием 100 млн. оп/сек. Ну да, «Звезда» строилась на элементах и ЦВТ 1973 года и прошло уже больше пятнадцати лет, но диссертация — то была не по истории техники…

Я понял, что, может быть, защищаться он будет не скоро. Чтобы описать все его достижения и «Звезду» в форме диссертации, нужен был опытный человек или группа людей. Дело в том, что Алещенко уже использовал право представления диссертации в виде доклада на кандидатской и, согласно инструкции ВАК, должен был теперь защищать полноценную диссертацию.

Гаткина, основного исполнителя текста диссертации, уже не было. Его отношение к Алещенко менялось со временем, и тренд положительным не был. Несмотря на наши с ним достаточно острые научно — технические разногласия, в человеческом плане отношения поддерживались. Например, он ценил мои политинформации, особенно о начале Отечественной Войны.

На отраслевой конференции по средствам ЦВТ (1983 год) мы сидели рядом. Он пожаловался, что вот, мало того, что он пишет текст, так еще и выступать с докладом от имени Алещенко должен он: тот не успел достаточно подготовиться и боялся «сесть» на вопросах. «И вот, я должен выступать вместо этого…»

В другой раз, на каком — то отраслевом совещании, он чуть ли не восхищением сказал: «Вот ведь, знаю, что он почти ничего не понимает в том, что говорит, но как излагает!» Но у нас в институте он красной линии в отношениях с начальством не пересекал — ему сразу объяснили, что это его последняя станция и больше он нигде работать не будет. Правда, однажды он показал характер. Когда готовились списки награждаемых за «Звезду М1», Гаткин был номинирован на орден, скорее всего «Дружбы народов» («еврейский» орден, раньше его получил Барах). Бурау и особенно Сизов были против. Гаткина опустили до медали «За трудовую доблесть». Он послал всех, отказался от наград. Наградить бы его все равно не успели — он умер раньше.

Итак, я думал, что защита Алещенко может быть не скоро, а моя и вовсе неизвестно когда.

Я ошибался. У Алещенко все было готово. Про его защиту в ИК я узнал недели за две, хотя все держалось в секрете вплоть до утверждения. В Ученом Совете Кибернетики не все были его доброжелателями. Как — то в компании с одним молодым членом Совета за кофе с коньяком, скорее в шутку, обсуждался вопрос — как бы его поддеть. Я сказал, что самым радикальным способом является просьба показать на доске, как в двоичной ЦВС «Звезда» выполняется умножение два на два. Посмеялись, но заметили, что после того, как он этого сделать не сумеет, его могут завалить. А кому это надо? На защите я не был, но вопросов там было немного. Тем более, что, оказывается, он представил и защищал доклад, а не диссертацию. Это тоже была давно задуманная комбинация с В. Костюком, зам. министра высшего образования Украины и членом Президиума ВАК. В обмен на обход правил ВАК, следующим, после его утверждения, и там же, должен был защищаться Игорь Горбань — зятек Костюка. О защите Горбаня вообще никто не знал. Все прошло как по нотам. Через три месяца после защиты, в сентябре 1990 года, Президиум ВАК присвоил Алещенко О. М. степень доктора наук. По цифровой вычислительной технике. Через год степень получил Игорь.

Вообще в эти годы для многих открылись окна возможностей для защиты докторских. Немало моих институтских друзей в Ленинграде воспользовались этим и тоже защитились.

Я же, после отказа мне в докторантуре, над диссертацией работать практически перестал:

Ленив, апатичен, безоволен

Я странно и тягостно болен.

И разум и дух недвижимы —

Утратой какой — то пружины.

Еще один инцидент с Алещенко, произошедший позже, сделал защиту, и не только ее, невозможной.

Но работа оставалась, мы уже изготавливали приборы по «Тарану». И я продолжал работать над многомерными матрицами. Расширял их алгебру. Писал алгоритмы, реализация которых приводила к новой архитектуре ЦВТ для обработки сигналов и снижала вычислительные затраты. Контактировал с Институтом Математики (Дрозд и Овсиенко) и Институтом Кибернетики (Иванов, позже Задирака). Мне выделили аспиранта, и мы доказали теорему о существовании и единственности обратных корреляционных многомерных матриц. Получил, по настоянию охраны, замечание «за вынос многомерных матриц с территории предприятия». (Книгу Соколова о многомерных матрицах).

Аспирант уехал на стажировку в Канаду (с концами), и я уже один устанавливал правила для различных видов умножений и сверток матриц [Rog95].

Гарик Губерман написал и об этом:

Он мало спал, не пил вино

Он овладел наукой, но

и вкалывал кряхтя.

Не сделал ей дитя.

Родные и друзья III

Дима учился на очном отделении два года. В конце второго курса он два раза завалил сопромат. Пришлось искать контакты. Нашел доцента, которая согласилась принимать у Димы экзамен третий раз. Помог книжный домик, который я организовал в группе, вместо почившего чайного. Мы вскладчину выписывали журналы («Иностранку», «Знамя», «Дружбу народов»). Как раз в «Дружбе народов» печатались «Дети Арбата» с продолжениями. А доцент, еще не старая женщина, и особенно ее мама, были заинтересованными читателями этой эпопеи. В киосках или библиотеке достать их было невозможно. А у «меня с собой было», и она согласилась принимать у Димы экзамен. Экзамен она принимала в какой — то аудитории, похожей на школьный класс, где — то на улице Ветрова. Дима сел в дальнем углу, а мы устроились за столом на подиуме и вели светскую беседу. Естественно, я поинтересовался, что, где, когда она заканчивала. Нашли общих знакомых, а когда она узнала, что я заканчивал кафедру Лурье и назвал фамилии наших преподавателей, в том числе Пальмова, то отношения стали чуть ли не приятельскими. Володя Пальмов давал отзыв на ее диссертацию. Вот уж не думал, что кафедра еще раз выручит меня. Дима получил свою тройку, и мы попрощались. Дима решил проститься с дневным отделением и перешел на вечернее. И почему — то получил диплом через пять лет (вечерники обычно учились шесть). Три года он работал в Институте Патона, куда его еще до армии устроила лаборантом жена Феликса Соляника.

В ноябре 1989 года Дима познакомился со студенткой КИНХа, заканчивавшей институт по специальности «Бухгалтерский учет», со сроком обучения 4 года.

Вася, Нина, Таня, Дима июль 1990

На новый, 1990 год Дима пригласил ее к нам. Ее звали Таня. Вела себя скромно, стеснялась. На нее произвели впечатление высокие потолки квартиры, люстра, сервировка стола в «четыре стекла», камчатная скатерть, подставки для ножей, салфетки в кольцах и даже не подарки, а сувениры для каждого, и для нее в том числе. Еще до этого Дима сообщил нам, что ее дедушка генерал, отец работает на «Арсенале» каким — то начальником, а мамы у нее нет. Дима вообще верил всему, что ему говорили даже малознакомые люди. Правдой оказалось только последнее. События развивались довольно быстро, и 28 июля в ЗАГСе Печерского района был зарегистрирован брак.

Свадьбу отмечали в ресторане «Дружба» на бульваре Дружбы народов. К любимому кузену на свадьбу приехала из Купавны Света Галанова [Рог17] с мужем Олегом. Молодежь из нашей квартиры на Михайловском пошла вниз на Крещатик, чтобы доехать до бульвара Дружбы. Мы с Ниной пошли на пл. Богдана Хмельницкого (Софиевскую), чтобы доехать прямо до ресторана на 10 троллейбусе. Транспорт уже ходил с перебоями, и мы приехали позже остальных. Нас посадили в конце стола, рядом с «генералом» и его женой, донской казачкой. У генерала был несколько потертый пиджак и старинный галстук. Оказалось, что это его прозвище, а на самом деле он подполковник в отставке — бывший старший преподаватель танкового училища. Карьера его не сложилась из — за детских шалостей детей. Как раз его средний сын, Витя, тесть Димы, бегая по ленинской комнате в училище, уронил и разбил гипсовый бюст генералиссимуса. Еще при его жизни. Папа еще хорошо отделался, что понизили в звании, а не сослали. Но дальше его не продвигали.

Главным за столом был Танин папа. Начальником на «Арсенале» он еще не был, но быстро продвигался к должностям. Он был рабочим высшей квалификации — настройщиком электронно — оптических систем. Закончил радиофизический факультет киевского университета, но зарплата инженера его не устраивала. Так как кроме головы, у него еще и руки хорошо стояли, и он разбирался и в физике и в электронике, то скоро стал очень нужным членом сдаточных бригад важных заказов и перешел из инженеров в рабочие. С высокой аккордной и почасовой оплатой. А так как принадлежал к гегемону, то и почет и уважение были двойными. Его избирали во всякие высокие общественные организации. У него были десятки изобретений, так как почти по всем темам его включали в соавторы.

В перестройку объявился его кореш по армейской службе, занявший в Москве высокий пост в научно — технической иерархии. Узнав, сколько у Вити изобретений, он сказал, что нужно делать диссертации — время такое. Кандидатскую Витя защитил без проблем на Ученом Совете «Арсенала», а с докторской возникли некоторые проблемы. Нашлись оппоненты, которые говорили, что хотя изобретения и считаются научными трудами, но все же не наука. Так как кандидатская была оформлена как нормальная работа, то докторскую можно было сделать в виде доклада. Кореш работу продавил, и Витя получил доктора.

Но все это случилось уже после свадьбы. А на свадьбе Витя Канченко был и тамадой и свадебным генералом. Свадьба прошла хорошо и без эксцессов. Веселье обеспечивали Танины подруги. Одна из них, подружка невесты на свадьбе Лада, весь вечер целовалась с Васей. Мы это мельком увидели уже в конце. Вася был в моем «итальянском» костюме [Рог15] и выглядел импозантно. Наконец, кто — то сказал Ладе, что Васе 15 лет и вообще… Лада не знала, куда деться, а Вася был невозмутим.

Второй день праздновали не у нас, а в квартире Канченко на массиве, а он приехал к нам. Именно он способствовал быстрому сближению Тани с Димой. Конечно, он хотел устроить ее будущее. Как именно, выяснилось теперь. Выйдя покурить на наш балкон, с которого была видна башня на Доме профсоюзов и кусок Рулетки (площади будущего Майдана), он сказал нам с Ниной: «А теперь нужно подумать, как отправить детей за кордон». Вот оказывается, кроме прочего, для чего был нужен Дима. Витя, оказывается, отслеживал даже мои рассказы на фирме о Диминой невесте, и что дедушка у нее вроде генерал. Он спросил у меня, какое это имело значение для нас с Ниной в оценке невесты. Я ответил — никакого.

Итак, первый раз прозвучало: туда!

Ситуация в Союзе, на Украине и в Киеве ухудшалась с каждым днем.

Нужно сказать, что мало кто предвидел «самую большую катастрофу ХХ века». Еще в период глубокого застоя, после того, как Диму не приняли в Военно — Морское Политическое училище из — за моего отчества, я решил, что детей нужно избавить от тех барьеров, которые мне пришлось преодолевать всю жизнь.

Помог случай. При замене паспортов наша старая и опытная паспортистка ошиблась и вернула нам среди других мой паспорт с ФИО Рогозовский Олег Александрович. Я возмутился — что это такое? После недолгого замешательства и извинений она сказала: «А что, у Вас детей нет? Вы — то прожили с таким отчеством сорок пять лет, а дети тоже будут мучиться? Я Вам оформлю все документы на перемену отчества, Вам нужно только подписать стандартное заявление, которое я Вам принесу». Я подумал и согласился, вспомнив Димино военно — морское политическое училище.

Получив данные о перемене отчества, отдел кадров издал приказ по институту. «Отныне имя рек именовать…». Кава вызвал меня, дал ознакомиться с приказом и отпустил какое — то язвительное замечание.

Режим смягчался, и про дедушек нужно было писать только при назначении на высокие посты, а не при поступлении в киевские вузы, как пришлось мне при поступлении в Физтех.

По этому поводу позже состоялся у нас разговор с Ильей, моим будущим зятем. Он сказал, что в условиях тотальной ассимиляции важно сохранять еврейскую идентичность. Я ответил, что это можно делать и другим путем, если ее хотят иметь, а действительность такова, что нужно жить по «их» правилам. «Их» вскоре не стало, и правила начали изменяться. Но об этом в следующей главе.

Дипломированным инженером Дима проработал недолго, успев получить травму спины при подъеме образца (плиты) высоколегированной стали толщиной около 120 мм со сварочным швом.

Его назначили (кооптировали, а не избрали) освобожденным секретарем комитета комсомола Института Патона, имевшего статус райкома. В советское время это было хорошее начало для карьеры «хорошего парня», которым мог бы стать Дима, если бы советская власть через год не скончалась. А так, передавая ему просторный кабинет, приемную с секретаршей, помещения на балансе комсомола института, уходящий секретарь усмехался. Он уезжал в Лондонскую школу экономики, награду, которую он выпросил у Патона.

Статусные комсомольцы, составлявшие рекрутируемый резерв КГБ, были хорошо информированы, и, не связанные присягой, никаких иллюзий не питали. Как раз в это время и началось восхождение многих из них через кооперативы и малые предприятия к своим миллиардам. Но Дима к ним не принадлежал. Он еще доверял всяким лозунгам типа «Партия, дай порулить». Он был золотом написанн на значке делегата пленума горкома комсомола. Отказался сдать в аренду малому предприятию бывших комсомольцев Патона помещения, состоящие на балансе комитета. И потерял не только деньги, но и возможность вступить в него.

Хотя Вася с детства был сбалансированной личностью, в переходном возрасте и у него были проблемы.

Проблемы были и в стране и в семье. На работе меня уже давно Алещенко лишал одной пружины за другой, и я потерял прежний драйв. Не мог себя найти и занимался, помимо основных обязанностей, всякими хобби, среди них такой дисциплиной, как межличностные отношения (т. н. «соционика»). Нина почувствовала, что я уже не тот, и мне показалось, что она стала думать, что может во многом обойтись без меня. Проявлением этого стало ее самостоятельное путешествие на Кавказ.

Вася тоже искал себя. Когда я его спросил, в какую сторону он хотел бы развиваться в смысле профессии, он сказал, что выберет скорее мамину, чем мою. Он с интересом посещал какую — то секцию биологического направления во Дворце Пионеров, получил грамоту за конкурс практических работ. Домой приносил всякую живность, сначала это был хомячок, потом лабораторные крысы, которых он носил за пазухой. Нина их пугалась, но терпела, я относился к ним спокойно. Позже он принес какого — то грязно — белого, уже довольно большого котенка с кривым глазом, который гадил где и когда хотел. Обучаться он не хотел. Я сказал, что не хочу его терпеть в доме, что вызвало у Васи даже не протесты, а подавляемое недовольство. Нина его поддержала — я веду себя не толерантно. Было это после смерти мамы и моего отпуска, проведенного в Джубге. Ах, вам котенок важнее, чем я, ну тогда поживите без меня, сказал я и ушел из дома. К друзьям из группы, с которой я ездил в Польшу, а потом в Джубгу.

Васе объяснил, что хочу без помех поработать над докторской, но внутренне я знал, а он догадывался, что это скорее повод, а не причина. Дома меня не было чуть больше месяца. Деньги домой я приносил. Нина просила меня вернуться и нашла аргументы, которые меня убедили. К 7 ноября 1989 года я вернулся.

Отношения наладились. Кота сразу же после моего ухода выставили. В феврале — марте 1990 года мы с Ниной поехали в дом отдыха «Украина» союзного ЦК в Гантиади. До этого мы приехали в Красную Поляну, жили там в бывшей даче Гречко (прекрасный бассейн с видом на горы) и катались с горы на бугельном подъемнике. Собственно, катался я, Нину пробовал учить, но не вышло — при втором подъеме на гору ей неправильно зацепили бугель, она упала, ушиблась и больше учиться не захотела.

В Гантиади Нина проходила все доступные бальнеологические процедуры и получала от этого удовольствие. По утрам мы бегали босиком по снегу — закалка, полученная мной и Олей в йоговской группе здоровья. В Домбай съездить не удалось — был снегопад.

Когда мы вернулись, увидели, что Вася сильно похудел. Какой — то запас еды и деньги на нее мы Васе оставляли. Дима уже дома практически не жил — много времени проводил с Таней или у нее.

С Васей происходило что — то непонятное. Незадолго до этого скоропостижно скончался его приятель, сосед по дому на Красноармейской, учившийся в параллельном классе. Говорили разное, в том числе, что надышался клеем. Вася если ел, то очень мало, находился в депрессии. Нашли хорошего врача, практикующего невролога — психиатра. Он посоветовал клинику, в которой Вася пробыл месяца полтора. Вышел оттуда с хорошим трендом на поправку. Мы с ним стали бегать по утрам на Владимирскую горку. Помню, что сначала ему было тяжело, но он терпел, потом бежал уже вровень со мной. Все вроде прошло, но у нас с Ниной еще долго оставалось беспокойство при любых Васиных не частых недомоганиях.

На Диминой свадьбе Вася проявил себя первым парнем на деревне — со стороны жениха друзей не было, кроме «дружки» и свидетеля Степы.

Удивил Вася нас и на выпускном вечере в 1992 году. Их команда закатила на сцене театрализованное представление с песнями, танцами и сопровождением под гитару. (Может быть, гитарное сопровождение было под фонограмму, но мы тогда этого и не заметили).

Школа у них с Димой была английской, но если на Диме это следов не оставило, то у Васи проявились способности к языкам, и не только к английскому. Английский они учили в маленьких группах (класс был разделен на три или четыре группы), учителя были уже современными женщинами, и ребята наизусть выучили песни Битлз и разбирали их не только по грамматике и смыслу, но и выясняли значения идиом.

Нашим соседом на Красноармейской был молодой и продвинутый (член парткома) преподаватель Института Иностранных языков. Он сказал, что самым перспективным в Институте сейчас является испанское отделения, а для него хорошо бы знать немецкий язык, и если не сдавать его, то хотя бы иметь сертификат курсов. И Вася пошел на Госкурсы, благо они были по соседству. Потом он их бросил и сказал, что хочет поступать в мединститут. «Почему»? — «А потому, что врач профессия надежная и нужная, и всегда можно заработать»! От Васи я такого не ожидал. Против медицины я ничего не имел, но мотив… Я «выпал в осадок» и прервал с ним всякие беседы на темы поступления. Все — таки сердце не камень, и я попросил Диму Лехциера позаниматься с ним по физике. Дима плату брать отказался. Забегая вперед, скажу, что в качестве презента я подарил ему Библию бельгийского издания, распространяемую Филаретом, киевским митрополитом (бывшего претендента номер один на патриаршую должность, поддерживаемого КГБ). На получение Библии нужно было получить его личное благословение, а перед этим заплатить то ли 40, то ли 80 рублей. Благословение я получил, он пожал мне руку и поставил свой автограф на экземпляре, вроде как ее автор. В последний момент он одарил меня взглядом, похожим на взгляд Глушкова при вручении диплома к. т. н. (Глава 1976 г.). Украина получила от Бельгии несколько тысяч экземпляров. Бесплатно и для бесплатного распространения. Но Филарету лично нужны были деньги.

Дима считался эффективным репетитором и был таким. Но не для Васи, не говоря уже о Диме.

Правда, Вася попал в завальный поток — не думал я, что, как и в Физтехе, в Меде организуют такие потоки. В отличие от Физтеха, где отсеивали евреев, здесь отсеивали тех, кто не занес деньги или услуги. (Иногда было достаточно платить весь год репетитору, например, с кафедры физики). Правда, это не касалось отличников из украинского села.

Через год Вася поступал еще раз. На встрече с родителями абитуриентов ректор прямо сказал: «Да. Нас называют нужником. И справедливо. Мы грешим принятием нужных людей. Но мы же боремся с этим!» Как они борются, показали экзамены. На этот раз Вася занимался с репетитором, знакомым с порядками вуза. Все шло хорошо. Но за этим следили, и по русскому ему поставили тройку. Например, оборот, выделенный двумя тире, засчитали как две ошибки — нужно было две запятые и т. д. Я нашел тетку, которую учительницей называть было неприлично, а старой б. — непродуктивно. Она заверила меня, что апелляция приведет автоматом к двойке: «я первая напишу, что не раскрыта тема», а так тройки ему в этом году хватит. Не хватило. Вася весь год работал на кафедре проректора по науке со шведской фамилией на Г. По первому впечатлению, гораздо более приличного, чем ректор. Я пошел к нему. Он разыграл невинность: «Что же Вы раньше не сказали? Я бы поместил его в правильный поток, а теперь ничего не могу сделать. Хороший мальчик. В следующем году — обязательно предупредите». Уже в этом, 1992 году, хотя евреи по — прежнему еще были нежелательными, но русские уже выходили на первое место по неприятию и непринятию.

Сестра Таня с мая 1989 года работала в музее Булгакова, они восстанавливали вместе со строителями Дом и квартиру Булгаковых — Турбиных. Дом открыли 15 мая 1991, музей — в мае 1993. Туда началось паломничество. Музей приковал Таню, и уже 30 лет она в нем служит.

С Вадиком связи ослабели. Может быть, одной из причин было его продвижение в науке. Его вместе с группой взяли в Институт теплофизики АНУ и в докторантуру. Другой причиной — приобретение дачного участка в Осокорках. Вадику доставляло большое удовольствие работать на земле. Иногда, дежуря в каких — нибудь очередях на «товары длительного пользования», я вставлял туда и Вадика (например, на стенку). Но часто он присылал туда Алика — своего шурина.

Малое предприятие — семейный подряд

С Димой и Ларисой мы виделись чаще. Во — первых, они жили близко. Во — вторых, у них было много дней рождения и других праздников, на которых пеклись Димой и его мамой очень вкусные торты. В-третьих, мы стали вести с Ларисой некий «бизнес».

В октябре 1991 года мне удалось создать малое предприятие с надеждой получить заказы от НПО «Сплав» и других организаций.

Деньги при этом не растворялись бы в большом (больше 3 тысяч) коллективе объединения, а платили бы тем, кто реально работал плюс отчисления институту за занимаемую площадь и коммунальные расходы и другие услуги. Институт тоже получал бы отдельный заказ, чтобы официально числиться в исполнителях. Увы, мы опоздали. По меньшей мере, на год.

С 1992 года соотношение зарплаты/цены стремительно понижалось. Нужно было придумать, как зарабатывать. Выручила супруга зятя (жена брата Нины) Надя Галанова. Она была зам. директора по экономике Купавинской тонкосуконной мануфактуры [Рог17] и предложила получать обрезки от тонкого сукна, которое мы могли использовать. Обрезки были длиной около метра, зато ширина достигала метра сорока см.

Лариса Тугушева и придумала шить из этого сукна — черного, красного, синего — юбки. Много я узнал о зарождающемся бизнесе… В общем, бизнесмена из меня не вышло. О конце этого предприятия расскажу в последней главе. Ни Таня, будучи в декретном отпуске, ни Дима участия в нем не принимали. Хотя их фамилии присутствовали в названии фирмы РОКАР (Рогозовский — Канченко — Рогозовский).

НИС Пищевого Института начал стагнировать, и Нина по переводу перешла в Центр по радиационным и гидрометнаблюдениям (отслеживать изменение качества вод в киевских реках и озерах). Мало того, что сам центр находился в конце Лысогорской, ей приходилось ездить и снимать пробы в самых неожиданных местах вокруг Киева. Как — то успевала, кроме ведения нашего хозяйства, ездить и к Саше. Так что ее участие в шитье юбок довольно быстро свелось на нет.

С новым членом семьи — Сашей. 1992 г.

Нас еще хватало на отмечание всяких дат и событий. Значительную роль в наших отношениях с Димой и Ларисой стал играть его харьковский приятель Виталий Бабский, переведшийся в Киев из — за Вали, ставшей еще до перевода его женой. Он быстро нашел общий язык с Ниной по поводу всяких солений и варений, а со мной по поводу букинистических книг.

Этикетки армянских коньяков на дегустации

Дима с «папой» Фрейманом

Он любил подтрунивать над Димой и знал его слабости. Другие, и я в том числе, тоже подшучивали над Димой. Он слыл знатоком коньяков, хотя предпочитал только один, который научили его пить в Харькове — «Енисели». Остальные, в том числе армянские, ставил ниже, хотя марочных армянских он не пил (их в Киеве не было). Однажды, на каком — то празднике у нас, я устроил для Димы дегустацию армянских коньяков, включая «Отборный», «Армения», «Двин», «Праздничный», «Ереван». Дима не знал, какие коньяки ему дают. С разной степенью одобрения или безразличия он их пробовал и, наконец, сказал: «предпоследний был самым лучшим!»

Я прочел его описание: «Изготавливается из выдержанных свыше 15 лет коньячных спиртов. Крепость — 42 %, сахара— 1,1 %. 7 золотых медалей. Любимый коньяк армянских женщин, „Праздничный“ является украшением десертного стола». Грянул хохот.

Дима и Лариса славились гостеприимством. На снимке Дима, оставивший на время в полемическом задоре разрезание приготовленного им торта. Рядом с ним, к сожалению, нечетко, его харьковский друг Юра Фрейман, которого Дима называл папой Фрейманом. Сын Юры поехал учиться в Тартуский университет к Ю. Лотману, но стал православным священником с многочисленными чадами. Хотя сам Дима перешел в православие, но на воспитание его детей это влияния не имело. Мне казалось, что программой воспитания детей больше занималась Лариса. К ним был приглашен талантливый учитель русского языка и литературы, кто — то еще. Физике и математике их мог учить сам Дима. Дети (Маша, Катя, Коля) той поры запечатлены в портретах маслом, которые написал молдавский юноша, которого они приютили в Киеве — Леня Балаклав. Леня в Америке стал известным художником. Графитом на ватмане он сделал портреты и нашей семьи — Тани, Оли, Нины и мой. Особенностью портретов было то, что он изображал портретируемых такими, какими они становились в будущем. Например, Катя с распущенными волосами (лет в пять) стала особенно похожа на портрет лет в 10. Я стал похож на свой портрет в графике через 20 лет.

Снизу вверх: Катя, Коля и Лара Тугушевы — вы, Нина, Олег

Если в 50-летии Димы Бабский участвовал, то на его юбилее нам побывать не пришлось. Виталий сильно продвигался в последнее время.

Возглавил лабораторию в Институте молекулярной биологии и генетики, защитил докторскую диссертацию, стал зам. директора научного и коммерческого объединения «Спектр», с использованием оборудования лаборатории (электронный микроскоп и аппаратура электрофореза). После защиты уехал на дачу, чтобы снять стресс. Дача была на реке Псёл дальше Полтавы. Пошли с Валей на речку и Виталий поплыл на другой берег. Плавал он хорошо, но вдруг ему стало плохо и он стал тонуть. Валя плавать не умела, она в ужасе бегала по берегу и звала на помощь. Никого не было. У Виталия был «разрыв сердца». Похоронили его там же, недалеко от дачи.

Виталий и Валя Бабские

Попугай, говорящий на идиш

Дедушка, а чем отличается интер — национализм от социал — национализма?

— Объяснить, внучек, трудно, но ехать надо.

«Холодное лето» 1992. Президент Кравчук и его первые указы. Юля и Рена собираются уезжать. Вместо фильма — речь президента. Закон о меньшинствах. Очередь перед консульством. Тетя Лена помогла. 10 лет без выезда

Первый президент Украины Кравчук, которого неожиданно выбрали во втором туре 1 декабря 1991 года, побоявшись выбрать победившего в первом туре Черновола, теперь гордится, что это он развалил Союз. 8 декабря в Беловежской Пуще он настоял на подписании договора о СНГ.

Уже до этого были проблемы в экономике, а тут начался хаос. В магазинах продукты, если появлялись, то исчезали мгновенно. Киевлянам раздали талоны — на масло, на сахар, на мясо. Хлеб нужно было покупать с утра. Сейчас (2019 год) Кравчук говорит: если бы экономисты мне тогда сказали, к чему приведет договор о СНГ, я бы задумался, нужно ли его подписывать. Уровень компетенции высшего лица (и кандидата экономических наук) в общем и целом удивлять не должен.

Мы с Ниной были в Таллинне (где — то в 1990/91 гг.). В номер гостиницы «Виру» кроме прочего, доставляли газету «Сельская молодежь» на русском языке. Там был аналитический обзор того, что произойдет, когда Союз разделится на отдельные союзные республики. Прежде всего, их интересовала, естественно, Эстония. Они писали, что такую роскошь, как Академия Наук со всеми их институтами они позволить себе не смогут. Ученые пойдут работать учителями, немногие — в университеты. Нормально будут себя чувствовать экономически две страны: Россия и Азербайджан, страны обладающие нефтью и газом и инфраструктурой для их добычи, переработки и транспортировки. Остальные, грубо говоря, будут далеко в анусе (пардон, в минусе). Они ошиблись насчет Азербайджана и себя. Правда, со временем Азербайджан поднялся. И они, вопреки своим прогнозам, тоже. То, что нам стало известно потом (например, на сайте «Кто кого кормил в СССР») говорит о том, что Украина была самым большим по объему получателем дотаций из Союза. За счет России, как и все остальные республики. На душу населения дотации получались не столь значительными, как для Грузии (40 % потребления) или Эстонии (более 30 %).

А мы еще помнили книжку Шелеста, где на первой же странице утверждалось, что Украина — самая богатая страна мира[69] и если бы… И сравнение украинских хат с русскими избами сразу же после пересечения на поезде Киев — Ленинград условной тогда границы, было далеко не в пользу России. Через год после отделения от России Украина задолжала ей 2,5 млрд. долларов за поставки энергоносителей. Кравчук занялся законотворчеством. Одним из первых его действий было заключение соглашения о возврате всех заключенных в Союзе украинцев на родину. Так как это совпало с амнистией местных осужденных, то в Киеве появилось много уголовного элемента. Они были заметны в транспорте, в магазинах. У меня была стычка на троллейбусной остановке возле института. Там какой то рослый малый забрал две скамейки и переставил их в скверик, для беседы со своей девушкой. Я заметил ему, что пожилым женщинам трудно стоять с сумками — троллейбусы тоже стали ходить нерегулярно. «Заткнись, фраер», — спокойно ответил он, — «а то ведь и пришить могу».

Второй случай произошел на Рулетке (площади Калинина), недавно переименованной в Площадь Независимости. Чуть ли не единственный раз мы оказались вместе с Ларисой Селецкой днем в центре (посещали какую — то комиссию), и я попросил ее посмотреть вместе со мной картину ученика Яблонской, которую второй день продавал этот постаревший и поддатый ученик. Проходя к маленькому базарчику, на котором продавались артобъекты, мы прошли мимо группы средних лет, ничем не примечательных людей и услышали: «Недовго залишилось отаким старим жидам с нашими дівчатами гуляти»! Думаю, нужен был наметанный глаз, чтобы во мне узнавать «отакого».

Рос бандитизм и разбой. Нашу соседку на Печерском спуске, судью по гражданським делам Гильду Леонидовну, уцелевшую в партизанах, убили молотком после того, как она открыла дверь после звонка. Брать в квартире было нечего — жила она честно. Через год разбой на улицах заметно уменьшился.

Вася работал в Мединституте, возвращался иногда поздно. Мы беспокоились, особенно Нина. Вася успокаивал: «Сейчас все будет тихо, власть в городе взяли настоящие бандиты, авторитеты, а они шума не любят».

В мае демонстраций уже не было, но как — то по привычке я забрел к кузине Рене на Саксаганского и узнал важные новости. Во — первых, Кравчук подписал указ и готовит закон о меньшинствах, в котором разрешается менять национальность. Он хотел сделать Украину мононациональной — по переписи украинцев было 71 %, к москалям относились все хуже, вот он и решил погнаться за двумя зайцями.

Годом раньше, на 50-летней годовщине Бабьего Яра, он, поддавшись движению души, извинился перед еврейским народом от имени украинского: «Я тогда нашел нужным извиниться за тех людей, украинцев, а такие были, которые участвовали в расстрелах,» [Рог17].

Вторая новость была тоже неожиданной. Консульство ФРГ начало прием заявок от евреев на эмиграцию.

Это решение было вызвано как внутренней политикой объединенной Германии, так и призывами левых партий спасать евреев. В прессе поднялась кампания в осуждение украинских националистов, которым разрешали развешивать во Львове плакаты: «Втопимо жидів у крові москалів!». В Киеве старались об этом не говорить, но в музее Булгакова после одного из майских юбилеев были украинско — израильские «посиделки» с негласным девизом: «проти москаля и жид — брат»[70].

Народное движение Рух, которое начинало с национализма с антисемитскими мотивами, эти мотивы уже заглушило. Не без влияния приглашенных с Запада дирижеров. С самими дирижерами мне встречаться не приходилось, но капельдинера или капельмейстера довелось один раз увидеть. Возле Консерватории возник первый палаточный городок студентов. Они требовали перемен, и прежде всего отставки Витольда Фокина, премьер — министра. Проходя мимо, пару раз я иногда с ними пытался заговаривать. Они несли какую — то невнятицу. Наконец, однажды, когда в очередной раз на мои вопросы, в частности, что они имеют именно против Фокина, они ответить не смогли и позвали «провiдника». Вышел заспанный небритый дядька в шинели, похожей на кавалерийскую, и на хорошем украинском с канадским акцентом объяснил, что все наверху — ставленники москалей, и их нужно убирать, как и сопротивляться тому, что они делают.

Плющ — преемник Кравчука на посту Председателя Верховной Рады славился своими афоризмами. Например, по поводу какого — то туго проходящего закона: «Вони хочуть впихнуть невпихуемоє». В каком — то интервью: «Я за життя стільки сала з’їв, що соромно свиням в очі дивитися». Родной язык, на котором он разговаривал и в Раде — суржик: «Включить там микрохвона у задньому проході!»

Анекдот, появившийся позже, харктеризует обстановку в Верховной Раде.

В Раду прибыла иностранная делегация парламентариев. Плющ размышляет, кому ж дать слово. Националистам — те скажут долой москалей, радикалам — те будут говорить о засилье евреев, социал — демократы во всем обвинят американцев. Дам — ка я слово зелёным, те будут о природе. Выступает представитель партии зеленых. «Що ж ми наробили з нашою природою?! Повирубали ліса, сплюндрували ріки. Ні тобі москаля на гиляці повісити, ні тобі жида в річці втопити!»

Сам Кравчук, которого мы в семье ласково звали попугаем, тоже славился своими высказываниями и немедленно возникавшими анекдотами, иногда былями про него. Например, когда его встречали в каком — то государстве с зонтом (шел дождь), он от зонта отказался, а на вопрос, как же он пройдет к встречающим, ответил: «А між краплинами, між крапельками».

На вопрос, правда ли, что у него есть шале в Швейцарии, ответил: «Та яке це шале — так, хатинка». На обвинение, что он принял в кейсе миллион долларов за какое — то решение, сказал: «Ото безграмотні люди, вони ніколи великих грошей не бачили, в кейс більше як 100 тисяч, і то с натугою, не влізе».

«Україна має соромитись того Президента, того Голову Верховної Ради i тiєi Ради, що вони вибрали». Это он говорил про других, но попал, может быть, и в себя.

Самый знаменитый его афоризм: «Маємо те, що маємо» можно отливать в бронзе.

Юля быстро подала документы в консульство, Рена тоже собиралась. Но она стала риэлтором, стала зарабатывать приличные деньги и ехать не очень хотела. Я ее спросил, а почему не в Израиль, где уже был ее любимый двоюродный брат (по отцу). Она ответила — климат не подходит. Да и что я там буду делать — я здесь одна такая, а в Израиле все такие. Она, видимо, имела в виду свою активность и категоричность в суждениях. Не хотела и ее мама — тетя Рая. Тетя Рая тут же взяла меня в оборот: «Приди с Димой, помоги повесить персидский ковер». Я удивился — у вас же два мужика в доме — два зятя — мужья дочки и внучки. «Я у них не хочу одалживаться». — «Ну, с мужем Рены Нимой я еще понимаю, давно живете вместе, многое было (в том числе ездила его возвращать домой из Казани), но с Сашей — то, мужем внучки Юли — у него — то какие недостатки? Спокойный, вежливый, слова лишнего не скажет». Она задумалась на минутку и произнесла решительно: «А что, я не могу его просто так ненавидеть»? Думаю, что она переоценила силу своих чувств.

Ковер мы с Димой повесили. Через некоторое время Дима с Нимой встретились на курсах автовождения. Машины они покупать не собирались. Они собирались ехать, но с правами.

Проводы Оли. Нина, Боря? Илья, Оля, Абрам С. Айзенберг

То, что нужно принимать трудное решение и уезжать, впервые сказала мне Оля в 1989 году. Тогда я задал дурацкий вопрос: а если Юля вырастет и захочет остаться здесь? Оля сказала, что главным образом для и из — за Юли они и уезжают. Тогда я для себя и своей семьи такой возможности не видел. Во — первых, из — за невозможности для меня куда — нибудь уехать (сотрудник 13 отдела Аркадий Айнварг сидел 11 лет в отказе, в результате лишился профессии и семьи, уехавшей в Израиль), во — вторых, из — за паспортных данных (родители в 16 лет настояли на записи в паспорте русский, что не сняло для меня ограничений, но, наверное, ослабило их). Как известно, бьют не по паспорту, а по роже. И если даже рожа не вызывает подозрений, то сведения о ней через отдел кадров или режим до общественности доходят.

В 1992 году, после закона о меньшинствах, такие возможности появились.

А Оля с Юлей улетели 9 января 1991 года, и попали почти сразу под бывшие советские Р-17, а ныне иракские ракеты «Скад» Саддама Хусейна. Началась война в Персидском заливе, в которой Израиль не участвовал, но был первым «получателем» «Скадов». Ракеты до Оли с Юлей, слава богу, не долетели, но период на адаптацию сократили.

Теперь и нам можно было думать кто, куда и когда.

На работе фонда зарплаты не хватало. Стали сокращать должности. Еще до этого на НТС отдела кто — то из старших научных сотрудников (типа Дендеберы) прилюдно пожаловался Алещенко, что снс скоро будут получать меньше рабочих 3 разряда и нужно прибавить им зарплату. Алещенко взорвался. «После того, как не стало Союза, вы мне и на … не нужны. Для заказывающих и контролирующих организаций Москвы и Ленинграда (Пушкина) нужны были научные доказательства правильности выбранных технических решений. А теперь в незалежной я могу оставшимся здесь и на ЧФ двоечникам и сам доказать абсолютно все. Так что сидите и не рыпайтесь». Текст был, с учетом присутствия женщин, помягче, но смысл я передаю точно.

Недалеко от нашего дома на Михайловском, в одном из бывших райкомов, расположилось министерство, занимавшееся оборонной промышленностью. Там шустрые ребята из бывшего ЦК комсомола — резерва бывшего КГБ — занимались продажей «ненужной» техники, оставшейся от Союза. У меня с ними возник контакт по поводу возможности продажи «Ульяновска» Индии и достройки его и всех его систем за ее счет. Хотелось закончить «Таран», уже выходивший на стендовые испытания. Но нас опередили — Россия уже договаривалась о продаже бывшего на ходу авианосца «Викрамадитья».

Эти же ребята нашли покупателя на Украине для нашого «Ампекса», готового заплатить даже в валюте.

Вечером после работы я пришел к Алещенко с благой вестью — нашел деньги для отдела. Когда я рассказал про «Ампекс», он сказал, что его больше нет. «Как нет? Где же он»? — «Это не ваше дело». Когда его покупали, то для Союза он стоил десятки тысяч долларов. Я стоял возле него потерянный и выдавил: «Вы что, его приватизировали? Скомуниздили»? — Он перешел чуть ли не на крик: «Не смейте так говорить»! И замахнулся на меня свернутой газеткой. Дальше все делалось на автомате. Я перехватил руку вместе с газетой, а вторая, правая рука, осталась свободной. Для удара крюком. В последний момент удержался. Сказав почему — то «merde!», выскочил из кабинета. И вздохнул с облегчением — ведь мог же отправить в больницу, учитывая его состояние.

На следующий день утром я шел с Инной Малюковой и Эдиком Филипповым с остановки 17 троллейбуса к нашей проходной. И рассказал им в деталях казус. Они кивали, смеялись и одобрили мое поведение. Оказалось, что не только Инна, но и Эдик потерял симпатии к Алещенко. Через 25 лет они все забыли и стали говорить, что всегда высоко ценили его. Но так как этот эпизод был для меня эмоционально важен, я помню его хорошо. В этот же день ко мне зашел Барах и сказал, что Алещенко просит, чтобы об этом казусе я никому не рассказывал. Мне бы пообещать, и все было бы ОК, но я не мог соврать из — за своей «логичности» по Юнгу, и сказал: «Поздно. Птичка выпорхнула»! Миша покрутил головой и ушел. Никому больше я не рассказывал. Дня через два Миша сообщил, что никуда уехать (эмигрировать), если я надумаю, у меня не выйдет, Алещенко обещал не выпускать меня 10 лет по секретности. Ну, за это время, как говорил Насреддин, или осел может сдохнуть, или царь умереть. Украина установила сроки освобождения: три года для второго допуска и пять лет для первого. Но все зависело от произвола начальства и его связей. Миша (парторг, а потом профорг отдела) был знаком с более обширными секретными материлами (готовил, в частности, постановление ЦК и Совмина о планах работ и развития института, по «Звезде» и т. д.). Но он был в друзьях у Алещенко и Бурау, руководителем одного из первых малых предприятий на фирме с их участием, первым начальником сектора — евреем первой ступени и т. д.). Хотя дочка уже уехала в Америку, в должностях он не пострадал. Как оказалось, он уже и сам имел разрешение на выезд.

Ни ослу (себе) ни царю смерти я не желал. Слива в таких случаях повторял вбитую в него в армии поговорку: «на каждую хитрую жопу есть „болт“ с резьбой». Поиск болта я оставил на потом.

Несколько месяцев назад мы посмотрели фильм Эфраима Севелы «Попугай говорящий на идиш». Фильм понравился. В 1992 году по заявкам телезрителей, объявили о его показе на телевидении. В назначенное время сказали, что вместо «Попугая, говорящего на идиш», будет выступать президент Леонид Кравчук[71]. Он объявил о подписанных им законах. 25 июня 1992 года Верховна Рада приняла, а он в тот же день подписал закон о национальных меньшинствах. В статье 11 этого закона говорилось: «Громадяни України мають право вільно обирати та відновляти нацiональність». По прежним предписаниям за которыми раньше строго следило КГБ, национальность, взятую в 16 лет, менять было нельзя, в отличие от имени, отчества и фамилии. Русских по паспорту ни в американскую, ни в немецкую эмиграцию не принимали. В израильскую принимали и меня с Ниной, и детей. Но дело в том, что о письме — приглашении из Израиля сразу сообщалось в органы и на фирму. Прямо сейчас терять работу не хотелось, тем более после «казуса Алещенко».

Теперь, на законном основании, можно было восстановить «утраченную» при окончаниии школы национальность [Рог13]. И узнать, куда тебя берут. Оказалось, что желательные направления были перекрыты бывшими сотрудниками КГБ, которые теперь, будучи «вольными» (м. б. офицерами в резерве), устремились во все посольства на «техническую работу». Она заключалась в отборе заявлений и анкет, которые не удовлетворяли требованиям принимающей стороны. А также аппетитам этих господ (панов). Моментально организовались посреднические фирмы по доводке нужных анкет до кондиции. Плата за них была «надмирною».

Так, например, Дима с Таней и дочкой Сашей (важно, что дочкой) набирали с большим запасом баллы для Новой Зеландии. Но только запрос через такую фирму (без гарантии положительного решения) стоил 5000 пока еще рублей. Таких денег у нас не было.

В американском посольстве сидели люди с легко идендифицируемой принадлежностью к конторе глубокого бурения. Толстенную анкету они мне дали и предложили прийти завтра «побеседовать». Штаты принимали в ту пору только на воссоединение семьи (близких родственников), причем семья должна быть еврейской. Кузины, да еще троюродные, в счет не шли. Светиться раньше времени мне не хотелось, да и шансов попасть в какую — то программу было мало.

Оставалась Германия. Но сначала нужно было оформить правильне документы. При помощи той же паспортистки, которая теперь за услуги брала деньги (нас она пожалела) мы воспользовались новым законом о меньшинствах. Прошло все довольно быстро. Приказа по институту в этот раз не было — это было интимным (внутренним) делом кадров и режима.

Еще до их оформления я, сравнительно легко, получил анкеты на себя и Нину. Дима с Васей задержались с получением. Потом занял очередь в консульство на сдачу анкет. Принимали в день человек по тридцать, а очередь была большой, так что успел переоформить паспорт и свидетельство о рождении. Димино и Васино оформление задержалось. Тормозил Дима. Он потерял свой кабинет с секретаршей (комсомол кончился) и зиму проработал на табачной фабрике. Ни он, ни, особенно Таня, без сигарет обходиться не могли, стоять в зимних очередях было холодно, а покупать «с рук» было дорого. На лето тесть устроил их на работу на базу отдыха «Арсеналец» на Десне и Дима в Киеве появлялся нечасто. Это привело к задержке в очереди, за это время правила изменились и теперь новые документы уполномоченный консульства Шац не принимал. Пришлось напрашиваться к нему на прием и приносить вместе с моими и папиными документами свидетельство о рождении тети Раи 1909 года, подписанное доктором наук, раввином Гуревичем. Шац документы принял, но они пошли другим, более долгим путем. Говорили, что Шац взяток и подарков не брал, но он был из ГДР и когда — то учился в ВВА им. Жуковского. Поэтому книжке Грековой «На испытаниях», она же тетя Лена [Рог15], она же Е. С. Вентцель, преподаватель Шаца, он обрадовался.

Начался период ожидания. Но он не мог продолжаться долго. После того, как Васю не приняли в институт, над ним нависла угроза призыва в армию.

Еще до этого мы прорабатывали трек на Израиль. Вася поехал в молодежный израильский лагерь на Украине, ему там понравилось. Но до 18 лет он в Израиль самостоятельно поехать не мог. Я попросил Диму сопроводить его туда, Дима сказал жене. Таня решительно отказалась — в Израиль — ни за что! Я тогда, да и сейчас иногда, думаю, что именно Израиль для Димы был бы хорошим решением. Там он мог бы найти себя, работать по специальности. В это время или немного раньше у него возник конфликт с женой, который он остро переживал. Таня выпроводила его из дома, к нам на Михайловский он не вернулся, попросился к сестре Тане, которая приютила его в квартире на Печерском спуске. Наша Таня имела поводы пожалеть об этом. Дима квасил с приятелями, которые тащили разные сувениры — в том числе еще бубины подставки для ножей с фигурками животных. Найти и выкупить их ни за какие деньги не удалось.

Чтобы вернуть Диму в нормальное состояние, пришлось мне вмешаться. Я поехал к Тане и провел разъяснительную беседу. Диму не оправдывал, но и ее не жалел. В результате они опять соединились. Но Дима с тех пор попал под полную зависимость он нее. Уговорить ее ехать в Израиль он не мог. Вася завис в неопределенности. Хотя армия и была новая, украинская, и находилась она теперь близко, но порядки там были старые. То, что творилось в учебных центрах, например, в Остре, энтузиазма не вызывало.

Развал и разъезд

Прав еврей, что успевает

на любые поезда,

в Украине не свивает

долговечного гнезда.

Парафраз из И. Г.

Зима 92/93. «АУЛ-ГАЗ». Патон — мини — олигарх. Наше МП без заказов. Отмена гранта. Ракеты — на Москву! После Оли — Вася. Дима Лехциер со всем семейством уезжает в Штаты. Юля Хасминская — в Германию. 25 июля тронулись и мы.

Зима была снежной и морозной. Транспорт временами переставал ходить. Однажды, в порядке эксперимента, больше над собой, я все — таки пошел на работу в такой день и дошел до работы за два часа.

«Звезду 2» передали в Россию, в Таганрог, туда же «Звезду М1–01». По межправительственному договору наши сотрудники ездили туда доводить их до серийного производства.

«Таран» закрыли. Еще в прошлом году Слива начал работу «АУЛ — ГАЗ» по созданию автоматического «крота» для диагностики газопроводов. Начиналась она еще при Черномырдине, как главе Мингазпрома. Но деньги из Москвы кончились. В Укргазпроме нам заявили: «Так, газопровiд наш, але газ москальский. Хай вони и платять». Для продолжения работы нашли какой — то паллиатив для оплаты.

До этого мы искали контрагентов и соисполнителей. Побывали в Институте электросварки Патона. Ознакомились с акустическими методами обнаружения трещин. Когда мы уходили, нам дали проспекты и какие — то проекты для заключения договоров. Рабочее время заканчивалось и я, взяв материалы, поехал домой, а Слива на работу. Через час раздался его звонок. «Мы прихватили с собой какие — то их материалы, сейчас за ними приедут». Я заглянул в «материалы». Это был Договор о создании Малого предприятия. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что его учреждают директор и главный инженер Дрогобычского нефтеперерабатывающего завода, и в число учредителей и собственников входит Патон. Доля его собственности составляла что — то около 15 %. Чем — то около 5 % владел начальник того отдела, где мы были. В Договоре были пункты о распределении доходов МП, но их прочитать я не успел, в дверь позвонили, и я вынес двум дюжим молодцам полувоенно — полубандитского вида Договор. Они посмотрели только на обложку и количество листов и ушли. У Патона материальных трудностей не предвиделось. В отличие от нас.

Наше МП почти сразу осталось не у дел. Основные заказчики, находящиеся в России, теперь были отрезаны от нас. Юбки, которые скроила и сшивала потом по подготовленным заготовкам Лариса, в магазинах брать перестали. Кроме прочего, они были без подкладки. Девушки из банка, в котором находился наш счет, попросили продать материал. Я по неопытности поддался и продал. Одна из них обнаружила на краю материала россыпь микроскопических дырочек. Вернула материал, кто — то вернул и юбку. Пришлось извиняться перед Ларисой. Второй составляющей было нежелание тех, кому вроде бы нужны были деньги резать сукно. Оно было высокого качества, тонкое, но очень плотное. Лаборантки из 11 отдела института сначала с энтузиазмом принялись за работу, но после двух — трех юбок отказывались — тяжело! Т. е. деньги хотели получать все, но не за тяжелую (хотя и женскую) работу.

Сукно осталось у Ларисы, и она сшила из него отличные костюмы своей сватье (маме зятя).

У меня была попытка зарабатывать наукой. Я подал заявку (использование пространственных матриц для представления и обработки сигналов) в фонд перспективных исследований на конкурс работ (м. б. связанный с Соросом) и выиграл довольно крупный грант. Более того, мне его тут же выплатили, заставив открыть счет в банке. Я собирался купить персональный компьютер и МАТЛАБ и, может быть, уйти с фирмы. Но по инерции этого не делал, работал по вечерам дома.

Кроме «АУЛ-ГАЗ», в 133 секторе стали разрабатывать ГАС для «Ракет» и «Метеоров», суден на подводных крыльях. Они курсировали по Днепру и Десне в Чернигов, Канев и другие города. Им очень мешали лодки, особенно в темное время или туман. Занимался ею Виталий Тертышный, вернувшийся в 13 отдел после фиаско с «Камертоном» [60лет].

Появились ТЗ на непонятные по началу вещи. Оказалось, что это ГАС миноискания и акустические системы наведения мин и мино — торпед. Когда я узнал, что они разрабатываются для того, чтобы снять чужие (советско — российские) мины возле Севастополя и поставить свои, украинские, чтобы запереть пока еще российский Черноморский флот в Севастополе, мне это не понравилось. От работы я старался отстраниться, хотя члены моей группы, Крамаренко и Прокофьева, в работу включились.

Секретный портфель я сдал и больше его не брал. Но при этом читал в библиотеке закрытые материалы по перечню американских университетов, которые занимаются программами US Navy.

Еще больше, несмотря на весьма низкий уровень организаторов и возможных заказчиков работ, насторожило меня довольно странное совещание. Организатором было Минобороны Украины, руководство ВВС и ракетными войсками. Я не помню, каким образом я туда попал. Речь шла о кодировке и перекодировке систем управления ракетами. Участвовали представители Института математики, в частности Королюк и его люди, Института Кибернетики, Арсенала и военные. Какой — то шустрый подполковник докладывал о наследстве, доставшимся от Союза, например, 43‑й ракетной армии под Николаевом. Украина доступа к кодам не имела. Кнопки на пусковых установках баллистических ракет они могли нажимать, но куда ракеты полетят, не знали. Подполковник предложил начать работы по раскодированию и перекодированию систем управления. Началось обсуждение. Говорили довольно много и не по делу. Во время выступления очередного полковника о своих подходах, я спросил, использовал ли он китайскую теорему кодирования. Он в ответ спросил, а что это такое.

Наиболее трезво и взвешенно выступал В. С. Королюк. Ни Я. Е. Айзенберга, ни И. Н. Коваленко на совещании не было.

В перерыве я объяснил полковнику теорему и спросил, для чего это все нужно. Он ответил: «Ну, как, сейчас ракеты могут лететь только в Америку, а мы хотим, чтобы могли и на Москву».

Нет, такими работами я заниматься не хотел. И работать с двоечниками, по выражению Алещенко, тоже.

10 января 1994 года Украина отказалась от ядерного оружия. Кравчуку национал — социалисты не простили этого до сих пор. Он объяснял: «Мы, (Украина) с ядерным оружием, не имея этих систем управления, испытания, производства, были бы похожи на обезьяну, которая держит в руках гранату и зажала ее чеку… Ей сказали не отпускать, она держит. А потом ей надоело, и она отпустила. Взрыв!»

Теперь во всем, что было плохого, виноваты были москали. Однажды Оля Глазова, высокорослая и хорошо сложенная девушка, русоволосая, с яркими синими глазами, образец для моделей Кустодиева, стояла с утра где — то на Подоле за сахаром (его уже выдавали только по киевским паспортам).

Очередь (женщины) говорили: «От, москали, даже сахару теперь нема!». Оля спросила, а почему вы думаете, что это москали виноваты? На нее ополчились: это все знают, а ты сама — то кто — видно, что москалька! Напряжение возрастало. Оля, коренная киевлянка из русских дворян, не хотела терять очередь и нашла выход. «Еврейка я!» — огорошила Оля очередь. Все смолкли. Опять все валить на евреев уже не выходило. Им уже завидовали: «ишь, устроились, чуть что — и уезжают».

С продуктами стало еще хуже. «Софочка, сегодня утром я понял, что наш холодильник таки женского рода! — А шо такое? — Шо такое? Яиц нет!».

В конце года одна из колядок заканчивалась так: «Яйца видим только в бане, с Новым годом, киевляне!»

Тут меня настиг еще один удар — отменили мой грант и потребовали вернуть деньги — якобы у них произошла какая — то ошибка. Позже узнал, что кому — то, очень нужному из сотрудников по основной работе заместителя председателя Фонда грант не достался, и он стал искать, у кого бы его отобрать. Узнал, что за мной никто не стоит (только МП «РОКАР») и решил, что я подходящая кандидатура. Деньги стремительно падали в цене (покупательной способности) я бы выиграл довольно много, если бы, например, тогда купил компьютер и Матлаб. Но я не стал сопротивляться. Перспектив на Украине я больше не видел.

В начале 1993 года мы с Ниной получили вызов из Германии. Детям вызов пока не пришел.

На Васю наступала украинская армия. Но тут открылась молодежная программа для несовершеннолетних (Васе не было 18). Полгода назад, еще во время бесед и молодежного лагеря, нас принимала миниатюрная, но энергичная женщина немного моложе нас. Она рассказывала о возможностях программы приема в Израиле. Когда я попытался из возможных альтернатив выбрать, как мне казалось, оптимальную, а Вася относился к этому как — то индифферентно, дама выдала: «Дайте ребёнку жить»! Нина не смогла сдержать смеха и при случае напоминала мне об этой ремарке.

Теперь ему предстояло жить, в другой стране, с другим языком, в другой среде.

Улетал Вася в начале апреля 1993. В аэропорту Борисполя еще лежал снег. Васе устроили веселые проводы: приехали одноклассники и все вместе веселились до самого отлета.

Семья Димы Лехциера, давно начавшая процедуру оформления в Штаты, несколько задержалась. В мае Лариса привезла в Киев родителей и все вместе они поехали в Москву в консульство за разрешением. У Димы там возникли проблемы. На первый же вопрос — к кому едете — он ответил, что к дочери. «У вас там нет дочери» — возразила консульша. Дима смутился: «Я всегда Машу считал своей дочерью и воспитывал ее как дочь». Он так искренне все это произнес, что консульша ему поверила и прониклась сочувствием. А положение было серьезным. Вадим Соломонович Лехциер, украинец, вывозил в Америку к нееврейской (по Галахе) дочке русскую жену, ее родителей и детей. Еще хуже было в Америке, когда в еврейской общине, оплачивающей перелет и последующее размещение (небезвозвратно), ознакомились с Диминой анкетой. Кроме приведенных выше данных, в графе религия стояло: «православный». Они наотрез отказались принимать такую семью. Муж Маши Виталик проделал огромную работу, вплоть до обращения в суд за нарушение Конституции. Община сдалась. Консульша тоже. Я помню этот момент, так как в мае мы с кем — то везли Диминого тестя в инвалидной коляске (он был парализован) по тротуарам улиц Саксаганского и Коминтерна на вокзал. Подготовка к перелету заняла у Димы много времени. Среди прочего, они оставляли на улице Владимирской большую, дореволюционной постройки четырехкомнатную квартиру с высокими потолками и двумя входами. После того, как узнали, что они уезжают, никаких действий с квартирой не разрешали, да и дом поставили на капремонт. Улетели они только в августе.

В августе уехала и Юля Хасминская. Рена с тетей Раей уехали позже.

Вася достойно выдержал пересадку на другую почву. Он попал в кибуц со сменной работой, а в другую смену они учили иврит в Улькане. Их возили по стране на экскурсии, показывая разнообразие не только ландшафтов, но и условий жизни. Иврит у Васи «пошел» и он получил оценку «гиммель» — высшую возможную ступень в ульпане. Мы ему звонили, с трудом его достигая, так как он был на разных сменах и в разных местах.

Поддерживала его в Израиле Оля, но он, к сожалению, не мог бывать у них часто — жили в разных местах.

Переписка тоже была не очень регулярной. Однажды перерыв был более длительным. Мы были в пути.

25 июля мы сели на автобус и выехали в Северный Рейн — Вестфалию, куда определила нас комиссия по распределению «контингентных беженцев». Так, в отличие от прочих, называли еврейских беженцев.

По дороге автобус (Икарус) поломался, и мы приехали в Унна — Массен, где находился лагерь часа в 4 ночи. Глухие стены, охранники с овчарками. Возле одного из домов барачного типа возвышалась высокая труба. Народ притих. «Куда это мы приехали?» — спросил кто — то. «В концлагерь. А вот и труба крематория» — хотел я разрядить обстановку. Кто — то нервно хихикнул, но народ черного юмора не понял. Лагерь (бывшая база английских ВВС) охранялся не от побега помещаемых в него беженцев, а от слишком назойливых посетителей.

В это время я все еще числился в отпуске. У меня их оставалось еще четыре или пять, и один из них я оформил месяца за полтора до отъезда, а потом его продлил. Увольнение оформил Дима еще через месяц. Так я перестал быть ящиковым. Евреем я тоже, вне зависимости от моего желания, вскоре перестал быть. Слава богу, Германия, как государство, продолжало считать меня еврейским беженцем. Но я несколько лет числился по бумагам украинцем.

Но это уже другая история, выходящая за пределы саги о ящиковом еврее.

К католическому (оно же евангелическое) Рождеству 1993 года, мы все (Дима с семьей, Вася и мы с Ниной, собрались в Норд — Рейн Вестфалии, в городе, в котором остались жить. В нем же издается эта книга.

Заключение написал, как всегда, Игорь Губерман.

При всей нехватке козырей

в моем пред Господом ответе,

весом один: я был еврей

в такое время на планете.

Пожелание И. Г. Дата отмечена Ниной

Приложение А. Дети каперанга Шмидта

Детьми лейтенанта Шмидта называла начальственных деток моя коллега Валя Недавняя (Тарасова). Даже не знаю, в каком порядке их помещать. Попробую в алфавитном. Не все детки были «каперанговыми» (капитана первого ранга, до которого «дослужился» бы при советской власти лейтенант Шмидт). Некоторые были «адмиральскими» или еще выше по чинам — вплоть до генсековских.

Аркадьев Славик [Рог13]. Соученик в 9б классе 131 школы. Хорошо учился. Медаль ни у кого не отбирал — она ему была не нужна. Он и не сомневался, что поступит в киевский медицинский и станет доктором. Он им и стал, но не врачом, а доктором медицинских наук в Институте Вирусологии. Папа у него был первым зампредом Киевского Горисполкома.

Горбань Игорь, «сынок», сын Ильи Михайловича Горбаня, начальника конструкторского отделения НИИ ГП. Защитил диссертацию умершего Коли Якубова как свою, с его плакатами, потом «приватизировал» ОКР «Кентавр» как докторскую, напичкав ее шестимерными суммированиями. Типичный эпигон, очень усидчивый и «писучий», поддерживаемый руководством ящика, как «наш сынок». У остального начальства сынки в «ученые» не вышли.

Гордиенко Юра. Сын Н. В. Гордиенко — нашего директора. Приятный в общении, лишенный отцовского напора. В ссоре по пьянке полоснул ножом соперника в живот. Того спасли лучшие украинские врачи. Юра был осужден, но ненадолго. Карьера в 13 отделе шла незаметно. Также незаметно занимал общественные должности, позволявшие иметь приварок. Например, был председателем комиссии народного контроля, проверяющего магазины. Спокойно рассказывал, «что он с этого имеет». В начале перестройки получил где — то должность главного инженера одной из новых фирм.

Гордиенко Эля. Дочь Н. В. Гордиенко. Многолетняя распределительница подписных изданий, журналов и газет. Высоко вроде не летала, но подправляла кадровую политику в зависимости от своих привязанностей. Сняла Лёпу Половинку с должности зам. главного конструктора ОКР «Шексна», пожаловавшись папе на его несправедливость. В анкете, оформлявшейся для допуска на полигон (Камчатку), в графе «Место рождения» написала «Киевский НИИ Гидроприборов». Удивился, увидев ее в составе сдатчиков «Звезды» на групповом фото с флотскими офицерами «каперангового» уровня.

Зять министра Судпрома Бутомы. Молодой, но уже ведущий инженер, ставший в ЦНИИ «Агат» лауреатом Ленинской премии. «Агат» к работе имел косвенное отношение. Он был единственным лауреатом из института. Награждение агатовцы, не жалующие лауреата, объясняли просто — ведь зять, нельзя не дать.

Семенов Саша. Единственный действительный сын каперанга, но не Шмидта, а Семенова, нашего старшего военпреда. Как один из лучших студентов, был оставлен на кафедре, его задействовали в совместных работах с ящиком, бывал в экспедициях. После перехода в ящик Саша не воспользовался преимуществами, которые мог бы получить от должности папы. Он был талантливым инженером, но на руководящую работу не хотел. Его ценили, но продвигать без его согласия не решались — мешала его «вредная привычка».

Устинов Н. Д. 1931 г. р. — сын Д. Ф. Устинова. Директор ЦНИИ «Астрофизика». Гертруда. Членкор. Выдернул у меня, как руководителя НИР «Ритм», буквально из под носа, распределенную нам ЦВМ «Атака». Руководство ЦНИИ «Агат» извинялось — «Ну, вы же понимаете». Потом «Астрофизика» не знала, что с «Атакой» делать.

Хрущев Юрий Леонидович. Внук Н. С. Хрущева, сын старшего его сына Леонида, погибшего во время войны, подробно в [Рог17]. Отказался карабкаться по карьерной лестнице — вернее ехать к верхам на лифте. Был вторым пилотом вертолета Ми‑4, на котором мы проводили испытания в 1965 году. У летчиков — испытателей работает гамбургский счет, и Юра все время был вторым номером — вторым пилотом. Рассказывал нам про особенности жизни золотой молодежи. После отставки присвоили звание заслуженного летчика — испытателя. Страдал от клеветы на отца [Рог 17].

Хрущев Сергей Никитович. Младший сын Н. С. Хрущева. Окончил МЭИ, где учился у Брина — дедушки изобретателя Гугла. Дедушка его хвалил. После МЭИ хотел к Королеву, но его туда взять побоялись. Поступил к Челомею. Через год, в 1959 году, в 24 года, получил Ленинскую премию вместе с Челомеем (всего лауреатов за крылатую ракету надводного старта для дизельной ПЛ 613 проекта, было 13). Никита был в ярости — два года назад он ввел новую Ленинскую премию взамен отмененной Сталинской. Сам получил в этом же, 1959 году, Международную Ленинскую за укрепление мира, а Сергею дали более важную, лучше укреплявшую мир — посредством крылатых ракет. Хрущ разорялся — сравнили … с пальцем! Но Челомей его уговорил, что Сергей действительно сыграл роль — такой талантливый и такой нужный, без него бы… Никита повелся. На присвоение Сергею Героя Соц. труда через четыре года (в 28 лет) реагировал, как на должное. У него самого было уже три Гертруды.

Приложение Б. Футбол 70‑х

Из всех неважных вещей

футбол — самая важная

Щербицкий — продюсер киевского Динамо. Снятие Шелеста. «Заря» — чемпион?! Неожиданное снятие Севидова и его истинные причины. Лобановский с Базилевичем принимают «Динамо» и сборную. Золото и Кубки 74 и 75 годов. Крах «системы» Лобановского в 76 году. Бунт команды и его подавление

Эрзацем свободы для активной мужской части населения был футбол. Там можно было активно выражать свои эмоции, мнения, не заботиться о нормативной лексике. Переживаемые на матчах острые ситуации требовали адекватного выражения.

Нормативная лексика, правда, соблюдалась в профессиональной жизни не всеми. Известным матерщинником был Борис Патон, поставивший рекорд пребывания на должности «главного ученого» Украины. На заседания Ученого Совета Института электросварки АН Украины имени Патона — отца, женщины не приглашались: ни председатель — сынок, ни другие члены совета, не стесняясь мужским своим признаком, без мата не могли отстаивать свою точку зрения. А на стадионе ругались даже те, которые числились в интеллектуалах.

В описываемый период киевское «Динамо» вошло в эпоху Лобановского. Своей последующей славой оно, не меньше чем Лобановскому, обязано первому секретарю ЦК компартии Украины Щербицкому. Если Лобановский был режиссером, то Щербицкий — продюсером. Напомню, что главный приз за фильмы (на Оскаре, в Каннах и везде) получает именно продюсер. А футбол тогда был интереснее кино.

Если о Лобановском было известно если не все, то многое, то о Щербицком в то время знали мало. Он был «земелей» дорогого Леонида Ильича и его протеже. В конце 1963 года Хрущев за выступление Щербицкого против разделения обкомов и райкомов на промышленные и сельскохозяйственные был «сослан» с поста Предсовмина Украины в Днепропетровск. Брежнев через год после снятия Хрущева вернул его на прежнюю должность, несмотря на сопротивление Шелеста и Подгорного. В 1972 году Шелеста срочно сняли с поста первого секретаря Украины. Последней каплей было его заявление, что он президента Никсона, бывшего с визитом в СССР, в Киев не пустит. Припомнили ему все: и требование предоставить Украине права внешней торговли, и книжку «Украино наша радянська», где он утверждал, что Украина самая богатая страна мира, и просматривалась апелляция к читателю: «и, если бы мы были самостоятельными, то жили бы мы лучше всех…». Вспомнили и насильственную украинизацию[72], особенно в Крыму. От нее пострадала и Нина в 65 году [Рог17].

После снятия Шелеста за два дня снесли развалюхи на Большой Житомирской и Артема. Вместо них оформили скверики, часть домов закрыли щитами с картинками. Дороги, по которым собирался ехать президент, привели в порядок.

Щербицкого избрали в день отправки Шелеста в Москву, но Никсона в поездках по Киеву сопровождал не он, а Ляшко.

Говорили, что у Щербицкого были две слабости: голуби и футбол. Забыли про третью, повлиявшую на вторую — сын алкоголик и наркоман. Сам он не пил, бабником не был, жена — учительница литературы в 57 школе — образец скромности. Удивлялись, как у таких положительных родителей появился такой сын. Не принимали во внимание, что сам Щербицкий тоже был неизлечимым наркоманом. Он выкуривал по несколько пачек сигарет в день. Пытался бросать, лечили — ничего не помогало, наркотической зависимостью курение тогда не считали.

После конца эпохи Маслова (9‑е место в чемпионате 1970 г.) в киевское Динамо пригласили тренера Севидова. С ним киевляне выиграли чемпионат СССР 1971 года, а в следующем году — серебряные медали.

Золотые медали в 1972 году никто, кроме «Зари» из Луганска под руководством тренера Зонина, получить не мог. Не меньший вклад, чем Зонин, внес в победу первый секретарь Луганского обкома Шевченко. Он обложил поборами шахты и комбинаты Луганщины для поддержки любимой команды. Начальники шахтоуправлений и другие ответственные лица появлялись в раздевалке команды на выезде и, показывая конверт с пятью или более тысячами, говорили — если выиграете — увезете это с собой. 22‑х летнего Онищенко, боявшегося конкуренции Блохина, переманили из киевского Динамо. Ему «выделили» «Волгу», квартиру в обкомовском доме [Они]. После окончания карьеры игрока Онищенко дослужился до подполковника внутренних войск, на что его отец потратил всю жизнь, не имея ни возможности приобрести «Волгу» (не заслужил), ни таких денег, как сынок.

Большие суммы из собранных денег тратились на «беседы» с игроками противника. Но этим занимались уже сотрудники луганских органов или их доверенные лица.

Зонин говорил, что никогда не вмешивался в денежные дела, но красочно описал, как много раз до этого покупали игроков луганской «Зари». И если свои игроки не могли забить гол в чужие ворота, то соперники забивали в свои [Ск].

Щербицкий послал в Донбасс и Луганск прокурорскую проверку, и они накопали несколько расстрельных дел [Ск] К617. Брежнев спас Шевченко, но вливания кончились, «Заря» покатилась вниз и в 1979 году вылетела из высшей лиги.

В 1973 году киевское Динамо переживало тяжелые времена. В начале сезона покинули футбол после первых игр Хмельницкий, Бышовец, молодой Шевченко. Пузач сыграл только 16 игр. Из нападающих остался один Блохин. Но активно заработал связка Буряк — Блохин (Буряка привез из Черноморца лично Севидов), и активно атаковала и забивала полузащита. Кроме того, Севидов заболел азиатским гриппом и после осложнений на сердце два месяца провалялся в больнице. Коман приезжал к нему регулярно с отчетами и получал письменные планы.

Но все — таки к концу сезона вместе с «Араратом» из Еревана «Динамо» лидировало в первенстве СССР, а 10 октября играла с ним финал Кубка СССР. За две минуты до конца Севидов, по настоянию динамовского руководства, заменил Блохина и Буряка (чтобы дать награды запасным игрокам). «Арарат» в последнем порыве сравнял счет, а потом и выиграл в дополнительное время. Чуть ли не прямо в аэропорту Севидову предложили подать заявление об отставке. Намекали, что все уже решено «там». Севидов отказался. Тогда его уволили по статье «развал воспитательной работы». Игроки его любили и старались не подводить. Нового тренера — Валерия Васильевича — команда встретила если не в штыки, то неприязненно. Лобановский, уже официально назначенный старшим тренером, решил за команду в этом году не отвечать, и ее тренировал Коман. Деморализованная команда, вынужденная одновременно играть в Кубке, Кубке Кубков, отборочных к первенству мира за сборную и первенстве СССР, практически одним составом, набрала 3 из 6 очков в трех последних встречах чемпионата и получила серебряные медали.

Известный футбольный обозреватель Галинский раскрыл секрет жесткого увольнения Севидова, не говоря уже об увольнении многолетнего администратора команды «Рафы» Фельдштейна. Как раз его пост и послужил причиной снятия Севидова.

Если о личной жизни первых лиц народу ничего известно не было, то о жизни их отпрысков знали многие. Сын Щербицкого Валерий пил, а потом и подсел на наркотики. Началось это в Днепропетровске, продолжилось в Киеве. Дисциплинарные меры, включая уголовное преследование его компаньонов, не помогали. Родители хватались за любую возможность отвратить его от наркотической зависимости. Тут и подоспел друг его юности, товарищ и коллега Лобановского по «Днепру» — администратор команды Петрашевский. Он давно хотел в Киев, потому что там были большие возможности.

Он предложил сначала Валерию Щербицкому, потом его отцу и матери Раде переменить ему компанию. Для этого нужно было перевести Лобановского старшим тренером в «Динамо», а его — администратором команды. Для него сразу решались все проблемы: квартира, большая зарплата, загранпоездки.

Лобановский эту идею поддержал сразу и достаточно увлеченно. Алкогольно зависимыми они тогда не были, наркотиков не употребляли, и вообще были приличными людьми, и Валерий с ними дружил и хотел быть в их компании. Но они были в Днепропетровске.

Думаю, что основную роль в убеждении отца сыграла Рада. Щербицкий дал команду. Не было бы Петрашевского, не было бы великого тренера Лобановского, говорил через двадцать лет уже москвич Петрашевский.

Лобановский тоже хотел в Киев. Все это затевалось уже в 1972 году. Лобановский уже вербовал Онищенко и других футболистов. Но тогда Лобановского с пониманием встретили в ЦК, но в Спорткомитете с ним на эту тему разговаривать не стали, а в Федерации футбола встретили в штыки. В 1973 году все произошло быстро и жестко без уведомления Спорткомитета, Федерации и даже «работодателей» — глав МВД и КГБ.

Оправдания Лобановского, объяснявшего, что его «заставили» это сделать в порядке партийной дисциплины, высмеял Галинский. Неужели нужно приказывать съесть лакомство в порядке партийной дисциплины тому, кто и без того хотел его съесть — спросил он у Лобановского. Тот в ответ только засмеялся [Гал].

Непонятная история смещения успешного тренера ведущей футбольной команды получила международную огласку в журнале «World Soccer».

Ничего этого мы тогда не знали. Злились на Севидова, что упустил Кубок, удивлялись немедленной и жестокой реакции общества «Динамо».

1974 год прошел под знаком перестройки. Команда потеряла атакующий порыв, но резко повысила физические кондиции. Вторым главным (тогда они назывались старшими) тренером пришел давний товарищ Лобановского Базилевич. Зеленцов возглавил группу, потом сектор, медицинской и методической поддержки.

Первое, за что хватается новый тренер после неудач прежнего — усиленная физподготовка. В этот раз она была «научно — обоснованная». Ни Лобановский, ни Базилевич как игроки, усиленной подготовки не любили и однажды возглавили бунт против тренера Зубрицкого, когда он неожиданно возглавил команду после снятия в августе 1963 года Терентьева и мучил команду физподготовкой без мяча. Они грозили увести с собой шестерых игроков, если его не снимут. Зубрицкого сняли. Пришел Маслов и одними из первых отчислил Лобановского, а потом и Базилевича.

Теперь команде пришлось терпеть. Не все выдержали — ветераны ушли. Нужно сказать, что команду, игравшую потом при Лобановском, подбирал Севидов, и только Онищенко, который сам ушел из команды в начале 1971 года, вернулся в команду по призыву Лобановского. Тот с самого начала хотел «укоротить» Блохина при помощи конкуренции с набравшим форму Онищенко.

После успешного, но натужного 1974 года, когда была изобретена формула: победа дома, ничья в гостях, которая без договорных матчей не действовала, наступил самый яркий год «Динамо» — 1975.

В истории команды уже был момент, когда в 1966 году пять человек уехали на первенство мира и с ними тренер Маслов. (Его «устроили» в качестве наблюдателя — разведчика). Когда они вернулись, то обнаружили, что в команде играют молодые и, благодаря их отсутствию получившие уже опыт талантливые игроки. Кроме того, команда под руководством Терентьева и Комана уже создала отрыв от соперников, который оказался решающим в борьбе за первенство.

Серебряникову и Сабо место нашлось. Остальные — Паркуян, Островский и даже Банников — конкуренцию проиграли. Зато — «смотрите, кто пришел» — Бышовец, Мунтян, Рудаков, Пузач. Еще год армянское радио на вопрос, как сделать команду из Еревана чемпионом отвечало: «если там будут играть Мунтян, Паркуян и девять киевлян».

В 1975 году «Динамо» в полном составе стало сборной СССР с тренером Лобановским и начальником команды Базилевичем. Произошло это после проигрыша старой сборной команды сборной Ирландии в Дублине осенью 1974 года в отборочном матче к чемпионату Европы. Тогда в финальной части участвовало только четыре команды — победители отборочных групп.

В этом году «Динамо» под маркой сборной СССР выступало успешно. 2 апреля на стадионе Хрущева (теперь Центральном) оно выиграло у турок 3:0, а затем 18 мая у Ирландии 2:1. На первом матче я был на стадионе, а второй выпал на мой день рождения, и мы смотрели его по телевизору, выходя на крышу дома, с которой был виден стадион, после голов.

В последних двух играх Швейцария выиграла у ирландцев и проиграла СССР, что лишило ирландцев шансов на победу. «Динамо» — сборная отдала последний матч туркам.

Еще лучше выступало «Динамо» в розыгрыше Кубка обладателей Кубков.

Самым запоминающимся из виденных на стадионе был матч против голландского ПСВ, 25 мая. Голландцы изменили своему тотальному футболу. Для них важнее оказалась персональная опека Блохина и Онищенко. Измена своей манере, поклонником которой был Лобановский, дорого стоила голландцам. Они проиграли 3:0. Начал Колотов, прибавил Онищенко и завершил Блохин. Не помню, тогда ли, против тотальной игры киевляне применили долго тренируемую игру в один пас. Когда она получалась, зрители млели от удовольствия.

Следующую игру — финал — мы не видели. Она была в Базеле. Кажется, там применили еще одну придумку. Лобановскому показали в регби игру «веером», и он несколько раз применял ее в играх. С «Ференцварошем» она сыграла. 3:0, киевляне впервые в Союзе завоевали Кубок Кубков. Казалось бы, это потолок — в то время ничего лучше быть не могло.

К счастью, мы ошибались. Совершенно неожиданно (никто заранее не планировал победу в Кубке) оказалось, что предстоит еще один поединок. С «Баварией» из Мюнхена. За приз, который только у нас стали считать чем-то главным, а на Западе к нему относились спокойно. Придумал его голландский журналист, чтобы прибавить блеска своему любимцу: «Я придумал это, чтобы еще раз прославить Круиффа и его „Аякс“». Назывался он Суперкубок.

Первый матч в Мюнхене мы не видели. Дорогой Леонид Ильич болел за хоккей, и вместе с ним страна смотрела какой-то второстепенный хоккейный матч.

Однако на следующий день все европейские медиа передавали ролик с «золотым» голом Блохина, забитым «Баварии» в противоборстве с несколькими защитниками, включая Беккенбауэра. Золотым он стал в декабре, когда Блохин получил, в значительной степени благодаря ему, звание лучшего футболиста Европы, намного опередив Круиффа и Беккенбауэра. В Киеве ажиотаж перед ответным матчем 6 октября был огромным. На стотысячный стадион пришло 600 тысяч заявок от производственных коллективов.

На все международные матчи владельцы абонементов могли получить за отдельную плату и в отдельной кассе билет в свой же сектор. Не помню, как было в этот раз, но билеты стоили в два с половиной раза дороже. Хуже было тем, кто абонементов не имел. Люди напрасно проводили перед кассами время.

У Димы Лехциера почему — то в этот год абонемента не было, и он стоял в очереди — на работе у него, как теоретика, было полусвободное расписание. Как — то во время грозы толпа Диму сжала, и у него в кармане хорошего пиджака раздавили любимую авторучку «Паркер». Диссертацию стало писать нечем.

В 1971 году Щербицкого избрали в члены Политбюро, и футбольные завистники чуть ли не запретили ему бывать на матчах из — за недостаточных мер безопасности в правительственной ложе (она была хоть и с отдельным входом, но открытой). Из ложи сделали бункер с бронированным стеклом, поставили отдельный лифт, но этого было недостаточно. А в это время «Динамо» начало показывать чемпионскую игру. Через год Щербицкий стал хозяином Украины (первым секретарем), и для него специально построили тоннель, начинавшийся метрах в ста от бокового входа с улицы Физкультуры. Там были большие решетчатые ворота для автомобилей и маленькие для людей, через которые студенты института физкультуры ходили заниматься на стадион. К туннелю вели две стенки, огораживающие вход в него. Стенки в плане описывали некую кривую и входили в холм, верхняя часть которого была вровень с входами на центральные трибуны, поэтому двери видно не было. Однажды я почему — то пошел между стенками и увидел открытую дверь в туннеле. В нем на много метров простиралась цековская красная ковровая дорожка с желто — зеленой каймой, на стенках висели бра. Близко к входу я подойти «постеснялся».

Так как я после матчей уходил через выход на Физкультурную, так как жил на Красноармейской, то неоднократно видел, как из этой ограды выезжал на большой скорости ЗИЛ‑115. ГАИ на «Волгах» присоединялись к нему уже на Красноармейской.

Футбол мы любили. У нас с Вадиком имелись абонементы. Сначала в сектор 1 (или 2). Но мне претило приходить за полчаса до начала, так как охрана при подъезде Щербицкого никого не пускала. Кроме того, так как сидели мы невысоко — ряду в десятом, то были слышны указания и разносы Лобановского во время игры. Резала ухо матерная брань, обращенная к молодому еще Блохину. (А пресса восхваляла интеллигентность В. В. и его неприятие матерщины).

Я переменил ориентацию с восточной на западную — пересел в противоположный сектор 20, в 20‑й же ряд. Этому способствовало и то, что билеты добывались на компанию.

Вадик в это время отделился и ходил вдвоем с женой Ирой в прежний сектор.

В 20‑м секторе помню какое — то время Диму Лехциера, который иногда эмоционально выражался. Дольше него там оставались его коллеги «Барин», которого звали Юрой, и Марина. Барин, в отличие от Димы, эмоций не проявлял. Удивляло присутствие Марины, которая вроде в футболе разбиралась не очень, и спокойно относилась к нечастой в этом секторе ненормативной лексике. Барин не производил впечатления человека, продвинутого в науке. Насколько я помню, Дима в этом отношении относился к нему скептически. Однажды Барин пропал. Год его не было. Потом он появился и объяснил, что преподавал в Испании в каком — то ВУЗе даже не физику, а математику. Еще большее удивление вызвало отсутствие Марины, которая преподавала, опять же в Испании, уже два года. В то время преподавание за границей трудно было себе представить. Особенно талантливым молодым сотрудникам кафедры акустики, таким как Галаненко и Красный. Видимо, Барин и Марина обладали какими — то скрытыми от нас достоинствами.

Абонементы в 20‑й сектор доставали болельщики с этой кафедры, главным из которых был Сережа Пасечный, а от нас — Саша Москаленко. Правда, проходил он недолго — трудно было совмещать футбол с экспедициями. Ребята с кафедры в футболе разбирались, комментарии и эмоции были интеллигентными. Соседом моим на какое — то время оказался молодой симпатичный парень, который оценил мое определение манеры игры Мунтяна — помехоустойчивые пасы.

Игра киевлян 1975 года доставляла много удовольствия. Острая игра и замечательные штрафные Серебряникова — род сухого листа в вертикальной плоскости, когда мяч после пролета над стенкой резко падал вниз, в ворота. Штрафной удар в районе 10 метров от штрафной площадки соперников в его исполнении приравнивали к пенальти.

Нестандартная игра Онищенко, который не имел постоянного района действий и появлялся перед воротами как бы ниоткуда. Выдающаяся связка Буряк — Блохин, придуманная еще Севидовым, продержавшаяся 12 лет! Замечательная игра полузащиты, которая могла взять на себя игру в нападении и всегда помогала защите. Надежная оборона с удивительным вратарем Рудаковым, по виду таким «незграбным», но вытягивающим «мертвые» мячи и легко переигрывавшим всех вверху.

Шестого октября 1974 года при 108 тысячах зрителей на стотысячном стадионе состоялся ответный матч с «Баварией» на Суперкубок. Игра была напряженной, но киевляне, кроме того, что им везло, играли блестяще. Два гола Блохина в ворота Майера не оставили сомнений, кого выберут лучшим игроком Европы года. После игры в раздевалку ворвался Семичастный, бывший глава КГБ, а ныне зампред Совмина Украины, ответственный за «снабжение и вооружение» киевского Динамо, с вопросом — кто еще нуждается в квартире или машине — записывайтесь.

1975 год, на мой взгляд, был лучшим в истории киевского «Динамо», и я с благодарностью вспоминаю игроков и тренеров, подаривших этот праздник.

Лобановский стал футбольным пророком. Все его требования Федерация футбола СССР выполняла не споря, включая разделение чемпионата СССР 1976 года на два — весенний и осенний и разрешение основному составу «Динамо» (они же сборная) не участвовать в весеннем чемпионате 76 года. Играли дублеры и Мунтян.

1976 год стал катастрофой для киевского Динамо и сборной СССР. Перерыва практически не было. Сразу без переходного периода включились большие нагрузки. Сборная СССР, состоявшая из киевских динамовцев и «ослабленная игроками других клубов» искала свою игру. Киевляне подсмеивались над пришлыми, видя, как они проседают под нагрузками, но и им приходилось нелегко. В одном из эпизодов, описанных тренером Зониным, проверяющим команду, Лобановский, в размышлении чтобы сейчас сделать такого, посадил одних игроков на плечи других и заставил их играть на гальке — в качестве разминки. Разминка продолжалась час, а потом начиналась тренировка. Во втором эпизоде Лобановский провозгласил тренировку на скоростную выносливость, в ходе которой игроки должны были довести свой пульс до 180–190 (считали они сами). Все докладывали о выполнении задания, а Зорин спрашивал: «Валера, ты что, не видишь, они тебя дурят — у них и 170 нет».

Перед чемпионатом Европы было проведено 23 контрольных матча, в основном в Югославии и в Западной Европе. Попутно киевляне играли в Кубке чемпионов. Первую игру с Сент — Этьеном выиграли 2:0, вторую проиграли 0:3. Зачем — то играли товарищеский матч с будущим соперником в четвертьфинале — сборной Чехословакии в Кошице. Вели 2:0, закончили 2:2. Через полтора месяца, команда, проводившая почти все время в перелетах и контрольных матчах, снова играла с Чехословакией за выход в полуфинал чемпионата Европы. И проиграла в Праге 0:2. Через месяц, не прерывая контрольных матчей в Западной Европе (валюта, брат, валюта) безнадежная ничья в Киеве с чехами и вылет из финальной части чемпионата Европы. Но Лобановский сказал, что это не главное. Главное — олимпиада в Монреале. Туда должна была ехать олимпийская сборная Бескова, завоевавшая путевку. Но его сняли после поражения сборной СССР от Ирландии 0:3 в 1974 году. У нас, оказывается, сборная и сборная олимпийская — одно и то же. Профессионалов нет. Их действительно не было. Хотя иногда наши и обыгрывали профессиональные западные команды, но отношение игроков к тренировкам, жизни и даже игре было непрофессиональным.

Олимпийские игры наши «любители» проиграли — и кому — ГДР! Правда у настоящих любителей, хотя и из Бразилии, выиграли бронзовые медали. Все понимали их цену, и Лобановского с Базилевичем выгнали из сборной с формулировкой: «Никогда больше не привлекать к работе в сборной».

А киевское Динамо продолжало лететь вниз и в весеннем чемпионате 1976 года оказалось на 8 месте.

Этой сказочке конец, начинай сначала. Лобановский с Базилевичем обвинили во всем игроков с их апатией и растренированностью, и решили к осеннему первенству увеличить нагрузки. Так делали почти все новые тренеры после снятия старых, и в 1974 году у Лобановского с Базилевичем это получилось.

Но тут они перегнули палку. Команда провела два «костоломных» по нагрузкам сезона, играя одновременно за сборную и в Кубках. Ни моральных, ни физических сил у нее не было.

Более того, начался поиск ответов на вечные интеллигентские вопросы: «Кто виноват и что делать?». Тренеры нашли ответы — виноваты игроки и прежде всего Трошкин и Матвиенко. И решение — отчислить их из команды. Все равно им скоро 30 (возраст, который Маслов считал для игрока предельным). Разговор между тренерами и отчисляемыми был жесткий. Матвиенко сказал: «Наконец — то мы им все сказали». Команда возбудилась. Масла подлил Мунтян. Он в начале 1976 года был травмирован, но быстро залечивал травму и тренировался сам, по собственной методе. А остальные выполняли «Программу подготовки», составленную Зеленцовым и его командой и жестко отслеживаемую Лобановским. Тренерского образования (хотя бы курсов) Лобановский не имел. Не знал, что после 26 лет скорость уже можно не тренировать и как раз требовал ее не только с Трошкина и Матвиенко, но и других игроков за 26. Опыта и человеческих качеств для работы одновременно со сборной и «Динамо» ему не хватало. Поэтому он слепо следовал методике Зеленцова, проводившего над командой эксперименты, привлекая все модные и непроверенные нововведения (например, кислородные палатки) и одновременно готовя по эксперименту докторскую диссертацию.

Команда перед отправкой на Олимпиаду была в плохом физическом состоянии. Намного лучше всех тесты прошел Мунтян. Но Лобановский сказал, что, так как он не прошел подготовку по Программе, то его на Олимпиаду не возьмут. Теперь Мунтян поддержал Матвиенко и Трошкина.

А что мы люди, а не роботы,

Им на это начихать!

Раз такое дело — гори оно огнем! —

И для них в футбол играть мы не пойдем!

— решили динамовцы, и вышли на первую игру осеннего чемпионата в Донецке всемером. Как — то удалось неявку замять и перенести матч на три недели.

В команде бунт. Такой же и по той же причине был в 1963 году. Его предводителями были Лобановский и Базилевич. Они тогда выиграли, тренера — Зубрицкого — сняли.

Теперь впереди выступили Матвиенко, Трошкин и Мунтян. Все игроки основы, кроме Решко и Колотова написали заявления (индивидуальные) с просьбой (требованием) уволить Лобановского, Базилевича, Петрашевского и Зеленцова. Требования те же, что 13 лет назад предъявляли сами Лобановский и Базилевич. Снять тренеров. Уравновесить нагрузки в соответствии с физическим и психологическим состоянием игроков.

Все справедливо. За провалы команды отвечают тренеры. У Галича в песне есть слова: «Только тут меня позвали к Семичастному и осталась эта песня неоконченной». Но «Динамо» Киев — не Галич, и Семичастный — правда, не такой уже могущественный — приезжает к команде сам. Успокаивает всех, отправляет Лобановского и Базилевича домой, разрешает играть следующую игру с «Днепром» без тренеров, но с кем — нибудь ответственным во главе, например, с Пузачем. «А после игры поговорим». «Днепру» проиграли 1:3. Может быть, хотели выиграть, но не смогли, может быть, кто — то сдал игру. После игры Семичастный обвинил команду в обмане его доверия, ведь он обещал «старшим товарищам» победу с крупным счетом. «Зеленцова чтобы духу больше не было!».

Футбол — народное достояние. Дело дошло до ЦК.

Щербицкому было жалко Валеру. Валеру Щербицкого. С кем же тогда он останется, если Лобановский и Петрашевский уедут?

К «самому» была вызвана троица предводителей. Вообще — то его имя обычно только упоминалось, а разбор устраивали другие, включая секретарей ЦК КПУ. Разговор был не по душам, а по телам в форме под погонами. После того, как футболисты подтвердили свое нежелание продолжать игру в Динамо под руководством своих начальников, Трошкину напомнили, что он, младший лейтенант Внутренних войск, является по должности водителем служебных собак и подлежит переводу в Магаданский край. Матвиенко, лейтенанту Внутренней службы новое место определено в читинских лагерях. Капитану МВД Мунтяну предложили занять место старшего инструктора по физической подготовке одной из частей Внутренних Войск в Волынской области[73].

Покаянные рапорты и обещания «больше никогда» были приняты во внимание. Команда в осеннем первенстве завоевала серебряные медали. Базилевичем решили пожертвовать и он ушел в «Пахтакор». Петрашевского отчислили, и он уехал в Москву.

Лобановского пронесло. В 1977 году команда выиграла первенство. Но для Трошкина, Матвиенко, Мунтяна и Рудакова это был последний сезон, для Решко и Онищенко — предпоследний.

К сожалению, Лобановский с первого раза не учился не только на чужих ошибках, но и на своих. Он повторял путь Маслова. Решил, что «особенные» ему не нужны, а нужна монолитная команда, играющая без сбоев. Блохина (а вместе с ним Буряка) приходилось терпеть. Он выгонял тех, кто подходил к тридцати и не щадил молодых, которые быстро сгорали. Блохин с благодарностью вспоминал Севидова, постепенно вводившего его в основной состав и дозировано повышавшего нагрузки. Когда Олег приехал из молодежной сборной, врач сказал, что он переутомлен и ему нужна парная. Олег, тем не менее, вышел на тренировку. «Ты зачем пришел? Тебе же врач сказал — парная». «Так я и пойду после тренировки». — «Нет, не после, а вместо». Лобановский был гораздо жестче — ему нужно было сразу и все.

После подавления бунта, команда играла ровно, слаженно и иногда интересно. В 1978 она заняла второе место, в 1979 — третье. Все более явным становился договорной характер матчей, и система: дома — выигрыш, в гостях — ничья.

Интерес к играм угасал. На олимпийский турнир в 1980 году я уже не ходил. И не интересовался всякими «внутренними происшествиями». Про них откровенно рассказали Серебряников [Сер] и другие. Но Киев город небольшой, особенно, если живешь возле стадиона. Как — то рядом с площадью Льва Толстого мне пришлось видеть, как Серебрянникова выносят из ресторана «Кавказ» в невменяемом состоянии. Днем. Про него было известно, что он употребляет, но чтобы так… В своих воспоминаниях [Сер] он рассказывает вещи, которые болельщикам моего возраста лучше не знать. Но я после его откровенного рассказа почему — то его зауважал.

В восьмидесятых в команду пришла молодежь, и киевляне еще блеснули, но это была уже не та команда виртуозов, которую мы любили. В это время Лобановский и стал великим тренером. В заключение привожу таблицы тех, кто играл в 70–76 и 77–84 годах.

http://www.junik.lv/~dynkiev/ussr/ussr%20championship/players%201970–76.htm

www.junik.lv/~dynkiev/ussr/ussr%20championship/players%20197784.htm

Приложение В. Женя Гордон

Е. Б. Гордон

Евгений Борисович Гордон (8 сентября 1940, Киев, Украинская ССР — 15 января 2019, Москва) — советский и российский ученый, специалист в области физики низких температур и физхимии. Доктор физико — математических наук, профессор.

Родился в семье известного химика, заведующего аналитической лабораторией в Киевском институте судебной экспертизы, автора книги «Спектральный эмиссионный анализ», Бориса Ефимовича Гордона (1910–1997) и химика, сотрудницы аналитической лаборатории Киевского завода «Красный резинщик», Эсфирь Ассировны Меламед (1913–1995). С июля 1941 г. был с мамой и бабушкой, маминой мамой, в эвакуации в Казахстане. Сразу после освобождения Киева в конце 1943 г. вернулись в Киев. В 1957 году окончил Киевскую школу № 131, где работал заслуженный учитель УССР по физике, Григорий Михайлович Дубовик. После 2х лет безуспешных попыток поступить в Киевский университет и Киевский Политехнический институт (2 года работал слесарем на заводе «Красный резинщик»), поступил в Московский Физико — Технический институт, который окончил с отличием в 1965 году, затем поступил в его аспирантуру. В 1969 году защитил кандидатскую диссертацию «Применение квантового генератора на атомарном водороде для изучения элементарных процессов с участием атомов H в газовой фазе и на поверхности твердых тел», посвященную использованию впервые в мире водородного мазера для измерения констант элементарных химических реакций. Выступление научного руководителя, члена — корреспондента В. Л. Тальрозе, состояло из одной фразы «Исключительно талантлив и трудоспособен». С 1969 по 1987 год работал в Черноголовском отделении ИХФ АН СССР, директором которого был Нобелевский лауреат 1956 г. по химии Н. Н. Семенов. В 1977 году стал заведующим лабораторией «Квантовых систем». В 1981 году защитил докторскую диссертацию на тему «Исследования трансформации внутренней энергии в быстрых химических реакциях методами СВЧ, ИК и видимой люминесценции». Были созданы новые и эффективные экспериментальные методы, среди которых весьма оригинальным представляется метод исследования химических реакций путем введения контролируемых добавок в активную среду газовых лазеров. С 1987 по 2006 год (с 2002 по 2006 по совместительству) был заведующим лабораторией «Квантовых систем» в Филиале Института Энергетических проблем Химической Физики (ФИНЭПХФ РАН). Одновременно стал профессором МФТИ. В 2002 году вернулся в ИПХФ (Институт Проблем Химической Физики РАН, созданный на основе Черноголовского отделения ИХФ АН СССР), где работал до 2019 года главным научным сотрудником.

Умер 15 января 2019 в Москве, похоронен рядом с родителями на кладбище в с. Макарово, около Черноголовки, куда он перевез их прах из Киева.

Вдова: Диляра Ахметовна Гордон;

Дети: Сергей Гордон, 1968 г.

Юлий Гордон, 1977 г.

Внуки: Лев Сергеевич Гордон 1995 г.

Артин Беньямин Гордон 2013 г.

Шаян Даниэль Гордон 2018 г.

Комментарии и примечания

15. Однажды, забросив в гостиницу хлам,

Забыл, где я ночую.

Я адрес по-русски спросил у хохла,

Хохол отвечал

— Нэ чую. —

Три разных истока во мне речевых.

Я не из кацапов — разинь.

Я — дедом казак, а другим сечевик

А по рожденью я грузин.

…………………………………..

Да будь я и негром преклонных годов,

И то, без унынья и лени

Я русский бы выучил только за то,

Что им разговариал Ленин.

Ну, Ленин давно не аргумент. На русском говорили и писали практически все украинцы, ставшие известными в мире, от Бортнянского, Гоголя, Репина и до Вернадского, Тимошенко, Сикорского, Глушко, Челомея.

Киевляне, включая сестру Таню, напомнили, что Маяковский писал и другие стихи. Да, писал. Его на выступлении после стихов о необходимости выучить русский хотя бы ради Ленина, луганские студенты обвинили в российском шовинизме и он, держащий нос по ветру и следуя заветам того самого Ильича, написал:

Эта мова величава и проста:

Чуешь, сурмы заграли, час расплаты настав.

Разве может быть затрёпанней и да тише

слова поистасканного «Слышишь?»

Второе не отменяет первого. Первый стих был написан по чувству, второй — по долгу.

57. В 1974 году ВАК решили реформировать. До этого она была при Министерстве высшего и специального образования СССР и возглавлял ее долгое время (18 лет) министр Елютин.

За эти годы накопилось много проблем, которые хотелось решить все и сразу. Одной из них был разрыв между Москвой и Ленинградом и остальной страной в развитии науки. Прорыв совершили в Новосибирском Научном центре АН (Академгородке), но этого было мало. На Украине, почти 50‑миллионной республике, защищали диссертаций столько же, сколько в пятимиллионном Ленинграде. Что уж говорить о других республиках, особенно среднеазиатских, в которых появилась мода на научные степени и звания и которые не могли обеспечить уровень диссертаций, соответствующий даже не очень четко сформулированным требованиям старого ВАК. Да и требования на местах были разными.

Одним из главных недостатков ВАК, по мысли инициаторов реформ, был высокий процент евреев, проходивших диссертационные барьеры. Их в науке было «слишком много». И в отличие от литературы и искусства, где можно было спрятаться за псевдонимом, в науке все выступали под своими именами.

С другой стороны, так как нередко евреи выступали еще и борцами за справедливость, то выполненные ими самими ранее требования к диссертациям, они, будучи в Ученых Советах, предъявляли к новым диссертантам. Нередко случалось, что возможности «нужных» соискателей этим требованиям не удовлетворяли. Это противоречило кадровой и национальной политике партии. Нужно было серьезно почистить Специализированные советы по защите диссертаций и, особенно, Экспертные советы самого ВАК.

Важно было найти правильного руководителя ВАКа. И его нашли. Хорошего организатора (менеджера от науки) и патологического антисемита В. Г. Кириллова — Угрюмова — ректора МИФИ и председателя Совета ректоров Московских ВУЗов.

Согласно новому Положению о ВАК[74], не только докторские, но и кандидатские диссертации подвергались тотальному контролю, хотя для них и по новому Положению «решение о присуждение степени принимается специализированными Учеными совета окончательно». Решение о докторских принималось Президиумом ВАК, а Советы только ходатайствовали перед Президиумом о присуждении степени на основании рассмотрения диссертации.

При этом результаты докторской работы должны были содержать научные положения, «совокупность которых можно квалифицировать как новое перспективное направление в соответствующей отрасли науки, или осуществлено теоретическое обобщение и решение крупной научной проблемы, имеющей важное народнохозяйственное, политическое и социально — культурное значение».

Последнее положение давало возможность отклонять любые работы, как не являющиеся новым перспективным научным направлением. Сродни формулировке в оценке сочинений при вступительных экзаменах — не раскрыта тема. Оценка — двойка (или тройка, если конкурс был высоким). К такому приему часто прибегали как раз при оценке работ нежелательных, особенно часто еврейских абитуриентов. Получала такие оценки и сестра Таня, чьи оценки за раскрытие темы на школьных сочинениях у одного из лучших киевских учителей литературы — Иды Яковлевны Штейнберг почти всегда были отличными.

ВАК существовал только в СССР и его сателлитах — в развитых странах мира, как и в дореволюционной России, степени «окончательно» присуждались Советами ВУЗов.

Хотя новое положение о ВАКе было утверждено Совмином только в декабре 1975 года, новый ВАК принялся за работу раньше. Если в предшествующее пятилетие в среднем за год рассматривалось 2500 докторских и 28 200 кандидатских диссертаций, то в 1975 было рассмотрено 1089 докторских и 21 981 кандидатских. При этом было отклонено 140 докторских и 363 кандидатских. Казалось бы, нужно иметь большое «везение», чтобы твоя кандидатская попала в эти полтора процента. Затем число рассмотренных диссертаций после переходного 1976 года увеличилось, но стал увеличиваться и процент отклоненных докторских диссертаций: от 13 % в 1975, 24 % в 1976 и до 41 % в 1977 годах.

Среди моих друзей и знакомых было несколько, уехавших из — за невозможности защиты докторской диссертации в годы «правления» Кириллова — Угрюмова. Про одного из них, Изю Майергойза, расскажу ниже.

57.1. Ученая степень кандидата наук присуждается решением специализированного совета высшего учебного заведения или научно — исследовательского учреждения (научно — производственного объединения) на основании публичной защиты кандидатской диссертации.

ВАК СССР рассматривает в порядке контроля все защищенные в специализированных советах кандидатские диссертации и принимает на коллегии решение о выдаче диплома или отменяет решение специализированного совета о присуждении ученой степени кандидата наук.

Ученая степень доктора наук присуждается решением президиума ВАК СССР на основании ходатайства специализированного совета при высшем учебном заведении или научно — исследовательском учреждении (научно — производственном объединении), принятого после публичной защиты докторской диссертации, и заключения соответствующего экспертного совета ВАК СССР по представленной диссертации.

Диссертация на соискание ученой степени доктора наук должна быть самостоятельной работой, в которой на основании выполненных автором исследований сформулированы и обоснованы научные положения, совокупность которых можно квалифицировать как новое перспективное направление в соответствующей отрасли науки, или осуществлено теоретическое обобщение и решение крупной научной проблемы, имеющей важное народнохозяйственное, политическое и социально — культурное значение.

Если ученый совершил «аморальный, антипатриотический или другой проступок, несовместимый со званием советского ученого», то ученые советы могут ходатайствовать перед ВАКом о лишении этого человека ученой степени или звания (п. 104).

В 1970‑е — 1980‑е годы ВАК неоднократно удовлетворял прошения ученых советов о лишении ученых степеней и званий тех, кто пытался эмигрировать из страны (иногда — постфактум) или был активным участником диссидентского движения. Точная статистика неизвестна, но речь идет как минимум о нескольких десятках людей.

Положение 1989 года было уже деидеологизированным.

60. Однажды мне пришлось участвовать в организации лекции Чинаева по линии аспирантуры. Проводили ее в Актовом зале. Тема была горячая — «Как написать и защитить диссертацию». Желающих оказалось во много раз больше, чем имеющихся, предполагаемых и даже представимых соискателей. Только потом я понял, что эти знания были нужны не персонально для последней категории, а для близких и детей.

Как руководил Чинаев аспирантами, мне довелось однажды увидеть. Он пришел в сектор Максима Цветкова. Сначала он посмотрел переплетенную уже диссертацию Розы Одинцовой. Увидев структурные схемы и интегралы, удовлетворенно произнес: «Ну, и интегралы есть, и схемы, хорошо!» и тут же перешел к Максиму. «Так, интегралов нет, зато эксперименты, натурные, и даже на вертолете, замечательно!». Одинцова хотела что — то спросить и уточнить, но Чинаев ручкой отвел Розу Ивановну и устремился к выходу, на ходу сказав им: «Защита через месяц». После чего я и рассказал Розе про прием в регби, когда бегущий с мячом игрок движением руки отсекает бегущего ему наперерез противника. Одинцова нередко потом употребляла выражение «ручкой» для описания случаев, когда начальники хотели отмахнуться от проблем.

61. Николай Пантелеймонович родился в 1922 году в Ржищеве, там же, где Лина Костенко, мой любимый украинский поэт. В 1937 поступил в киевскую артиллерийскую подготовительную школу, готовящую курсантов для училищ, после чего в 1939 году был призван в армию (поступил добровольцем) в 3‑е Ленинградское артиллерийское училище. После начала войны курсантов срочно доучили и выпустили командирами взводов. Войну закончил гвардии майором, командиром дивизиона. Награжден четырьмя боевыми орденами из них два Боевого Красного знамени (первый — вместо Ордена Суворова II степени). Всю войну прошел без ранений — служил в гаубичной артиллерии Резерва Верховного Главнокомандования.

75. В 1976 году собирались отмечать 70-летие Брежнева. Еще весной Гречко передали пожелание юбиляра: получить маршальские звезды, на что тот якобы ответил: «Только через мой труп». В апреле Гречко скоропостижно скончался, а Брежнев через десять дней получил маршала.

85. По контрасту, наш главный инженер, Леонид Александрович Киселев, выкидыш из «Кванта», после того как ты произносил в ответ на его вопрос «Я думаю…» тут же выдавал: «Не думай! Если подумал — не говори, если сказал — не пиши, если написал — не подписывай, если подписал — откажись, а лучше — не думай!». Иногда добавлял: думать будут там, а ты делай! Это он говорил не только мне, научному руководителю НИР.

87. «Два примера. Первый — с докторской диссертацией. Другой пример: меня ВЦ АН СССР выдвинуло в члены — корреспонденты, кажется, в том же году, когда НИИ АА выдвинуло Семенихина. На том же Научно — техническом совете, где его выдвигали, рекомендовал дать и мне письменную поддержку. Другое дело, что он прошел сразу, а я дергался еще раза три, как таракан на ниточке, пока не устал.

(Замечу, что тут тон Ушакова меняется — раньше попытки подъема по научной лестнице сравнивались с восхождением по скалам к вершинам, а теперь — с тараканьими бегами — О. Р.)

Но, справедливости ради, отмечу, что цель у Семенихина всегда оправдывала средства. Когда он был уже академиком и имел свою „мафию“ человек из двенадцати в Отделении механики и процессов управления, произошел такой случай. Я участвовал в очередной раз в „тараканьих бегах“ и узнал, что там же участвует Владимир Васильевич Болотин. С Болотиным я был знаком по работе в МЭИ, где мы достаточно сблизились на профсоюзной почве (там И. А. Ушаков год заведовал кафедрой — О. Р.). Связались мы с ним, и он предложил мне альянс: я попрошу Семенихина, чтобы тот своими мафиозными голосами поддержал его, Болотина, а тот попросит мафию академика Ишлинского поддержать меня.

Прихожу я к Семенихину и рассказываю про предложение Болотина. Владимир Сергеевич спрашивает меня, а кто такой Болотин, чем он занимается, что у него опубликовано. Я все в деталях рассказываю, а он на листочке что — то попутно записывает.

Семенихин просит меня набрать телефон Болотина. Я набираю телефон Болотина и передаю трубку Семенихину. Слышу я, конечно, только одну сторону, что говорит Семенихин.

— Здравствуйте, Владимир Васильевич. (Пауза)

— Да, да я знаю ваши труды. Хорошие, очень хорошие книги. (Пауза)

— Это очень, очень интересное предложение. Да, мне о нем сказал Игорь Ушаков. (Пауза).

— Да, я с большой радостью войду с в коалицию с академиком Ишлинским. (Пауза)

— Но мне очень нужно, чтобы ваша сторона поддержала в этот раз Севу Бурцева — нынешнего директора Института точной механики и вычислительной техники. У нас с ними рабочий альянс и мне нужно укрепить его позиции. (Пауза)

— Игорь? Нет, нет, не бойтесь, он у меня один из любимцев. Я всегда поддерживаю его во всем и поддержу в следующий раз. Просто сейчас мне нужен Бурцев. (Пауза)

Когда он повесил трубку, то с виновато — хитрой улыбкой посмотрел на меня и спросил:

— Надеюсь, ты на меня не обижаешься? Ну, а тебя выберем в следующий раз. Обязательно!

Бурцева и Болотина выбрали. А у меня следующего раза так и не получилось. Так и забросил я эти скачки».

99. Министерства девятки (примерно на начало семидесятых) с их министрами (в скобках):

1. Министерство авиационной промышленности — Минавиапром. (П. В. Дементьев, В. А. Казаков, И. С. Силаев). Разработка (КБ Туполева, Ильюшина, Яковлева, Лавочкина, Мясищева, Антонова и др.) и производство самолетов, какое — то время крылатых ракет и даже системы противоракетной обороны (ПРО).

2. Министерство судостроительной промышленности — Минсудпром (Бутома, Егоров). Его можно было бы назвать кораблестроительной промышленности, но все — таки оно еще строило танкеры, сухогрузы, лесовозы, траулеры и т. д. Пассажирских судов министерство не строило. Их через него покупали за рубежом.

3. Министерство радиопромышленности — Минрадиопром (Калмыков В. Д., Плешаков П. С.). Противовоздушная и ракетно — космическая оборона. Вычислительные машины большой производительности. Радиоприемники и телевизоры делали в основном другие министерства.

4. Министерство оборонной промышленности — Миноборонпром (Зверев). Артиллерия, снаряды, патроны, оптические приборы и оптико — механические системы наведения, танки (ХЗТМ им. Малышева), Уралвагонзавод (Нижний Тагил) и др. КБ «Регион» с гидродинамической ракетой «Шквал» и другими торпедами ПЛО. Входил туда и киевский завод «Арсенал» с КБ.

5. Министерство среднего машиностроения — Минсредмаш.

(Славский). Ядерные исследования, разработка и производство атомных и водородных бомб и зарядов. Институт Курчатова, ИТЭФ, «Арзмас‑16» (Харитон, Саров), Челябинск‑70 (Забабахин, Снежинск), Челябинск‑40, «Маяк» (Озерск), ГХК Красноярск‑26 (Железногорск), Новоуральск и др., включая свой ВУЗ — МИФИ.

6. Министерство общего машиностроения. Минобщемаш. (Афанасьев С. А., Бакланов О. Д.). Разработка и производство межконтинентальных баллистических ракет и крылатых ракет большой дальности. Подлипки (Королев), Реутово (Челомей), Днепропетровск (Янгель), Миасс (Макеев), Хартрон (Харьков) и др., включая Киевский радиозавод.

7. Министерство промышленности средств связи — Минпромсвязь. Системы управления баллистических ракет (НИИ 885, Рязанский, Пилюгин). НИИ ССУ. Системы мобильной связи для сухопутных войск. Головное министерство по разработке и производству радиолокационных станций, аппаратам магнитной записи, основное — по электровакуумным приборам, радиоизмерительным приборам, электрохимическим источникам тока, твердым выпрямителям, сопротивлениям и конденсаторам и высокочастотным керамическим деталям.[3] и др., включая киевский завод «Маяк».

8. Министерство электронной промышленности — Минэлектронпром. (Шохин). Электроника, микросхемы и интегральные схемы, Зеленоград, электровакуумные приборы (з-д Светлана), однокристальные ЭВМ, управляющие ЭВМ.

9. Министерство тяжелого и транспортного машиностроения. Минтяжпром. (Жигалин В. Ф.). Пусковые установки для баллистических ракет и др., в том числе шахтные установки для ядерных ракет, вагоны, оборудование для атомной, горной и химической промышленности. Заводы: Уралмаш (Свердловск), Кировский, Металлический, Невский, Ижорский (Ленинград), Красный Котельщик (Таганрог), Новокраматорский, все вагоностроительные заводы и многое другое.

В «девятку» не входило:

Министерство приборостроения, средств автоматизации и систем управления — Минприбор. (Руднев К. Н.) Измерительные и радиоприборы, первая серийная ЭВМ «Стрела», управляющие ЭВМ. В т. ч. киевский завод ВУМ, выпускавший УМШН «Днепр».

Самые перспективные твердотопливные ракеты (НИИ‑1 Надирадзе) и ракеты воздух — воздух начинали делать в Министерстве сельскохозяйственного машиностроения (Б. Л. Ванников), потом их перевели в Миноборонпром.

104. Похожий эпизод описывает Ушаков [Уш2], когда его шеф Дородницын попросил включить Бориса Абрамовича Березовского (д. т. н, позднее член — кора АН СССР) в Ученый Совет по присуждению степеней, организуемый Ушаковым в ВЦ АН СССР. Тот все время говорил о фамилии, имя — отчество он выговорить не мог. Позже Ушаков узнал, что у Дородницына появились новенькая «Лада» последней модели.

Глушков пользовался поддержкой Дородницына с момента внедрения его в Киеве в гнездо Гнеденко, с последующим выбрасыванием Гнеденко из этого гнезда, во время создания и разрастания Института Кибернетики до размеров неуправляемого монстра — самого большого кибернетического института в мире, даже в моменты гонений со стороны Косыгина и Госплана. Болели Глушков и Дородницын одинаковой болезнью в духовной сфере, позорной и неизлечимой, как называли ее в кругах русской дореволюционной интеллигенции.

123. Под сигналом понимается (удаленный) физический процесс (например, колебание) наличие которого необходимо обнаружить, а параметры оценить. Под информацией понимаются сведения, полученные от прибора или человека для анализа, обработки и принятия решения.

182. У меня были пересечения с Гаткиным незадолго до его прихода. Во — первых, я «зарубил» статью Божка, Гаткина и Пасечного называвшуюся как — то «О возможности цифровой обработки сложных сигналов» в «Сборник трудов» КНИИГП. Мало того, что работа была малосодержательной, но в ней были и и серьезные просчеты, вызванные недостаточным знанием особенностей цифровой обработки. Я просил их исправить материал. В результате исправлений оказалось, что результат исчез, и они сами сняли статью.

Очень симпатичная редактор Инна Борисенко под напором влиятельных или настырных авторов, выдавала, увы, инкогнито анонимных рецензентов статей.

Меня это коснулось несколько раз. Вторым влиятельным автором чью работу я тоже не «пощадил», был В. И. Чайковский. Это случилось еще до моей защиты в Институте Кибернетики. Несмотря на это, В. И. вызвался быть неофициальным оппонентом на защите и выступил очень достойно и положительно.

Еще одним контактом с Гаткиным было его повествование о прохождении им Экспертного Совета в ВАК. Так как у меня тоже был такой опыт, то разговор получился откровенный и дружеским. Это было еще до прихода его в ящик. Он имел постоянный пропуск к нам, как консультант и руководитель диссертантов.

Не помню, когда это происходило, но несколько раз мы беседовали с ним подолгу в коридоре третьего этажа. Один раз тогда, когда его диссертация в очередной раз «зависла». Второй раз, вероятно, в 1976 году, когда мы у подоконника простояли больше часа. Он тогда или ждал решения или недавно его получил. На него, как на соискателя докторской степени, упала чугунная плита, приготовленная Кирилловым — Угрюмовым для евреев. Это был не первый Экспертный Совет, но последний. И он поведал мне такое, чего я никак не ожидал. Кто — то из членов Совета сказал, что результат, связанный с решением нелинейных интегральных уравнений, на котором базировалось построение оптимальных схем обработки сигналов, уже известен и опубликован. Кроме того, он получен при неверных исходных данных. Гаткин привел сведения о статье, написанной вместе с профессором Далецким, длительное время работавшим консультантом на кафедре и в КБ «Шторм», передвинув, на всякий случай, дату опубликования назад, и в довольно жесткой манере сказал, что член Совета ошибается. Тот математиком не был и дальше возражать не стал. Решение ВАК принял положительное. В чем Гаткин сознательно исказил результат, так это в исходных данных — они действительно подходили только для частного случая. Сам он только недавно узнал, что результат решения нелинейных интегральных уравнений действительно был получен кем — то значительно раньше. Далецкий специализировался в другой области — дифференциальных уравнений в бесконечномерных пространствах. Он широко использовал для их решения теорию случайных процессов и функциональный анализ. Для кафедры он решал задачи в качестве приработка. Обычно для решения предлагаемых задач хватало его общей математической культуры. Здесь вопрос был более сложным, и он, справившись с задачей, не стал изучать историю вопроса.

У меня после этого откровенного рассказа возникло двоякое чувство. Во — первых, было жаль Н. Г. попавшего под каток кирилло — угрюмовского ВАКа. Во — вторых, я поразился бойцовскому духу Н. Г., не пощадившего живота своего и даже истины для того, чтобы цель — получение докторской степени, которую он, несомненно, заслуживал, оправдала средства. Вряд ли я бы так смог.

Казалось бы, после получения степени, вперед и выше — к профессорскому званию, которое он мог получить за свои заслуги и не будучи доктором (как мой одноклассник Вова Фесечко) и развитию КБ «Шторм», где Натан Григорьевич был научным руководителем отдела № 2 (гидроакустики).

Но оказывается, ему этого было мало. Он захотел единолично руководить КБ «Штормом» как научный руководитель. Для этого он придумал отделить его от КПИ и все это руками его директора Карпова. Его надежды связывались с поддержкой 5‑го Главного Управления Флота. Ректором КПИ был Денисенко. Предложение Карпова — Гаткина он встретил в штыки. Он был «эффективный менеджер» и «строитель»: построил много зданий и сооружений в КПИ. Я поразился первому его строительному новшеству. Он заменил паркетные полы первого этажа главного здания КПИ гранитными плитами. В здании 1901 года они смотрелись как агат на конце ручки лопаты. В результате чего, в первую же осень и зиму многие падения завершились серьезными травмами, переломами ног, в том числе один уважаемый гость получил перелом шейки бедра. Наука и учебный процесс такого глянца, как гранитные полы, не имели — они сильно потускнели при Денисенко.

Денисенко был опытным аппаратчиком со связями в ЦК компартии Украины. Ему переиграть Карпова — Гаткина вместе с 5‑м Управлением Флота ничего не стоило. Он якобы даже был готов отдать здание КБ «Шторм», построенное на деньги флота, но не фонд заработной платы. А флот такие деньги найти не мог — своим офицерам не хватало.

Денисенко приказал выгнать и Карпова и Гаткина из КПИ. Найти нарушения в работе КБ «Шторм», в которых он якобы был виновен, являлось делом техники. Сотрудники КБ, думаю, пробовали протестовать против увольнения. Тогда ректор приказал «зачистить» КБ, прежде всего от инвалидов пятой графы и тех, кто поддерживал Гаткина. Дальнейший ход событий привел к тому, что в КНИИ Гидроприборов пришли ценные сотрудники — Божок, Семенов, Коваленко, Скрипка, Красный, Калюжный, Киушкин, Крамаренко, Фалеев и другие.

Гаткин хотел организовать и возглавить комплексный отдел или сектор обработки, который бы разрабатывал алгоритмы и выдавал ТЗ спецподразделениям на все изделия института. Но его быстро спустили на землю.

Ему недвусмысленно дали понять, что это его последняя станция, и он должен принять те условия, которые устраивают руководство института и главка. Относились к нему уважительно, хотя он и не учил тех, «кто были первыми». Контактов с руководством института у него было много в процессе выполнения КБ «Штормом», а ранее кафедрой и Прикладной Лабораторией гидроакустики работ по ТЗ в/ч 10729 с нашим институтом. Самой сильной его чертой была способность понятно объяснять большому начальству, в том числе адмиралам, решение задач по обработке гидроакустических сигналов и вытекающие из этого требования к аппаратуре. Он мог при необходимости даже переубедить их и увлечь своими решениями. Во многом КБ «Шторм» росло и развивалось благодаря его энтузиазму.

К сожалению, он постоянно переоценивал свою, безусловно, большую, роль в общем деле. Долго поддерживать нормальные отношения с начальниками ему не удавалось. Не знаю, какие причины заставили его уйти из института Радиотехники АН в Москве, где он работал вместе с будущим академиком Котельниковым. На кафедре радиоприемных устройств КПИ, которую возглавлял Н. Ф. Воллернер, Гаткин проработал меньше десяти лет. Потом он начал с ним конфликтовать. Воллернер меньше чем Гаткин занимался организационными делами Прикладной лаборатории гидроакустики, хотя и возглавлял ее[75]. Кроме того, ведя большую работу по организации и руководству многими людьми, Гаткин, не мог так сосредоточиться на своей работе, чтобы закончить докторскую диссертацию. Да и своей особой темы у него не было. В отличие от колллеги по кафедре Криксунова, который ограничил область своих исследований усилителями, но копал глубже, выпустил учебник, и Воллернер дал ему зеленый свет на защиту докторской диссертации. Гаткин считал, что он матери — истории более ценен и разругался с Воллернером. Его приютил Марк Ильич Карновский на кафедре акустики и звукотехники. М. И. был не против организаторской деятельности Натана Григорьевича. Он не разбрасывался так широко, как Гаткин, в области обработки сигналов, но его исследования были глубже и касались они в основном акустики и антенн.

Период полураспада отношения Гаткина с руководителями и коллегами составлял примерно десять лет. В середине этого периода он обвинил нескольких своих сотрудников в невыполнении его указаний и присвоении его результатов. Из — за него вынуждены были уйти из КБ такие люди как Пугач, Мороз и другие. Но когда он стал обвинять в этом же Валеру Галаненко — любимого аспиранта и сотрудника Марка Ильича и чуть ли не потребовал его удаления с кафедры, тут Карновский твердо сказал нет. Гаткин понял, что ему ставят пределы. До этого, благодаря результатам Далецкого, работавшего по его заданиям, наметилось обобщение алгоритмов обработки, выраженных в решении нелинейных интегральных уравнений, и он оформил докторскую диссертацию. Геранин, интенсивно осваивающий теоретические основы даже не БПФ, а ДПФ, в быстром темпе, гоня в хвост и в гриву своих аспирантов, заканчивал докторскую. Геранин не хотел лезть «поперед батьки» и защитил диссертацию позже Гаткина. Но получил «корочки» намного раньше его.

Итак, в результате очередного «ледового похода» Гаткин остался ни с чем, и пришел в наш ящик. Его еле успели взять, так как через два месяца десятое Главное Управление МСП возглавил В. Н. Сизов и он, при соответствующей информации, мог бы запретить принимать Гаткина в институт. Он был, как я уже писал, патологическим антисемитом. На его счету снятие Гольдштейна с поста главного инженера КБ «Прибой», В. В. Громковского с поста гендиректора «Океанприбор» (который был, вроде, ни причем, но оценивал евреев по справедливости), Лапия с поста главного инженера и зам. директора по науке «Атолла» и другие подвиги. Единственный об кого он обломал зубы, был главный конструктор систем классификации Перельмутер (его знал и ценил главком Горшков).

Гаткин должен был выполнить для руководства НИИ ГП две задачи. Обосновать те цифровые решения, которые принимались по «Звезде М1» — она появлялась как результат кесарева сечения программы «Звезда» и помочь (или написать) диссертации правильным людям. Самым правильным был Олег Михайлович Алещенко.

188. Через десять лет, опять при содействии Алещенко, с докторской диссертацией ситуация повторилась. Там Горбанем был «прихватизирован» целый «Кентавр», в том числе немалая часть моей работы.

Игорь, добившийся больших успехов по карьерной лестнице, ставший д. т. н., профессором и т. д., остался, по моему мнению, на всю жизнь эпигоном. Достаточно сравнить первоисточники, на которые он честно ссылается, с его работами.

190. Защитить докторскую по докладу, нарушая все правила ВАК (так защищаться можо было только однажды — либо по кандидатской, либо по докторской) без помощи члена Президиума ВАК было невозможно.

18. МИФИ был создан в недрах механического института боеприпасов, когда А. И. Лейпунский по заданию Курчатова организовал там инженерно — физический факультет. Потом туда в приказном порядке перевели все инженерно — физические факультеты Москвы. Остальные факультеты перевели в Бауманку и другие ВУЗы. Туда же перевели и металло — технологический факультет. Из него оставили единственную каферу — счетно — решающих устройств, из которой потом создали кафедру вычислительной техники и факультет.

224. Кириллов — Угрюмов был из мальчиков двадцатых. В 1941 он поступил в Дзержинку[76], но ему, в отличие от Тынянкина, не повезло. Он, в составе роты курсантов, был брошен как морская пехота на занятую немцами высоту под Клином. В декабре получил тяжелое ранение и после госпиталя в 1942 году был комиссован. В 1943 году поступил в механический институт боеприпасов. В 1945 году боеприпасы из названия института убрали. В 1949 году с отличием заканчивает институт, поступает в аспирантуру к А. И. Алиханьяну, в 1953 году все еще в стенах ММИ защищает диссертацию по космическим лучам. После чего (с. б., не в следсвие чего) институт переименовывают в МИФИ и Кириллов — Угрюмов немедленно становится деканом факультета, созданного Лейпунским. Продолжая быть кандидатом, становится в 1959 году директором МИФИ. При его ректорстве в МИФИ выстроили глубоко эшелонированную оборону против абитуриентов — евреев. Его успехи на этом поприще заметили и назначили Председателем ВАК. Там он тоже добился заметных успехов, в результате чего резко уменьшилось число докторов и кандидатов евреев. Но как сказали Лавуазье с Ломоносовым, если в одном месте чего — то убудет, то в другом этого же прибудет. В результате в Штатах, Израиле, Германии и других развитых странах заметно возросло число продуктивных ученых, в том числе и прошедших ВАК, включая, увы, и тех, кто инвалидом по пятому пункту не был.

Как из советского комсомольца (правда, сына окончившего кадетский корпус, а потом сотрудника «Эпрона», утонувшего во время работ в нем в 1925 году) образовался антисемит, неясно. Большинство знаменитых преподавателей МИФИ были евреями. Упомяну только Л. А. Арцимовича, Я. Б. Зельдовича, А. Б. Мигдала, И. К. Кикоина, И. Б. Померанчука, В. Г. Левича. О многих преподавателях он отзывался восторженно. Однокашникам — евреям, таким, как Ю. М. Каган, Л. Б. Окунь (во время войны и до 1949 года их еще принимали в институт) может быть, завидовал. Замечу, что братья Абрам Исаакович Алиханов и Артем Исаакович Алиханян (научный руководитель К-У) евреями не были.

226. Первым научным руководителем «Альтаира» был А. Ф. Шорин, изобретатель записи звука. После лагеря там работал член — кор. АН Кошляков [Рог15]. Выпускник физмеха В. И. Кузнецов [Рог15], член совета Главных Конструкторов Королева тоже работал там во время войны, а потом выделился, организовав Институт Прикладной Механики.

Работали там и будущие Министр Радиоэлектроники В. Д. Калмыков, зам. Министра Минсудпрома В. А. Букатов, зам. Министра Минэлектронпрома В. Ф. Лукин, ставший вместо Староса директором Центра микроэлектроники в Зеленограде.

197. Это был первый курс по цифровой обработке гидроакустических сигналов в Союзе. В него входили первичная (пространственная и временная) и вторичная обработка, а также цифровые системы отображения. Насколько я знаю, такого полного курса тогда не было и в радиолокации. Курс я читал года два. Потом Лапий раздал его по частям своим людям.

243. Они были коммунистами, работавшими на ГРУ — грек из Спарты Альфред Сарант (Саранопулос) и родившийся в Нью — Йорке Джоел Барр, сын еврейского эмигранта Збарского из местечка Любна в Белоруссии. Они передавали секреты радиоэлектронного вооружения Америки (более 9000 страниц) через Розенбергов советским агентам. Чтобы не сесть с ними на электрический стул, Барр загодя уехал в Париж получать в Сорбонне степень магистра, а Сарант, прихватив соседскую жену Кэрол, в Мексику. Встретились они в Москве, получили ордена Боевого Красного Знамени и новые имена: Филипп Старос и Иозеф Берг. После шести лет пробного периода в Чехословакии, где они работали над системами управления для оборонки, их перевели в Ленинград, на завод 794, (позже завод Радиоприбор), а потом в СКБ‑2 в НИИРЭ.

261. Лариса ушла из музыкальной школы, где она преподавала сольфеджио, и стала заниматься своими детьми. Правда, у нее в руках была еще одна профессия — она шила.

Дима тоже стал подрабатывать, не выходя из дома — занимался репетиторством, которое сначала было «халтурой», затем хобби, а потом стало профессией. Для развития детей по литературе и языкам они приглашали молодых педагогов с нестандартными методиками. Дима в свою очередь стал известным преподавателем физики.

290. «В универмаге было лишь 3 предмета, привлекавшие внимание: большие портреты товарища Сталина маслом в золоченых рамах, длинные кухонные ножи и большие трикотажные женские панталоны. Мы приобрели самый длинный кухонный нож и лиловые панталоны. К этому набору необходимо было еще прибавить записку на грузинском языке, которую мы попросили написать молоденькую грузинскую дипломницу А. Абрикосова: „Ты ответишь за поруганную честь“. Оба предмета с запиской были незаметно положены на дно сумки АБ. На следующий день мы все возвращались в Москву. Как обычно, разбирая сумку АБ, его жена Татьяна Львовна с удивлением обнаружила „компрометирующие“ АБ предметы и записку. Смущенный Кадя ничего внятного сказать не мог. Записка, которая могла бы что — то объяснить, была на грузинском языке. Решили обратиться к близким друзьям — Радам и Михаилу Светлову. Радам Светлова была грузинской княжной и язык знала. Поскольку по телефону прочесть не могли, поехали к Светловым. А там, как назло, оказался близкий друг Светловых и Мигдала — известный физик Бруно Понтекорво, также большой любитель шуток. Можно представить, какой стоял хохот, и сколько остроумных шуток было произнесено после того, как Радам перевела злополучную записку. Розыгрыш удался, АБ оценил шутку».

295. Грот, двигаясь на восток со своим связным, вдруг увидел сиящий дирижабль — Приют 11. Из него шел дымок. Он подумал, что это его дозорная группа из 8 человек, которую он послал еще до наступления ночи в разведку. Единственный классный альпинист, бывавший в этих местах, бегом спустился с ледника выше приюта, чтобы предупредить Грота, что там советские солдаты. Грот изобразил из себя парламентера, прошел на метеостанцию, где были трое зимовщиков и убедил их и нескольких военных защищающих Приют, что они окружены. Чтобы избежать ненужного кровопролития, он предложил им уйти с оружием и приборами мимо Азау в Терскол (Баксанская долина была еще свободна). Уговорил.

296. Греков его построил, а потом вместе с председателем местного КГБ Мелкумовым способствовал открытию «бухарского дела», которое затем превратилось в хлопковое. Когда факты всеобщей коррупции в 1983 году начали подтверждаться, ему, как «доносчику», «достался первый кнут»: по настоянию Рашидова его отправили в ссылку — послом СССР в Болгарию. А Рашидову вскоре, после многих намеков об уходе, включая выговор от Генсека Андропова, предложили «повышение» — перейти в мир иной. Так как, по всем религиозным, в том числе мусульманским, законам самоубийство — грех, ему, по легенде, помогла любимая дочь — поднесла чашу с сократовской цикутой. Его пышно похоронили в самом центре Ташкента и собирались строить нечто вроде мавзолея. Но после развития «хлопкового дела» (Иванов, Гдлян), когда руководство Узбекистана строем пошло в тюрьмы, а двое под расстрел, его прах эксгумировали и перенесли на кладбище. За день до распада Союза Каримов помиловал всех, кто сидел в Узбекистане по хлопковому делу.

301. Между делом, Тимур, сначала разорив Русь, потом освободил ее от «татаро — монгольсокго ига», разгромив Золотую Орду и перерезав навсегда северную ветвь шелкового пути, дававшую ей богатства.

310. В России, как и на Западе, показания обвиняемых также проверялись на «подлинность». Во многих спорах свидетеля вешали рядом с отрицающим все подозреваемым и лупили обоих по очереди до тех пор, пока один из них не сознается во лжи. Отсюда и пошло выражение «доносчику первый кнут». Такой способ следствия давал некоторую гарантию против клеветы и лжесвидетельства.

310.1. Виктор Юрьевич Лапий, сын побывавшего в плену офицера Красной Армии и мамы — еврейки, работавшей машинисткой, несмотря на хорошие отметки, с трудом поступил на факультет радиотехики КПИ. (Золотого медалиста Филиппова (тоже 3 ступень) туда не взяли). После окончания радиофака в 1956 году работал в НИИ «Квант». Был любимым учеником и сподвижником И. В. Кудрявцева, с 1966 года — главным инженером и зам. директора по науке. Кудрявцев преобразовал п/я 24 — бывшее КБ новых разработок п/я 1 (завода «Коммунист»), созданное Даниличем [Рог15], в мощный институт. Лапий защитил кандидатскую в 1963, докторскую в 1973, получил Госпремию за МСРЦ «Успех» в 1966 году. После смерти Кудрявцева в 1975 году считался его естественным преемником и исполнял его обязаннности. Но тут «обиженные» Кудрявцевым начальники и доносчики на него в ЦК за его «еврейские симпатии» соединили усилия с женой Лапия, с которой он еще не развелся. Она, дочка то ли зам. министра юстиции, то ли какого — то крупного чиновника, написала в партком заявление о «моральном облике» Лапия, которому раньше хода не давали. Место Гендиректора «Кванта» было номенклатурой ЦК Компартии Украины. И во время одной из командировок Лапия в Москву ночью к его «знакомой» И. Батмановой пришла милиция и потребовала открыть дверь под предлогом нахождения в квартире опасного рецидивиста — иначе взломают дверь. Ирина открыла, и милиция обнаружила там В. Ю.

Составили протокол. Протокол немедленно послали в ЦК. В. Ю. сняли с работы, грозили исключить из партии. Он вынужден был уехать из Киева. Зам. министра Чуйков поддержал его и назначил главным инженером и зам. по науке НИИ «Атолл» в Дубне. Там он стал профессором. Много усилий потратил на то, чтобы Минсудром выдвинул его в Академию наук — не получилось. А ведь обещал Ире. Представлялся академиком в кругу киношников и способствовал, по словам жены киносценариста Фрида, покупке ими испанской шпаги XV века по цене Жигулей. Она оказалась подделкой.

Несмотря на статус профессорской жены, Ирину в круг академических и профессорских жен Дубненского Международного Ядерного Института не приняли — она даже не могла получить разрешения ходить в бассейн в академические дни, когда для академиков и их жен меняли воду в бассейне. Батманова была вдовой гуру киевских альпинистов Кустовского, погибшего на пике Коммунизма. Его останки до сих пор находятся там на высоте 7140 метров. Раньше Лапий с завистью наблюдал семейное счастье Кустовского и давно был влюблен в Иру. Но так высоко в горы он не ходил. Высоко ходил член команды Кустовского и бывший однокашник и подчиненный Лапия В. Л. Черевко, хотя на Эверест его в 1982 году и не пустили — слишком много знал. В конце концов, он забрался выше Лапия и по карьерной лестнице — стал гендиректором одного из осколков «Кванта» — «Квант — Радиоэлектноника».

Ирина не смогла выдержать роль второсортной профессорши по отношению к женам ученых Дубны. Она захотела вернуться в Киев. Приход антисемита Сизова в начальники 10Гу ускорил этот процесс. Думаю, что Лапию опять помог Чуйков.

343. Если б я знал, кто им будет экслюзивно пользоваться! После того, как истекли гарантиии, Плюримат вернули в институт и отдали в распоряжение начальника одного из секторов ВЦ Гончарука. К нему в большое доверие вошел Юрий Белецкий и практически на нем сделал обработку экспериментов, и получил результаты с картинками, составившими его докторскую диссертацию.

351. Have fun. Did you ever seen such a big wire wrap card? 70th. no multilayer PCB, no workstation, no layout software — routing this schematic by hand? no and never — it‘s propably also a low volume series — best solution to manufactore such a card.

Основная плата Николет 660

394. Он из первых инженеров ОКБ‑1, которых Королев пробил в отряд космонавтов. Готовился на «Союзы», был в числе тех, кто готовился облетать Луну. Когда стали понимать, что проигрывают Америке гонку за луну, все экипажи написали в Политбюро просьбу отправить их в космос на неотработанных аппаратах, чтобы сохранить приоритет в космосе, невзирая на высокую вероятность невозвращения.

Первый раз слетал в космос в 1973 году, второй — в 1975. Второй полет был неудачным — двигатели третьей ступени отработали неправильно, и система аварийного спасения отправила их обратно на землю с высоты 192 км с ускорением, близким к 20g. Этот «прилет» подорвал его здоровье. Но он еще два раза летал в космос — с Джанибековым к станции Салют‑6 в 1978 году и с Кизимом в 1980 году. Через три года после встречи на Камчатке его отчислили из отряда космонавтов. Он вернулся в свою фирму, сделал там карьеру, защитил диссертацию. Умер в 60 лет.

430. Это был один из «клонов» Чокки Залиханова. Чтобы не сомневались в подвигах Чокки (209 восхождений на Эльбрус, последнее в 110 лет в 1968 году), на Мире (после нас) повесили доску из нержавейки, которые письменно закрепляли эти подвиги. У «клона» был вдвое меньший возраст и вчетверо меньше восхождений.

432. Тырнауз с его молибденовым комбинатом произвел странное впечатление — как будто это город откуда — то с Урала. Крутым был и трест Каббаластрой, участвовавший среди прочего, в строительстве и ремонте гостиниц. Это его работники сожгли гостиниицу «Солнечная Долина» в Домбае.

445. После сложных перипетий, работе в Дубне, где он представлял Болгарию, вернувшись туда, он понял, что она все — таки в лагере. Социализма. И подался в Швецию. Я его видел в Стокгольме, в начале века, незадолго до его преждевременной смерти. Он очень переживал раннюю смерть жены — она была его надеждой и опорой.

Славик Бочваров

469. Когда дом на Садовой уже начал строиться, выяснилось, что его коммуникации пересекают линии связи Архива КГБ, строящегося или уже построенного рядом. Нужно было отрезать треть дома. Кого выбрасывать? Их «дополнительные» взносы уже потрачены. На помощь пришел товарищ, имеющий связи с КГБ. Ему требовалась четырехкомнатная квартира, которой в доме не было. Какие проблемы? Отрезали комнату у того, кто был в длительной командировке (на СП или в Индии). Товарищ все сделал, КГБ если не перенес коммуникации, то снял претензии. Дом успешно достраивался. Когда командировочный вернулся, ему сообщили об обрезании. Он возмутился. Вопрос мирно решить не удалось. Его жалобы общественные организации оставляли без внимания. Он стал интересоваться, кому же прирезали комнату — наверняка блатному. Оказалось действительно, профессору урологии Блатному, который съезжался с детьми. Обиженный нашел журналиста — патриота, который опубликовал в газете Вечірний Київ погромную антисемитскую статью, благо очередная волна, в связи с массовыми выездами была на подъеме. Стали разбираться. Выяснили, что Блатной не виноват. Перед профессором, который обслуживал верхушку КГБ и не только, извинились. Он потребовал письменного извинения. Решало ЦК — отказать. Ордер на квартиру ему выписывать отказались. Блатной подал документы на выезд. Кто — то, кого он вылечил навсегда от тяжелой болезни, дал указание ОВИРу, и он в рекордне сроки получил разрешение. В Израиле его торжественно встречали. Еще в аэропорту он дал интервью. Его перепечатали иностранные газеты. И все узнали о нашем ящике (а то, те, кому нужно, не знали), тотальной коррупции и примечательном проявлении антисемитизма против заслуженного и даже очень нужного властям человека.

Теперь стали копать глубже. Обнаружили массу корупционных сделок, мошенничества и взяток. Центральной фигурой была Добровольская. Ее осудили и посадили. На суде Маринина фигурировала в качестве свидетеля. Подарок объяснила старым знакомством (познайомилась неделю назад). Ее все — таки оставили в райкоме, но дальше ходу не дали.

Четырехкомнатную квартиру неожиданно для себя получил сотрудник 13 отдела Володя Мышковский. Он был не чужим человеком для органов.

508. Параметрическое конструирование гидролокатора. Мы с Ларисой Селецкой выдали ТЗ в ВЦ на автоматическое программирование конструирования гидролокатора. К сожалению, Береснев его провалил. Как и ТЗ на алгоритм сверхразрешения. С одной стороны, он был сильно загружен, с другой — предвзято ко мне относился, может быть, после лестных рекомендаций моей персоны Валей Петкевич, которые ему показались преувеличенными. У него был свой фаворит — очень быстро растущий Леня Гельман, с которым они сделали хорошие программы классификации для «Нептуна». Жаль, алгоритм вместе с программой мог бы стать учебным пособием для начинающих гидроакустиков.

617. Степан Скопин рассказывает о «ворошилоградском деле». В прокуратуру поступило сообщение из ЦК КПУ о том, что руководство Ворошиловградской (Луганской) области присваивает деньги, которые незаконно собирает с предприятий. Поборы делались якобы для выплат спортсменам, но львиная доля оседала в карманах обкомовцев. Начальникам команд отдавали то, что оставалось от гульбы обкомовской и облисполкомовской верхушки вместе с начальником областного КГБ на обкомовской даче в поселке Счастье. Первому секретарю Шевченко инкриминировали растрату 600 тыс. рублей. На него дал показания на 300 листах его заместитель — у него сохранились все указания, даты и суммы. В заключение своих показаний он писал: «Я подлежу расстрелу, но прежде надо расстрелять первого секретаря Шевченко». Документы отправили в Москву. Оттуда через три месяца пришло указание, чтобы Шевченко в три дня выехал из области и устроился на работу за ее пределами.

«В случае массовых судебных приговоров, затеянных Щербицким, кампания могла нанести урон авторитету партии».

Нет человека — нет дела. Остальных к суду не привлекали. Отдувались руководители второго эшелона.

Онищенко в своем интервью [Они] говорил, что никаких нарушений не было — никого же не посадили. Посадили, но тихо.

Литература

[Бусл2] Член — корреспондент АН СССР Н. П. Бусленко. Выдающиеся ученые ГАНГ им. Губкина. Вып. 35.

[В] Винниченко В. К. «Возрождение Нации». Т. II. — С. 190.

[Гусев] Гусев Рудольф. Такова торпедная жизнь.

[Гал] Галинский Аркадий. Жизнь и судьба Александра Севидова. http://agalinsky.narod.ru/articles/sevidov.html

[Галь] Гальперин Марк. Прыжок кита. Политехника — Сервис 2009.

[Гип] Гиппенрейтер Евгений. Флаги над Эльбрусом. Сов. спорт 06.09.1966

[Зон] Герман Зонин: Говорил я Лобановскому: «Валера, тебя все дурят, как мальчика».

https://www.sportexpress.ru/football/local/reviews/1002192/

[Кор] Ю. И. Кормилицын. Предисловие к книге Гальперина «Прыжок кита».

[Мель] Мельман Нелли. Только факты. http://berkovich — zametki.com/2009/Starina/Nomer2/Melman1.php

[Мет] «Аккорд», сработанный Левшами. https://memoclub.ru/2013/09/akkord — srabotannyiy — levshami/

[Мир08] Миронов Г. А. А. И. Китов — создатель вычислительного центра № 1. Computer — museum.ru (22.08.2008)

[Они] Онищенко В. «Волгу я получал в Красном Луче». http://bulvar.com.ua/gazeta/archive/s35_28033/3762.html

[Прок] Прокопчук А. А. Москва — Владивосток и обратно части I и II.

[РАТ] Радиотелескоп РАТАН‑600. https://back — in — ussr.info/2012/05/radioteleskop — ratan‑600/

[РП] Радиоактивный процесс. https://zona.media/article/2016/04/26/chernobyl

[Рог13] Записки ящикового еврея. Книга первая. Из Ленинграда до Ленинграда — через Киев. Bochum 2013.

[Рог15] Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех Политехнического. Bochum 2015.

[Рог17] Записки ящикового еврея. Книга третья. Киев. НИИ Гидроприборов. Начало. Bochum 2017.

[Rog95] Oleg A. Rogozovskyi. Multidimensional Matrix Representation of Signals and Array Processing. Proceedings of World Congress of Ultrasonic. Berlin 1995.

[Rog96] Oleg A. Rogozovskyi. Parametric design of sonars. Proceedings Institute of Acoustics. Vol. 18.Part 5 (1996)

[Сер] Серебреников В. «Лобановский был медленным игроком». https://dynamo.kiev.ua/articles/173531-viktor — serebryanikov — lobanovskij — byil — medlennyim — futbolistom

[Ск] Скопенко С. Бывший зам. прокурора УССР Степан Скопенко. Перед выходом Зари… «Бульвар Гордона», № 48 (136) 2007, ноябрь, 27 ноября 2007 Совершенно секретно.

http://bulvar.com.ua/gazeta/archive/s48_42981/4026.html

[Тим] Тимошенко С. П. Воспоминания. Киев. Наукова думка. 1993

[Уш1] Ушаков И. А. Записки неинтересного человека. Ч.1

[Уш2] Ушаков И. А. Записки неинтересного человека. Ч.2

[Хал] Дау, Кентавр и другие (Top nonsecret) Физматгиз, 2007

[60лет] Киевскиий НИИ гидроприборов в воспоминаниях сотрудников. Киев, 2016

Перечень сокращений

БИУС боевая информационная система

БПФ быстрое преобразование Фурье

ВАК Высшая Аттестационная Комиссия

ВГАС вертолетная гидроакустическая станция

ГАК гидроакустический комплекс

ГАС гидроакустическая

станция

ГК Главный конструктор

ГУ главное управление

9 ГУ МСП — вычислительная техника и БИУСы

10 ГУ МСП — гидроакустика

11 ГУ МСП — радиолокация

ДВО Дальневосточное отделение АН СССР

ИК Институт кибернетики АН УССР

КЦВС корабельная цифровая вычислительная система

КПИ Киевский политехнический институт

КТИПП Киевский институт пищевой промышленности

КИНХ Киевский институт народного хозяйства

ЛИТМО Ленинградский институт точной механики и оптики

МСП Министерство судостроительной промышленности (Минсудпром)

МФТИ Московский физико-технический институт

ПЛАРБ подводная лодка атомная с баллистическими ракетами

ПЛАРК подводная лодка атомная с крылатыми ракетами

РПКСН ракетный подводный крейсер стратегического назначения (с бал. ракетами)

ТОИ Тихоокеанский институт океанологоии ДВО АН

ТАКР Тяжелый авианесущий крейсер

УРАВ Управление ракетно-артиллерийского вооружения в ВМФ

ЦВК цифровой вычислительный комплекс

ЦВМ цифровая вычислительная машина

ЦВС цифровая вычислительная система

Моим родным Тане, Оле и Васе Рогозовским, друзьям, в особенности «самому внимательному и заинтересованному читателю» Алику Зельцеру, коллегам и сочувствующим за поддержку при написании книги искреннюю признательность выражает

Благодарный автор

Примечания

1

Парафраз из «Маруси Чурай» Лины Костенко

2

На кафедре электроакустики КПИ считали большим достижением ввод с последующей обработкой сигналов на ЭВМ «Раздан‑2» в 1969 году. К этому времени круглосуточно работали ЭВМ в Морфизприборе, киевском НИИ гидроприборов, АКИНе, обрабатывая сигналы с полярных станций и экспедиций, записанные на магнитофоны.

3

Как раз создатели ЭВМ «Раздан» говорили, что у них коммунизма, в том числе цифрового, не будет — у них все за горами.

4

Здесь просится украинское слово «натрапив», образно и коротко описывающее ситуацию, как нередко случается на украинском.

5

Путеводитель

6

Князь Александр Дондуков — Корсаков (генерал — губернатор 1869–1878) покровительствовал украинской интеллигенции, способ — ствовал учреждению Отделения Русского географического общества, которое изучало географию и этнографию 5 украинских губерний и провело однодневную перепись населения Киева в 1874 году. При нем была построена товарная станция и Александровская больница. Не без его помощи в 1872 году заработал киевский водопровод и построен железнодорожный мост. С началом турецкой войны Дондуков ушел в действующую армию и прославился тем, что даровал Болгарии конституцию

7

Наша соседка, Светлана Куценко, редактор многих известных мультфильмов, жена Эдика Тимлина, спросила Нину — когда же Вы успели — я же Вас видела каждый день!

8

Отец Нины Василий Егорович Галанов пропал без вести на Брянском фронте в октябре 1941 года (см. книгу три [Рог 17])

9

Запах играл для Васи большую роль. Любую игрушку или по — дарок он, коротко взглянув, сначала нюхал, а потом уж ощупывал и осматривал

10

Нередко оценки «попадали». Глазьев долго удивлялся, насколько верно я описал Я. А. Хетагурова, проработав с ним в комиссии два дня

11

Уж кого — кого, а меня в этом подозревать было трудно. Правда, я тоже ошибся, когда в выступлении нового сотрудника Валентина Сливы услышал на каком — то собрании славословие в адрес Алещенко в его присутствии. После этого Слива быстро двигался по карьерной лестнице и стал начальником сектора. Став с ним работать и познакомившись с ним поближе, понял, что он был просто энтузиастом, не всегда соблюдающим чувство меры, перед которым О. М. открывал одну за другой новые возможности, а он истово вкладывался в работу

12

Сухаревский на защите «Бутона» на НТС Министерства сказал, что на проекте родился выдающийся Главный конструктор — Н. Б. Якубов [Рог17].

13

Снял его с должности в 1978 г. и вынудил уехать из Таганро — га новый начальник 10 ГУ Минсудпрома В. Н. Сизов (см. ниже)

14

Может он думал, что использует революционный жаргон — но это был воровской. Для тех, кто не знает: котлы — часы, желтизна — золото, побрякушки — драгоценности, бимбары — ювелирные изделия из золота и серебра без драгоценных камней

15

Адмирал — инженер П. Г. Котов окончил перед войной Дзержинку (ВВМИУ), всю жизнь прослужил военпредом и заказчиком — от помощника военпреда до начальника кораблестроения и воо — ружения флота, с перерывом на работу в ЦК и ВПК

16

Тост администратора гостиницы из «Кавказской пленницы» (актер Глузский) гласил: «Выпьем за то, чтобы наши желания всегда совпадали с нашими возможностями». У меня было полное несовпадение. По первому вопросу желание, может быть, и было, но возможностей, как я вскоре убедился, не было. По второму возможности (формальные) были, но желания не было. Следует заметить, что Старос со своей украденной у соседа в Америке женой не расставался до своей смерти в 1975 году, Про жену Н. П. Нину знаю только, что ими, как парой, восхищались окружающие

17

Только при написании этой главы, мне пришло в голову, что И. И. Тынянкин как раз в 1974 стал командовать в/ч 10729, и, значит, подписывал письмо с отзывом. Может быть, он и видел тогда диссертацию, а когда позже переоформлялось ТЗ на НИР «Ритм», вспомнил мою фамилию и тематику работы

18

Кстати, Миронов после Экспертного Совета приехал в киев — ский Институт Кибернетики и красочно рассказывал, как он пы — тался хоть как — то придать дискуссионный характер обсуждению работы, защищаемой одним слишком знающим и уверенным в себе молодым человеком, но ему не дали — Совету и так все было ясно. В. Н. Коваль сообщил мне об этом только после пришедшего положительного решения

19

Артиллеристы, Сталин дал приказ

уже решила партия за нас

из сотни тысяч батарей

не жалко слез их матерей

по умникам — полковникам — огонь, огонь!

20

Я уже писал [Рог15], что это была высшая награда, которую партия и правительство могли дать выдающимся конструкторам, в том числе с наукой мало связанным. Затем члены Политбюро и секретари ЦК стали устраивать туда деток через должности, экви — валентные главным конструкторам. Это была единственная награ — да, гарантирующая, что «при Николае и при Саше мы сохраним доходы наши»

21

При этом с понижением частоты при аналоговой обработке аппаратура ГАК увеличивалась, при цифровой — о которой конкретно еще не думали — уменьшалась

22

Ширхан проявлял слишком большой интерес к глазам запеленутого, по тогдашнему обычаю, Васи (распашонок с рукавичками в СССР не делали — «зато мы делали ракеты»).

23

По моим оценкам, я имел почти готовую диссертацию на три года раньше, что было подтверждено и комиссией, проверявшей состояние работ заочных аспирантов.

24

Через три года она переписывала разработанное нами задание в устаревших формулах с интегралами и дельта — функциями, которые высмеивал Геранин, так как она переменила веру: у нее появился новый босс — Гаткин, который уравнений с дискретной арифметикой еще не освоил

25

Борисова отсеяли после беседы в ЦК, после того, как он стал интересоваться возможностью экономии денег на питание. А он мечтал после экспедиции наконец-то рассчитаться с долгами. Этот провал ускорил его преждевременный уход из жизни

26

давнэл — молился. Отрывок из поэмы «Повесть о рыжем Мотеле» Иосифа Уткина, которую помнят в исполнении папы мои друзья.

27

Орденами «Кр. Знамя» и «Кр. Звезды» — 19 и 69 человек, медалями за «Отвагу» и «За боевые заслуги» — 30 и 8 человек соот — ветственно.

В начале 1942 года ГлавПУР Красной Армии и ЦК (Щербаков) еще не успели ввести антисемитские фильтры в процесс награждений, так что другая награда объяснялась не этим. С одной стороны было много погибших и тяжело раненных, которых нужно было отметить орденами, с другой стороны у артиллеристов и пулеметчиков было что — то вроде норм, при выполнении которых давались соответствующие ордена, и их всегда поддерживал начальник артиллерии и зам. командующего К. Ф. Яскин. Папу «зарубил» начальник инженерных войск В. Ф. Шестаков

28

Хотя папа был на майорской должности, но все еще лейтенантом

29

Теперь Ивано — Франковск

30

Получил за это даже порицание от друга Гриши Стрельцесса, когда тот увидел, что я по-прежнему катаюсь на трехколесном велосипеде, подаренном дядей Андреем

31

Под «дальше» подразумевалась частично-когерентная обработка ЛЧМ сигналов вместо предложенной мною когерентой в тех же объемах аппаратуры

32

Заказал эту песню альпинист Леня Земляк. Она ему и посвящена. Он определял «тридцать лет» как возраст от 25 до 40. В этом возрасте он и погиб в горах

33

«Ваш сын прям как Аполлон!» — «Ну, Аполлон не Аполлон, но чтото аполлоническое есть. Но вот ваша дочка — чистая Венера» — «Ну, что вы, Венера не Венера, но что-то венерическое есть»

34

В отечественной морской литературе принято называть такие корабли РПКСН (ракетные подводные крейсеры стратегического назначения), а зарубежные — ПЛАРБ

35

При этом ему еще до реабилитации в 1954 г. в 1948 году была присуждена Сталинская премия за малую ПЛ пр. 615

36

А. Р. вспоминает, как при звонке Сиводедова Бурау он, вместе с Алещенко, стоя заверял его: «Будет сделано, Виктор Максимович. Непременно, Виктор Максимович»

37

Если бы диссертация была готова, никто бы ее защищать не запрещал. Ю. Бурау весьма скептически относился к «профсоюз — ным» диссертантам, делающим диссертации «по совокупности» не своих работ. Так что сделай «Звезды», а потом прыгай, вполне реально могло быть условием допуска к защите

38

И даже решение Политбюро, когда из утвержденного им списка первых шести космонавтов личновычеркнул Волынова

39

Для внуков — Брежнев Л. И.

40

«Петя, отдай мяч Васе!» — кричит тренер. Петя ушел от за — щитников, плывет один с мячом к воротам, думает, сам забью. «Отдай мяч Васе» — кричит уже вся команда. Петя забил, подплы — вает к бортику: «Забил же!». «Ты — то забил, а Вася утонул»

41

О проявлении принципиальности в помощи получения мас — терского результата расскажу в следующей главе

42

Борис учился в 4‑й киевской гимназии (впоследствии училище КГБ), на улице Полицейской, рядом с нашим домом на Красноармейской 96. В 12 лет он самостоятельно освоил матана — лиз и начал заниматься исследованиями по алгебре и теории чисел. Затем учился в Киевском университете, участвовал в кружке профессора Граве вместе с Отто Шмидтом, Николаем Чеботаревым и Наумом Ахиезером. Мы готовились к экзаменам в Физтех по его «Задачнику по геометрии»

43

Гостиница сгорела при ремонте в 2016 году дотла. Еще раньше (в 2004 году) сгорела Хижина альплагеря «Алибек»

44

Начальник СКБ ЛОМО, (б. ГОМЗ им. ОГПУ), не имевший не только высшего, но и среднего специального образования, д. т. н. (без защиты диссертации), профессор, Гертруда

45

После возвращения он пришел к нам домой на Красноармейскую с симпатичной женой Галей, и оказалось, что она поет еще лучше его

46

В отличие от Лапия, не только ходившего за Батмановой в горы, но и лишившегося из — за нее поста гендиректора «Кванта»

47

Начальника ведущей комплексной лаборатории и первого зама главного конструктора ГАК «Скат» Громковского. Все научные и технические вопросы решал он, Громковский включался, когда нужно было власть употребить — он был еще и гендиректором «Океанприбора»

48

Еще раз поясню, что пользуюсь английским определением юмора — умение видеть смешное в себе и в своих поступках.

49

Министр культуры Бабийчук говорил: «Мы вынуждены вас терпеть, потому что нет своих национальных кадров» И когда такой кадр появился в лице талантливого дирижера Стефана Тур — чака, судьба Рахлина была решена. В 1962 году его уволили из симфонического оркестра Украины, которому он отдал 20 лет

50

Ее сподивжник предлагал назвать клуб «Живое Общение. Путешествия. Архив».

51

Управление было социальное — организационное и органи — зациями. Его отец — генерал НКВД М. М. Гвишиани был еще бóльшим специалистом в управлении «организациями» — он участ — вовал в депортации чеченцев и ингушей во время войны. До и после он был начальником охраны Берии. Разжаловали, но не расстреляли, так как не хотели оставлять жену Джермена — дочку Косыгина — без свекра

52

В Германии положение исправили — даже в реке Рур водится рыба

53

Бич — бывший интеллигентный человек, чуть ли не поэма про них приведена в http://bsk.nios.ru/content/bichi

54

https://flot.com/blog/katastrofa/gibel — apl — k-429-.php

55

Первый раз задумался над происхождением этого слова — оно, видимо, морское. Его первое значение: колебательное движение водной поверхности. Затем человек применил это к себе: на него накатывались волны беспокойства — он волновался. А если эмоции охватывали толпу — начинались волнения

56

http://www.kamchatka.aif.ru/society/zvonok_zhizni

57

Корейский Боинг — Lurkmore

58

http://samlib.ru/k/kuleckij_a_n/swwpsu — ju.shtml

59

Провидческая песня Галича «Радиация» была написана в 1961 г.

60

Экспериментальня проверка метода позволила Юре Шукевичу и Сергею Якубову, уже не работавшим на «Ритме», принять участие в ХХ Атлантической экпедиции 1978 года.

61

Среди них оказалась и самая знатная наша сотрудница, будущий секретарь райкома Маринина. Взятка была оформлена в виде подарка — большого набора столовых серебряных приборов

62

Признавалась, что в начале 60‑х крали с подругой с доски почета фотографии Алещенко

63

Я его там почти не знал, запомнил по одному эпизоду, связанному с нападением на меня из — за школьной красавицы [Рог13]

64

При этом флот еще не знал, что принцип «ГАС не может быть лучше своей антенны», уже не работал в связи с открытием методов сверхразрешения

65

«Атака» состоит из двух шкафов, соединенных механически и электрически. Габариты машины 1800х1076х516 мм. Масса 520 кг. Площадь 0,65 квадратных метра

66

Несмотря на послевоенные погромы, в Польшу в 1946 г. вернулось 250 тыс. евреев (в основном из Союза). После того, как по — громы приняли массовый характер с убийствами (Кельце), с явным попустительством властей, к 1950 году выехало более 200 тыс. Осталось около 30 тысяч. В 1967/68 годах Гомулка поднял антисемитскую компанию, по методам похожую на издевательство хунвэйбинов над интеллигенцией. Немало евреев покончили с собой. Более половины — интеллектуальная элита Польши — уехала. К 1989 г. их в Польше осталось 5 тыс., к 2000 г. — одна тысяча. На 1 сентября 1939 года в Польше проживало 3,3 млн. евреев

67

Древнееврейское слово «ювель» означало «год свободы». Так называли установленный Моисеем 50‑й год, когда проданные земли возвращались прежним владельцам, рабы получали свободу, прощались долги должникам. Закон (Торá) читался народу, и земля отдыхала от полевых работ. Год свободы наступал каждые 50 лет. В Риме это был очень почтенный возраст, юбилеи справлялись торжественно

68

Гроссмейстер Найдорф в середине партии спросил Боле — славского: «Хотите ничью»? — «Нет». — «Играете на выигрыш»? — «Нет». — «На что же вы играете»?

69

Живи, Україно, прекрасна i сильна, в Радяньскiм Союзi ти щастя знайшла (гимн УССР). Кончился Союз, кончилось и счастье

70

А еще вчера «Нам завжди у битвах за долю народу був дру — гом і братом російський народ» (из гимна УССР)

71

Показ фильма телевидение перенесло на две недели. Когда мы включили телевизор, услышали знакомое, что вместо фильма будет выступать президент Кравчук. С тех пор он у нас и звался попугаем, говорящим на идиш.

72

Обучение во всех ВУЗах, включая технические, в течение трех ме — сяцев перевести на обучение только на украинском языке

73

В войну репрессии на игроков киевского «Динамо», игравших за «Старт», последовали не после пресловутого «матча смерти», а после доноса, что они являются «действующими» офицерами НКВД (читай разведки). Действующим был только Н. Коротких, уже не игравший за «Динамо» с начала 30‑х годов

74

СМ СССР. Постановление от 29 декабря 1975 г. № 1067 О положении о порядке присуждения ученых степеней и присвоения ученых званий.

75

М. И. Карновский был зам. начальника ПЛГА.

76

Ленинградское Высшее Инженерное Военно-Морское училище им. Ф. Э. Дзержинского, размещавшееся в Адмиралтействе.

Content

Олег Рогозовский
Записки ящикового еврея
Книга четвертая
Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975–93 гг.

Вместо предисловия

Предисловие к книге четвертой

После защиты кандидатской

Ждем Васю

Гибель Коли Якубова

«Ритм» и другие заботы

Еще одна защита

1976

Цифровая обработка сигналов в ящике и вовне

1977

Вася заболел

Смерть папы

1978–80 гг. Окончание «Ритма»

В секторе 135

В ЦНИИ «Агат»

«Камертон» и «Ленинец»

Родные и друзья I

Лыжи

Еще о физкультуре и спорте

«Кентавр» и люди вокруг

83 год. Камчатка

83–84 годы. Дима и Вася

Кавказ 85

Чернобыль и Юля

Премия по «Ритму»

Квартира в Михайловском

Из 135‑й на Таран

Таран

1989. Юбилейный год

Уход мамы

Мимо докторантуры

Родные и друзья III

Попугай, говорящий на идиш

Развал и разъезд

Приложение А. Дети каперанга Шмидта

Приложение Б. Футбол 70‑х

Приложение В. Женя Гордон

Комментарии и примечания

Литература

Перечень сокращений

Примечания