Русская песня в изгнании

Автор-составитель Максим Кравчинский

Серия «Имена».

Основана в 1997 году

Автор проекта и главный редактор серии Я. И. Гройсман

© М. Э. Кравчинский, автор, 2007

© Издательство ДЕКОМ, оформление, дизайн серии, 2007

* * *

Предисловие

Интеллигенция поет блатные песни, —

Вот результаты песен Красной Пресни…

Н. Коржавин, пародия на стихотворение Е. Евтушенко

Мои музыкальные пристрастия всю жизнь создавали мне легкую головную боль или как минимум служили поводом для шуток и удивления со стороны самых разных людей.

Хотя все они, конечно, «мою» музыку слушали и местами любили.

Что же в ней такого странного, смешного и притягательного? И что это за песни?

Конечно, речь идет о «блатных» песнях, или новом гордом имени жанра — «русском шансоне». Волей случая я столкнулся с ними в пионерско-советском детстве.

Столкнулся, заинтересовался, полюбил и стал собирать.

Впервые я услышал песни эмигрантов в начале 80-х годов. Кассету принес знакомый моего деда — продвинутый воронежский дантист Валера. Несколько недель лента безостановочно звучала снова и снова. Я выучил наизусть «Небоскребы», «Стаканчики», «Чубчик»… Первое время вопрос, кто это поет, меня не заботил. Хотелось просто слушать музыку, так не похожую на официальную эстраду тех лет.

Бабушка не одобряла увлечение: ругала дантиста, а песни обзывала «шпанскими». Лучших слов для того, чтобы еще больше заинтересовать меня, трудно было придумать. В какой-то момент я поинтересовался у Валеры, кто же все это исполняет.

«Эмигранты», — ответил он. И после паузы добавил: «Токарев».

Понятного все равно было мало. Эмигранты — значит за границей живут. Еще интереснее. Но на пленке звучали голоса как минимум пяти разных исполнителей, и одна из них была… женщиной, а значит, «Токаревым» быть никак не могла. Помню, тот факт, что хулиганские песни пела дама, меня, юного, до крайности удивил.

Пройдет несколько лет, прежде чем голоса с той ленты начнут «распадаться» на отдельных людей с именами, альбомами, судьбами… Мир «подпольной» песни оказался очень разным: здесь были свои «короли», свои изгои, гении и неудачники.

Значительная часть «запрещенной музыки» приходила в СССР из-за рубежа. Первая волна русской эмиграции, девятым валом, накрывшая Европу после 1917 года, положила начало понятию «эмигрантской песни».

Первая встреча с Нью-Йорком. Максим Кравчинский с родителями и Михаилом Гулько.

Во времена СССР только эти песни и являлись музыкальным протестом. Никакого отечественного рока и в помине не было, а «жестокий романс» был, и именно его пели люди. Материал, может, местами наивный, местами «колючий», но зато настоящий.

На волне хрущевской «оттепели» в Союзе начинает возникать параллельная эстрада.

Это связано с появлением большого количества личных магнитофонов и немереной смекалкой наших граждан. Под одну гитару, зацепив прищепкой микрофон на бельевой веревке, теперь любой мог прямо дома на кухне что-нибудь спеть и записать себя, а потом дать послушать кому-нибудь.

Во времена повального увлечения «магнитофонной культурой» самые разные, порой весьма знаменитые и уважаемые люди записывали пленки с «неофициальным» репертуаром. Например, в моей коллекции есть запись матерных частушек, напетых Юрием Никулиным под аккомпанемент циркового оркестра. Сохранилось несколько «одесских» вещей в исполнении популярного артиста оперетты, известного по картине «Свадьба в Малиновке», Михаила Водяного.

«Блатные» песни, записанные «супергероем» советского кино Николаем Рыбниковым, получили столь широкое распространение, что их исполнителем заинтересовались в КГБ и даже провели специальную голосовую экспертизу. Однозначного ответа она не дала, и от актера отстали. Немного «похулиганил» Брайтон-Бич, ресторан «Приморский». 1990 в этом направлении и коллега Н. Рыбникова — Анатолий Папанов. «Звезда» отечественного футбола вратарь клуба «Зенит», а впоследствии великолепный спортивный комментатор Виктор Набутов, отец известного сегодня тележурналиста Кирилла Набутова, также увлекался «запрещенными песнями». Обладатель приятного баритона, он имел все шансы стать номером один на подпольной эстраде. К сожалению, его голос на пленке не сохранился. Большим спросом у слушателей пользовалось в 70-е годы творчество Виталия Крестовского, «в миру» заместителя директора Ленинградского завода по ремонту ЭВМ Валерия Павловича Цыганка. Частенько самодеятельные певцы имитировали голоса популярных артистов, порождая тем самым невероятные слухи. Так, Борис Рахлин в 60-е годы, аккомпанируя себе на рояле, спел голосом Утесова большой цикл «блатных песен». Не счесть было «подражателей» Владимира Высоцкого, самым известным из которых считается некто Жорж Окуджава.

Так когда-то расходились первые записи Высоцкого, Галича, Баграмова и многих других. Но наряду с авторами-исполнителями, читавшими стихи под гитару, стали появляться просто певцы, исполнявшие известные всем, но запрещенные официально песни. Самым заметным из немногочисленного в те годы «подпольного шоу-бизнеса» стал, безусловно, Аркадий Северный. «Король блатной песни» — так писали о нем двадцать лет назад, так пишут и сегодня.

Конечно, он был не одинок. В одно время с Северным работали в жанре еще несколько человек: Владимир Сорокин и Валя Сергеева в Одессе, Константин Беляев в Москве, Александр Спиридонов (Комар) в Воронеже, Александр Шеваловский во Львове, Владимир Шандриков в Омске, группы «Братья Жемчужные», «Одесситы», «Магаданцы», «Воркутинцы»…

Однако их популярность со СЛАВОЙ Северного не сравнить. Так решило время.

Было два имени, на ком дельцы звукозаписи времен «застоя» делали огромные деньги: Высоцкий и Северный. Галич, конечно, тоже, только его песен боялись — за них реально сажали.

Но 1980 год стал последним в жизни как Владимира Высоцкого, так и Аркадия Северного, и у людей наступил информационный голод.

«Свято место пусто не бывает». Летом 1982 года советский слушатель был сражен в самое сердце альбомом никому неизвестного эмигранта с русской фамилией Токарев. «Я тут в Америке уже четыре года», «В шумном балагане», «Небоскребы», «Мурка»… не было дома, где бы из динамиков не раздавался его узнаваемый голос. Токарева любили дети, у «знакомых дипломатов» переписывали новые кассеты их родители, и тихонько мурлыкали легкие мотивы бабушки и дедушки, вспоминая, видимо, «песенки» Пети Лещенко и Сашеньки Вертинского.

«Токаревский бум» — так называет то время сам Вилли.

Именно с его песен началось мое знакомство с музыкой «русской эмиграции».

Уже потом, позже довелось услышать Михаила Гулько, Мишу Шуфутинского, Любу Успенскую и Анатолия Могилевского — «могучую кучку» Брайтон-Бич.

Я продолжил коллекционировать «жестокий романс», отдав предпочтение новому «направлению» — «ЭМИГРАНТАМ». Эти парни были как-то поинтереснее наших «музыкальных диссидентов»: звук у них был качественный и профессиональный, ведь им не приходилось прятаться от КГБ по квартирам и ночным ДК, чтобы записать альбом; репертуар разнообразный, часто авторский, а имена их окружал невероятный, просто фантастический рой слухов и домыслов. Как тут было не «влюбиться»?

К тому же и мой родной папа эмигрировал незадолго до московской Олимпиады.

Но он не поет.

Когда новый «начальник родины» приоткрыл ворота, я стал часто ездить в бывший «вражеский стан», можно сказать, в его «штаб-квартиру», в Нью-Йорк.

К ужасу своего папы, я не стремился попасть ни в Метрополитен-музей, ни в одноименную Оперу и даже на бродвейский мюзикл не хотел, а хотел на Брайтон-Бич слушать Токарева и Гулько.

Все свои карманные деньги я оставлял в русском книжном магазине «Черное море», где тогда продавались кассеты наших артистов-эмигрантов, а стоила каждая аж десять долларов. В качестве разнорабочего в пекарне своего родственника я получал пятерку в час, но что остановит настоящего собирателя! Лишняя пара джинсов?

Несколько таких вояжей позволили познакомиться с некоторыми «властителями дум» и получить самое широкое представление о музыке «третьей волны», а потом я стал, по выражению Михаила Гулько, «очень глубоко и серьезно копать» и понял, что русская песня всегда была и всегда выживала в изгнании. Моей «печкой» стала музыка «эмиграции третьей волны», только оттолкнувшись от нее, я с опозданием узнал о первых шансонье: А. Вертинском, Ю. Морфесси, П. Лещенко и дальше — ближе: В. Полякове, Л. Лопато, Д. Верни, А. Димитриевиче, Б. Рубашкине, И. Реброве и т. д.

Книга у вас в руках — это значит количество переросло в качество.

Информации набралось достаточно, чтобы попытаться всю ее систематизировать.

Каждый коллекционер поймет это стремление.

Я выстроил книгу, условно разбив на четыре части, по количеству «волн» нашей эмиграции, в разное время обрушившихся на Запад.

В то же время кто-то из читателей может упрекнуть меня в неточности или непоследовательности, заметив, например, что рассказ об Алеше Димитриевиче вынесен у меня в главу о «второй» эмиграции, в то время как известно, что «табор Димитриевичей» ушел за кордон еще в 1919 году.

Объяснение этому будет таково. Выделяя артиста в какую-то группу, я прежде всего отталкивался от момента выхода альбомов и реального знакомства широкой аудитории с его творчеством. А первую пластинку тот же Алеша Димитриевич записал когда? Правильно, уже в 70-х.

Я не ставил перед собой задачи создания некой «энциклопедии» или справочника по песням русской эмиграции, тем более я не претендую отразить со всей полнотой тысячи имен исполнителей, оказавшихся вдали от родины.

Когда я только делился замыслом с известным шансонье и автором книги об Аркадии Северном Михаилом Шелегом, он в шутку сказал очень смешную, но правильную фразу:

«Дело в принципе интересное, но можешь кого-нибудь забыть, а человек обидится. Особенно на Брайтоне. Кто-нибудь купит, прочитает и скажет:

„Мойша, шо такое? Я купила книжку о певцах-эмигрантах, так этот шмок не написал про Марика!!! А я его вчера видела, он нес колонку, а Софа помогала ему, несла микрофон…“»

Конечно, кого-то я упустил, но большей частью это сделано сознательно и выбор осуществлялся только по веским причинам: величиной в жанре, яркостью биографии либо наличием «конфликта», как, например, в возникновении «антигероя» Вилли Токарева на пике его популярности в лице некоего Вити Слесарева.

Некоторые из задуманных «характеров» сгинули за долгие годы либо отказались по разным причинам дать интервью. Это их право, и в этом случае я просто записал свои впечатления и факты.

Буду рад отзывам на мое исследование, которые получу по адресу: kniga-rpi@mail.ru.

Прежде чем переходить к делу, я хочу поблагодарить всех, кто сопереживал и помогал мне: Сергея Чигрина, Виктора Золотухина, Влада Удачина, Евгения Гиршева, Владимира Окунева, Артура Вафина, Машу Орлову, Александра Фрумина, Киру Пенкину и весь коллектив радио «Шансон», Игоря Иосифовича Десятникова, Наталью Насонову, Андрея Свиридонова и команду журнала «Шансонье», Романа Никитина, Олега Савенок, Никиту Балашова, Александра Мандыча, Зиновия Шершера, Анатолия Михайловича Молодцова, Михаила Александровича

Гулько и его жену Татьяну, Алексея Адамова и телепрограмму «Русские песни», Василия Лаврова и канал О2-ТВ, коллекционера и художника из Воронежа Юрия Николаевича Яковлева, Евгения Гузеева, Андрея Владимировича Тропилло, Мирона Львовича Дольникова, Романа Авдюнина, Александра Никитина, Павла Захарова.

А также коллекционеров жанра: Владимира Павловича Цетлина, Александра Ивановича Крылова, Сергея Сергеевича Смирнова, Виктора Максимовича Солдатова, Владимира Климачева, Николая Юрьевича Овсянникова, Алексея Черкасова, воронежца Юрия Гуназина, калининградца Михаила Дюкова, нижегородца Олега Лемяскина, Женю из Казани, Андрея Хекало из Анапы, Ефима Шуба из Самары, Владимира

Кагановича и Виктора Карпиловского из Лос-Анджелеса, Гарика Маркелова из Нью-Йорка, Татьяну Павлову из Стокгольма и всех, кто ценит русскую песню.

Отдельные слова признательности Михаилу Шелегу и Якову Иосифовичу Гройсману за конструктивную критику и идеи, которые существенно дополнили и обогатили книгу.

Дмитрий Соколов-Уральский, Евгений Кокорев, Павел Крутов, спасибо вам, парни, за бескорыстно потраченное время на подготовку иллюстраций для книги.

Особо хочу поблагодарить мою семью: любимую жену, маму и отца, который далеко.

Без вашего участия этой книги никогда бы не было.

Спасибо за материалы и информационную поддержку интернет-ресурсам: www.blatata.com, www.retrohit.ru, www.shanson.info, www.shanson.org, www.shansonprofi.ru, www.huligan.ru, www.shansonie.ru, www.sheleg.ru, www.zheka.ru, www.mogilevsky.ru, www.medianik.ru, www.shufutinsky.net, www.willitokarev.ru, www.zinovy.com, www.barynya.com, www.odessamore.com, www.svoboda.org, www.aif.msk.su, www.dni.ru, www.bikel.com, www.shansonye.ru, www.gdimant.com, www.dneprov.ru и незаменимым русским поисковикам yandex.ru и www.rambler.ru

В книге использованы фотографии из коллекции автора и личных архивов артистов, а также снимки работы Людмилы Шумилиной, Сергея Рыжкова, С. П. Соколова, Е. Гиршева, М. М. Шемякина, Т. Павловой, А. Раппопорта, В. Свердлова, П. Жаме, Б. Людмера, И. Ола и информационного агентства ИТАР-ТАСС.

А также материалы сайтов, перечисленных выше. Спасибо всем огромное и простите, если кого-то не указал.

С уважением, Максим Кравчинский

Глава I

Я тоскую по родине…

…Самой прочной связью между русской эмиграцией ХХ века и «исторической родиной» были не западные радиостанции, вещавшие на СССР, не «тамиздат», чудом проникавший в страну, и даже не память людей старших поколений, сохранявших в душе образ своей родины до 1917 года, но — песня. И не только народная, а и салонная… и даже ресторанная, «кабацкая»…

Не имея нормального, реального представления о заграничной жизни, мы на протяжении трех четвертей последнего столетия черпали сведения о том, как живут за пределами России миллионы наших соотечественников, из песенного фольклора.

Александр Васильев. Из предисловия к книге «Людмила Лопато. Волшебное зеркало воспоминаний»

Что особенного в «эмигрантских песнях»? В чем причина «бума на эмигрантов» во времена СССР? Почему, наконец, многие имена популярны и сегодня? Для ответа на эти вопросы придется вернуться к истокам.

Массовый исход беженцев из России датируется 1919 годом. Уезжали с надеждой вернуться. Верили — месяц, год, пусть два, но всё образуется. Снова будет «малина со сливками» в подмосковных усадьбах, «ваше благородие» и подарки на Рождество. Первое время эмигрантское общество пытается сохранить традиции, верность привычному укладу жизни. Основной костяк первой волны составляют привыкшие к дисциплине солдаты и офицеры. Стараниями лидеров белого движения, многочисленных родственников царской династии и разномастных политических деятелей организуются общественные и военные союзы, созываются съезды, избираются всевозможные «теневые кабинеты министров», «правительства в изгнании», призванные едва ли не воссоздать Российскую империю на новых берегах.

Как известно, все наивные попытки закончились ничем. Слишком сильны были противоречия между разными группами эмигрантов. Как пишет в воспоминаниях о «русских в Париже» Е. Менегальдо: «Официально учредить Русское государство в изгнании эмигрантам не удается, зато они преуспевают в другом: создают различные структуры, необходимые для жизни сообщества, и одновременно происходит настоящая экспансия самобытной русской культуры».

Интерес ко всему русскому в послереволюционные годы в мире беспримерно велик. Реагируя на спрос, оживляются представители различных видов искусств, способных отразить пресловутый «русский дух». Европейцы азартно увлечены нашим балетом, кинематографом, театром, литературой, живописью, музыкой. На этой волне в 1922 году открывается в Париже, на улице Пигаль, первое «русское кабаре» «Кавказский погребок». Каких-то пять-семь лет спустя таких «погребков» расплодится больше сотни. В каждом заведении поют и играют, развлекая публику. Востребованность, с одной стороны, и жесткая конкуренция между коллегами-артистами — с другой позволили развиться русской жанровой песне в самостоятельное явление.

«Публика европейских столиц была слишком избалована и не прощала слабостей, с которыми в России привыкли мириться, — отмечают в уникальном труде о Ф. И. Шаляпине „Душа без маски“ Елена и Валерий Уколовы. — Дефекты внешности, голоса, скованность на сцене, пенсионный возраст, убогость наряда или вкуса исключали какую-либо возможность успешно закрепиться в Париже. Так, пришлось вернуться в Россию молодой Юрьевой и знаменитой Тамаре, а в конце концов и Вертинскому. Драматично сложилась там артистическая судьба Зины Давыдовой, с большими трудностями сталкивались Плевицкая и Настя Полякова. И, напротив, жестокую конкуренцию на ресторанной эстраде преодолевали люди, в России никогда бы не поднявшиеся на нее. Среди них были бывшие графы и графини, князья и княгини. Так, в ресторане подвизались сын и внучка Льва Николаевича Толстого, внук князя Сергея Михайловича Голицына. Выяснилось, что в русских салонах они „наработали“ и романсовый репертуар, и незаурядную манеру его исполнения. Чиниться же в условиях эмиграции не было смысла. Любовь к потерянной родине объединила, сблизила и уравняла всех русских».

Обучение музыке, вокалу было для элиты дореволюционной России вещью неотъемлемой и в повседневной жизни само собой разумеющейся. Я вспоминаю «заметку на полях», оставленную Романом Гулем в воспоминаниях о его общении в Нью-Йорке с бывшим главой Временного правительства А. Ф. Керенским.

«Как-то прохаживаясь у нас по большой комнате, — пишет Гуль, — Керенский вдруг пропел три слова известного романса: „Задремал тихий сад…“ Голос — приятный, сильный баритон. „Александр Федорович, — говорю, — да у вас чудесный голос!“

Он засмеялся: „Когда-то учился пенью, играл на рояле, потом все бросил… И вот чем все кончилось“».

Не будь Керенский известным политиком и общественным деятелем, глядишь, тоже записал бы в изгнании пластинку и назвал… допустим, «Побег».

О побеге Керенского от большевиков ходит легенда: якобы он бежал на автомобиле американского посольства, переодевшись в женское платье (по другой версии — «сестрой милосердия»). На самом деле член партии эсеров некто по фамилии Фабрикант буквально в последний момент принес в кабинет Керенскому «матросскую форму», переодевшись в которую, оба чудом добрались до авто и укрылись в подготовленном доме, в лесу.

А впрочем, шутки в сторону.

Угнетенное душевное состояние «художников», необходимость выживать в новых условиях подталкивали их к созданию выстраданных песенных и поэтических шедевров. Я бы сказал, совершенно особого ностальгического репертуара, где тесно переплелись тоска по вынужденно оставленной родной земле, зарисовки о новом пристанище и «русская клюква» для местной публики. Старинные романсы и известные композиции, и те на чужбине звучат иначе. Меняется смысловой акцент, настроение. Представим исполнение молодым красавцем Юрием Морфесси «Ямщик, не гони лошадей!» на Нижегородской ярмарке в каком-нибудь 1913 году (пример абстрактный) перед праздными, сытыми и довольными горожанами или тот же романс, напетый им перед бывшими бойцами Добровольческой армии в белградском кабаке. Тут уж действительно «прошлое кажется сном» и точит «боль незакрывшихся ран».

В СССР тем временем начинают проникать записанные на Западе пластинки эмигрантов. Неофициальное всенародное признание Петра Лещенко, Александра Вертинского, Константина Сокольского и отчасти Юрия Морфесси случается в середине 40-х годов. После Победы на руках у населения оказывается огромное количество трофейных патефонов и, конечно, пластинок к ним. Вторая причина популярности «заграничных» исполнителей — в практическом отсутствии альтернативы им на отечественной эстраде того времени. К 1945 году «цыганщина» уже не звучит в Стране Советов. В опале Вадим Козин, Изабелла Юрьева, Лидия Русланова. Леониду Утесову про «одесский кичман» петь больше не позволяют. «Жестокий романс» признается чуждым жанром для «строителей светлого будущего».

Немаловажен для разжигания любопытства и банальный фактор «запретного плода» в отношении песен эмиграции. Практически всё приходящее с Запада (а особенно сделанное экс-соотечественниками) воспринималось с болезненным любопытством. Песни «бывших» служили замочной скважиной в параллельную для советского человека реальность. Они давали возможность мечтать, слушая по-русски про «прекрасную Аргентину», «далекий Сан-Франциско», «чужое небо» и сознавая, как же все это чудовищно далеко от нас во многих смыслах.

По мере развития индустрии звукозаписи властям в Совдепии все труднее бороться с «музыкальной заразой». Голоса переписываются на «ребра», еще при Сталине создаются целые синдикаты по тиражированию самопальных пластинок.

Поэт и издатель из Санкт-Петербурга Борис Тайгин рассказывает о своей деятельности в подпольной студии звукозаписи «Золотая собака», действовавшей с 1946 года в Ленинграде. На трофейных и самодельных аппаратах они тиражировали популярную музыку с целью перепродажи. На каждую пластинку ставился «фирменный штамп», служивший гарантией качества. Доходный бизнес продолжался несколько лет, пока в 1950 году трое «пайщиков-концессионеров» не были арестованы и осуждены на сроки от трех до пяти лет лишения свободы. В одном из пунктов обвинительного заключения Б. Тайгину инкриминировалось «изготовление и распространение граммофонных пластинок на рентгенпленке с записями белоэмигрантского репертуара, а также сочинение и исполнение песен, с записью их на пластинки, хулиганско-воровского репертуара в виде блатных песенок». Деятельность «криминального трио» продлилась с перерывами (на новые сроки некоторых участников) до 60-х годов, пока спрос на «песни на ребрах» не исчез окончательно, вытесненный магнитофонной культурой.

Следующий период «моды на Россию» произойдет в 60-х годах. СССР пребывает на пике могущества, как никогда ни прежде, ни потом в современной истории.

Выросло поколение, которое помнит, как русские вошли в Европу и покончили с фашизмом. Вся планета потрясена sputnik(ом), и Гагариным, и Хрущевым с ботинком в ООН… Имидж, как сказали бы сегодня, нашей страны был очень привлекательный: сильный, далекий, эпатажный и загадочный. Вновь возникает спрос на образ «русского». Раз публике интересно — западная индустрия шоу-бизнеса откликается мгновенно, благо с кадрами проблем нет. Рынок «славянских голосов» в те годы широк и многообразен: сербы, поляки, болгары, потомки русских эмигрантов. Они работают со «старым», привычным и проверенным репертуаром, во многом повторяя друг друга. Тем не менее незаурядность вокальных данных, талант, артистизм позволяют некоторым исполнителям стать заметными фигурами в мировой музыкальной культуре того времени. Рубашкин, Ребров, Иванова, Клименко, Зелкин берут уже только профессионализмом.

Потомки первой волны, они перепевают известное от «отцов» вновь, но для них это лишь материал. Человеческого страдания тут не услышать. Они берут шармом, который придает акцент в песне, новым, коммерческим, псевдорусским звучанием, всё тем же таинственным ореолом «белогвардейской эмиграции». Но не трагичной, сердечной правдой человека, изгнанного из своей страны. Поэтому и нет ни одного значимого автора во второй волне, не о чем им было писать, не знали они ни языка толком, ни России.

Третья волна эмиграции, плавно перейдя в четвертую или какую уже по счету, является самой массовой на сегодня. С середины 70-х щедрым потоком хлынули к нам, теперь уже из-за океана, а не Европы, творения современников: Токарева, Успенской, Гулько…

Популярность брайтонских шансонье была невообразима. В первые гастроли времен перестройки стадионы не вмещали всех желающих увидеть и услышать «веселую мишпуху». И все же правомерно ли ставить на одну доску творчество вынужденных изгнанников начала века и добровольных его последней трети? Как ни парадоксально, но, скорее, да.

Сегодня легко говорить, что брежневская эмиграция «ехала за колбасой», что она «экономическая» и т. д. Да, большинство никто не выгонял, но все же уезжали не «за», а «от»: лицемерной системы, постоянного страха, невозможности самовыразиться. Что, согласитесь, для лиц творческих профессий так же необходимо, как утолить жажду в жаркий день. Впрочем, даже согласившись с экономической подоплекой отъезда, нельзя забывать, что дорога обратно для этих людей была закрыта «железным занавесом». Уезжали в другой мир, прощаясь навсегда. Поэтому вновь рождаются пронзительные, талантливые произведения, ищутся новые формы.

В творческих поисках «третьей эмиграции» во многом очевидна перекличка с традициями эмиграции парижско-константинопольской. Слышится звон «стаканчиков граненых» с пластинки Лещенко на 78 оборотов и новых авторских «граненых стаканчиков» Токарева с аудиокассеты. «Я тоскую по родине… Я иду по земле чужой…» — поет Алла Баянова, а сквозь полвека ей вторит новый эмигрант: «Русь! Ты мне приснилась! Вновь я шел к былому…» Как дань предкам практически в каждом американском альбоме периода расцвета Брайтона звучит белогвардейская тематика.

В современном Нью-Йорке и Лос-Анджелесе «кабаре рюс» на новый лад, едва ли не больше, чем в Париже 20-х. В каждом свои шоу-программы.

Всё повторяется, движется по кругу, забывается и приходит вновь.

Наличие мелодического ряда и легкость восприятия сделали «русскую песню» главным видом выражения пресловутой «русской души» для западного слушателя. В сотнях голливудских и прочих киноверсий русской классики ВСЕГДА звучат «Очи черные», «Две гитары» или «Налетчик Беня-хулиган» (в современном уже фильме о «плохих русских» эпохи 90-х).

Очевидица «русской культурной революции» в Париже 20-х Е. Менегальдо показывает и оборотную сторону медали такой популярности: «Всевластие русской моды — что, казалось бы, может быть лучше для русских, живущих во Франции? Однако оно имеет не только положительные стороны: именно благодаря этой моде возникли клише: „нищие белогвардейцы“ и „загадочная русская душа“, которые пришлись всем по вкусу и прочно вжились в сознание французов… Средоточие под крышей одного „русского кабаре“ и кавказцев, и цыган, и русских порождает в ту пору обобщенный образ выходца из бывшей Российской империи». Такое обобщенное восприятие «наших» сохранилось на Западе и сегодня. Раз вы говорите по-русски — значит, вы «русский». Иностранцам не понять, что общее языковое пространство объединяло в себе сотни национальностей от аварцев до якутов. Брайтонский певец-юморист Ян Балл откликнется на это парадоксальное явление шуточной строчкой: «Кто там был „жид“ — здесь „русским“ стал…» «Искусство, вынужденное подстраиваться под вкусы широкой публики, неизбежно скатывается к банальности, штампу, — продолжает Е. Менегальдо. — При этом коммерческий успех ресторанных цыган лишь усугубляет трудности артистов, работающих в серьезных жанрах и видах искусства». Такая вот ложка дегтя от непосредственной участницы событий. Что ж, всегда интересно знать разные мнения.

Череда великих и трагических событий на «исторической родине» в ХХ веке порождала стойкий интерес к «этим странным русским» в остальном мире, рикошетом возвращалась мода на «русскую экзотику» к «эмигрантам», позволяя им выживать и развиваться, а их песни, попадая к нам, замыкали цепочку связи с покинутой отчизной.

Рассказ о пестром мире эмигрантских шансонье начнем с гениального и неповторимого А. Н. Вертинского, чьи творения проверены временем и давно вошли в алмазный фонд русской культуры.

Первый

В парижских балаганах, в кафе и ресторанах,

В дешевом электрическом раю,

Всю ночь, ломая руки, от ярости и скуки,

Я людям что-то жалобно пою…[1]

Петр Лещенко, Юрий Морфесси, Алла Баянова, Надежда Плевицкая, Иза Кремер, Поляковы, Жорж Северский — вот самые яркие звезды первой волны.

Александр Вертинский во время Первой мировой войны

«Старшим братом» в этой плеяде по праву считается Александр Николаевич Вертинский. Он родился в Киеве в 1889 году, рано потерял родителей. В юности освоил гитару, пел «цыганские романсы», пытался сочинять сам. Начинал как автор коротких рассказов, публиковался в журналах, снимался в массовке. В 1913 году поступил на службу в небольшой театр миниатюр в Москве, где пришел первый успех, но началась мировая война. Вертинский под именем Брата Пьеро два года провел медбратом в санитарном поезде. За время службы Александр повзрослел, расстался с пагубной привычкой к кокаину, с которым у него был бурный «роман» перед войной. Кстати, старшая сестра Вертинского Надежда, не сумев разобраться в личных проблемах, умерла в 1914 году от передозировки этого наркотика.

Собирая материалы для книги в зарубежных архивах, я неожиданно наткнулся на воспоминания некоего Георгия Пина, впервые опубликованные в журнале «Шанхайская заря» (№ 1301 от 16.02.1930 г.) под названием «Антоша Бледный. Воспоминания москвича». По невыясненным причинам автор упорно называет Александра Вертинского Антоном, но своей художественной и мемуарной ценности от небольших неточностей эти заметки, на мой взгляд, не теряют.

Из-за их безусловной редкости и экстремального содержания я решил, что будет правильно привести данный текст без купюр.

Антошу Бледного знала вся почти московская богема среднего пошиба: студенты, статисты театров и кино, хористы и хористки, газетные сотрудники, игроки и вся веселая гуляющая полуночная братия.

Высокая худая, но веселая, стройная фигура, Антошин тонкий профиль лица, серовато-голубые с поволокой глаза, непринужденность, обходительность и манеры, указывающие на воспитание, запоминались тем, кто встречался с ним в полумраках всевозможных ночных кабачков, пивных и московских чайных, за пузатыми и солидными чайниками, базарными свежими калачами и булками, за «выпивоном с закусоном», за разговорами и бестолковыми спорами.

Антоша Бледный издавна был завсегдатаем этих мест, он врос как бы в них своей фигурой, и если когда-либо случалось, что он отлучался из Москвы на несколько недель или даже дней — то отсутствие его замечалось.

О нем спрашивали, его разыскивали, а когда он неожиданно появлялся опять, засыпали градом вопросов и радостных удивлений.

— Антоша!.. Друг!.. Откелева?.. Живой?.. Садись. Уже сегодня-то ты на-а-аш!..

Жизнь Антоши в течение многих лет протекала таким вот образом и без каких-либо изменений к лучшему.

Фактически другой специальности, кроме беспременных участий в кутежах, компаниях и проч., у Антоши не только не было, но и на долгое время не намечалось.

Он очень нуждался всегда, и нередко бывали случаи, когда шатался он без крова, ночуя по знакомым. Правда, номинально он имел даже службишку — поденного статиста в киноателье Ханжонкова, и иногда москвичи безразлично наблюдали за появлением знакомой Антошкиной фигуры в той или иной из выпущенных ателье фильмов, где он исполнял всегда безличные роли.

Необычно было видеть его в числе свиты какого-либо короля, князя или графа, облаченным в парадную форму кавалергарда, в числе гостей на придворном балу, затянутым в шикарный фрак с белоснежным жилетом и в цилиндр; или еще в каком-либо картинном эпизоде.

— Его!.. Антошку!.. — которого вся почти Москва не видала никогда ни в чем, кроме длинных потрепанных сероватых суконных брюк и такой же рубашки-толстовки с ярким галстуком.

Этот костюм дополняли потертая фетровая шляпа и излюбленная папироса «Ю-Ю» фабрики Шапошникова за шесть копеек десяток.

Антошу прозвали Бледным. Почему? Надо сказать, что он вполне оправдывал свое прозвище и был в действительности таким: настолько бледным, что на первый взгляд казалось, будто посыпано его лицо толстым слоем пудры.

Причина бледности крылась в злоупотреблении наркотиками. Кокаин он употреблял в исключительном количестве. Рассказывали, будто грамма чистейшего «мерковского» кокаина хватало ему не более как на одну-единую понюшку. Нюхал он его особым, «антошкиным» способом, изобретенным им самим, чем он искренне тогда гордился, и уже потом получившим широкое распространение. Грамм кокаина Антошка аккуратно разделял на две половины. Затем вынимал папиросу, отрывал от нее мундштук, вставлял его сначала в одну ноздрю, вдыхал через него одну половину порошка, растирал старательно после понюшки все лицо, потом то же самое проделывал с левой стороной носа.

Были, как водится, и недостатки у Антоши, но, в общем, его любили, и знакомые из кожи вон лезли, чтобы угостить его, угодить ему. Антоша угощался не стесняясь: пил, ел, кутил и развлекался. Но, развлекаясь, развлекал и других: был остроумен, полуприличен, себя, как говорится, не пропивал и… безумно нравился женщинам.

Он был ласков, задушевен, нежен, покорен, уступчив и… грустен подчеркнутой «романтической» грустью, грустью этой он мог растрогать любую женщину и с нею вместе тут же поплакать о промелькнувшем, утраченном счастье, о чем-либо несбыточном, о далеком…

А когда Антоша «занюхивался», он… пел. Собственно, даже не пел, а полу-пел, то есть, точнее, больше декламировал, чем пел, и лишь в самых ударных и чувствительных местах с надрывом брал высокие певучие ноты. Голоса у него было немного, но слушатели находились, и своеобразная выразительность его полупения кое-кому нравилась.

О, ничто не указывало на него как на талант в масштабе, захватившем вскоре почти всю Россию. Талант этот таился в нем и не обнаружился бы никогда, если бы не… случай.

В начале 1915 года кабаре «Альпийская роза» на Дмитровке считалось излюбленным местом сборища московской богемы. Здесь можно было встретить многих — купцов, военных, студентов, наезжих провинциалов, чиновный люд, артистов, золотую молодежь.

Зрительный зал редко пустовал. Выступления Икара, Мильтона и Араго привлекали многих. Немало шума поднималось и вокруг весьма откровенных балетных постановок в кабаре.

А одно имя царило над всеми, только что названными, и если даже оно было одно только в театре, все равно зал был бы переполнен и дрожал бы от взрывов аплодисментов. Имя это было… Вертинский.

Григорий Владимирович Молдавцев, антрепренер и владелец кабаре «Альпийская роза» на Дмитровке, природным чутьем настоящего театрала сразу же оценил по достоинству представшую перед ним однажды вечером высокую худую фигуру Антоши Бледного.

Молдавцев умел разбираться и знал настроение и вкусы тогдашней московской, а значит, и вообще российской публики.

Одним внешним видом Антоша уже был для Молдавцева находкой, но это был лишь примитив, и его надо было еще отшлифовать, обработать и тогда выпустить на сцену.

Через несколько недель такой образ был создан, отшлифован и еще через месяц уже гремел на всю Москву.

Когда в один из субботних вечеров в промежутке между выступлениями Икара и Мильтона на сцену, задрапированную черными и темноватыми материями и погруженную в полумрак разноцветного освещения, медленно и как бы воздушно выплыла бесшумная анонсированная фигура паяца в желтом с бахромой шутовском колпаке и пышном жабо, переполненный зал пытливо смолк. Странно, признаться, было видеть угловатый грим лица страдальца с ласковой и нежной грустью в мимике и телодвижениях — в смешном шутовском наряде и колпаке.

И еще более странным показалось публике, что этот паяц вместо обычных трафаретных веселых фраз и шуток заговорил вдруг о тоске, о чем-то несбыточном.

Новый жанр затронул наболевшую чувствительность человеческих сердец и едко разбередил душу тоской о нежности, ласке и любви, придавленную господствовавшими тогда криками о войне и смерти, о могилах, о сиротах.

Психологически момент для выступлений Антоши был подобран более чем своевременно, и удачностью этого момента отчасти и объясняется невиданный еще в столице успех, сопутствовавший дебютам Антоши.

Уже пятое выступление нового кумира прошло как «бенефисное». Публика встречала и провожала его овациями. Сцену заполняли цветами и подарками. После каждого выступления театральные служители гуськом по специальным подмосткам заносили на сцену корзины цветов и букеты.

Артисту дарили цветы, портсигары, деньги, кольца. Женщины снимали с себя браслеты и бросали ему на сцену. Мужчины посылали трости с золотыми и серебряными набалдашниками. В корзинах с цветами обнаруживались и сюрпризы в виде живых мопсов, кошечек, попугаев и др.

Артист завоевал в один какой-нибудь месяц поклонение и стал популярнейшим человеком. Песенки его распевались без исключения всеми. Через бесхитростные, задушевные слова и напевы — Лилового Негра, Кокаинеточки, Трех Пажей и других песенок разочарованного во всем Пьеро — вышел на большую сцену новый артист — Антоша Бледный, он же — Антон Вертинский.

Как я упоминал выше, развиться популярности маэстро помешала начавшаяся в 1914 году война. Мужественно пройдя через лишения и испытания в качестве медбрата, в 1916 году артист вернулся в Москву и продолжил выступать на эстраде, но грянула новая беда — революция. Несколько лет Вертинский кочевал с концертами по обезумевшей стране, пока в 1920 году вместе с остатками армии Врангеля не отбыл в Константинополь.

Только в 1943 году ему удастся вернуться в советскую Россию, а до этого он объедет с концертами десятки стран мира, напишет много песен, будет выступать и в шикарных ресторанах, и «в притонах Сан-Франциско». Жизненный путь артиста на чужбине изучен мало. Основной источник — отрывочные воспоминания современников и мемуары самого маэстро, написанные для советского читателя, а потому, во многом самоцензурные. Читая между строк, понимаешь: несмотря на известность, «длинная дорога» художника была ох как нелегка. Простора для творчества не было. Приходилось выживать. Александр Николаевич предпринимает неудачную попытку открыть ресторан в Турции. В Бессарабии «по необоснованному обвинению вследствие интриг некой влиятельной дамы» оказывается в тюрьме, где покоряет сердца воров блатным «Александровским централом» и «Клавишами». Международный аферист Вацек, одно время разделявший камеру с Вертинским, позднее сумел передать ему крупную денежную сумму для подкупа чиновников и освобождения.

«Вацек сделал это бескорыстно, из любви к искусству…» — пишет в книге «Артист Александр Вертинский» В. Г. Бабенко. Выйдя наконец из заключения, в 1923 году певец отправляется «покорять Европу». Начав с Польши, он с успехом гастролирует по многим странам (Латвия, Германия, Франция) и в итоге оседает в Париже. Творческий и финансовый расцвет приходится именно на парижский период в его судьбе. Помимо мирового признания как артиста, он долгое время являлся совладельцем роскошного кабаре на Елисейских Полях.

С 1930 года Вертинского стали издавать на пластинках, которые, контрабандой попадая в СССР, создавали ему будущую аудиторию. После возвращения из эмиграции певец за четырнадцать лет, прожитых в СССР, даст тысячи концертов, снимется в нескольких кинофильмах, но не получит никакого актерского звания и не выпустит при жизни ни одной пластинки на родине[2]. Однако за свои кино-работы Александр Николаевич удостоился Сталинской премии. Видимо, поэтому его перу принадлежит стихотворение «Он», посвященное «отцу народов». «Чуть седой, как серебряный тополь, он стоит, принимая парад…» — пишет актер. Старые московские коллекционеры утверждают, что сохранилось авторское исполнение этой песни.

Сам не слышал, точно утверждать не могу. К слову сказать, «баловался стишками» и сам Иосиф Виссарионович. Да не просто занимался рифмоплетством, а действительно писал хорошие стихи. Было это, конечно, в юности будущего генералиссимуса, и свое вдохновение молодой человек записывал по-грузински.

Позже он категорически возражал против их публикации и даже сделал выговор Л. П. Берии, когда узнал, что тот готовит ему сюрприз к юбилею в виде книги и уже успел привлечь к переводу Бориса Пастернака и Арсения Тарковского.

Но и в ранге вождя Сталин отметился в поэзии. Скажем так, как соавтор. Всем известен памятник грузинской литературы «Витязь в тигровой шкуре».

В 30-е годы ХХ века его переводом занимался академик Шалва Нуцубидзе, но, как водилось в те времена, он был объявлен «врагом народа» и посажен в тюрьму. Оттуда переводчик начал слать письма «другу всех детей» с просьбой разрешить ему продолжить труд. Сталин разрешил: академику выдали бумагу и карандаш. Написанное за день каждый вечер забирали и отправляли в Кремль. Вождю понравился перевод, и Нуцубидзе освободили. У них состоялась встреча, на которой Сталин предложил заменить несколько строф в переводе поэмы. Свое желание он мотивировал утраченным в переводе акцентом на повторение одного звука, присущего грузинской поэзии. Академик почему-то согласился.

Сегодня, если открыть текст русской версии, можно прочесть несколько строф за авторством самого «вождя народов»:

Бросив меч, схватил тигрицу

И привлек в свои объятья.

В память той желал лобзаний,

От кого огнем объят я.

Но тигрица прорычала

Мне звериные проклятья,

И убил ее нещадно,

И безумен стал опять я.

Крупная историческая фигура и поэзия всегда рядом. В приступах сентиментальности или по иным душевным порывам призывали музу Сталин и Мао Цзэдун, Ким Ир Сен и Хо Ши Мин. В ответ они получали многочисленные оды в свой адрес. Писали их тысячи людей с огромным удовольствием. Что говорить, если даже Вертинский отметился в хвале вождю. Признаться, этот факт меня удивил. Но еще большее изумление я испытал, прочитав стихотворение «Моя клятва». Заканчивается оно так:

Имя «Сталин» в веках будет жить.

Будет реять оно над землей.

Имя «Сталин» нам будет светить

Вечным солнцем и вечной звездой.

Попробуйте догадаться, кто автор! Вряд ли ответ будет правильным.

Написал эти строки Владимир Высоцкий. Случилось это в 1953 году по поводу известного мартовского события, и справедливости ради заметим, что было тогда Володе лет пятнадцать. Но как не стыкуются сегодня в сознании эти факты. Что ж, время было такое: все строем ходили.

Но стоп. За разными байками, порой к делу особо не относящимися, мы отклонились от курса и совсем забыли, что речь идет о жизни гениального артиста Александра Вертинского. Первые, самые трудные годы в изгнании у нашего героя теперь позади, и вот…

Конец 30-х годов

С 1925 года почти десять лет Вертинский подолгу жил и выступал в Париже. Он был востребован, успешен, обеспечен, но через восемь лет артист принял решение покинуть Европу и отправился покорять Америку. Некоторые биографы предполагают, что сделал это Александр Николаевич из-за появления на горизонте конкурента в лице Петра Лещенко. Что ж, такое вполне вероятно. Тиражи пластинок этого певца в 30-е годы были гигантскими, успех у публики колоссальный, и хотя репертуар был не столь утончен, как у Вертинского, публика тех лет предпочитала Лещенко едва ли не больше «печального Пьеро». Автор «Кокаинетки» относился к нему с раздражением. Александр Галич рассказывал любопытный эпизод. В один из вечеров он сидел с Вертинским за столиком в ресторане, и к последнему подошла восторженная поклонница со словами:

«…Александр Николаевич, Вы знаете, как мы все эти годы жадно ловили все то, что приходило к нам оттуда. Вот ваши песни, песни Лещенко…»

Лицо старого артиста окаменело: «Простите, кого?»

«Ну, вот Ваши песни и Лещенко», — щебетала дама.

«Простите, не очень понял, о ком вы? Был, кажется, такой… какой-то. Он что-то там пел в кабаках… Я друг Шаляпина, Блока, Рахманинова, среди моих друзей такого человека, как Лещенко, не было…»[3]

От кого же уехал Вертинский из Парижа?

Вы вспоминайте цыгана Петю!

Гитара, громче звени струнами,

Разбитой жизни, да мне не жаль!

Петр Константинович Лещенко родился летом 1898 года в крестьянской семье, в селе Исаево, что недалеко от Одессы. Отец умер, когда мальчику едва минуло три года. Мать позднее вновь вышла замуж за простого и, судя по многим воспоминаниям, доброго человека Алексея Алфимова. Он привил пасынку любовь к музыке и даже подарил ему свою гитару. Во время учебы в сельской школе маленький Петя, уже в ту пору отличавшийся приятным голосом, пел в церковном хоре.

Петр Лещенко: «Эх, Маруся, нам ли быть в печали…»

С началом войны 1914 года юноша поступает в школу прапорщиков в Кишиневе. Ситуация на фронте складывалась поначалу не в пользу стран Антанты, и, не дожидаясь окончания курса, командование отправило Лещенко в числе других учеников в действующую армию. По данным некоторых биографов, революция застала новоиспеченного офицера в госпитале, где он оправлялся после ранения. Период 1918–1919 годов в его жизни покрыт мраком. Есть основания предполагать, что он вступил в ряды Добровольческой армии и принимал участие в Гражданской войне на стороне белых. Сколь продолжительное время продолжалась «военная карьера» и каким образом завершилась, неизвестно. Так или иначе, но с весны 1920 года Лещенко зарабатывает на жизнь исключительно танцами и пением в составе различных трупп, разъезжая по Бессарабии (которая уже вошла к тому моменту в состав Румынии, сделав тысячи людей невольными эмигрантами). На афишах и открытках тех лет артист (почему-то) выведен под фамилией Мартынович. «Петрушка и Розика Мартыновичи — дуэт», — гласит подпись под рекламной фотокарточкой. Откуда взялась эта фамилия? Нет ответа. Хорошо знавшая Петра Константиновича певица Алла Николаевна Баянова вообще заявляет в своих воспоминаниях: «Мы с моим мужем Жоржем Ипсиланти много работали вместе с Лещенко еще тогда, когда он носил свою настоящую фамилию — Мартынович». Ни один из исследователей не соглашается с этими данными, но и окончательной ясности не вносит. Будем и мы считать, что это был только псевдоним, взятый по известным лишь его обладателю причинам, например, для гастролей по Югославии, — как объясняет этот казус Константин Сокольский.

В 1925 году на гастролях в Париже Петр Лещенко познакомился с обворожительной танцовщицей из Риги Зинаидой Закис, дочерью богатого латышского коммерсанта.

Летом 1926 года они сыграли свадьбу и вскоре отправились в длительный гастрольный тур по Европе и странам Ближнего Востока. Семейный дуэт стал выступать вместе: оба танцевали, а Петр иногда пел, заполняя паузы между номерами.

Яркую пару ждал бешеный успех: внушительные гонорары и восторженные отзывы прессы. В Ливане состоялось их знакомство с Николаем Левицким и его юной дочерью. Впоследствии Алла Баянова так вспоминала тот вечер:

«Впервые мы встретились на морской набережной в Бейруте. Он шел с дамой, и они вели вдвоем за лапки забавного шимпанзе в матроске. Так как они говорили по-русски, то отец мимо пройти, конечно не мог, и мы познакомились. Они тогда работали, вернее, заканчивали ангажемент, в том же ресторане, где должны были работать мы. Тогда Лещенко еще не пел, а только танцевал… Жена его — Зинаида Закис — была очень сильной классической балериной… Их выступления пользовались большим успехом.

Вот в Бейруте моряки подарили им этого Джонни-шимпанзе. Однажды этот Джонни надел новое, от портнихи, Зинино платье, порвал его при этом как следует, нацепил шляпку и напудрился. Видно, хотел очень понравиться своим хозяевам. Зина, когда увидела, во что превратилось ее платье, схватила этого злополучного модника и отшлепала его, как могла сильно.

Вечером, собираясь на работу в ресторан, они решили не рисковать и забрали обезьяну с собой. В программе был занят сначала сам Лещенко, а Зина выступала последняя.

Как только она осталась в гримерной одна, шимпанзе запер дверь, схватил ее в охапку и хорошенько отшлепал. Как она орала! Все перепугались, выломали дверь и спасли ее от обиженной обезьянки, но Джонни был силен, и Зина долго садилась боком, ко всеобщему смеху.

На следующий день Лещенко отдали своего шимпанзе первым попавшимся морякам…»

Гастроли семейного дуэта длились несколько лет, пока Зинаида всерьез не задумалась о ребенке. Звездная чета переехала в Ригу, где вскоре появился на свет их единственный сын. Именно в Латвии, начиная с 1930 года, берет старт вокальная карьера Лещенко. Нельзя сказать, что он сразу обрел успех у публики как исполнитель.

Первое время к Лещенко-певцу было довольно скептическое отношение, но мало-помалу он нашел себя: поставил голос и подобрал репертуар, в чем ему очень помог знаменитый композитор, «король танго» Оскар Давыдович Строк. Помните, «Ах, эти черные глаза…»? Эту и еще десятки других прекрасных композиций написал именно Строк. К сожалению, в советское время его имя было практически предано забвению, а сам маэстро так и не обрел при жизни заслуженной славы и уважения. Но именно он стал «крестным отцом» Лещенко, человеком, открывшим дорогу Петру Константиновичу к славе. С подачи Строка он записал десятки песен на рижской студии «Беллакорд». Авторство довольно большой части вещей на этих пластинках принадлежало и самому Петру Лещенко.

Тиражи пластинок Петра Лещенко в 30-е годы были огромными…

Дела у артиста пошли в гору, и в 1936 году гонорары позволили ему открыть на главной улице Бухареста шикарный ночной клуб. Он одевался у лучших портных, его слабостью стали элитные вина и роскошные женщины. По городу ресторатор передвигался на немецком авто марки DKW. Румынский король Карл (отец фактического правителя страны Михая) также оказался в числе поклонников артиста, и часто можно было видеть, как бронированный автомобиль монарха увозил певца в загородную резиденцию коронованной особы.

«Жить бы Петру Константиновичу и не умирать», как говорят в народе, но все карты спутала война.

В 1941 году Лещенко как гражданина Румынии призывают в армию. Он всячески уклоняется от призыва, но так или иначе в конце войны наденет военную форму румынской армии, которая, как известно, воевала на стороне Германии. В 1942 году певец получил приглашение сделать несколько выступлений в оккупированной

Одессе. Он согласился и на одном из концертов влюбился в юную аккомпаниаторшу Веру Белоусову. Страсть, видимо, была нешуточная — певец бросил жену с сыном и зажил с новой семьей.

«Цыган Петя»

В августе 1944 года Красная армия заняла Бухарест. На жизни Лещенко как артиста это отразилось не очень заметно. Почти семь лет они с молодой женой много ездили по Румынии, пели для советских офицеров. Но отношение к «эмигранту» у коммунистических властей все же было, мягко говоря, прохладное. В марте 1951 года Петра Константиновича арестовали прямо в фойе, во время антракта. Ему дали пять лет за службу на стороне врага и отправили в лагерь, где он умер в тюремной больнице 16 июля 1954 года. В своей последней записке родным из тюрьмы Петр Лещенко написал: «Приказываю всем долго жить». Очень уважаемый мною писатель и журналист Эдуард Хруцкий, знающий, кажется, всё про всех, приводит в своей трилогии «Москва уголовная» очень важную уточняющую деталь, касающуюся ареста и гибели певца: «В 1942 году в Одессу с гастролями приезжает Петр Лещенко. Эта поездка сделала его счастливым… и сыграла трагическую роль в его жизни. У него в Одессе объявился поклонник — известный боксер, чемпион СССР и немецкий лейтенант Олег Загоруйченко. Он держал в городе зал бокса, который на самом деле был разведшколой. Вполне естественно, что знаменитый боксер бывал на всех концертах своего кумира, дарил цветы, устраивал банкеты в ресторанах.

В 1944 году в Румынию вошли наши войска. Петр Лещенко пел перед бойцами, выступал в госпиталях, приезжал с оркестром на закрытые гулянки генералов.

А потом его арестовали за связь с одесской разведшколой.

Сидел он в румынском каторжном лагере. Знающие люди из госбезопасности рассказывали, что наш ГУЛАГ в сравнении с румынским был просто санаторием»[4].

Жестокие времена безжалостно перемалывали людские судьбы, невзирая на талант, положение и обстоятельства. Так же трагически оборвалась жизнь и блестящего исполнителя русской песни, невольного изгнанника — Петра Константиновича Лещенко.

Царский любимец

Я больной, я старый клоун,

Я машу мечом картонным,

И в зубцах моей короны

Догорает светоч дня.

А. Н. Вертинский, «Желтый ангел»

В 1957 году в Париже в нищете умер еще один блестящий артист — Юрий Спиридонович Морфесси.

Он родился в Греции в 1882 году, некоторое время спустя семья в поисках лучшей доли перебралась в Одессу. Мальчик довольно рано выказал способности к музыке: пел в церковном хоре и на частных вечерах у состоятельных горожан. Но всерьез о вокальной карьере до поры не помышлял, а готовился стать архитектором.

Юрий Морфесси.

Начало XX века

Всё, как водится, решил случай. Прогуливаясь как-то раз с друзьями в парке, Юра записал песню на чудо иностранной техники начала века — фонограф, уж очень ему не терпелось узнать, как же его голос звучит со стороны.

Оказалось, просто великолепно. Несколько дней спустя юноша был крайне удивлен, услышав, что ловкий владелец чудо-машины ставит его запись для гуляющей в саду публики, но уже за деньги. С того момента он решает всерьез заняться пением: не пропускает концерты заезжих знаменитостей, посещает занятия в консерватории и, как итог, дебютирует на профессиональной оперной сцене. Морфесси стремительно завоевывает популярность. Оперные подмостки сменяются на участие в модных опереттах и эстрадных представлениях. По приглашению маститого столичного певца Николая Северского Юрий Спиридонович выступает в постановке «Цыганские песни в лицах», много ездит по империи и вскоре становится подлинным любимцем публики.

Молодой исполнитель обласкан вниманием критиков и зрителей. Гонорары за выступления стремительно растут. Двери лучших залов страны гостеприимно распахнуты для талантливого артиста.

Незадолго до Первой мировой войны он пел даже перед Николаем II на его яхте «Полярная звезда». Самодержец был в восторге и сделал музыканту царский подарок — золотые запонки с бриллиантовым двуглавым орлом.

В 1917 году певец оказался в эмиграции. По многим воспоминаниям, до крайности остро переживал отъезд из России, потерю слушателя. «Сам не понимаю, как это я мог оставить Россию? Это было в Одессе… Кругом паника, хаос, все мечутся, куда-то бегут. Я тоже собрал чемодан, вышел на улицу. Все бежали в порт, пошел и я. А там толпа. Все штурмуют пароход. Подхватило и меня… Сам не знаю, как очутился на пароходе. Потом Болгария, Париж. Стал выступать в ночных кабаре… И вот теперь кочую по Европе. Ты знаешь, тяжело! Вот я пою русские песни, романсы, но уже понимаю, что делаю что-то не то… Теряю обаяние, аромат русской песни. Кругом незнакомые чужие морды, ничто не вдохновляет. Не может русский артист, будучи оторванным от своей родины. Он как бы без корня, не питается соком родной земли и поэтому душевно пуст. Вот так и со мной. Мельчаю… Это был крик души», — приводит воспоминания друга «князя цыганской песни» Константина Сокольского известный коллекционер и писатель Борис Савченко.

Юрий Морфесси, несмотря на значительную разницу в возрасте, очень дружил с К. Т. Сокольским (Кудрявцевым), называл ласково Соколенок и был с ним очень откровенен, как видно из приведенного выше диалога. Их дружба прервалась с началом Второй мировой войны: Сокольский уехал из Югославии в Ригу, где и прожил до самой смерти в 1991 году. А Морфесси остался на Западе. Большим другом Юрия Спиридоновича был также известный исполнитель Жорж Северский, сын оперного певца одного из первых российских авиаторов Николая Северского (Прокофьева) (1870–1941).

Н. А. Кривошеина, содержавшая в период расцвета «русского Парижа» ресторан «Самарканд», в своих мемуарах «Четыре трети нашей жизни» пишет о нем так:

«Жорж Северский (1896–1972) был почти профессионал; сын известного до революции в Петербурге опереточного певца Северского и брат знаменитого авиаконструктора…

В войну 1914-го года и он, и отец его, и брат — все были военными летчиками.

Он пел английские и американские песенки тех времен, как, например, репертуар гремевшего тогда на весь мир певца Маккормика, но и некоторые русские песни, и даже советские — братьев Покрасс. Голосок имел небольшой, сладкий, старательно учился английскому прононсу, был роста невысокого, с бледными глазами и чем-то неподвижным в лице. Успехом он пользовался немалым, особенно у высоких, крупных дам бальзаковского возраста…»

Взгяните на «портрет» Морфесси «кисти» А. Алексеева[5]! Любили, наверное, покутить на пару два записных «сердцееда»!

В конце 30-х годов Северский перебрался в США, где остался довольно популярным певцом. Hа общественных началах работал вице-председателем Общества бывших русских летчиков в Америке. Старший брат Георгия Александр Северский (1894–1974) превзошел отца и брата в области авиации.

Потеряв ногу в Первую мировую войну, он, невзирая на ранение, продолжил службу. В 1927 году стал гражданином США. Основал компанию, на базе которой сконструировал уникальный самолет-амфибию. В дальнейшем был советником правительства США. Считался лучшим военным специалистом по боям в воздухе. Удостоен многочисленных наград. Его именем названо одно из подразделений Нью-Йоркского технологического университета.

Николай Северский, певец и авиатор

Очень показательный монолог. Морфесси страдал. Причиной тому как творческое, так и личное одиночество. Юрию Спиридоновичу, мужчине яркому, видному, обласканному вниманием публики, не везло со слабым полом.

«Грек по происхождению, черноволосый и черноглазый красавец, он прекрасно знал свои достоинства и держал себя на сцене „кумиром“. Да и в жизни он „играл“ эту роль: входил ли он в парикмахерскую, подзывал ли извозчика, давал ли в ресторане швейцару на чай — каждый жест его был величавым жестом аристократа… из провинциальной оперетты. И дамы критического возраста млели, а гимназистки и старые девы визжали у рампы», — делает яркую «зарисовку с натуры» в своих мемуарах конферансье А. Г. Алексеев. Действительно, в судьбе Юрия Морфесси достаточно места отведено любовным страстям. Пассии артиста — женщины, большей частью неординарные, с норовом, под стать кавалеру. Среди них роковая мулатка Монолита, неожиданно бросившая певца в разгар отношений. Или Женя Мельтен из Австрии, покончившая с собой при загадочных обстоятельствах. В 1911 году неизвестная красавица так ранит сердце артиста, что он решает застрелиться и даже приобретает для этого револьвер. Выручили друзья-музыканты. В веселых пьяных кабачках, за кружкой вина его печаль быстро улетучивается.

Последняя любовь пришла к Морфесси в конце 20-х в Югославии, где он имел тогда ангажемент. Ее звали Валентина Васильевна Лозовская. Она была едва ли не вдвое младше избранника, при этом обладала незаурядной индивидуальностью, силой духа и привлекательной внешностью. «Моя невеста оказалась редкой и необыкновенной русской девушкой. После семейной драмы — ее отец был замучен и убит большевиками — В. В. Лозовская, вдохновляемая жаждой мести, со своими братьями очутилась в рядах Добровольческой армии… Передовые позиции, три ранения, георгиевский крест, — так пишет о своей жене Юрий Спиридонович в книге личных воспоминаний. — Это женщинавоин… Еще и выдающаяся спортсменка. На состязаниях в плавании она побила рекорд мужчин-пловцов… Взяла первый приз на женских автомобильных гонках. И вот теперь — я у тихой пристани!»

Не сбылись надежды стареющего «светского льва». Короткое время спустя после шумной свадьбы выяснилось, что у Валентины сохранились отношения с прежним любовником, богатым югославом. Влюбленный муж пытался бороться: увез жену подальше от соперника, во Францию, в свою парижскую квартиру. Но где ему было тягаться с миллионером! «Молодая» сбежала обратно в Белград, предварительно обобрав Морфесси до нитки. Для него это было колоссальное душевное потрясение.

Юрий Морфесси — «стареющий светский лев»

Несколькими годами позже у него случился недолгий брак с ресторанной певицей Адой Морелли, который также закончился разводом и разочарованием.

Так и не нашел «седовласый наш баян» «тихой пристани». В покинутой Одессе остался сын Николай, которого он так и не увидел.

Скончался Юрий Спиридонович, всеми забытый, в маленькой квартире в Париже.

Закончилась одиссея русского грека. Остались в прошлом амурные терзания, ностальгия, мелкие стычки с собратьями по ремеслу.

При жизни он, как и Петр Лещенко, не особенно ладил с Вертинским, хотя, бывало, выступал на одной сцене. Каждый из них нашел место в собственных мемуарах, чтобы «ужалить» конкурента.

Однажды два артиста чуть не подрались, выясняя, кто же из них «круче» в музыкальном плане.

Семья авиаторов Прокофьевых-Северских.

В центре — Николай Северский, слева — старший сын Георгий, справа — Александр

«Мой приятель, Юра Морфесси, в свое время имел большой успех в Петербурге — как исполнитель цыганских романсов. Но, попав в эмиграцию, он никак не мог сдвинуться с мертвой точки прошлого:

— Гони, ямщик!

— Ямщик, не гони лошадей!

— Песня ямщика!

— Ну, быстрей летите, кони!

— Гай-да тройка!

— Эх, ямщик, гони-ка к „Яру“! и т. д.

— Юра, — говорил я ему, — слезай ты, ради бога, с этих троек! Ведь их давно и в помине нет.

Куда там! Он и слышать не хотел. И меня он откровенно презирал за мои песни, в которых, по его выражению, ни черта нельзя было понять», — пишет Александр Николаевич в воспоминаниях о коллеге и сопернике.

Время рассудило оппонентов: имя Вертинского переживает бог знает какую волну популярности, а Морфесси помнят сотня-другая любителей жанра, хотя и пел он когда-то перед Николаем Романовым.

А последний император музыку, судя по всему, уважал, и артисты довольно часто выступали в «царских палатах». Одной из державных любимиц была несравненная Надежда Плевицкая.

Курский соловей

Из Гамбурга в Париж, из Лондона в Нью-Йорк,

Холодным ветерком мне в спину дуло,

Простите меня, граждане, простите, господа,

Простите все, кого я обманула.

И. Кривов, «По сотке»

Вспоминают, что самодержец, не скрывая эмоций, рыдал под звуки ее голоса и не раз одаривал его обладательницу дорогими украшениями.

Родилась Надя Винникова в 1879 году в деревеньке, что затерялась где-то в Курской губернии. Была двенадцатым ребенком в семье. Образование получила символическое, несколько лет провела послушницей в монастыре, а потом сбежала «от матушкинастоятельницы» с бродячими артистами.

Девушка становится солисткой хора, ездит с выступлениями по России. Первым мужем певицы стал поляк Эдмонд Плевицкий. Его фамилию она будет носить до конца жизни, несмотря на многочисленные браки, романы и увлечения. Судьба свела их в знаменитом «Яре», где оба зарабатывали на жизнь танцами.

Надежда Плевицкая

В 1909 году на Нижегородской ярмарке молодую певицу случайно услышал известный оперный тенор Л. Собинов, который стал ее «крестным отцом», отворив дверь на большую сцену.

Плевицкую ждал колоссальный, поистине всенародный успех: съемки в кино, записи пластинок, лучшие сцены империи, толпы поклонников, запредельные гонорары. Крестьянская девушка становится настоящей примадонной, весь мир лежал у ее ног, и это не избитая метафора. Она вошла в культурную элиту того времени. Ф. Шаляпин, С. Эйзенштейн, С. Коненков, С. Рахманинов восхищались народным талантом и щедро одаривали ее комплиментами.

«Помогай тебе Бог, родная Надюша. Пой свои песни, что от земли принесла, у меня таких нет — я слобожанин, не деревенский», — так подписал ей свою фотографию Шаляпин. Надежда Васильевна будет беречь снимок всю жизнь и хранить среди драгоценных реликвий, в числе которых были алмазные броши, пожалованные когда-то государем.

Николай Скоблин

В Первую мировую погиб ее второй муж, офицер Владимир Шангин. Она вновь выходит замуж, и снова за военного — поручика Юрия Левицкого. В Гражданскую он встал под знамена красных. В один из дней Плевицкую с мужем захватили в плен белогвардейцы армии Корнилова. Можно было прощаться с жизнью, да сыграла на руку известность Надежды Васильевны — ее узнал генерал Николай Скоблин. Он спас ее от верной смерти и влюбился как мальчишка. Впрочем, он им и был. Скоблин являлся самым молодым генералом Гражданской войны, ему было двадцать семь лет, а ей уже далеко за тридцать. С войсками Врангеля они бегут в Турцию. Летом 1921 года состоялось скромная свадьба, где посаженым отцом был генерал А. П. Кутепов. В дальнейшем супруги обосновываются в Париже. Где же еще! В эмиграции певица вновь выходит на сцену, ездит с гастролями по Европе, выступает в «Эрмитаже» вместе с Ю. Морфесси и А. Вертинским.

В США ей аккомпанирует сам Сергей Рахманинов. Особой популярностью среди эмиграции пользуется ее песня «Замело тебя снегом, Россия».

И все же концерты не давали больших денег, супруги жили скромно, как и большинство беженцев. Спасала лишь помощь богатого поклонника М. Я. Эйтингона, на чьи средства в 1930 году Надежда Васильевна выпустила книгу воспоминаний.

В отличие от Лещенко и Вертинского Плевицкая европейской публике была совсем неинтересна. Певица чрезвычайно скучала по России, хотела вернуться. Видимо, об этих настроениях стало известно советской разведке, да и активное участие ее мужа в деятельности белогвардейской организации Российский общевойсковой союз (РОВС) не могло не интересовать «органы». Надежде Плевицкой и «генералу Плевицкому» — как в шутку его звали в эмигрантской среде — разведчики предложили сотрудничество в обмен на финансовую помощь и содействие в возвращении на Родину. Они не смогли отказаться и в конце 20-х годов были завербованы. Надежда Плевицкая получила агентурный псевдоним Фермерша, а Скоблин — Фермер.

РОВС считался в СССР главной опасностью для новой власти.

Руководство ОГПУ принимает решение похитить руководителя Союза генерала Кутепова. На пустынной парижской улице его запихнули в автомобиль, где он оказал отчаянное сопротивление и был убит прямо в салоне машины. Труп борца с большевизмом доставили в советское посольство и растворили в ванне с кислотой. Преемником Кутепова стал генерал Е. К. Миллер. В 1937 году чекисты решили повторить с ним тот же трюк. К операции привлекли звездную чету.

А. П. Кутепов

Николай Скоблин заманил «шефа» на встречу якобы с представителями немецкого посольства, роль которых играли агенты ОГПУ. Руководитель РОВСа был схвачен и переправлен в кузове грузовика в портовый город Гавр, откуда на советском теплоходе «Мария Ульянова» генерала доставили в СССР, где в 1939 году он был расстрелян.

Казалось, всё прошло гладко, но наученный горьким опытом предшественника предусмотрительный Миллер оставил подробную записку с деталями предстоящей встречи. Таким образом, поимка Скоблина была делом времени. Тем не менее Николай Владимирович сумел скрыться и, по некоторым данным, погиб в Испании.

А Надежда Васильевна в 1938 году предстала перед судом. Процесс был открытым. Какими только оскорбительными эпитами не награждали ее газетчики!

Как только не отзывались о ней бывшие соотечественники и поклонники!

Отношение современников-эмигрантов к поступку певицы с пугающей, прямо-таки ядовитой ненавистью выводит в своих мемуарах писатель Роман Борисович Гуль:

Знаменитую исполнительницу русских народных песен Н. В. Плевицкую (Н. В.) я слыхал многажды. И в России, и в Берлине, и в Париже не раз. Везде была по-народному великолепна. Особенно я любил в ее исполнении «Смеркалось.

Я сидела у ворот, А по улице-то конница идет…» Исполняла она эту песню, по-моему, лучше Шаляпина, который тоже ее пел в концертах.

В Париже Н. В. со своим мужем генералом Н. Скоблиным жили постоянно. Но не в городе, а под Парижем, в вилле в Озуар-ля-ферьер. Концерты Н. В. давала часто. Запомнился один — в пользу чего-то или кого-то, уж не помню, — но помню только, множество знатных эмигрантов сидели в первых рядах: Милюков, Маклаков, генералы РОВСа, Бунин, Зайцевы, Алданов (всех не упомню). Надежда Васильевна великолепно одета, высокая, статная, была, видимо, в ударе. Пела как соловей (так о ней сказал, кажется, Рахманинов). Зал стонал от аплодисментов и криков бис. А закончила Н. В. концерт неким, так сказать, эмигрантским гимном:

Замело тебя снегом, Россия,

Запуржило суровой пургой.

И одни только ветры степные

Панихиду поют над тобой!

И со страшным, трагическим подъемом: Замело! Занесло! Запуржило!..

Гром самых искренних эмигрантских аплодисментов. «От души». Крики искренние — «Бис! Бис!». И кому тогда могло прийти в голову, что поет этот «гимн» погибающей России — не знаменитая белогвардейская генеральшапевица, а самая настоящая грязная чекистская стукачка, «кооптированная сотрудница ОГПУ», безжалостная участница предательства (и убийства!) генерала Кутепова и генерала Миллера, которая окончит свои дни — по суду — в каторжной тюрьме в Ренне и перед смертью покается во всей своей гнусности.

Как сейчас слышу ее патетические ноты, как какой-то неистовый, трагический крик: «Замело!.. Занесло!.. Запуржило!..»

«Замело! Занесло! Запуржило!»

Прочитал этот отрывок, и сразу мне вспомнились строки Аполлона Григорьева:

Толпа, как зверь голодный, выла,

То проклинала, то любила…

Некогда обожаемую артистку современники были готовы едва ли не растерзать…

Приговор вынесли очень жестокий — ДВАДЦАТЬ лет тюрьмы.

Она и скончалась в неволе осенью 1940 года в состоянии, близком к помешательству.

P. S., или «последняя гастроль»

Агент Фермерша

Казалось бы, можно ставить точку в похождениях звездной дамы, но не все исследователи биографии Плевицкой склонны так считать. Прозаик Е. Арсеньева в документальной новелле «Лукавая жизнь» пишет:

«О смерти Плевицкой не имеется точных данных. Говорят, она была отравлена и немцы, захватив Францию, эксгумировали труп. Зачем? А еще говорят, что Надежда Васильевна не умерла в тюрьме, что ее убили сами фашисты: привязали к двум танкам и разорвали…

Но говорят также, что смерть Плевицкой была инсценирована, что на самом деле она, как и Скоблин, была не только агентом ОГПУ, но и работала на Третий рейх, а поэтому фашисты освободили ее, тайно вывезли из Франции, и в шестидесятые — семидесятые годы следы ее обнаружились в Латинской Америке, где спаслось большинство бывших сотрудников германских спецслужб… Далеко же залетел „курский соловей“».

Так по-разному «легла карта жизни» первых российских шансонье.

Последние из могикан

Что мне горе? Жизни море

Нужно вычерпать до дна…

Цыганская песня

В Москве, на Старом Арбате, живет необыкновенная женщина. Судьба ее авантюрна, терниста и очень красива. Именно это сравнение приходит мне в голову. «Красота» — как нечто совершенное и очень яркое. Когда листаешь книги, посвященные ее жизни и творчеству, захватывает дух. Огромное временнóе пространство, населенное самыми заметными персонажами русской культуры, с самых первых годов века ушедшего до нынешних дней, где наша героиня была не простым наблюдателем, а непосредственной участницей событий, предстает перед нами. Запросто, по-дружески и без прикрас рассказывает она о Федоре Шаляпине и Александре Вертинском, Петре Лещенко и Никите Балиеве, Оскаре Строке и Константине Сокольском. Думаю, многие догадались, что моя маленькая интродукция посвящена Алле Николаевне Баяновой.

Алла Баянова

Очень уважаемые и авторитетные исследователи, такие как В. Бардадым или А. Гиммерверт, называют датой ее рождения май 1914 года. Однако многие, да что там многие, практически все коллекционеры и просто «продвинутые» поклонники жанра утверждают, что в наступившем году (2007) Алла Баянова справит 100-ЛЕТНИЙ ЮБИЛЕЙ. Для любой женщины простительны небольшие мистификации, связанные с возрастом. К тому же если и сегодня она артистка. Поет со сцены чистым, молодым голосом, а иногда и пританцовывает. Внося «корректировки» в биографию, она прежде всего заботится о публике, а никак не о своем самолюбии. В этом плане очень показательна история со знаменитым цыганским певцом Владимиром Поляковым.

Дина Верни, Шарль Этьен и Серж Поляков

В конце 70-х в Париже в довольно преклонном возрасте он приступил к записи своей последней пластинки, которую, как и сольный проект Алеши Димитриевича, финансировал Михаил Шемякин. К 1979 году, когда вся студийная работа была закончена и альбом готовился к выходу, между исполнителем и продюсером состоялся такой разговор.

«Миша! — вкрадчиво сказал Поляков своим роскошным басом. — У меня есть к тебе маленькая просьба, так сказать, деликатного свойства».

«Какая, Володенька?» — насторожился Шемякин.

«Видишь ли, когда мы начинали пластинку, мне было девяносто четыре, а теперь уже девяносто шесть… Ты напиши на конверте, что мне все-таки еще девяносто четыре, а то мне людям неудобно будет пластинку дарить. Скажут, что уже возраст… Ну, ты же понимаешь, ведь я — артист!»[6]

Позволю себе отступить ненадолго от персоналии Аллы Николаевны и добавить несколько слов о цыганской семье, которую представляет Владимир.

Хор Поляковых был известен еще в царской России, по выступлениям в знаменитом ресторане «Яр». Братья гениальной певицы Насти Поляковой Егор и Дмитрий вместе с двумя племянниками, бежавшими с ними из России, организовали во Франции новый хор, «уже не такой большой, но хороший». В 20-е годы ему нет равных во всем Париже. Димитриевичи еще колесили в своем фургоне по соседним странам, а Поляковы уже срывали громовые овации в «Кавказском погребке» и «Эрмитаже».

Настя с успехом гастролирует по Европе: Германия, Австрия, Югославия.

В США дает концерт в Белом доме для президента Рузвельта. Правда, последний, по отзывам очевидцев, «ничего не понял».

Да, «счастье было», но…

«Настя Полякова умерла в Нью-Йорке в бедности», — такой фразой заканчивает свой рассказ о «великой цыганке» летописец первой эмиграции Р. Б. Гуль. Следом за ней, в конце 40-х, уходит и Дмитрий.

Настя Полякова

Племянники певицы — родные братья Владимир и Сергей тоже были музыкантами. Старший, Володя, до конца своей долгой и бурной жизни «пел в кабаке», хотя в юности больше увлекался бегами, чем музыкой. Он скончался в начале 80-х в возрасте почти 100 лет! Младший, Сергей, совмещал талант виртуозного гитариста и увлечение живописью. Не сразу, но он стал профессиональным и очень успешным художником. Бросил выступать в ресторанах, сотрудничал с Диной Верни, заключил выгодные контракты с галереями, разбогател и даже купил себе «Роллс-Ройс».

А брату Володе подарил личного арабского скакуна для участия в скачках, но азартный родственник проиграл дорогой подарок на том же ипподроме на второй день после дебютного заезда своей лошадки.

Абстрактные полотна кисти Сержа Полякова сегодня оцениваются в сотни тысяч долларов. И все же душой, даже будучи модным живописцем, он остался «на сцене», остался артистом. Случайно мне на глаза попался анонс выставки его работ во Франции. «Интересные работы Сергея Полякова (1900–1969) были выставлены на стенде парижской галереи… Тех, кто интересуется работами этого своеобразного художника, ожидало приглашение на выставку его произведений, которая проходит в небольшом французском городке… Интересно отметить, что организаторы выставки указывают год рождения Сергея Полякова 1900-й, а не 1906-й (как в русской справочной литературе). Как они утверждают, Сергей Поляков при жизни сам не поправлял, когда год его рождения указывался как 1906-й. Возможно, это было связано с его музыкальной деятельностью — до 1952 года он зарабатывал на жизнь игрой на гитаре преимущественно в русских кабаре в Париже. И ему хотелось быть на сцене „вечно молодым“. После того как галерея Бинг „взяла его на контракт“ в 1952 году, он навсегда распрощался со своей второй профессией. Однако ясности в вопрос, касающийся года своего рождения, вносить не стал».

Не будем забывать о «виновнице» этой главы и вернемся к биографии Аллы Баяновой.

Родилась она, как я уже говорил, в Кишиневе, в Бессарабии. В 1918 году эти территории стали частью Румынии. Так не по своей воле семья оперного певца Николая Левицкого-Баянова оказалась вне границ Российской империи. Последовала долгая, как полярная ночь, череда переездов, скитаний и лишений. В начале 20-х они в Париже. Здесь маленькая, семилетняя Аллочка первый раз выходит на сцену вместе с отцом. Беспокойный характер гонит Николая Леонардовича по свету: Монте-Карло, Белград, Афины, Иерусалим… В Бейруте Баяновы знакомятся с Петром Лещенко, его сестрами и женой. Вместе выступают на сцене кабаре. Дружат, ссорятся, мирятся…

Юной девушкой, почти девочкой, в Париже Алла знакомится с А. Н. Вертинским, выступает с ним на одной площадке в шикарном «Эрмитаже», многому учится у маэстро. В этот период там работают Поляковы и Ю. Морфесси.

«Летели дни, спешили годы», и на красавицу артистку стали заглядываться молодые люди. Первым, еще детским чувством стал ее платонический роман с князем Андреем Оболенским. Случилось сие событие в Монте-Карло, где Баяновы подвизались музыкантами в «русском» ресторане «Абрек», а «сиятельный князь» был… паркетным танцором, то есть развлекал богатых дам. Отношениям не суждено было получить продолжение: Андрей Оболенский насмерть разбился на автомобиле.

В 30-е годы отчаянно тоскующий по родной Бессарабии Баянов-старший перевозит семью в Бухарест, поближе к родным местам. Дочь к этому времени — уже состоявшаяся певица, да к тому же более чем эффектная женщина. От поклонников нет отбоя, но своенравная девушка наперекор родителям выбирает себе в мужья бедного тапера из бара Жоржа Ипсиланти. Талантливый музыкант-самородок, он напишет для любимой немало красивых песен, популярных и сегодня. Их брак продлится недолго: новая страсть захватит «роковую женщину», и «молодые» вскоре разойдутся. Несмотря на популярность и любовь зрителей, жизнь Аллы Баяновой в Румынии складывалась нелегко. С началом войны «за исполнение русских песен» ее преследуют профашистски настроенные румынские власти и на год с лишним отправляют в лагерь, откуда, продав последнее, ее выкупят родители.

Два десятилетия спустя диктатор-коммунист Н. Чаушеску откровенно терроризирует певицу, фактически делая персоной нон грата на эстраде и снова «за исполнение русских песен».

Перед войной Алла Баянова выходит замуж за местного аристократа Стефана Шендрю. Неожиданное знакомство с богатым и влиятельным представителем бухарестской знати спасает ее тогда от повторного ареста. Казалось, всё наладилось. Супруги живут в огромном роскошном замке, ездят на дорогих автомобилях и обедают в лучших ресторанах, но смена режима в стране в конце 40-х годов вновь отнимает у нашей героини всё. С мужем они бегут из родового имения подальше от собственных слуг и крестьян, которые едва не убили их в порыве революционного гнева, скрываются у друзей в Бухаресте. Стефана ловят, сажают в лагерь, отпускают, снова хотят посадить. Отношения не выдерживают нагрузки, и семья распадается. Она возвращается на ресторанную эстраду, работает солисткой на радио, ездит с концертами по маленьким городкам, изредка записывает диски. Какимто фантастическим образом несколько раз певице разрешают выезд в капиталистические страны: Израиль, Франция, Австрия.

Алла Баянова

В начале 70-х в Вене Баянова недолго выступает в фешенебельном ресторане «Жар-птица», в том самом, где чуть раньше начинал звездную карьеру Борис Рубашкин. Но жить на Западе она не хочет. Родительская ностальгия передалась дочери: всей душой Алла стремится на родину. Следуют долгие отказы чиновников, мытарства по инстанциям. Впервые в СССР певица приезжает обыкновенной туристкой, дает полуподпольные концерты в провинциальных залах. Все меняется с приходом к власти М. С. Горбачева. С 1989 года Алла Николаевна постоянно живет в Москве и очень и очень счастлива. За двадцать лет на вновь обретенной отчизне сделаны тысячи выступлений. Аншлаг! Везде! Всегда!

Она спешит делиться накопленными сокровищами — песнями, опытом, воспоминаниями. В ХХI веке она последняя из той великой плеяды артистов, вдохнувших жизнь в само понятие «русская песня в изгнании». Совсем недавно (в сентябре 2006 года) у Аллы Баяновой состоялся очередной концерт в Санкт-Петербурге. Билетов не купить. Отзывы только восторженные. Вот так умеет «зажечь» Алла Баянова — «славянка с персидскими глазами», как назвал ее когда-то А. Н. Вертинский.

Живой бог русской музыки

Эх, дубинушка, ухнем…

Хаос октябрьских событий 1917 года с безумием, присущим любой стихии, разметал русский народ по странам и континентам. Бежали от страха, войны, голода и совершенного неприятия надвигающегося нового порядка. Первая волна русской эмиграции была очень пестрой и неоднородной. Зажиточные купцы и нищие крестьяне, бывшие дворяне и мелкие чиновники, офицеры, адвокаты, артисты и писатели, забыв о сословных различиях, были рады любой ценой оказаться на корабле, отходящем в Турцию, или в берлинском поезде. С армией Колчака бежала из Владивостока семья цыган Димитриевичей, на пароходах генерала Врангеля спасались Александр Вертинский и Надежда Плевицкая, уходили куда угодно, лишь бы подальше от Советов, многие звезды и звездочки… Да, в первой эмиграции оказалось немало творческих личностей, работавших в интересующем нас жанре русской песни, но даже самые яркие их имена блекнут рядом со сверкающей снежной шапкой Монблана в лице Федора Ивановича Шаляпина. Он и за кордон ушел не как все. Не было в его жизни ни «горящего моря», ни вагонов с людьми на крышах. Родину Шаляпин покинул с комфортом: отправился в 1922 году на гастроли в Париж, да и остался там. Будучи, безусловно, одной из знаковых фигур в русской культуре до революции, в эмиграции он стал одним из ее столпов. Имя Шаляпина рядом с чьим-то еще — это почти всегда «гигант и карлик», особенно когда имя лучшего русского баса возникает рядом с именами ресторанных исполнителей (каковыми, откровенно говоря, они и были в то время). С высоты своего положения Федор Иванович щедро давал характеристики своим коллегам, порой не самые лестные, а их уделом было внимать гению и радоваться, что вообще заметил. Когда речь идет о первых певцах-эмигрантах, то тут, то там обязательно возникает его фигура.

Федор Шаляпин

Каждый исследователь музыки начала века обязательно напишет, что Юрия Морфесси Шаляпин прозвал «баяном русской песни», Вертинского — «сказителем», Плевицкую называл ласково «жаворонком», а Лещенко — «пластиночным певцом», который «глупые песенки хорошо поет».

Большевики относились к Шаляпину без всякого уважения: в его особняке проходили постоянные обыски, «товарищи» не раз хамили великому артисту в лицо, сомневаясь в его таланте и полезности для нового строя.

Ф. Шаляпин и И. Торнаги. По легенде последний куплет знаменитых «Черных очей» на стихи Е. Гребенки Шаляпин дописал сам и посвятил своей жене-итальянке

Окончательно добил Федора Ивановича приказ выступить на концерте перед «конными матросами».

— Кто ж это такие? — недоуменно спрашивал Шаляпин у своего друга художника Константина Коровина.

— Не знаю, Федор Иванович, но уезжать надо… — отвечал живописец.

И Лещенко, и Вертинский с благоговением вспоминают, как при разных обстоятельствах они вставали на колени и целовали руку Федору Ивановичу.

В 1937 году великий бас приехал с гастролями в Бухарест, где Петр Лещенко владел фешенебельным ночным клубом, которое назвал в честь себя Barul Lescenco.

Потратив немало сил, он уломал директора Шаляпина устроить прощальный банкет именно в его заведении. В одной из книг, посвященных Петру Константиновичу, описана такая сценка:

«Когда великий артист вошел в ресторан, то его хозяин упал на колени перед гостем и поцеловал Шаляпину руку».

А. Н. Вертинский, вспоминая свою дружбу с гением, так описывает их последнюю встречу в Шанхае:

«Всем своим обликом и позой он был похож на умирающего льва.

Острая жалость к нему и боль пронизали мое сердце. Точно чувствуя, что я его больше никогда не увижу, я опустился на колени и поцеловал ему руку».

Встреча Шаляпина в Шанхае

Забавно, не правда ли. Мне в силу возраста и несколько иных музыкальных пристрастий тяжело судить о причинах такого обожествления Шаляпина его коллегами-артистами. Авторитет его в культурной среде был огромен и непререкаем. Я так и не смог ни понять, ни прочувствовать, что же за всем этим стояло. Да, он обладал незаурядным голосом, был, можно сказать, гением в своем деле, но целовать руки, ловить каждый взгляд, слово… Может быть, дело в том, что после Федора Ивановича и до наших дней никто так и не встал с ним рядом по масштабу дарования? Не знаю. Порой, читая воспоминания его современников о значимости мнения Шаляпина, у меня буквально отваливалась челюсть. Одно его слово могло убить человека! Я абсолютно сознательно не беру это страшное выражение в кавычки. Судите сами. Эту историю из воспоминаний Аллы Николаевны Баяновой я привожу практически без сокращений:

«…Был такой бас Диков[7].

Этот человек необычайно трогательно и самоотверженно был предан таланту

Шаляпина. Он его обожал! Он его боготворил!

Где бы Диков ни жил, первое, что он делал, — это вытаскивал из чемоданчика фотографии Шаляпина и превращал свою комнату в мини-мемориал, посвященный кумиру. В общем, этот человек жил, растворяясь в мире шаляпинских изображений. Он молился на Федора Ивановича!

В один прекрасный вечер по театру разнесся слух, что в зале Шаляпин и что в антракте он зайдет за кулисы. Балиев всех предупредил, чтобы встретили

Федора Ивановича достойно, но без лишней суеты. Балиев себе тоже цену знал. А мой отец идет к Дикову и говорит: „Слушай, у тебя же прекрасный шанс познакомиться с Шаляпиным, сказать ему о своей любви и пожать ему руку“.

А надо сказать, что Диков был очень неплохим певцом, но человеком крайне застенчивым…

В антракте Шаляпин действительно пришел за кулисы.

Высокий, красивый, он шел как полководец через шеренгу солдат-актеров, на ходу бросая актерам какие-то поощрительные комплименты.

Когда он поравнялся с Диковым, отец подтолкнул того, и он, вдруг выйдя из шеренги, забыв всё, что хотел сказать о любви и преклонении, протянул Федору Ивановичу руку и, запинаясь, сказал: „А я бас Диков“. Шаляпин, не глядя, на ходу, отбросил его руку и произнес своим красивым голосом: „А кто вас об этом спрашивает?“ Это, конечно, была шутка, но артисты обомлели: только что перед ними был приветливый гость их театра, и вдруг такое неуважение к человеку, к собрату по актерскому цеху… Никто ничего не мог понять, хоть Федор Иванович улыбался и смеялся.

Он, гений, прошел мимо, совсем забыв о маленьком человеке, который так и остался стоять с доверчиво протянутой рукой.

Антракт кончился, артистам надо доигрывать спектакль, и тут хватились:

Дикова-то нет. Самовольный уход означал конец актерской карьере в театре.

Дисциплина у Балиева была военной. А тут бас вдруг взял и ушел.

Актеры волновались, отец просто места себе не находил. Кое-как довели спектакль до конца. Отец в гриме мчится к швейцару: „Срочно извозчика! Срочно!“ Вместе с отцом несколько человек вскочили на извозчика и — в гостиницу, где жил Диков.

Приехали. Им говорят: „Ключи у хозяина. Он ушел к себе“. Кинулись к двери. Стучали, стучали, потом выломали дверь. Среди фотографий своего бога висел бас Диков».

«Это произвело такое страшное впечатление на всех. Гений мимоходом убил, не подозревая того, человека! Убил!» — вспоминает Алла Николаевна Баянова.

Я не хочу делать каких-либо выводов из приведенных выше историй, хотя они и произвели лично на меня сильное впечатление. Самое поразительное и в этих случаях, и в оценках, которые великий исполнитель давал своим, скажем так, «младшим» коллегам по цеху, что и сам Федор Иванович не чурался «цыганщины» и довольно часто исполнял «легкие песенки» в концертах, не говоря уже о выступлениях для «узкого круга». В период эмиграции он вообще был ВЫНУЖДЕН делать это для тамошней публики регулярно, так как разношерстная масса изгнанников не всегда была готова воспринимать только лишь высокое оперное искусство, которому бас отдавал предпочтение в России. Перед исполнением подобного репертуара он, как правило, всегда оговаривался, что всё это будет «в шутку», не всерьез, словно извиняясь за свое «падение». В десятках книг, посвященных Шаляпину, практически не найти упоминаний об исполнении им подобного репертуара. Может, и не было такого? Всё же было! Благодаря настоящим подвижникам русского романса семье Елены и Валерия Уколовых, издавших блестящую книгу «Душа без маски», мне удалось узнать очень многое об отношениях Шаляпина «с цыганским романсом в эмиграции».

В 1927 году в СССР началась настоящая травля «невозвращенца», закончившаяся лишением его звания народного артиста республики. Федор Иванович остро переживал обиду, но, с другой стороны, эти события позволили ему окончательно сбросить путы условностей и «не бояться окриков со стороны академических музыкантов и музыкальной общественности, зорко следившей за его поведением. В свои официальные программы Шаляпин по-прежнему не ставит „цыганщины“, но на банкетах, в салонах поет ее с еще большим удовольствием и с меньшей оглядкой, к тому же активно интересуется новинками в этой области».

На этой волне осенью 1927 года он даже записывает на английской фирме His Masters Voice знаменитую вещь «Очи черные» под аккомпанемент хора Д. И. Аристова и оркестра балалаек А. А. Скрябина.

«Более свободными и либеральными стали его взгляды и на эстрадных артистов.

Ведь его дочь Лидия за границей тоже выступала как исполнительница цыганских романсов. В 1924 году именно в цыганском жанре она гастролировала в Париже в качестве примадонны русского кабаретного театра „Золотой петух“…

Шаляпин свободно общается со своим старым другом А. М. Давыдовым, поет вместе с ним старинные романсы в русском ресторане. В Америке встречается с Настей Поляковой, и они вспоминают о своих встречах в „Стрельне“. Цыганская певица дарит ему свою гитару. А как он обрадовался, заметив на одном из светских раутов Надежду Плевицкую. Они обнялись как старые знакомые. Во время американских гастролей 1920-х годов он несколько раз пересекается с московским приятелем Б. С. Борисовым, с ума сводившим американскую публику своими песенками и романсами. Шаляпин с удовольствием слушает в русских ресторанах Парижа и Берлина известных ему по России эстрадных знаменитостей и перенимает у них цыганские новинки. С Морфесси Шаляпин был знаком еще по Петербургу. Как директор артистического кафе „Уголок“ Морфесси приглашал его к себе на вечера. Именно из его репертуара Шаляпин перенимает такие романсы, как „Вы просите песен“, „Дни за днями катятся“[8], „Искорки пожара“ и др… Условия эмиграции заставили и Шаляпина более терпимо относиться к русским певцам эстрадного жанра и даже ощутить с ними некую общность, независимо от их амплуа и высоты полета. Когда в Бухаресте он слушал Петра Лещенко или Константина Сокольского, он радовался успеху русской песни и романса. С жаром жал руки своим эстрадным коллегам и говорил: „Русская песня — это знамя, несите знамя русской песни!“»

Эмигрант первой волны В. А. Серебряков оставил воспоминания о концерте великого артиста в Шанхае в 1930-х годах: «…На банкете Шаляпин осчастливил всех присутствующих импровизированным концертом. Среди ужина Шаляпин встал и крикнул: „Пашка, выкатывай!“ Тут же появился рояль, и Шаляпин, будучи уже немного навеселе, начинал петь. Аккомпанировал ему Жорж Годзинский[9]. В ходе банкетного выступления, видимо, по устоявшейся традиции Годзинский начал „Очи черные“, но Шаляпин остановил, попросил другую тональность и с большим жаром спел эту вещь. Последней вещью этого концерта стали „Две гитары“. Видно было, что и певец испытывает от них громадное удовольствие».

«Еще в 1922 году Шаляпин пришел к простой мысли, что главное — как петь, а не что петь», — заканчивают главу о творческих исканиях артиста в эмиграции Уколовы. «Лучше хорошо петь цыганские романсы, чем плохо классические» — и такие слова якобы звучали из уст певца в адрес критиков.

Что ж, даже будучи гением, Федор Иванович Шаляпин был прежде всего обычным человеком и все земное было присуще ему так же, как нам с вами. Да, где-то кого-то он обидел или задел ненароком, когда-то поменял точку зрения, кому-то не нравился, а другие обожествляли его… Это жизнь, и в ней хватает места для разного. Но главное, что оставил нам в наследство великий мастер, это русская песня.

Тяжелая судьба «легкого» жанра

Я сейчас спою куплеты

Вам о том, о сем…

Одесская песня

Эстрада русской эмиграции первой волны ассоциируется у слушателя в основном с цыганским романсом, с непременными нотами грусти, тоски, ностальгии по утраченной отчизне. Веселые, шуточные, игривые песни практически не звучат в ту пору. Что ж, понять это явление можно: не до смеха было первым эмигрантам в Стамбуле, Париже или Берлине. Однако складывается ощущение, что вся эстрада конца ХIX — начала ХХ веков только и состояла, что из романсов, цыганщины или народных песен. Конечно, это не соответствует действительности. Публика всегда была охоча до праздника. С середины XIX столетия бурно развиваются самые разные жанры на российской эстраде: оперетта, шансонетки, куплеты, юмористические миниатюры. Среди представителей «легких жанров» было немало звезд первой величины. Они выступали с «интимными песенками», зарисовками на бытовые темы, куплетами на злобу дня в разросшихся, как сорняки на заброшенном огороде, кафешантанах, ярмарочных балаганах, театрах-буфф и кабаре. Критика, как водится, не жаловала их, обвиняя и в безвкусице, и в откровенной скабрезности текстов, а публика, напротив, была в восторге. В 1902 году произошло событие, добавившее дополнительной популярности простым песенкам городских окраин и отчасти легализовавшее этот жанр в целом. Самое непосредственное отношение к этому имел… «пролетарский писатель» Максим Горький. Осенью того года на сцене Московского Художественного театра состоялась премьера его пьесы «На дне», где главные герои, как известно, обитатели ночлежки для бездомных. Говоря современным языком, бродяги и бомжи. Успех постановки был невероятный. Образ обаятельного босяка, «без предела и правил», не боящегося ни Бога, ни черта, понравился публике, и представители популярной музыки того времени не замедлили перенести эту «маску» на эстрадные подмостки. С начала XX века сотни исполнителей начали выступать в «рваном» жанре. Это амплуа не требовало ни большого таланта, ни затрат. Заломленный или надвинутый по самые уши картуз, тельняшка, разодранные штаны, всклокоченные волосы и подобающая физиономия — вот и образ «босяка» и весь реквизит. Однако и здесь появились свои звезды, о которых говорила вся Россия. Исследователи обычно выделяют Станислава Сарматова (1874–1928), Юлия Убейко (1874–1920) и Сергея

Сокольского (1881–1918) (не путать с Константином Сокольским!). Кроме них, стоит отметить В. Валентинова, П. Троицкого, Г. Мармеладова, Л. Зингерталя и т. д. Были в «рваном» жанре и представительницы слабого пола с затейливыми псевдонимами: Ариадна Горькая, Катюша Маслова, Тина Каренина… Программа называлась «Дети улицы».

В зарисовке «Да, я босяк» С. Сарматов выходил на сцену и начинал:

Была горька нам зимушка,

Зимой страдали мы.

Вдруг Горький нас Максимушка

Извлек на свет из тьмы…

Ему вторят куплетисты А. Смирнов и П. Невский:

В глазах я ваших лишь бродяга,

В глазах Максима — я босяк!

На волне успеха горьковской пьесы и отмены цензуры после революции 1905 года стал формироваться жанр тюремных песен. Обрусевший швед, музыкант и этнограф Вильгельм Наполеонович Гартевельд (1859–1927) летом 1908 года отправился в длительную экспедицию по «Великому Сибирскому пути», посетил десятки тюрем, где записал более ста песен.

Я держу в руках «экстремально интересную книгу» — «Песни каторги» с подзаголовком «Песни сибирских каторжан, беглых и бродяг», изданную в 1909 году московским издательством «Польза». Данный проект, а также организованный Гартевельдом небольшой ансамбль, исполнявший собранный им репертуар, нужно, вероятно, признать точкой отсчета в становлении жанра именно «песен неволи», который позднее, слившись с куплетом, цыганским романсом и народной песней, сформировал «блатную песню», или, если угодно, в современном обозначении «русский шансон».

Как сегодня ругают наш жанр за восхваление преступного элемента, так это было и сто лет назад. Концерт коллектива Гартевельда в этнографическом обществе зимой 1909 года вызвал большой резонанс, однако попытка в 1910 году на открытой площадке театра «Эрмитаж» сделать программу «Песни каторжан в лицах» была запрещена московском градоначальником, а затем по «принципу домино» и во всех остальных губерниях.

Сохранилось большое количество граммофонных пластинок с записью подобного репертуара, сделанных в начале ХХ века. Огромное количество «босяков» — куплетистов и прочих кафешантанных звезд — оказались после 1917 года в эмиграции. Но почему мы уже не слышим их голосов? Повторяясь, скажу: песни люмпенов и бродяг, веселые шансонетки и куплеты на злобу дня не интересовали людей, разом потерявших все, включая родину. Потому и судьба таких артистов в основном неудачна и трагична в своем финале.

Бывший куплетист российской империи номер один С. Ф. Сарматов скончался в 1928 году в Нью-Йорке в нищете и забвении. А еще несколько лет назад гонорары позволяли иметь ему собственный конный завод и жить припеваючи. Видимо, на остатки сбережений, вывезенных из России, Станислав Сарматов открыл на паях с Александром Вертинским «Русский трактир» в Константинополе, который из-за недопонимания партнеров долго не продержался.

Некогда главный конкурент Сарматова Ю. В. Убейко скончался в Париже в 1920 году, всего через год с небольшим после ухода за кордон с армией А. И. Деникина.

Известный в царской России куплетист Павел Троицкий закончил жизнь швейцаром в парижском ресторане и умер в середине 1930-х годов.

Третий же коллега и соперник за успех Сергей Сокольский выбрал другой путь: в Киеве зимой 1918 года он погиб, сражаясь на стороне белых.

Совсем ненужным, даже неуместным оказался «легкий жанр» для первой волны эмигрантов. На долгие десятилетия про него забудут. Жанр возродится лишь к началу 80-х годов. Эмиграция станет не вынужденной, а во многом экономической. Жизнь в новых странах, без сомнений нелегкая, но уже будет давать простор шутке, веселой мелодии и стихотворной зарисовке о дне сегодняшнем.

В эту пору и появится главный поэт русской эмиграции Вилли Токарев, с успехом возродив забытый «легкий жанр». Но пока мы еще в первой половине ХХ столетия и впереди у нас полвека, о которых есть что рассказать.

Мессия русской культуры

Так за царя, за Родину, за веру,

Мы грянем громкое «Ура! Ура! Ура!»

Дальнейшее повествование невозможно без освещения такого знакового явления в русской культуре за рубежом, как хор донских казаков Сергея Жарова.

В самом конце октября 1920 года генерал Петр Врангель начал эвакуацию Добровольческой армии из Крыма. Сто двадцать шесть кораблей приняли на борт тысячи людей и отправились к турецким берегам. По прибытии русских беженцев разделили на три группы. Лагерь донских казаков оказался неподалеку от Константинополя, кубанцев отправили на остров Лемнос, а из оставшихся сформировали армейский корпус и поселили в Галлиполи. Для командования русской армии была очевидна необходимость введения жесточайшей дисциплины и налаживания строгого распорядка на территории лагерей. Деморализованные, сломленные поражением солдаты и офицеры, перемешанные с большим количеством гражданских лиц, моментально превратились бы в неуправляемую, опасную толпу. Допустить подобное было невозможно. Военный подход к наведению порядка помог организовать людей и выдержать голод, болезни, лишения… Для укрепления боевого духа переселенцев командование лагеря донских казаков в местечке Чилингири приняло решение собрать настоящий казачий хор, который участвовал бы в богослужениях.

Сергей Жаров на пароходе из Европы в Америку. 1932

Создание коллектива поручили молодому офицеру Сергею Жарову.

Сергей Алексееевич Жаров родился в 1896 году в купеческой семье в городке Макарьев, что в полусотне верст от Костромы.

Окончил Московское синодальное училище, где готовили певчих для храмовых служб. Позже поступил в военное училище. Дальнейшие события сам Сергей Алексеевич вспоминал так:

«Гражданская война меня застала в казачьих частях. С ними я и эвакуировался в Константинополь. Помогли мне и здесь мой маленький рост и моложавый вид. Им я обязан своей жизнью. Донской казачий полк, в котором я служил, был в крымский период Гражданской войны сильно потрепан. Я был захвачен красными в маленькой деревушке. Нам приказали снять одежду, и когда мы остались в одном белье, началось форменное истребление пленных. Тщедушный, исхудалый, с бритой после перенесенной болезни головой, я упал на землю и, прикрыв руками затылок, ждал своей очереди. Уже красный всадник занес надо мной шашку, как другой его остановил: „Не тронь мальчишку!“ Красные ускакали. Какая-то старушка сжалилась надо мной, повела меня в хату и накормила. Гладя меня, офицера, по голове старческой рукой, она спрашивала:

„Как это ты, сыночек, попал на войну?“ В лохмотьях я бежал за своей частью. Ее уже не было, а в казачьем разъезде, на который я на следующий день наткнулся, долго не хотели верить, что я казак, не говоря уже о моем офицерском чине.

Период моего пребывания в Добровольческой армии я описывать не буду. Я начну с того момента, когда с отступающими казачьими частями я был эвакуирован в Турцию, очутившись в мрачном лагере голода и смерти — Чилингири».

Несмотря на малый рост, Сергей Алексеевич, по воспоминаниям современников, обладал незаурядным обаянием, эрудицией и волей. За глаза его порой называли Наполеоном, чью личность в истории он очень уважал.

Осенью 1921 года за несколько недель им было отобрано три десятка профессиональных певцов из числа казаков — начались репетиции.

Спустя два года в Софии был дан первый концерт, затем последовал большой тур по Европе, и уже в 1928 году жаровцы выступают с сотым, юбилейным представлением. Для определения популярности хора слова «успех» явно недостаточно — это было настоящим триумфальным шествием русского казачьего «войска» по всему миру.

Соблюдая справедливость в оценках, замечу, что хор Жарова был не единственным, созданным в те годы русскими изгнанниками.

Р. Б. Гуль в знаменитой «Апологии русской эмиграции» пишет следующее: «В эмиграции первым создался хор знаменитого еще по России хормейстера А. А. Архангельского. Архангельский создал свой хор в Праге в 1923 году из ста двадцати человек. Но через год Архангельский скончался, управление хором перенял известный А. Г. Чесноков, но ненадолго: переехал в Париж, и хор самораспустился.

В Париже выступало несколько русских зарубежных хоров: хор Сергея Жарова… имел международный успех. Вокально соперничавший с ним был хор имени атамана Платова, руководимый Николаем Кострюковым. И этот хор успешно объездил весь мир.

Большую вокальную русскую ценность за рубежом представлял знаменитый квартет Ник. Ник. Кедрова. До революции его квартет знала вся музыкальная Россия.

Н. Н. Кедров был профессором Петербургской консерватории и руководителем придворной певческой капеллы. Став эмигрантом, в Париже в 20-х годах Н. Н. Кедров восстановил квартет и объехал с ним весь мир, имея везде успех.

Умер Н. Н. Кедров в 1940 году. Сменил его, как „душу квартета“, Н. Н. Кедров-младший (его сын)».

Они пели на самых престижных площадках крупнейших мировых столиц и во дворцах коронованных особ, но никогда не соглашались на предложения выступить в клубах или ресторанах, сколь бы ни был велик предложенный гонорар.

Хор Жарова не лубочная картинка — это большое искусство.

Изначально состав хора насчитывал сорок человек, в 60–70-е годы это число сократилось до двадцати четырех участников, включая двух танцоров.

Обычная программа состояла из трех отделений: в первом — духовные песнопения, во втором — казачьи песни и в третьем — народные произведения. Жаров никогда не использовал музыкальных инструментов, только живые голоса — от самых высоких до могучих басов. В завершающем отделении казаки иногда танцевали под некоторые песни.

«Штаб-квартира» коллектива и их концертное агентство располагались в Германии, но с приходом к власти Гитлера артисты и их руководитель перебрались в Соединенные Штаты, где им с удовольствием предоставили гражданство.

Вот почему хор Жарова можно увидеть в нескольких голливудских фильмах 40–50-х годов.

Гастрольные туры активно продолжались вплоть до 1979 года, до той поры, когда стареющий Сергей Алексеевич уже не мог всего себя отдавать работе.

Он умер в 1985 году в штате Нью-Джерси, что в получасе езды от Нью-Йорка, в очень почтенном возрасте. Артист был женат и имел сына, но о судьбе его семьи мне ничего неизвестно.

Хор донских казаков Сергея Жарова стал настоящей кузницей кадров для многих славянских голосов, получивших в дальнейшем мировое признание. Прежде всего это начавшие самостоятельную карьеру Николай Гедда и Иван Ассур, Савва Камаралли и Иван Ребров, Борис Рубашкин и Петр Худяков, а также продолжившие дело Жарова Ваня Хлибка и Максим Ковалев.

Сергей Жаров и Сергей Рахманинов. Дрезден, 1937

После концерта в Карнеги-холл.

Нью-Йорк, 1955

После смерти маэстро сохранить коллектив не удалось. Хор распался сначала на две группы, а затем на бессчетное количество осколков, каждый из которых поначалу возглавляли певцы, некогда работавшие с Сергеем Алексеевичем Жаровым. Это спровоцировало несколько судебных процессов за право называться ХОРОМ ДОНСКИХ КАЗАКОВ. Вердикт суда был таков, что эксклюзивного права не досталось никому. Данный факт, конечно, говорит о популярности творчества казаков, но сохранению традиций способствует едва ли. Сегодня только в Европе насчитывается полсотни гастролирующих коллективов, в той или иной форме называющих себя донскими казаками. Между прочим, широко известный в СССР Краснознаменный ансамбль песни и пляски Советской армии имени А. В. Александрова также был создан по образу и подобию жаровского коллектива.

Масштаб дарования Сергея Жарова и значимость его детища для русской культуры трудно переоценить. Исследователи и критики ставят его фигуру на одну ступень с Ф. И. Шаляпиным или С. В. Рахманиновым, с которыми, кстати говоря, Жаров был хорошо знаком. Отрадно наблюдать, что не забыто его имя и сегодня: на Западе вышли десятки книг о хоре, снято несколько документальных лент, в том числе и в России, выдерживают бог весть какое переиздание его многочисленные альбомы.

А как же сложилась судьба у тех, кто начинал с Жаровым, а потом решился на «одиночное плаванье»? Об этих блестящих исполнителях и о многих других пойдет речь в следующей главе.

Глава II

Дети первых эмигрантов

Куда попали вы? В Галлиполи, в Афины?

Где вы теперь? В Париже иль в Баку?

А может быть, в равнинах Аргентины

В Европу грузите маис или муку?

А. И. Димитриевич, «Эмигрантское танго»

За первой волной эмиграции по всем правилам должна идти вторая, но с ней история непростая. Новые имена, ставшие популярными после войны, эмигрантами можно назвать довольно условно, ведь большинство из них никогда даже не были в России.

Татьяна Иванова

Это дети первых послереволюционных беженцев. Борис Рубашкин, Виктор Клименко, Иван Ребров, Саша Зелкин, семья Димитриевичей, Теодор Биккель, Юл Бриннер, братья Ивановичи, Татьяна Иванова, Людмила Лопато, Андрей Радзиевич, Дэнни Кей (Каминский) — все звездные имена 50–70-х годов к эмигрантам в прямом смысле слова не относятся. Но для своих слушателей в СССР они, безусловно, представляли собой яркий образец именно такой музыки, что только усиливал присутствовавший повсеместно акцент. Исключением из этого яркого списка можно назвать только Юлию Запольскую, Женю Файерман и Женю Шевченко.

Братья Ивановичи

Первыми в СССР попали диски Бориса Рубашкина и Ивана Реброва. Случилось это в конце 60-х годов. Кто был первым? Кто больше запомнился слушателю? Мне кажется, все же Рубашкин.

Засланный «казачок»

И нисколько мы с тобой не постарели,

Только волосы немного побелели,

Отшумят и отпоют свое метели,

Снова будет, будет звон капели…

«Ностальгия», цыганская песня

Судьба этого артиста закручена похлеще иного детектива. Я вспоминаю далекий теперь 1989 год, когда Борис Рубашкин первым из запрещенных певцов приехал с гастролями в Москву. Столпотворение у Театра эстрады на Берсеневской набережной, тысячи людей в очереди за билетами, но при этом все как-то предпразднично возбуждены, нет ни криков, ни ругани, и это несмотря на зимние холода. Я простоял в стройных рядах его поклонников часов восемь и попал на концерт. Конечно, был аншлаг, и даже репертуар, слегка сглаженный еще советской цензурой, принимался «на ура». Главное — на сцене стоял Рубашкин, а аккомпанировал ему оркестр под управлением Петра Худякова, тоже легендарного музыканта второй волны, ныне живущего в Австрии и возглавляющего один из осколков великого хора донских казаков Сергея Жарова. После концерта толпа поменьше ждала маэстро у служебного входа, и я был среди них. Борис Семенович, в богатой шубе, с седой бородой, с удовольствием подписывал программки и фотографировался с нами. Через несколько месяцев фирма «Мелодия» выпустила виниловый диск «Борис Рубашкин в Москве», который в столице я так и не нашел, а купил где-то в провинции под удивленный взгляд продавщицы. Она не знала, кто это!

Борис Рубашкин

В конце 80-х про «первого певца-эмигранта» много писали в прессе, он снялся в нескольких фильмах, были гастрольные планы, но что-то не понравилось маэстро в организации, кто-то где-то нарушил его права, и с тех пор с большими гастролями он к нам не приезжал. Теперь певец живет в Зальцбурге, в роскошном доме, с русской женой и юной дочкой. Или пишет мемуары в своем итальянском особняке с видом на море. Мог ли предполагать молодой инкассатор из Болгарии, как сложится его жизнь? Вряд ли.

С Борисом Рубашкиным после концерта в Театре эстрады.

Автору 15 лет. Москва, 1989

Отец будущей звезды бежал от советской власти семнадцатилетним юношей после убийства большевиками старшего брата. Оказался в Турции, потом в Болгарии, где женился на местной девушке Теодоре Лиловой. В 1932 году в семье Семена Чернорубашкина родился сын Борис. Мальчик с детства увлекался музыкой, танцами, посещал хореографический кружок. В семье не забывали про русские корни: говорили на родном языке, пели песни. «Моим коллективным учителем стала белогвардейская эмиграция», — будет позже вспоминать певец. Первой взрослой работой юноши было ходить по магазинам и собирать дневную выручку — проще говоря, он стал инкассатором. В один из дней, возвращаясь с работы, Боря Чернорубашкин увидел объявление о конкурсе для работы в танцевальном ансамбле МВД Болгарии. Конечно, он был принят и уже два года спустя стал солистом. Параллельно началась учеба в экономическом институте.

И тут мы встречаем чисто «совковое» проявление зависти: в ансамбле не нравилось, что он готовит себе иную карьеру, а в вузе танцора упрекали в чрезмерных заработках. Борис плюнул на все и поехал доучиваться в Прагу.

В 1962 году он окончил институт, срок учебной визы истекал, в Болгарию возвращаться не хотелось, и тогда он вместе со своей первой женой осмеливается на крайне опасное предприятие: бежать на Запад, в Австрию.

Борис Рубашкин. Фото с первой официальной советской пластинки

В Праге, помимо танцев, Чернорубашкин зарабатывал на жизнь мойкой машин в болгарском представительстве. Многие посольские в те годы ездили в Западную Европу, покупали там ширпотреб и перепродавали его в странах соцлагеря. Один из них предложил Борису сопровождать его в Вену в качестве водителя и выправил документ, по которому тот являлся шофером посольства, а также помог через свои связи в Югославии сделать визу жене. В Австрии супруги сразу пришли в полицию и заявили о побеге из советской Болгарии.

Первое время будущий певец был простым рабочим на заводе, а в свободное время приходил в кафе поиграть в шахматы.

Однажды, проигрывая, Борис выругался по-болгарски. Оказалось, что его партнер тоже болгарин, выгодно женившийся на богатой австрийской даме. Новый знакомый пригласил в шикарный ресторан «Жар-птица» выпить водки и показать, как он поет. Борис стал подпевать ему, потом сам спел песню с ресторанным оркестром. Публика зааплодировала, вышел хозяин ресторана, послушал и… предложил контракт.

Во время работы в «Жар-птице» у исполнителя произошло несколько счастливых встреч, сыгравших важную роль в будущей жизни. Здесь на него обратила внимание дама-профессор из консерватории, и он стал у нее учиться, здесь же он встретил человека, предложившего ему заключить договор на четыре первых диска.

В 1967 году артист выиграл конкурс на должность баритона в Зальцбургской опере и закончил выступления в ресторане.

Во время работы в Вене Бориса Чернорубашкина завербовали американские спецслужбы. Впрочем, «завербовали» не то слово, он и сам был готов бороться с коммунистическим режимом, а потому и рассказал все, что узнал за время работы в болгарском посольстве в Праге. Толку для разведки от певца было немного, и вскоре его оставили в покое. Однако после переезда в Зальцбург контактов с оперной звездой стали искать уже советские спецслужбы. В одном из интервью Борис Семенович описывал эти события так: «Обо мне в Советском Союзе уже знали, хотя сам я о том, что мои песни в России слушают и переписывают „на ребра“, ничего долго не подозревал. И, конечно, удивлялся, что люди из советского консульства так ищут со мной контактов. Они приглашали меня на все свои праздники. Звали: „Пойдем, Борис, выпьем пива“. Я сразу — две тысячи шиллингов в карман, потому что знал: они поужинают, выпьют, и — Борис, плати! И я им говорил: „Я так рад, что ради меня в Зальцбурге открыли советское консульство!“»[10]

Профессор Петр Александрович Худяков

С началом сольной карьеры фамилия Чернорубашкин сократилась до Рубашкин — так было выгоднее с коммерческой точки зрения, ведь для западного уха его настоящая фамилия слишком сложная. В 70-е годы по заказу одного французского издателя Рубашкин написал музыку и поставил на сцене знаменитый танец «Казачок», сделавший его миллионером. Пластинки с различными варианта «Казачка» были и «золотыми», и «платиновыми», и, наверное, «бриллиантовыми».

В 2002 году Борис Семенович отпраздновал 70-летний юбилей. Президенты

Австрии и Болгарии наградили его орденами за огромный вклад в культуру, а российский министр культуры прислал… почетную грамоту.

Уникальная судьба: начать карьеру певца в тридцать пять лет, выступать в лучших театрах, объехать с гастролями весь мир, записать десятки альбомов…

После смерти легендарного руководителя казачьего хора Сергея Жарова Рубашкину предлагали возглавить знаменитый коллектив. Но он отказался: не сошлись в цене контракта, да и годы уже не те.

«Мне никогда и не снилось, что я проживу такую жизнь», — любит повторять почетный гражданин Зальцбурга, сын русского казака и звезда мировой сцены Борис Рубашкин.

Немецкий Шаляпин

Вдоль по улице метелица метет,

За метелицей мой миленький идет…

Русская народная песня

В одно время с Рубашкиным в этом же жанре работал да и продолжает выступать поныне еще один блестящий певец — Иван Ребров.

Иван Ребров, самый русский немец

Наверное, была какая-то конкуренция между ними. Утверждать не берусь. В газетных публикациях Ребров, напротив, говорит, что хорошие артисты должны быть друзьями. Здорово, если так. Иван Ребров, которого многие сравнивают по вокальным данным с самим Шаляпиным, родился в поезде Париж — Варшава в 1931 году. Мать его была русской, а отец — немцем. Настоящее имя певца — Ганс Риппер. С приходом к власти нацистов семья Рипперов покинула Германию, долго скиталась по разным странам Европы. Эмиграция закончилась в 1953 году. Получая гражданство ФРГ, сын русской матери записал в новый паспорт: Иван Ребров. Он начинал в казачьем хоре Сергея Жарова. Первое время молодой артист цокал языком, имитируя скачущую лошадь. За каждое выступление получал 15 марок. А популярность пришла к нему случайно. Из-за травмы ноги Иван оказался в больнице. За время вынужденного безделья он записал мини-пластинку с русскими песнями: «Полюшко-поле» и «12 разбойников». Материал попал в руки редактора музыкальной программы французской радиостанции и прозвучал в эфире. В студию тут же обрушилась лавина звонков от слушателей, сгорающих от любопытства узнать, чей могучий голос они услышали.

За долгие годы «второй Шаляпин» записал около полусотни альбомов, большинство с русским репертуаром. После гастролей в СССР был даже диск «Перестройка.

Гласность» с композициями типа «Перестройка-матушка». Несмотря на почтенный возраст, Ребров активно выступает, делая упор на исполнение церковной музыки. А для себя, наедине с душой, он, бывает, берет в руки скрипку, с которой когда-то начинал. Живет великий певец в роскошных домах, один из которых в Германии, а другой вроде на греческих островах. Он никогда не был женат и не имеет детей, что порождает массу слухов о его предпочтениях в любви. Но нам-то какая разница? Главное — великий голос артиста. В брежневские времена Иван Ребров бывал в СССР туристом, выступать ему не разрешали, хотя в Германии у него как-то состоялась встреча с тогдашним министром культуры Екатериной Фурцевой, где он попытался обсудить этот вопрос. Она отнеслась к идее более чем прохладно. «Эмигранты» были не в чести у официальной власти, до сих пор в архивах можно найти список пластинок, запрещенных к ввозу на территорию Страны Советов, а там: «Ребров, Рубашкин, Токарев, Шульман…»

Вот отрывок из книги Людмилы Зыкиной «Песня», где она описывает свои гастроли в Западной Германии в марте 1968 года:

«…Во время гастролей в Западной Германии, где живет Ребров, мне пришлось часто его слушать… Многих интересует, что я о нем думаю, как оцениваю этого певца. А кроме всего прочего, в последние годы пошла мода на Ивана Реброва и других „эмигрантов“, — обладание их записями, подобно увлечению стариной, стало для некоторых чуть ли не правилом хорошего тона. На коктейле после премьеры доктор Кеплехнер говорил о том, что наш приезд и полмиллиона разошедшихся пластинок с русскими песнями пробили поначалу маленькую брешь в ознакомлении Запада и других стран мира с русской музыкой и песней. Монопольным правом в этой области завладели эмигранты, осевшие на Западе, русского, полурусского и совсем не русского происхождения типа Биккеля, Бриннера, Рубашкина и др. Особое место в этом ряду занимает Иван Ребров, который поражает своим действительно незаурядным голосом почти что в три октавы[11]. Для западной публики он „кондовый славянин“ с окладистой бородой и архирусским именем. Его концертный костюм непременно включает в себя соболью шапку и броский, яркий кафтан с расшитым золотом кушаком. Популярность Реброва складывается, на мой взгляд, из нескольких компонентов: хорошие вокальные данные (на Западе басы всегда в большом почете), экзотический внешний вид, сценический образ этакого кряжистого русского медведя, акцент на меланхоличные и грустные русские песни, находящие особый отклик среди сентиментальной западной публики. Интересно, что Ребров пытался исполнять и немецкие народные песни, но особого успеха не имел. Его репертуар — удивительная мешанина из старинных русских песен (кстати, в убогой собственной обработке), например, „Помню, я еще молодушкой была“, которая фигурирует у него под новым названием „Наташа“. Песен из репертуара Шаляпина: „Из-за острова на стрежень“, „Двенадцать разбойников“, махровой цыганщины (тут и „Две гитары“, и „Ухарь-купец“) и всего, что только душе угодно. Модно петь „Подмосковные вечера“ — пожалуйста, мелодии из кинофильма „Доктор Живаго“ — извольте! В песнях Реброва слышатся и отголоски белогвардейской обречённости, и интонации мелодий расплодившихся на Западе бывших донских казаков (ведь надо как-то зарабатывать на жизнь!). Своими записями Иван Ребров явно старается потрафить мещанскому вкусу обывателей, знающих, вернее, не желающих знать больше Россию, только по водке и икре. Показательны уже названия его песен: „В лесном трактире“, „В глубоком погребке“, „Рюмка водки“. И сама пластинка называется „На здоровье!“ — Ребров поет о водке и вине. В общем, Ребров — типичный представитель коммерческого „массового искусства“, хозяев которого вполне устраивает, что не знающий ни родины, ни ее языка певец повествует о „русской душе“ песнями „Бублики“, „Маруся“, „Журавли“. Любопытно, что Иван Ребров бывал в Москве как турист и при посещении ВДНХ даже пел — не удержался! — с ансамблем Мицкевича, выступавшим в ресторане „Колос“».

«И запоешь, как Жан Татлян, про „фонари, которые не светят“…»

Вот она, квинтэссенция советской идеологии! Это их публику устраивает, что «…не знающий ни родины, ни ее языка певец повествует о „русской душе…“», а нашу, советскую не устраивает и не понятен какой-то отщепенец белогвардейский. И несмотря на уникальный голос и абсолютно, в общем, лояльный набор народных песен, был запрещен.

Ребров — настоящая немецкая звезда 70-х. Он и на театральных подмостках, и в шоу на ТВ, и на совместной пластинке с Татьяной Ивановой.

Иван Ребров весь в песне.

На красотку даже не глядит…

В послевоенной Европе западных звезд с русскими фамилиями немало. Пусть большей частью они лишь потомки первой эмиграции, но появляются и приезжие, уже из новой третьей волны. В их числе оказались бывшие отечественные эстрадные знаменитости: Лариса Мондрус в Германии, Бруно Оя в Финляндии, Жан Татлян во Франции, Аида Ведищева и Эмиль Горовец в Штатах, Леонид Бергер в Австралии. Более или менее они в эмиграции состоялись и даже сумели стать какой-то частью шоу-бизнеса новой родины, исполняя интернациональный репертуар. Но конкуренция была велика.

Во времена экономического кризиса конца 80-х в «поисках лучшей доли» уехало немало популярных артистов. Среди них был и «супер-стар» советской эстрады Эдуард Хиль. Вот как он вспоминает свою работу в парижском кабаре: «Мадам Мартини (хозяйка заведения) позволяла исполнять все, кроме „Мурки“ и вообще блатных песен. В „Распутин“ заглядывали наши артисты, поэты. Были и Никита Михалков с Юрием Любимовым и Олегом Янковским. Михалков пел „Не велят Маше за реченьку“ и был душой общества. А самыми богатыми посетителями кабаре были арабы из Эмиратов. Один играл там свадьбу дочери — на грузовике привезли пять тысяч белых роз. Погуляли на сто тысяч долларов, хотя по меркам „Распутина“ сумма небольшая. Заходили и русские дворяне первой волны эмиграции — графы, князья. Как-то перед концертом я спросил у коллеги-артиста: „Почему сегодня у нас столько охраны? А этот месье за столиком похож на Миттерана“. — „А это и есть Миттеран! Романсы послушать пришел“. А Мирей Матье как-то пришла и попросила меня спеть „Подмосковные вечера“. Артистам в „Распутине“ платили мало. На эти деньги прожить сложно. Я снимал квартиру у знакомых эмигрантов за полцены. Экономил на всем: пешком шел от дома до работы почти час. Мясо стоило слишком дорого, даже „ножки Буша“. Первое время покупал только картошку и крылышки. В кафе не обедал — это же целых 50 франков.

Полицейские в Париже ни разу не попросили меня предъявить паспорт. Иногда спрашивали: „Вы кто?“ — „Шансонье“. — „Где?“ — „Кабаре `Распутин`“. — „О!“ Это для них фирма, как Гранд-опера. Идешь ночью по негритянскому кварталу, французский мент остановит: „Не страшно?“ — „Я русский“. — „А! Тогда понятно“» (по материалам сайта www.blatata.com).

Мозаика второй волны

А где же теперь все друзья боевые,

Бойцы и сыны моей бедной Руси?

В харчевнях Стамбула берут чаевые

И крутят баранку в парижских такси.

А. Корабельников, «Андреевский флаг»

Помимо Бориса Рубашкина и Ивана Реброва, было и есть много интересных имен. Их биографии, репертуар и судьбы, в общем, схожи, но хотя бы несколько слов об этих людях надо сказать обязательно.

Саша Зелкин

Петр Худяков, музыкант из Австрии, записал несколько блестящих пластинок с жанровой песней, а теперь, подобно Реброву, говорят, ушел в исполнение церковной музыки. Занимается ею последние годы еще одна «легенда» — певец из Финляндии Виктор Клименко. А в лучшие годы, бывало, хлопнет перед концертом бутылку водки и «зажигает» «Гори, гори…» на кураже. По сей день Виктор собирает залы в стране тысячи озер.

Теодор Биккель

Давно ничего не слышно о Саше Зелкине — мастере русской песни из Франции. В 60-е в Америке было издано два виниловых диска артиста. Иногда на блошиных рынках Европы можно найти его французские песенные опыты. Где он сейчас? Жив ли? Он не намного моложе Реброва и Рубашкина. Кстати, биографии Саши Зелкина и Виктора Клименко в начале пути как две капли воды напоминают историю жизни Бориса Рубашкина: дети белогвардейцев, осевших в разных странах, но сохранивших корни. К сожалению, мне почти ничего неизвестно о замечательной певице из Германии Татьяне Ивановой. Недавно в России переиздали несколько ее пластинок. Она была звездой, да еще какой! В дискографии Ивана Реброва есть их совместный проект. Иванова умерла рано, по-моему, в начале 70-х.

А как забыть Теодора Биккеля, выпустившего одним из первых «Песни самиздата советской России»! Найди у вас в те годы эту пластинку органы, и срока не миновать. Биккель, правда, вообще к России никакого отношения не имеет, он лишь записал несколько проектов с уличными и цыганскими композициями, а большей частью он актер. В 2004-м справил 80-летие, но бодр и полон сил, много выступает, собрал горы всевозможных премий и наград. Жил в Израиле, теперь в США.

Юлия Запольская

Юлия Запольская и Женя Файерман — последние из той плеяды, о ком хочу поведать.

В чем-то их судьбы схожи: и Юля, и Женя оказались за кордоном благодаря бракам с иностранцами. Московский коллекционер Владимир Павлович Цетлин рассказывал, что в конце 40-х Юля пела в «Кинотеатре повторного фильма» у Никитских ворот, тогда было принято приглашать артистов выступать перед сеансами. Она оканчивала консерваторию и собиралась профессионально заниматься серьезной музыкой, но судьба свела ее с американским военным. Он влюбился в русскую красавицу и каким-то чудом увез ее в 1953 году в Америку! На Западе талантливая женщина записала девять виниловых пластинок: «Песни беспризорников», «Песни А. Вертинского», «Москва после темноты» и т. д. Выпускалась она на американских лейблах и была вполне успешна, однако счастье длилось недолго: в 1965 году, довольно молодой, она умерла от болезни. Недавно у нас издали небольшую пластинку Юлии Запольской, или просто Юли, как зовут ее коллекционеры. Одна из самых заметных певиц «второй эмиграции», она делала настоящую жанровую песню.

Женщина-огонь

По кругу пойдет и песню запоет,

Что напевала мать у колыбели,

Немой запоет, а мертвый оживет,

Больной забудет сразу о постели…

С. Кемельмахер, «Танец»

А Жене Файерман — Женьке-цыганке — повезло больше. Последние три десятилетия живет на Земле обетованной, часто выступает. Случается же, что реальный человек носит фамилию, как нельзя лучше соответствующую его характеру. Файерман в переводе с идиш — «человек-огонь».

Женя Файерман

Родом певица из Каменец-Подольского, что на Украине.

С концертами она объездила вдоль и поперек Северную и Южную Америку, Австралию, всю Европу. Четырежды совершила турне по странам бывшего СССР.

Однако «слава шла к ней долго, задерживаясь в пути». Жизнь поначалу была ох какой нелегкой.

«В семье я была девятым по счету ребенком. После меня появились на свет еще двое братьев. У нас была очень веселая, жизнерадостная семья. Отец, будучи религиозным человеком, любил, когда мы пели и танцевали. И я пропадала в Доме пионеров в танцевальном кружке. Схватив кусок хлеба, обмакнув его в подсолнечное масло и посыпав солью, я спешила на репетиции.

Родители, как сейчас принято говорить, вели семейный бизнес. Мама с папой варили дома леденцы, и отец продавал их на базаре. Старшие дети помогали.

С этого жила вся семья. Не самое сытое детство…

По субботам мама зажигала свечи, отец произносил молитву на не понятном мне тогда языке, а многочисленная детвора радовалась ароматной хале и праздничной обстановке.

А затем грянула война, разметавшая нашу большую семью. Во время эвакуации я и еще две сестры потерялись. Мы оказались в Казахстане, а родители с остальными детьми — в Узбекистане. Многое пришлось пережить, пока они не нашли нас.

Всех старших братьев забрали в армию — остались только девочки, маленькие мальчики, родившиеся после меня, и пожилой отец. Выжить нам помогло его умение варить карамельки. Советская власть посчитала это „большим бизнесом“ и потребовала уплаты налогов. Семья и так еле сводила концы с концами — платить было нечем. Отца арестовали, судили. Последний раз я видела папу в зале суда. Печальные беспомощные глаза старого человека. Он передал нам записку. Главное, что его заботило: что будет с семьей? Больше мы его не видели. Не знаю даже, где его могила», — вспоминает Женя Файерман[12].

В эвакуации юная девушка познакомилась с выходцем из Польши по имени Абель.

Убежденный польский коммунист, Абель бежал в СССР в начале Второй мировой войны и попросил политического убежища, которое ему тут же предоставили, да еще с охраной — в одном из лагерей ГУЛАГа возле Полярного круга, но вскоре выпустили и отправили на поселение в Самарканд.

В 1946 году они сыграли там свадьбу и уехали на родину мужа.

После долгих скитаний по Европе «молодые» оказались во Франции. Поселились на окраине Парижа в каморке, где не было даже электричества. Об отоплении, газе и воде и говорить не приходилось. Перебивались случайными заработками.

Порой голодали. Вскоре родился первенец Лео, затем дочь Сильвия и второй сын Жоэль. Сейчас Жоэль — известный в Париже композитор, пишет музыку к кинофильмам. Несколько песен на его музыку исполняет мама.

Был момент, когда Женя стояла с коляской на берегу Сены, не зная, кидаться в реку вместе с детьми или одной. Все ее родственники остались в России, и она чувствовала себя совсем потерянной среди роскошных витрин, но без средств к существованию.

Жизнь понемногу налаживалась, Абель начал работать портным. Почти все роскошные сценические туалеты жены сшиты его руками.

Женя стала учиться вокалу, пела в хоре, выступала с сольными номерами.

В это время во Франции оказался известный театральный деятель Герман Яблоков[13].

Он искал молодую актрису, знающую идиш, для работы в его новом спектакле.

Выбор пал на нашу героиню.

Талантливый режиссер и актер, Яблоков также и автор многих еврейских песен, самая знаменитая из которых — «Папиросы». Он помнил, сколько беспризорников оказалось на улицах европейских городов после Первой мировой войны. Будучи мальчиком в те годы, сам торговал папиросами на улице. Наверное, поэтому у песни такая долгая жизнь! Помните, как она звучит в русском переводе:

Друзья, купите папиросы,

Подходи, пехота и матросы,

Подходите, не жалейте,

Сироту, меня согрейте

Посмотрите, ноги мои босы…

А первой исполнительницей шлягера стала именно Женя.

Способную девушку заметили, часто стали поступать предложения участвовать в различных постановках, но ей явно не хватало образования. Чтобы заработать на уроки актерского мастерства, Женя стала выступать в ресторане «Распутин».

В это время там уже блистали недавно возвратившиеся из эмиграции Димитриевичи.

Послушать Файерман приходили многие знаменитости, например, Жан Марэ, чьей любимой песней был романс «Отвори потихоньку калитку».

Отношения России и Франции особенные, это давно замечено, и то, что великий актер любил русскую музыку, лишнее тому подтверждение. А хотите удивиться еще больше?

В конце 70-х другая французская звезда, Ив Монтан, будет петь в концертах совсем другую нашу песню… «Окурочек» Юза Алешковского!!! Ни много ни мало! Сохранилась видеозапись этого исполнения. Где уж он ее услышал? Не иначе Дина Верни показала.

Но вернемся к Жене Файерман.

В 1991 году она впервые приехала на гастроли в СССР. С большим успехом пересекла всю страну. Она в дороге и сегодня. Репертуар, правда, изменился, теперь это только песни на идиш, а некогда она исполняла почти всё, что узнала от Димитриевичей в «Распутине». Женька-цыганка…

Время летит быстро, и уже рукой подать до «золотого века» русской эмигрантской песни — 80-х годов ХХ века. Наверное, читатель удивится, как я мог не рассказать о семье

Димитриевичей! История о ней будет чуть погодя. Дело в том, что первые сольные диски Алеши увидели свет только в середине 70-х благодаря великому русскому художнику Михаилу Шемякину. До этого «цыганская семья» несколько десятков лет просто выступала в «кабаре рюс» по всему земному шару. Впрочем, не буду забегать вперед. Три истории о русских певицах, чьи имена на долгое время были абсолютно потеряны для России, но пользовались широкой известностью во Франции и США. Благодаря книге А. Васильева и документальному фильму Н. Михалкова мы узнали о ярких судьбах наших талантливых соотечественниц: Людмилы Лопато и Анны Марли. Усилиями коллекционера Н. Овсянникова и его радиопрограммы услышали о тернистом жизненном пути звезды «трех континентов» Сары Горби.

Королева эмиграции

Она была первой, первой, первой…

Из репертуара А. Северного

Людмила Ильинична Лопато родилась в 1914 году в Харбине, в семье генеральской дочери З. М. Шпаковской и табачного магната И. А. Лопато.

В 1929 году из Маньчжурии они переезжают во Францию.

Людмила Лопато

В Париже Людмила поступает в Русскую консерваторию, учится вместе с дочерью

Ф. И. Шаляпина вокалу у легендарной Медеи Фигнер, которой в свое время сам П. И. Чайковский давал наставления, как петь в «Пиковой даме».

Искусству цыганской песни Людмилу учат Володя Поляков и Анна Масальская.

В ту пору начинающая артистка — постоянная гостья и участница «русских вечеров». На одном из приемов она исполняет песенку «Кирпичики» под гитарный перебор князя Феликса Юсупова.

В 1938 году Л. Лопато выходит замуж за киноторговца Н. Гурвича.

Надвигающиеся на Европу события заставляют «молодых» «сесть на пароход, отплывающий в Нью-Йорк». На этом же судне искали спасения от фашизма актриса Ингрид Бергман, физик Альберт Энштейн. Недолго пробыв на северо-востоке США, пара отправляется в Голливуд[14], где проводит семь счастливых лет. Под теплым калифорнийским солнцем весной 1941 года Людмила Лопато родила сына Делоне.

Всю войну совместно со многими американскими звездами русская певица участвует в благотворительных концертах для военных.

Заканчивается контракт мужа с киностудией, и их путь вновь лежит к берегам

Гудзона. В Нью-Йорке Людмила Ильинична получает приглашение на работу в ночной клуб «Русская чайная». За элегантность и красоту исполнения критики называют ее «русской Марлен Дитрих».

Неожиданное знакомство на курорте с неким молодым человеком и вспыхнувшая «безумная страсть» толкают ее на резкие, сумасбродные поступки: Людмила порывает с недоумевающим супругом, проводит время с новым возлюбленным, но вскоре расстается и с ним, предпочитая остаться в гордом одиночестве.

Свободной от всяческих обязательств женщиной она возвращается в Париж.

Несколько сезонов поет в шикарном заведении «Динарзад», куда любят заглянуть сливки высшего европейского общества. «После того как хозяева этого легендарного кабаре разорились, я стала петь в „кабаре для королей“ — „Казанова“».

Популярная актриса, она часто устраивает благотворительные вечера «В гостях у Людмилы Лопато». Сценарий одного из таких мероприятий пишет эмигрантская поэтесса Мария Вега — «автор многочисленных комических песенок и жестоких романсов из репертуара русских кабаре тех лет. Самый ее знаменитый надрывный романс „Не смотрите вы так — сквозь прищуренный глаз…“ В 60-х она вернулась в СССР и жила, кажется, в Сибири…»[15]

В 1982 году в Нью-Йорке этот романс запишет на своем первом диске «Синее небо России» Михаил Гулько. Примерно в это же время он увидится с нашей героиней в ее фешенебельном «Русском павильоне» в центре Парижа. На память о встрече останется пластинка с автографом «Михаилу от Людмилы» — наглядная преемственность поколений.

В начале 1950-х в Ницце, на коктейльной вечеринке, куда ее затащила подруга Лида Гулеску, Людмила встречает Джонни — свою последнюю любовь.

В 1961 году они вместе открывают ресторан «Русский павильон». Новое роскошное место притягивает богатых и знаменитых: князья, магнаты, звезды театра и кино первой величины — частые гости «У Людмилы». Вечерами хозяйка сама садится за рояль и исполняет любимые романсы. В 60-х на сцене «Павильона» «проездом из Бухареста» недолго выступает Алла Баянова, приезжает попеть из Германии Иван Ребров.

В обновленном «Русском павильоне» Мстислав Ростропович с купеческим размахом отпразднует падение Берлинской стены, очень удивившись размерам выставленного под утро счета, но не обидится.

Может себе позволить…

Газетчики печатают лестные отзывы о «клубе»: «Самое роскошное, самое боярское из русских кабаре — „Распутин“, заведение Елены Мартини, с его двумя оркестрами и увеселениями. Самое камерное и прелестное — „Русский павильон“, где царствует Людмила Лопато, самая русская из всех парижанок, самая очаровательная парижанка из всех русских…» Через двадцать лет супруги продали ресторан бывшему советскому артисту Жану Татляну. Он назвал приобретение «Две гитары» и начал новый бизнес на старом месте, но три месяца спустя разорился.

В 60–80-е годы Людмила Лопато записывает ряд сольных проектов со старинными и авторскими романсами. Одна из этих пластинок, совершив два перелета через океан и путь длиной в четверть века, чудом оказалась в моей скромной коллекции.

В 2000 году умирает Джонни. Сорок счастливых лет они провели, практически не расставаясь. «Окончен путь…» «Королева» покидает Париж, удаляется на покой, в уютную квартиру на Лазурном берегу, где тихо покинет сколь яркий, столь и скоротечный «карнавал жизни» в 2004 году.

Лидия Ивановна Гулеску (1917–1977) — дочь известного в царской России румынского скрипача Ивана (Жана) Тимофеевича Гулеску (1877–1953).

В эмиграции Лида Гулеску сумела стать одной из самых популярных исполнительниц цыганского репертуара.

В 1955 году стала хозяйкой собственного заведения в стиле «а-ля рюс» — «Токай», затем приобрела небольшой ресторанчик «Палата», позже переименованный в «Царевич».

Иза Кремер и ее «наследница»

В далекой знойной Аргентине,

Где небо южное так сине…

Голоса этих певиц, их манера исполнения чем-то неуловимо, на уровне ощущений, схожи.

Иза Кремер

Да и биографии, пусть и разделенные во времени десятком лет, тоже.

Первая, Иза Яковлевна Кремер, родилась в 1889 году в Бессарабии, позднее семья перебралась в Одессу. Не обладая солидным достатком, ее «бедные и не очень грамотные родители» сумели разглядеть в дочери явные способности к пению и отправили юную девушку учиться вокалу в Италию. Вернувшись в конце 1911 года на родину, зимой 1912-го юная актриса дебютирует на сцене. Но подлинный успех пришел лишь несколько лет спустя, с уходом из оперного театра и началом сольной карьеры на эстраде. Она прославилась как исполнительница легких жанровых вещиц — «музыкальных улыбок». Ее творчество перекликается с «печальными песенками» Вертинского. Подобно Александру Николаевичу, Иза Кремер часто являлась и автором исполняемых шансонеток, а иногда просто переводила французские, итальянские, испанские куплеты на русский язык. Бурные овации и восторженные крики поклонников заглушили раскаты выстрела «Авроры» — в 1920 году певица вместе с мужем отплыли в Константинополь. Первое время в эмиграции она выступает в клубе, принадлежащем Юрию Морфесси, но вскоре покидает заведение, разругавшись с хозяином. «Однажды у нас был особенно парадный вечер, — пишет в книге воспоминаний Морфесси. — Были французские, английские, американские адмиралы, был почти весь штаб командующего союзными силами… Настроения в этой среде были явно монархические…

По требованию публики оркестр исполнил русский гимн. Все встали как один человек. Все, за исключением Изы Кремер. Она демонстративно продолжала сидеть… Офицеры и прочие гости были до крайности раздражены происходящим. Юрий Спиридонович подошел к певице со словами: „До ваших политических убеждений мне нет никакого дела, но хотя бы потому, что вы являетесь сотрудницей этого предприятия, вам следовало бы встать, чтобы не быть объектом возмущения всех наших гостей. До сих пор я не верил, что в Одессе, во дни большевиков, вы пели в местной чрезвычайке, одетая во все красное, но после того, что произошло, я не сомневаюсь, что это было именно так… Сейчас же, сию минуту потрудитесь покинуть зал“. Прошло много лет, и я ни на один миг не жалел о моем поступке, хотя тогда же, в Константинополе, он мне дорого обошелся…»

Вадим Козин

Расставшись с «царским любимцем», Иза Яковлевна перешла в кабаре «Стелла», рядом сТкоторым Юрий Спиридонович некоторое время спустя открыл свое кафе-шантан.

«И вот на нас последовал донос. Мне передавали, будто это произошло не без участия Изы Кремер…» — заканчивает воспоминания Морфесси.

После недолгого пребывания на берегах Босфора актриса едет в турне по европейским столицам, но в середине 20-х обосновывается в США. Приятный голос и интернациональный репертуар позволяют ей стать звездой бродвейских мюзиклов. В Нью-Йорке она записала несколько пластинок с русскими песнями, которые исполняла во время многочисленных и очень успешных гастролей по всему миру. Видимо, заработав приличное состояние, в конце 30-х актриса принимает решение прекратить музыкальную карьеру. Но пятнадцать лет спустя, зимой 1943 года, Иза Кремер вновь выйдет на большую сцену, больше которой и придумать, вероятно, нельзя, правда, всего лишь на один вечер.

Сталин, Рузвельт и Черчилль на конференции в Тегеране. 1943

Вспоминает Вадим Алексеевич Козин: «В начале декабря 1943 года в Тегеране состоялась встреча глав правительств антигитлеровской коалиции — СССР, США и Великобритании. В те дни отмечался день рождения английского премьера Уинстона Черчилля, который, видимо, хорошо помнил свои впечатления от концертов Кремер в Лондоне и поэтому пригласил певицу…» Она выступала в строгом черном платье, отороченном белым мехом, и пела песню о России. И надо было слышать, сколько тайной, непреходящей горечи звучало в ее словах:

Ни пути, ни следа по равнинам,

По равнинам безбрежных снегов…

Не добраться к родимым святыням,

Не услышать родных голосов…

Больше перед публикой Иза Яковлевна никогда не выступала. Расставшись с первым мужем И. Хейфецем, она связала судьбу с аргентинским врачом и общественным деятелем Берманом и перебралась на родину супруга. Скончалась Иза Кремер в городе Кордова, в Аргентине, летом 1956 года во время сборов к поездке в СССР.

Певица, которую я назвал «наследницей» Кремер, — это Сара Горби. Она тоже родилась в столице благодатного солнечного края, в Кишиневе, в 1900 году в небогатой еврейской семье. Ее настоящая фамилия — Горбевич. Подобно многим из славной когорты молдавско-бессарабских уроженцев, она стала невольной эмигранткой, оказавшись после заключения большевиками Брестского мира гражданкой Румынии. Подвижник жанровой песни и крупный московский коллекционер

Н. Овсянников делает в своих исследованиях предположение, что юная Сара имела все шансы присутствовать на концертах Изы Кремер, чье имя гремело в ту пору в России, а особенно в ее южных областях. Действительно, общие нотки «с белорусским акцентом» слышны на их пластинках.

Карьеру профессиональной певицы она начинает в Румынии, позднее много ездит по свету, становится фактически гражданкой мира. В ее репертуаре русские песни, композиции на идиш и других языках. Первая пластинка, куда вошли восемь известных русских вещей, вышла в 1946 году в США. Аккомпанирует певице на этом диске гитарист Николай Сергеевич Орловский[16].

Сара Горби

На волне успеха дебютной записи Сару приглашают с выступлениями в немецкие лагеря для перемещенных лиц, откуда она регулярно шлет «путевые заметки» для европейских газет. Тем временем к власти в родной Бессарабии приходят коммунисты, начинаются гонения на интеллигенцию и еврейскую диаспору, и актриса перебирается в Париж, где приходится начинать карьеру практически с нуля. Талантливая и яркая Сара Горби быстро завоевывает признательность искушенного слушателя, записывает новые диски.

В 1960 году артистка отправляется в длительное турне по Латинской Америке. «В любимой Аргентине ее встречали многотысячные поклонники в русской и еврейской общинах… Популярность была такова, что в этой стране, плотно окутанной магией танго, выходит долгоиграющая пластинка ее песен и романсов „Русская таверна“, мгновенно распроданная и в настоящее время являющаяся раритетом высшей пробы».

Через несколько лет успешных гастролей Сара вернулась в Париж, где и умерла в начале 70-х годов.

Она была одной из первых «запрещенных» певиц, чей голос зазвучал в послевоенном Союзе, увлекая своими звуками в мечты о «далеких огоньках» «чужих городов».

Секретное оружие Франции

Анна, Вы — истинная сестра Вийона.

Жан Кокто

Анна Юрьевна Битулинская (Марли) родилась в «час роковой» октября 1917 года в Петербурге. Через год после ее появления на свет отца — служащего Сената — расстреляют большевики. Мать с двумя малолетними детьми на руках бежит от «диктатуры пролетариата» в Финляндию, а оттуда на юг Франции, в городок Ментон.

Анна Марли

В 1935 году семья переезжает в Париж. Юная Анна занимается в студии Матильды Кшесинской, танцует в русских балетах Парижа, параллельно осваивает гитару, пробует петь, сочинять. Разносторонняя одаренность помогает завоевать девушке титул вице-мисс на престижном конкурсе «Мисс Россия» в 1937 году. Всего лишь перечисление имен членов жюри скажет о многом: Константин Коровин, В. И. Немирович-Данченко, Сергей Лифарь, Тэффи, Андрей Седых…

«В балете я не задержалась, начала петь в кабаре „Шахерезада“»[17], — пишет Анна Юрьевна в книге воспоминаний «Дорога домой».

Публика крайне благосклонно принимает новую звезду, но…

«Опять всё в жизни полетело кувырком… Грянула война». Выйдя замуж, зимой 1941 года Анна оказывается в Лондоне. Следует скорый разрыв с избранником и погружение в «военную работу». «Было страшно после бомбежки прибирать разрушенные помещения, поднимать раненых и убитых, а хуже всего — куски разорванных тел. А делаешь… Война есть война».

Даже в экстремальных условиях А. Битулинская продолжает писать песни. Известие о нападении Германии на Россию «зажгло» ее русскую душу. Главная композиция ее жизни «Марш партизан» «сочинилась молниеносно»:

Народные мстители,

Мы отобъем

Злую силу

Пусть ветер свободы

Засыплет

И нашу могилу…

Молодые журналисты Жозеф Кессель и Морис Дрюон делают французский перевод текста, ставшего вскоре гимном движения Сопротивления. До окончания войны широкая общественность не знает, кто настоящий автор победных строк. Но потом «факты встанут на место».

Она возвращается в Париж. «Вся Франция знает ее песню, а сама она нам не знакома», — пестрят заголовками журналы. Совсем скоро «знакомство» состоится. «Свой талант Вы превратили в оружие для Франции», — скажет про русскую девушку генерал Шарль де Голль.

В 1965 году президент Франции за песни Сопротивления награждает ее орденом

Почетного легиона и орденом «За заслуги».

Многие десятилетия неофициальным «послом мира» кочует Анна Марли по всему свету с «вечной спутницей» — гитарой. В Бразилии «Ее Величество Судьба» сводит с будущим мужем Юрием Смирновым. Вместе они проживут более полувека.

Помимо песен, Анна Юрьевна пишет басни, стихи, мемуары, записывает диски на разных языках.

В 70-е Смирновы перебираются в США. Последние годы жизни Анна СмирноваМарли провела на Аляске, в небольшом городке, где скончалась в 2006 году, совсем немного не дожив до 90-летия.

«Вы были символом молодости и таланта. Ваши песни помогли нам пережить самое трудное время, пока не пришла победа», — напишет об Анне писатель Морис Дрюон.

Долгая, счастливая, интересная судьба…

Смею предположить, Анна Юрьевна предстала на пороге вечности с легкой душой, ведь ее жизнь была озарена смыслом.

Краткой биографией «музы Резистанса» я закрываю галерею женских образов «второй эмиграции» и начинаю повествование о судьбе знаменитой цыганской семьи Димитриевичей.

Кабацкий музыкант и его друзья

В его руках гитара не воображала,

Она как голенькая девочка дрожала…

М. Танич, «Сентиментальный вальс»

Алексей Иванович Димитриевич родился в 1913 году где-то на просторах Российской империи. Точное место рождения

Алеши определить не представляется возможным, потому что большая цыганская семья часто была в дороге. У него было три старших брата: Иван, Николай и Дмитрий и две сестры — Валя и Маруся. Это была семья потомственных музыкантов: дед Алеши некогда играл на гитаре при дворе Александра II и делал это якобы столь искусно, что ему был пожалован баронский титул.

Алексей Иванович Димитриевич

Отец также собрал труппу, с которой гастролировал по российским весям.

В коллективе у каждого была своя роль: кто-то пел, кто-то играл, а кто-то танцевал.

Поклонником хора Ивана Димитриевича был Григорий Распутин. Загадочный старец со своей пестрой свитой часто приезжал в заведения, где пели цыгане.

В 1919 году Димитриевичи с остатками армии Колчака ушли из Владивостока в Харбин — началась эмиграция. Маленький ансамбль побывал с выступлениями в Японии, Индии, на Филиппинах, на островах Ява и Суматра, в Бирме, на Цейлоне, в Марокко и Греции. Дольше обычного табор задержался лишь в Каире, где их «дикими плясками» был очарован египетский король Фаудх. В конце 20-х годов семья приехала во Францию. Вот как описывает их появление в Париже

А. Н. Вертинский:

«Табор Димитриевичей попал во Францию из Испании. Приехали они на огромном фургоне, оборудованном по последнему слову техники, с автомобильной тягой. Фургон они получили от директора какого-то бродячего цирка в счет уплаты долга, так как цирк прогорел и директор чуть ли не целый год не платил им жалованья.

Их было человек тридцать. Отец, глава семьи, человек лет шестидесяти, старый лудильщик самоваров, был, так сказать, монархом. Все деньги, зарабатываемые семьей, забирал он. Попали они вначале в „Эрмитаж“, где я работал. Из „Эрмитажа“ они попали на Монпарнас, где и утвердились окончательно в кабачке „Золотая рыбка“».

Все предвоенное десятилетие Алеша танцует на сцене кабаре. Тогда же происходит знакомство Димитриевичей с Юлом Бриннером[18], который в ту пору был совсем юным. Это через несколько десятилетий он станет известным актером, приобретет репутацию великого мистификатора и красавца-мужчины. А пока он живет с матерью и старшей сестрой Верой в Париже. Его отец бросил жену и детей ради новой любви, но изредка помогал им материально. По возможности их поддерживали друзья, среди которых был секретарь известного артиста балета Сергея Лифаря. Он и привел первый раз Юла и Веру в ресторан, где пели цыгане.

Атмосфера кабаре пришлась по вкусу Юлику. Надо сказать, что в ранней юности будущий актер был, что называется, «трудным подростком»: непоседливый, хулиганистый, всегда готовый к драке и всевозможным авантюрам, он прибавил немало седых волос своей матери. Однако с кланом Димитриевичей парнишка сошелся моментально и стал для них не просто своим, а действительно близким человеком. «Семейство неформально усыновило Юла просто потому, что его полюбили… и почувствовали в нем мощный талант», — пишет сын актера Рок Бриннер в книге воспоминаний об отце.

Алеша для него как старший брат: он учит играть на гитаре и рассказывает бесконечные байки, благодаря ему Юл начинает воспринимать мир по шекспировской формуле «весь мир — театр», и, чтобы не остаться в нем вечным статистом, надо выделяться. У молодого человека с этим проблем нет. В 1935 году, четырнадцатилетним пацаном, он первый раз выступает на сцене кабаре в сопровождении оркестра из… ТРИДЦАТИ гитар.

В начале войны Бриннер уехал в Америку, где начал учиться актерскому ремеслу, которое и дало ему право называться впоследствии «королем». Но те несколько лет, проведенных вместе с Димитриевичами, Юл будет помнить всю жизнь. В конце 60-х они с Алешей запишут пластинку, которую он с благодарностью назовет «Цыган и Я». Кто знает, стал бы Юл тем, кем стал, без цыганской «школы жизни»?

Юл Бриннер в 18 лет

Сестра «сиамского короля» Вера Бриннер тоже попала под обаяние «табора Димитриевичей» и в 1967 году в Америке сделала свой концерт песен «кочевников». К сожалению, в декабре того же года она скончалась.

Герой «Великолепной семерки» далеко не единственный из знаменитостей, кого судьба сводила с Димитриевичами. Вот еще одна история.

Среди тех, кто оказался в 20-е годы в эмиграции, была внучка Льва Николаевича

Толстого Вера. В Париже она получила должность в престижном институте красоты. Ей дали квартиру и неплохую зарплату. Но долго она не проработала — к ней стал приставать ее босс. Получив категорический отказ, он уволил молодую женщину.

Вера Толстая очутилась на улице. Помог ей родственник Михаил Львович Толстой[19] — знаменитый на весь Париж дядя Миша. Он был завсегдатаем русских ресторанов, известный кутила и игрок.

«Вера, ты замечательно поешь, я помогу тебе устроиться в ресторан», — сказал он и сдержал обещание. Так Вера Толстая начала петь вместе с Валей и Алешей. Выступала внучка писателя под псевдонимом Вера Толь. Но все, конечно, знали, кто она на самом деле.

Вера Толь и правда была отличная певица: ее приглашали выступать и шведский король, и звезды Голливуда, и олигархи. Во время немецкого вторжения Вера пела в ресторане «Бонапарт».

Умерла внучка Льва Николаевича в Америке не очень давно. До последних дней она играла в бридж, а свой последний турнир выиграла чуть ли не в девяносто лет.

Но вернемся к легендарному клану.

В год оккупации Франции Димитриевичи принимают решение о новой эмиграции. Теперь их путь лежит в Южную Америку. Дело в том, что старшая сестра Алеши знойная цыганская красавица Валя за несколько лет до этого вышла замуж за консула одной из стран Латинской Америки. «Маленького и тоненького, очень галантного господина. Он ее обожал — а она… Страшно полная, огромная, высокая, с низким голосом… держала себя с ним по-королевски».

«Алеша Димитриевич играл так, что пальцы его кровоточили»

Наверное, поэтому в те края подались и ее близкие. Они снова колесят по миру: Аргентина, Боливия, Парагвай… Через несколько лет молодой танцор решил пожить самостоятельной жизнью: он много путешествует, меняет профессии, выступает в фешенебельных ресторанах Буэнос-Айреса.

В конце 50-х Димитриевичи потянулись во Францию. Первой приехала Валя, за ней остальная семья и, наконец, младший брат.

В 1960 году умер глава клана, чуть позже — сестра Маруся, а вскоре брат Иван.

Кстати, красавица Маруся была первой страстью в жизни Юла Бриннера.

Алеша и Валя начинают выступать вместе в ресторане «Токай», принадлежавшем

Лидии Гулеско: сестра поет, он аккомпанирует на гитаре.

Валя пела всю жизнь, первой она и записала пластинку вместе со своим новым мужем Володей Поляковым. Щуплый Алеша многие годы был в прямом и переносном смысле в тени могучей родственницы. Димитриевичей можно было видеть каждый вечер в ресторане «Распутин» неподалеку от Елисейских Полей. Они были очень популярными. Шикарное заведение посещали многие известные актеры, художники, бизнесмены. Помните, как спел в альбоме «Заграница» Михаил Гулько:

Кабацкий музыкант Алеша Димитриевич,

Ему подносят все, и он немного пьян,

Но в этом кабаке он как Иван-царевич,

И это на него приходят в ресторан…

На сцене артист выкладывался полностью. «Алеша бил по струнам, импровизируя и накладывая ритмы друг на друга, вкладывал в пение всю душу… Его манеру Юл называл „мелодичной жалобой“. Иногда он играл так неистово, что к концу вечера пальцы его кровоточили».

В начале 70-х вышел диск, где Алеша и Валя поют вместе. А несколькими годами позже великий художник Михаил Шемякин[20] загорается идеей сделать Алеше персональную пластинку.

Валя Димитриевич.

Аккомпанирует Владимир Поляков

Проект записывался два года и потребовал огромных как духовных, так и материальных затрат. Аранжировщиком и гитаристом там был блестящий музыкант Костя Казанский, тот самый, кто делал позднее «Натянутый канат» с Высоцким. Вот как он прокомментировал запись «шемякинского альбома» Димитриевича:

«Алеша, которому я аккомпанировал ежедневно, на другой день говорил: „Ты помнишь, что ты вчера сделал не так? Я тебе покажу, как надо“. Но каждый день я играл одинаково. Просто он пел по-другому. Он всё хотел сделать по-своему.

У меня волосы седые с одной стороны из-за Алеши Димитриевича, с другой — из-за Володи Полякова. И с тем и с другим было сложно, почти невозможно работать. Но я очень доволен, что мы сделали это — только благодаря Мише Шемякину, чья была инициатива и деньги. Это был очень красивый жест с его стороны»[21].

Оказывается, очень непросто было работать с Алешей-певцом. В личном же плане, напротив, отзывы об Алеше самые позитивные. В нем, вероятно, скрывалось огромное обаяние. Как еще объяснить так или иначе присутствующую во всех воспоминаниях о музыканте неприкрытую «влюбленность» в артиста!

Им был очарован даже Владимир Высоцкий. Знакомство двух шансонье состоялось благодаря Марине Влади в Париже. До сих пор гуляют слухи о несостоявшемся совместном альбоме. Жаль…

Алеша Димитриевич был очень невысокого, даже маленького роста, худощавый.

Алеша Димитриевич и Михаил Шемякин.

Середина 70-х

Лицо выразительное, с живыми глазами. Держался с большим достоинством, «царственно», но в то же время дружелюбно, особенно с симпатичными ему людьми. Был очень ловок в движениях, грациозен. А как иначе! Столько лет танцевать, показывать акробатические номера. В молодые годы его фирменным номером было тройное сальто. Певец всю жизнь оставался неграмотным: не умел ни читать, ни писать. Но при этом он был остроумным человеком, с точным и афористичным языком. У певицы Наталии Медведевой, которой довелось с ним поработать, в ее многочисленных публикациях то тут, то там находим: «На это Алеша сказал бы так…»

В романе «Моя борьба» талантливое перо Медведевой не раз останавливалось на его личности. Наталия начала работать с ним в «Распутине» незадолго до смерти цыганского певца. Это кабаре в ее книге выведено под псевдонимом «Разин».

А вот персонажи, его населявшие, все под своими именами. Кроме Алеши, здесь можно встретить Зину и Георгия, других менее известных музыкантов. Про Алешу Медведева пишет очень тепло, что для резкой на суждения и независимой Наталии Георгиевны слегка необычно. Она могла припечатать словом местами жестче своего мужа — писателя Эдуарда Лимонова. «Он всегда что-то бурчал. Обо всех. С матом, с шуточками. Но незлобливо. Скорее, от старости. От старости же в голове его всё смешалось — отступление с Врангелем, Владивосток, Китай и отступление оттуда, в лодках среди горящей воды, „на мне был такой красивый матросский костюмчик!“…»

Или еще: «Иду от метро к кабаре. Вижу, с другой стороны к нему клошар направляется. Ну, думаю, сейчас тебя погонят. Нет, он вошел. Я за ним.

Спускаюсь в вестибюль, а там мой Алеша. Как собачка. Шапка-ушанка на подбородке замусоленными шнурочками завязана. „Я цыган! Мне можно!“»

Этот портрет, сделанный за несколько дней до смерти, способен вызвать, наверное, жалость. А вообще у него был характер, местами Алеша был властный, резкий. «Какому-то музыканту он „надел“ гитару на голову за то, что тот не так аккомпанировал», — пишет певица.

Алешу любили женщины, причем все его многочисленные подруги были гораздо моложе музыканта.

Жил артист скромно, в маленькой каморке, располагавшейся прямо над рестораном, где он вечерами работал.

В чем секрет неумирающей популярности его образа? Именно образа, потому что дело тут не только в песнях. Здесь имеет место самый настоящий сплав личности и исполняемого материала. Как ему удается органично звучать в романсе, цыганской песне или в «Жулике», который будет воровать? У этого «ларчика» два ключика: первый — это сама кочевая жизнь «цыгана Алеши», а второй — его большой аргентинский опыт. Мне кажется, именно переплетение «русской души» и латиноамериканской подачи, когда «он рвал струны коричневыми, костяными пальцами», сделало его уникальным.

В 1984 году исполнителя пригласили с большим гастрольным туром по Соединенным

Штатам. В поездку он взял свою любимую девушку, ему хотелось показать, что он знаменит, что его ждут. Концерты прошли в двенадцати городах, но были очень плохо организованы. Долгие переезды в холодном фургоне сказались на здоровье артиста: он простудился. Да и публика, состоявшая в основном из новых эмигрантов, ждала от него разухабистого «блатняка», а он пел романсы. Конечно, Алеша вытянул ситуацию, но ему было очень обидно.

Вернувшись в Париж, Димитриевич продолжил выступать в «Распутине». Но время неумолимо. Вспоминают, что за полгода до кончины он исполнил романс

«Пора собирать чемоданчик» и, закончив петь, задумчиво повторил строчку вслух.

Алексей Иванович Димитриевич умер 21 января 1986 года. Похоронили его на русском кладбище в Париже, известном всему миру Сент-Женевьев де Буа. «Над могилой не пели. Только играли. Холодно было».

Мозаика второй волны

Продолжение

Ах, цыганка, ты не грусти,

Слезы горькие скорей утри,

А мы поедем с тобой в дальние края,

Где веселье и счастье ждут тебя…

Цыганский фольклор

Cо смертью Алеши практически закончилась эпоха песен эмиграции второй волны.

Рая Удовикова

Нет, конечно, играли, записывали и продолжают это делать сотни музыкантов по всему миру. И материал вроде тот же, и звук стал лучше, а не цепляет.

Хотя есть бесспорные таланты. Это, например, Рая Удовикова, известная как цыганка Рая. Начинала в «Ромэне». Вышла замуж и уже сорок лет живет в Норвегии. Выступает, организовывает фестиваль цыганской культуры, воспитывает внуков. Или легендарная Женя Шевченко. Вот биография! Черт ногу сломит! Где правда? Где вымысел? Родилась Женя в середине 20-х в Киеве. Во время войны ее семья КУПИЛА у немцев вагон в поезде и выехала за кордон. Отец ее был правой рукой генерала Власова! После капитуляции Германии Шевченко оказалась в Австрии, потом в Латинской Америке, затем в США. В молодости она была безумно хороша. «Кабаки и бабы доведут до цугундера!» — это про нее. Из-за Жени стрелялись, дрались и вешались. Ей дарили «соболя и бриллианты», автомобили и особняки.

В 60–80-е годы на многих зарубежных лейблах выходили проекты русских артистов с цыганским репертуаром. На фото — анонс релизов с пластинки американской фирмы «Монитор рекордс»

В 60-е годы она стала личным визажистом Жаклин Кеннеди. Несмотря на все зигзаги судьбы, всю жизнь она пела и делала это классно. Учила вокалу ее дочка Ф. И. Шаляпина Лидия. Первый диск записала только в 70-х. Вроде жива по сей день, пишет книгу и… гадает. Да, Женя Шевченко не только певица, но и гадалка с большим стажем и неоднозначной репутацией.

Женя Шевченко

Были в Париже еще Зина и Георгий, была цыганка Маня, а еще братья Ивановичи. Вот виртуозы! Братьев было двое: Слободан и Петр. В живых, кажется, только Петя. Tempus fugit — как писали на старинных часах. В начале 80-х с ними во Франции недолго работал Михаил Гулько, причем не как певец, а как музыкант — играл на аккордеоне. А пела в ту пору там Рая Удовикова.

Наверное, это был расцвет цыганской песни на Западе. Сколько блистательных имен! Вряд ли такое вернется. Интересно, что практически все звезды того времени сконцентрированы в Европе, которая была центром русской эмиграции, где помнили традиции цыганского пения в дореволюционной России. Хотя в 1973 году в Америку эмигрировал бывший солист театра «Ромэн» Рэм Байер, более известный под псевдонимом Роман Романов. Если он сегодня жив, то справил свое 80-летие! Тридцать лет назад западная пресса восторжено писала о его выступлениях. «Нью-Йорк таймс»: «Не только цыганский певец, а король цыганский!» Или воспоминания А. Л. Толстой: «Романов поет так, как в старину пели московские цыгане». Ей вторит сын Ф. И. Шаляпина: «Настоящая красота!» Но появление великолепного артиста этого жанра было уже, скорее, исключением, чем правилом.

С началом 70-х годов все больше едут через океан, в Америку. Меняются страны, люди, вкусы… Сами песни изменились. Какой репертуар делали ребята из первой, второй волны? Много народных песен: от «Стеньки Разина» до «Черных очей».

Зина и Георгий

Много романсов, цыганщины и чуть-чуть «одесских» вещей времен нэпа. Авторской музыки со времен Вертинского и Лещенко в их репертуаре практически нет. А публика меняется. В какую сторону — вопрос личных пристрастий, но это факт. И на сцене, как и на этих страницах, появляются новые песни, написанные и исполненные совсем для другой аудитории. Музыка третьей волны ориентирована уже только на эмиграцию, на бывших советских, коих в последней трети ХХ века становится на Западе все больше. Конечно, и Лещенко, и Вертинский тоже работали в основном для русскоязычной аудитории, но при этом имели определенное признание у иностранного слушателя, а уж о певцах 60–70-х и говорить в этом плане не приходится. Рубашкин, Ребров, Клименко, Биккель — это звезды мирового шоу-бизнеса тех лет, и стали они таковыми на русских песнях. Из последней эмиграции планетарной популярности не добился никто. Зато у себя на родине они стали легендами еще при жизни. Их музыка, попадавшая в СССР «из-за бугра», разжигала любопытство.

Личности исполнителей были окутаны тайной. Сколько разных баек слагали вокруг их имен!

Кто был первым? Кто записал пластинку, которая была уже другой, чем творчество потомков белоэмигрантов? Известно ли это имя? Или невозможно выделить кого-то конкретно? Раз было столько вопросов, будет и ответ. Альбом Gulag Song был издан в Германии, спел его некто Слава Вольный.

Фата-моргана[22] шансона по-русски

Но никогда и никто не узнает,

Где похоронен этот беглец…

Лагерный фольклор

Когда я готовил программу «Три аккорда» на радио «Шансон», посвященную этому диску, то назвал ее «Слава Вольный — миф шансона по-русски». Вот что я там рассказал.

До недавнего времени отсутствовала практически любая достоверная информация об этом исполнителе. Ходили и продолжают циркулировать самые нелепые слухи.

Один из них гласит, что Слава Вольный — это псевдоним, а настоящее имя певца Аркадий Розов, он же брат известной в прошлом звезды советской эстрады, а позднее ресторанов Брайтона певицы Майи Розовой. Тот же источник во всемирной Паутине «заканчивает жизнь» Вольного фразой: «По некоторым данным, убит в ресторанной перестрелке».

Красивый, интригующий финал, но подходит он, скорее, для авантюрного романа.

Это немудрено. Во времена «железного занавеса» из-за недостатка информации и некой романтизации Запада каких только «версий» не доводилось услышать, а тем более о наших бывших — эмигрантах. Помню, слух, датированный примерно 1985 годом, о гибели Вилли Токарева (тоже, кстати, в ресторанной перестрелке).

Так что же известно о Славе Вольном и его единственном альбоме?

Проект под названием «Песня ГУЛАГа» был выпущен на виниловом диске в Германии в 1974 году. На заднике обложки помещена фотография А. И. Солженицына с припиской: самый известный советский заключенный.

Подборка песен строго соответствует тематике:

«Эшелон», «Товарищ Сталин» (Юза Алешковского), «За туманом», «Париж» (Юрия Кукина), «Пара гнедых» и т. д. Всего одиннадцать композиций.

В советское время альбом разошелся в записях, но в урезанной версии, где было только десять вещей. Дело в том, что в известной «Красной коннице» звучал переделанный текст, с резким антисоветским содержанием, и люди просто боялись ее писать, а тем более тиражировать для других. Та же ситуация и с обложкой диска. Ввезти в страну его было практически невозможно из-за портрета Солженицына и аршинных английских букв Gulag Song. Тогда рвали конверт, подменяли его на безобидную обложку из-под Карела Готта, но ухитрялись протащить раритет через советскую таможню. Удавалось не всем. Некий спортсмен и большой любитель музыки пытался провезти пластинку и был пойман бдительным стражем границы. Результат — год исправительных работ. Еще легко отделался. Недавно он купил этот виниловый диск на Горбушке за бешеные деньги. На память.

Но вернемся к загадочной личности исполнителя. Вот что мне удалось узнать.

Слава Вольный родился в 1948 году. Жил в Киеве, где его отец руководил театром. Эмигрировали они в 1968 году и оказались в Кельне.

Диск «Песня ГУЛАГа» Славы Вольного

Вольный-старший получил должность в редакторском отделе радио «Немецкая волна», с 1970 по 1972 год там же работал и Слава. Затем он начал учебу в Кельнском университете, усиленно учил немецкий. В студенческом общежитии

Слава не расставался с гитарой, привезенной еще из Киева, и пел песни, которые узнал, по его словам, от друзей и знакомых и которые все знают и поют в СССР, но только для своих, на кухне и очень тихо.

Дизайн обложки делал известный и популярный сегодня немецкий художник и скульптор Херб Лабусга, но делиться воспоминаниями он по неясным причинам отказался. Наверное, боится по старой памяти происков вездесущего КГБ.

Продюсер альбома — некто Янус Хенрик Круст, однако кто этот человек — неизвестно, но можно предположить, что к этому проекту приложили руку те, кто финансировал различные радиостанции, вещавшие на Советский Союз. Наталкивает на этот факт то обстоятельство, что 1974 году был выслан в ФРГ А. И. Солженицын и прожил там два года, а первые публикации «Архипелага ГУЛАГ» начались годом раньше. Да и слишком заметная фигура Солженицын, чтобы помещать фото нобелевского лауреата на пластинку без его ведома.

Так что, думаю, Александр Исаевич что-то знает про этот проект. Но можно ли считать его официальным саундтреком к его книге, остается загадкой. Встретиться с писателем и прояснить ситуацию из-за его почтенного возраста мне не удалось.

«Песня ГУЛАГа» — культовый проект. Аранжировка здесь еще тяготеет к манере псевдорусской эмиграции 60-х в лице Татьяны Ивановой, Ивана Реброва или оркестра Фрица Шульца, но подбор песен, подача материала делают работу именно жанровой, а не русским лубком для Запада. Между прочим, диск хранится в коллекциях многих европейских университетов, где изучают русский, а песни Вольного до сих пор можно услышать по немецкому радио.

Дальнейшая судьба исполнителя, к сожалению, покрыта «пылью времен», но, судя по старту, взятому им на Западе, можно предположить, что он стал добропорядочным немцем, а записанная в двадцать пять лет пластинка осталась «воспоминанием юности».

Через год во Франции вышел альбом Дины Верни «Блатные песни». Судьба этой великой женщины заслуживает отдельного рассказа.

Русская муза Франции

Куда мне до нее, она была в Париже,

И сам Марсель Марсо ей что-то говорил…

В. С. Высоцкий

Дина Верни (Верникова) родилась в Одессе в 1919 году. Ее семья была выслана из России в 1926-м и оказалась в Париже.

Пятнадцатилетней девочкой она случайно познакомилась с Аристидом Майолем. Гениальному скульптору было на тот момент семьдесят три года. Дина стала его «последней музой», вдохновив на создание большого количества работ. Их сотрудничество продолжалось вплоть до смерти художника в 1944 году. Сегодня в парижском парке Тюильри можно увидеть скульптуру «Гора» и еще полтора десятка статуй, моделью для которых выступила Дина Верни.

Юная красавица

В начале Второй мировой войны она жила с Майолем и его семьей в маленьком городке неподалеку от Испании. Дина стала участницей движения Сопротивления. Отважная девушка укрывала бежавших от нацизма людей в мастерских художника и переводила их через границу. В начале 1941 года ее арестовала французская полиция, был судебный процесс, но Майолю с помощью хорошего адвоката удалось оправдать юную патриотку. По настоянию скульптора она уехала в Ниццу к Матиссу, где несколько месяцев работала у него натурщицей, выжидая, пока утихнет шум. Невзирая на первый арест, Дина продолжила участие в антифашистской деятельности и в 1943 году была задержана снова. На этот раз все было серьезнее: в Париже ее арестовали немцы.

Полгода девушка провела в тюрьме, где допрос следовал за допросом. Не надо объяснять про методы, какими пользовалось гестапо. И на этот раз к ней на выручку пришел Майоль. Он был хорошо знаком с любимым скульптором Гитлера Арно Брекером. Вождь нацистов считал последнего немецким Микеланджело[23].

Майоль отправил ему письмо, в котором объяснил, что значит для него юная модель.

Дина Верни и Аристид Майоль

Фаворит Гитлера был знаком с ним со времен работы во Франции и относился к Майолю с большим уважением. Он напряг все свои связи и добился-таки освобождения «последней музы» гения. Но история на этом не заканчивается. Дина Верни имела возможность «вернуть долг» Брекеру. После поражения Германии тот сам оказался в фильтрационном лагере в американской зоне, и теперь Дина использовала свои знакомства для его освобождения.

Со смертью Аристида Майоля предприимчивая женщина унаследовала все его работы.

Она стала известнейшей галерейщицей, проявив незаурядный вкус и талант бизнесмена. В 1995 году благодаря усилиям нашей героини в Париже торжественно открылся дом-музей А. Майоля.

В 1959 году в статусе успешной бизнес-леди Верни первый раз приехала на историческую родину. СССР того времени произвел на нее тягостное впечатление: страна еще не оправилась от сталинского режима. Целью поездки было найти новых талантливых художников, но сразу это сделать не удалось. Следующий вояж состоялся почти через десять лет. Теперь она знакомится с И. Кабаковым, О. Рабиным, Э. Неизвестным, Э. Булатовым, другими художниками. Первой устраивает персональные выставки Сержа Полякова и Михаила Шемякина.

Вспоминает М. М. Шемякин:

«Дина Верни, бывшая одесситка, встречала меня в аэропорту. Мне были предложены все условия, о которых только может мечтать человек, плюс контракт на десять лет, но с одним пунктом: что я работаю только под ее контролем. „Метафизику забудь, дорогой мой, — сказала она мне, — это на сегодняшний день не товар. Будешь делать натюрморты… Я тебе покажу весь мир, я тебе сделаю карьеру“.

Но я отказался: „Мадам, я не для того сбежал из одной клетки, чтобы променять ее на золотую. Для меня свобода превыше всего. Я ухожу“.

На второй день пришел служащий и сказал: „Мадам Верни приказала вас выгнать из отеля, потому что она отказывается платить за вас“. Дина была в меня влюблена. Она мне мстила и мстит по сегодняшний день… Но она сделала мою первую персональную выставку, за что я ей благодарен…»[24]

В 60-е годы Дина начала общаться с «советским подпольем» — диссидентами. В этих кругах было принято петь под гитару блатные песни. Эта музыка настолько полюбилась ей, что она решает сделать пластинку с «запрещенными песнями». Но записывать их было нельзя, за ней пристально следил КГБ, и тогда она решила запомнить их. Смелая парижанка отобрала два десятка вещей, из которых на альбом попало тринадцать.

В 1975 году вышел проект под названием «Блатные песни». После выхода диска въезд в СССР закрылся для Дины Верни на долгие годы.

Но ей было чем заняться во Франции. За время работы в сфере искусства она собрала одну из лучших на планете коллекций кукол, которая недавно была продана с аукциона за пять миллионов долларов! Действуя по принципу «я покупаю то, что не в моде», Дина собрала крупнейший в мире парк карет, среди которых есть даже экипаж Шатобриана. Где кареты, там и лошади. Много лет Дина содержала огромную конюшню, дрессировала лошадей и предоставляла своих питомцев киношникам для съемок.

Первые шаги в качестве успешной бизнес-леди

За заслуги в области искусств она неоднократно отмечалась различными наградами Франции, среди которых есть орден Почетного легиона.

Дина Верни несколько раз была замужем, у нее двое взрослых сыновей, которые продолжают семейный бизнес.

В последние годы в России было снято два документальных фильма об этой незаурядной фигуре. Автором первого был Эльдар Рязанов, а второго — Ольга Свиблова. По дошедшим до меня слухам, сегодня кто-то из Питера готовит новую картину, посвященную «русской музе Франции». Слава богу, хоть теперь мы воздаем должное своим великим соотечественникам. А ведь еще недавно про нее писали тупые фельетоны в советских газетах и рисовали глупые карикатуры в «Крокодиле».

А знаете, как звучит жизненный девиз Дины Верни? Она говорила так:

«Я никогда ничего не планировала. Надо просто держать глаза открытыми».

Музыкальные диверсанты

Товарищ Сталин, вы большой ученый —

в языкознанье знаете вы толк,

а я простой советский заключенный,

и мне товарищ — серый брянский волк.

Юз Алешковский

Иногда я задавал себе вопрос: «А зачем таким людям, как Дина Верни, было петь махровый блатняк?» Ответ оказался на поверхности: она просто не воспринимала эти песни в таком контексте. И для нее, и для Славы Вольного, и для многих других это было формой борьбы с режимом.

Нугзар Шария

В 70-е годы вообще было много подобных проектов на Западе, но бóльшая часть из них искусством не считается, а является именно «листовками» для населения

Страны Советов. Про «Песни самиздата советской

России» Биккеля я уже говорил. Стоит, наверное, вспомнить «Песни советского подполья» Нугзара Шария, диск Александра Калецкого с женой «Письмо из СССР», Леонида Пылаева[25] с пластинкой «Песни сталинских лагерей» и т. д. Уникальность альбомов Вольного и Верни в том, что, явно преследуя пропагандистские цели, они сумели при этом сделать качественный продукт и с точки зрения музыки. Задача у их работ была не развлекательная. Они записывали альбомы не в расчете сделать себе имя и пожинать потом плоды в ресторанах или на концертах, а получился неповторимый сплав, образец того, что теперь называют русским шансоном.

Если вдуматься, между творчеством, допустим, Рубашкина, Димитриевича и, скажем, Токарева и Шульмана лежит целая пропасть. Все абсолютно разное: репертуар, подача, аранжировка. Что же позволяет безболезненно объединить их в одну группу исполнителей? Наверное, общий запрет властей того времени на любые песни на русском из-за кордона. Целый пласт культуры, включающий и народную песню, и романсы, и уличную, и авторскую песню, тупо запрещался по территориальному принципу. Не могут петь по-нашенски за бугром! Запретить! Отсюда, конечно, и мифологизация персоналий исполнителей, и неослабевающий интерес к теме.

Леонид Пылаев, певец-диверсант

Со смещением «центра тяжести» русской песни из Европы в США разительно меняется репертуар. Что-то я не припомню сколько-нибудь интересного артиста из Штатов, кто бы пел а-ля Ребров или Клименко. С началом третьей волны в эмиграции зазвучали в основном «одесские», блатные, лагерные песни…

Наверное, это отчасти обусловлено контингентом первых граждан, приехавших «дышать свободою, пить виски с содою». Очень много было и правда из Одессы, где эти песни никогда не забывали. Немало «новых американцев» состояли на родине, мягко говоря, не в ладах с законом, а бывших уголовников власти тогда выпускали, в общем, легко и с охотой — они были типа нашего десанта в ответ на их пропаганду.

Но был, как мне кажется, еще один момент. К началу массовой эмиграции в СССР уже бурно развивалась магнитофонная культура, по рукам ходили километры пленок с «блатняком». Прежде всего это были записи Владимира Высоцкого, Аркадия Северного и братьев Жемчужных. Качество, как правило, было нулевое, но сам материал нравился народу безоговорочно. Что происходит на новой родине, в стране победившего империализма, где все можно? Наши люди захотели этих песен в исполнении профессиональных музыкантов, благо среди отъезжающих их было немерено, — и они их получили.

В 1977 году в Канаде выходит альбом Алика Ошмянского «От Алика с любовью».

В то же время в Нью-Йорке записывает пластинку «Из Америки с улыбкой» Виктор Шульман. В 1978 году бывшие рижане Лев Пильщик и Григорий Димант выпускают каждый по сольному альбому. В 1979 году выходит первая пластинка у Вилли Токарева.

А дальше покатило…

Глава III

Золотой век

На Брайтон-Бич для всех нежданно налетела

«Девятым валом» наша третья волна…

В. Токарев, «Над Гудзоном»

Получается, первым из заокеанской третьей волны был Ошмянский. Мне посчастливилось однажды встретиться с ним в Лос-Анджелесе и провести несколько часов за интересной беседой. Позже я записал на радио «Шансон» в Москве передачу о нем.

Одессит с цыганской душой

Я с песнями объездил полпланеты

И с вами говорил со всех эстрад…

Одесская песня

Алик Ошмянский родился в конце войны в Одессе. Окончил музыкальную школу для особо одаренных детей имени профессора Столярского, в которой некогда учились Давид Ойстрах и Эмиль Гилельс. Свое образование продолжил в консерватории.

Мама будущего артиста тридцать лет пела в Одесском театре оперетты, и можно сказать, что Алик вырос за кулисами. Его друзьями детства были такие звезды «легкого жанра», как Михаил Водяной и Семен Крупник. Приятельствовал он и с легендарным исполнителем одесских песен своим тезкой Аликом Берисоном.

В Советском Союзе Ошмянскому довелось быть руководителем многих эстрадных коллективов, в том числе музыкальным руководителем Тульского ЦЫГАНСКОГО ансамбля. Чтобы еврей «рулил» цыганами, такое было возможно только у нас. Ну да ладно.

«Берисон был заметной личностью в городе в 60-х годах. Огромный, как медведь, и очень добрый, неправдоподобно добрый. Его постоянно приглашали куда-то выступать. Считалось, если праздновалась свадьба и не было Алика — свадьба не удалась.

У него была любимая. Не помню ее имени. Очень красивая молодая женщина. Они поехали с Аликом на его машине куда-то за город отдохнуть и попали в аварию.

Она погибла, а он выжил. И всё. Его как подменили с тех пор. Он замкнулся в себе. Как-то я встретил его бредущего по трамвайным путям, он шел и не слышал, как ему сигналит вагоновожатый…

Несколько месяцев спустя он разбился на своем мотоцикле. Авария, вроде грузовик какой-то на ночной дороге. Но люди говорили, что он сам приехал на место аварии, где погибла его любовь, и направил мотоцикл в пропасть. Это было в конце 60-х. По-моему, в 1968 году. Была даже статья в одесской газете», — рассказывал певец при нашей встрече[26].

Алик Ошмянский:

«Я цыган, сын воли и полей…»

Перед эмиграцией он возглавлял оркестр Дворца бракосочетания в Одессе.

Никаких особенных причин для отъезда у артиста не было. «Мной двигало только любопытство и уверенность в собственных силах», — говорит музыкант.

Эмигрировать ему предложил его друг скрипач Яков Лихтман.

Сам Лихтман впоследствии осел в Германии, где выпустил несколько альбомов с популярными скрипичными мелодиями и цыганскими песнями. Также он написал музыку к песне «Финские цыганки», исполненной Ошмянским на его первом диске.

Отгуляв октябрьские праздники 1975 года, Алик начинает путь пилигрима.

Первая работа нашлась еще в Италии, куда все эмигранты попадали до отъезда в Израиль или США. Но он захотел в Канаду. Виннипег — первый канадский город музыканта. Через год его пригласили в Торонто, в русский ресторан «Доктор Живаго». Несколько лет спустя он уехал в Лос-Анджелес, где живет по сей день.

В 1985 году Ошмянский записал второй и последний на сегодня альбом «Одесса-мама». Как настоящий одессит, он очень предан жанру. И на первой, и на второй пластинке звучат композиции, известные ему с юности и нигде, кроме как в его исполнении, не изданные.

Алик, пожалуй, единственный из певцов-эмигрантов, кто начал записываться еще в СССР. Известны две программы, сделанные им в конце 60-х годов под псевдонимом Алик Фарбер. Записи этих концертов организовал и оплатил один из членов ЦК партии Украины — большой поклонник настоящего «блатняка».

У музыканта впечатляющая коллекция русской эмигрантской песни начала XX века: любимый Петр Лещенко, о котором он может говорить часами, Юрий Морфесси, Константин Сокольский и Маруся Сава.

Пару лет назад Алик справлял юбилей. Для праздничного ужина артист арендовал огромную яхту. Гости ждали на пристани. В назначенное время к причалу эффектно подошел «белый пароход». На верхней палубе в шикарном белом костюме в ореоле калифорнийского заката стоял именинник. О чем он думал тогда? Сбылась его мечта? Он вдоволь поколесил по миру и везде оставался музыкантом.

Яков Лихтман, автор музыки к знаменитым «Финским цыганкам»

Я написал, что «Алик может говорить о Лещенко часами», и это действительно так. Его творчество оказало огромное влияние на поколение 30–50-х годов, он был их кумиром. Так же как в 80-е рой слухов будет окружать имена В. С. Высоцкого, А. Д. Северного, В. И. Токарева, так во времена пика популярности Петра Лещенко ему будут приписываться несуществующие подвиги и деяния.

«Проверенные источники» будут утверждать, что он авторитетный вор, или белый офицер, или даже друг Есенина, уехавший потом за границу.

В сталинские времена за его песни можно было загреметь туда, «где даже летом холодно в пальто», ведь его считали «вражеским шпионом».

Биббс Эккель:

«Я русский выучил только за то…»

В начале 90-х некоторые коллекционеры музыки первых эмигрантов опубликовали немало книг и статей о легендарном артисте, жарко спорили и ругались, не сходясь в деталях, сняли несколько фильмов, а тема все равно не исчерпалась.

На берегах туманного Альбиона живет человек, зовут его Биббс Эккель, он самый настоящий англичанин. Не знаю уж, как и когда, но он настолько проникся творчеством «цыгана Пети», что создал клуб по изучению наследия артиста, специально выучил русский и исполняет его песни, причем здорово и практически без акцента. А еще Эккель руководит ансамблем балалаечников и вообще считается большим спецом по нашей культуре. Он чем-то напоминает мне загадочного человека Колю Васина из Питера (раньше его часто показывали по ТВ), у которого, в свою очередь, «рвануло крышу» на песнях Beatles, и из собственной малогабаритки он соорудил настоящий музей, при посещении которого западные битломаны ясно понимают, что их коллекции — это детские альбомчики на фоне запасников Эрмитажа. Культурный обмен, так сказать.

Князь Шульман-Долгорукий

Вы хочете песен, их есть у меня…

Одесская песня

Но будем выдерживать намеченный курс и вернемся в фарватер третьей волны.

В одно время с Ошмянским в Нью-Йорке записывает виниловую пластинку легендарный человек — Виктор Шульман. Он оказался в эмиграции в 1976-м, открыл, наверное, первый русский ресторан, который назывался «Happy пирожок» и находился не на Брайтон-Бич, который наши тогда только начали отвоевывать у негров и латиносов[27], а в Квинсе[28]. Старожилы третьей волны рассказывают захватывающие дух истории про битвы молодых одесситов с чернокожими. Крепкие еврейские юноши на мотоциклах с цепями в руках, наверное, и теперь снятся бывшим коренным обитателям Брайтона. Это реально первый в истории Города желтого дьявола случай, когда белые вытеснили афроамериканцев. Обычно всё происходит наоборот.

Виктор Шульман

Шульман сделал несколько пластинок с известными блатными песнями, но, кроме них, пел много лирики, песни Владимира Высоцкого, романсы. По правде говоря, «одесские штучки» получились куда как лучше. Но продолжать карьеру певца не стал. Виктор Шульман уже лет тридцать самый успешный импресарио «русской Америки»: он устраивал выступления Высоцкого, Пугачевой, Розенбаума, Лещенко и Винокура…

Легче припомнить, кого из наших звезд Шульман не привозил в Штаты.

А еще у него есть великолепный дом отдыха «Аленушка» недалеко от Нью-Йорка и супруга — прямая продолжательница ветви основателя Москвы князя Юрия Долгорукого. Женившись, Шульман, как ни крути, тоже стал княжеским родственником и лет восемь назад отчаянно бился то ли за наследство, то ли за репутацию исторической фамилии. Чем закончилась тяжба, мне неизвестно.

Многие обитатели Брайтона недолюбливают Шульмана. Я не знаю, справедливо это или нет. Песни в исполнении Виктора хорошие, а какой он в бизнесе, судить не могу. В книге Бориса Сичкина, речь о котором впереди, есть глава «Виктор Шульман». Она написана с таким юмором, что я не могу себе позволить не процитировать столь ценный источник.

«Когда по приезде в Америку я впервые увидел в газете огромную тупую морду, я не сомневался, что внизу будет подпись „Обезвредить преступника“. Оказалось, что морда была помещена на анонсе к предстоящему концерту Виктора Шульмана.

Забегая вперед, в Израиле мне довелось услышать выступление Шульмана, и, как говорят одесситы, это было что-то особенное. Я слышал разную мелодику речи — кавказскую, украинскую, среднеазиатскую, но мелодика речи Шульмана…

Подрузамевается, что Шульман — еврейская фамилия, но я не сомневаюсь, что это псевдоним: на его фоне Симон Петлюра выглядит как благообразный патриархальный местечковый еврей.

…Его страшно раздражала необходимость платить артистам какие-то деньги…

Крайне не любил артистов, которых ему не удавалось обмануть; так, в частности, говорил гадости о Володе Высоцком, который, будучи предупрежден, потребовал платить ему перед выходом на сцену за каждый концерт», — пишет актер.

После отказа Сичкина сотрудничать с импресарио тот стал заниматься «мелкими подлостями» в отношении Бориса.

«Впоследствии я все же поехал с ним в Израиль, и это оказалось крупнейшей ошибкой: помимо того что я фраернулся с деньгами, у меня еще украли весь реквизит. За реквизит отвечал Шульман, но… Шульман говорил, что он окончил две консерватории (мало того что это невозможно — с дипломом одной во второй просто не примут документы, но зачем?) — Московскую и Свердловскую, однако, когда я ему дал ноты куплетов

Бубы Касторского, он их положил в сторону и сказал: „Лучше напой — я слухач“».

Как бы то ни было, просьба автора — помнить о чувстве юмора в первую очередь. Все это дела давно минувших дней и местами… людей. А Виктору Шульману пожелаем долгих лет. В жанре он свой след оставил, чем и ценен для нас.

Следом за ним, как я помню, выходят диски у Льва Пильщика и Гриши Диманта.

Вначале я рассказал о той самой первой своей кассете с «эмигрантами». Теперь это «ружье» должно выстрелить! Одним из голосов на ней был Димант. Узнал я об этом, правда, многие годы спустя. Пока просто слушал его хиты «Денежки» и «Тетя Хая» с «лилипутским» голосом в подпевках и не по-детски грустил под «Журавлей» и «Ямщика», а также наблюдал, как лихо отплясывают дантист Валера с друзьями под «Ах, Одесса!». Вот альбом так альбом! НА ВЕКА! Совсем недавно мы наконец-то встретились с Григорием — я брал у него интервью для питерского журнала «ШансоньеР». Зачем огород городить? Вот оно. Название для него придумал сам «виновник» допроса, из текста будет ясно, почему.

Наш человек в Голливуде, или Шансон, он и в Африке шансон

Но Йозеф сострижет больную мозоль

И кой-кому намнет еще бока,

И вспомнит он тогда про тетю Хаю

И ей подставит ножку, а пока…

В начале апреля 2005 года мне позвонил из Лос-Анджелеса мой хороший товарищ Анатолий Могилевский. Он попросил купить пару русских DVD и передать ему с человеком, который скоро будет в Москве.

— Он тебе позвонит, его зовут Гриша.

Григорий Димант с автором книги

Он летит в Африку на охоту, будет несколько дней у вас, — пропел в трубку «золотой голос» русской эмиграции.

— А что за Гриша? Мы встречались? — поинтересовался я.

— Вряд ли. Он тоже музыкант, гитарист.

Димант его фамилия, — ответил Анатолий.

Меня аж подкинуло от неожиданности:

— Димант??!!! Тот самый??!! Он же еще поет: «Денежки», «Сигарета», Есенина много песен пел? — прокричал я в трубку.

— Да, это он, — слегка удивился моей осведомленности собеседник. — Встретишься — спросишь все, что хочешь, — закончил певец.

Я не стал упускать такой возможности. И вот мы уже пьем чай в кафе на Воробьевых горах, а легендарный, даже почти мифический исполнитель русской эмиграции Григорий Димант сидит передо мной и, слегка смущаясь от внимания к своей персоне, рассказывает потрясающе интересные вещи.

— Григорий! Начнем с того, что ваши песни мне довелось услышать, пожалуй, первыми из многих эмигрантских песен! Наверное, еще в 1980 году! Когда же вы уехали и когда записали первый альбом?

— Я эмигрировал в 1976 году из Риги с женой и сыном, которому тогда было четыре годика, а мне двадцать четыре. Сначала хотели ехать в Германию, потому что латышам практически сразу давали гражданство. Потом в Сан-Франциско, там у Саши Лермана и Юры Валова[29] была рок-группа Iron Curtain («Железный занавес»), но оказались в Нью-Йорке, где на третий день я начал работать гитаристом в израильском ночном клубе «Ал Аврам», который находился в богемном районе Манхэттена Гринвич Виллидж. На Брайтоне русских ресторанов тогда еще не было, а русские эмигранты были.

До меня в этом клубе играла группа Five Russkis во главе с братьями Ковнатерами.

— Вы получили какое-то специальное музыкальное образование?

— Специального музыкального образования в Союзе я не получил, хотя играл практически на всех инструментах, кроме скрипки. На ней не мог — голову трудно держать (смеется). Но в Америке в Лос-Анджелесе окончил очень престижную гитарную школу. В Риге играл в разных группах, общался со Львом Пильщиком, Толей Могилевским. У нас была одна тусовка. Работал с Лаймой Вайкуле.

— Вы ехали на Запад зачем-то или от чего-то?

— Я ехал играть рок, приобщаться к западной культуре.

В Нью-Йорке почти сразу начал играть в группе Mark of Areas в стиле funk-rock, выступали в клубах. Было даже выпущено несколько синглов. Со мной работали несколько великолепных чернокожих певиц. В ту пору я перезнакомился со всеми заметными американскими музыкантами.

— А когда был записан ваш знаменитый альбом, куда вошли песни «Сигарета», «Рахиля», «Клен ты мой, опавший», «Письмо к матери»?..

— Первый альбом «Любимые песни» я записал для себя в 1978 году на аппаратуре, принадлежавшей Вилли Токареву. За это я и еще один американский продюсер сделали аранжировки для его первого альбома «А жизнь — она всегда прекрасна». Кстати, я там и на гитаре играю. Мой первый альбом не был предназначен для релиза, просто мои родители писали мне: «Гриша, мы соскучились по твоему голосу, пришли нам что-нибудь». Так появились эти песни. Я сделал несколько кассет для друзей, а через неделю они продавались по всему Брайтону даже без указания моего имени.

Мне это очень не понравилось, я пытался бороться с пиратами, но безуспешно, поэтому, кстати, и не выпускал ничего потом долгое время.

— Я ваши чувства понимаю, но без этих музыкальных жуликов мы могли и не услышать песни, ставшие действительно классикой жанра. Я помню, там было много интересных примочек типа «лилипутского» голоса в песнях «Денежки» и «Тетя Хая». Кто принимал участие в записи, делал аранжировки?

— Всё делал я один. Там фактически только гитара. В «Денежках» как баловство я прописал свой голос в разных скоростных режимах, и получился такой эффект. Эту песню очень любили дети, такой детский хит получился. Тогда только начали продавать специальные виниловые пластинки с прописанными партиями ударных, для репетиций, видимо. И я использовал их при записи, поэтому

«Письмо матери» («Ты жива еще, моя старушка…») записана без последнего куплета, просто это был самый длинный трек, а дальше времени не хватило.

— Гитара — это хорошо, но в «Песне горький мед» ясно звучит флейта. Или я ошибаюсь?

— Это звучит гитара-синтезатор, создавая эффект флейты. У меня была шикарная гитара «Гибсон», но клуб, где я тогда работал, обокрали, и гитару унесли прямо со сцены. Я пошел покупать новую на 48-ю улицу в Манхэттен. В витрине увидел очень красивую гитару и понял — это то, что я хочу. Зашел, мне принесли инструмент, открыли футляр, а пластмассовая накладка треснута. Я попросил продать ту, что в витрине. Продавцы говорят: «Мы не можем, ее уже купил Стиви Уандер». А я абсолютно без задней мысли говорю: «Продайте ему эту, он все равно не увидит». Они стали смеяться и продали ее мне.

— Давайте вернемся к вашей работе в Америке. Итак, вы играли в американской рок-группе, а потом?

— Потом группа распалась, как это всегда бывает, а меня позвали в только что открывшийся на Брайтоне русский ресторан «Садко», где уже пела Майя Розова.

Позднее работал в «Гамбринусе» вместе с Мишей Гулько, я в будни, а он в уик-энд. Между прочим, я был первым, кто стал приглашать чернокожих певиц работать в русские рестораны.

— Да, сейчас там тяжело встретить ресторан, где их нет. Это точно. Я знаю, что вы писали произведения, которые исполнялись американцами. Расскажите об этом.

— С тем американцем, с которым я продюсировал Токарева, позднее мы написали джазовую композицию Midnight interlude, которую исполнил негритянский трубач Том Браун. Песню заметили, и она номинировалась на премию «Грэмми» среди джазовых композиций. Этот момент описан в книге Шуфутинского.

— Я знаю, что вы каким-то образом связаны с Голливудом.

— В начале 80-х годов для съемок фильма в Голливуде проводился кастинг на исполнение песни «Очи черные». Я приехал по адресу, спел, а через некоторое время мне позвонили: «Вы получили работу». Это был какой-то комедийный фильм. Через несколько лет, когда меня узнали люди, отвечающие за озвучку, я стал получать приглашения достаточно часто. Самый известный мой фильм — «Список Шиндлера». На сегодня сделано минимум 300 фильмов.

Григорий Димант и Вилли Токарев

Так как у меня хороший музыкальный слух, у меня хорошо это получается. I teach broken English — Я обучаю ломаному английскому (смеется). Мои герои — выходцы из Восточной Европы: это русские генералы, мафиози и т. д., которым требуется сделать акцент.

— Значит, к середине 80-х вы перебрались в Лос-Анджелес. Сын подрос и здорово всех удивил своими музыкальными способностями. Насколько мне известно, Леор был одним из основателей культовой группы House of pain? Да и сейчас играет в очень «звездной» команде!

— В Лос-Анджелесе в 1986 году я выпустил свою единственную официальную кассету под названием «Ностальгия». Туда вошли акустические версии популярных песен «Я в весеннем лесу», «Гори, гори, моя звезда», несколько одесских вещей. Что касается моего сына, то я всегда давал ему свободу выбора. На двенадцатилетие он попросил в подарок два проигрывателя, чтобы экспериментировать со звуком, делать миксы. На следующий день я обнаружил сотню моих любимых виниловых пластинок полностью испорченными. Начались «отцы и дети»: я хотел, чтобы он как-то с уважением относился к моим вещам, объяснял ему что-то, но потом оставил эти попытки, дал ему полную свободу — и вот результат. В 14 лет он уже ездил на гастроли с группой Everlast, а позже с друзьями создал Ноuse of pain. Limp bizkit были у них сперва на разогреве. Потом дома у Леора, в его студии, они записывались вместе, и он влился в новый коллектив. Сейчас он работает с Limp bizkit и известен как DJ Lethal. Специального музыкального образования у него нет, в этом он весь в меня (смеется).

— Помимо Токарева, с кем еще вы работали как аранжировщик и музыкант?

— На альбоме Шуфутинского «Амнистия» я записал гитарную партию в одной из песен. Вообще как гитарист я играл со многими американскими командами, очень многими. Например, с Эминемом, c группами моего сына, конечно. Несколько песен я аранжировал для Лаймы Вайкуле, с которой знаком больше 30 лет.

С новой силой наша дружба разгорелась, когда она приехала с концертами в конце 80-х. Сегодня мы очень близкие люди, дружим семьями. Вот несколько дней назад приехали с двухнедельного сафари в Кении. Это такой адреналин! Я под таким впечатлением! Сделал столько фотографий! Я вам обязательно вышлю.

— Спасибо. Вы были в путешествии с женой? Чем она занимается, если не секрет.

— Да, мы были вместе в Кении. Моя жена работает в Москве — она дизайнер и закупщик для одного из дорогих бутиков на Кутузовском проспекте.

— Планируете ли вы запись нового альбома? Порадуете слушателей?

— Да, сейчас у меня есть настроение записать новый альбом, хотя долгие годы я работал «в стол», много вещей уничтожено. Незадолго до отъезда я сделал новый вариант «Письма матери». Ведутся переговоры с одной из московских компаний. Вероятно, осенью мои песни начнут появляться в некоторых музыкальных сборниках.

— Благодарю вас за интересную беседу, Григорий, и жду с нетерпением новый диск. Одна просьба: не уходите от жанра.

— Обещаю: от жанра не уйду. Будут и серьезные песни, такие как «Глухари» Есенина, и веселые. Мне еще хочется похулиганить.

Подача, манера и подбор песен Гриши во многом перекликаются или даже в чем-то продолжают традицию, как ни странно это для кого-то прозвучит, творчества Алеши Димитриевича. Многие собиратели эмигрантской песни справедливо считают Диманта лучшим лириком третьей волны. Между прочим, в личной коллекции Диманта хранится один раритет, который мне никак не удается выцыганить для своего архива, — это видеозапись концерта Димитриевича в Лос-Анджелесе. Написал фразу и подумал: а что же я не спросил его об этом в интервью? Ну, next time, как скажет Гриша.

Русский Том Джонс

Вот ресторанный музыкант.

В рассвете сил его талант…

Иляна Ушакова

А Льва Пильщика я, к своему стыду, узнал только в 1988 году из радиопередачи русской службы ВВС «Перекатиполе», которую вел журналист Сэм Джонс. Для любителей жанра программа была культовой. Судьба ее была довольно долгой, наверное, года полтора Сэм каждый четверг рассказывал о звездах русской эмиграции, в их числе был и Пильщик.

Лев Пильщик

Оказывается, про него спела Люба Успенская: «…в „Приморском“ слушаю я русского Том Джонса». Записанный тридцать лет назад альбом так и остался единственным в дискографии артиста. А предшествовало его появлению следующее. Лев Пильщик родился в теперешней Самаре за год до Победы. После войны семья вернулась из эвакуации в Ригу. Четырнадцатилетним мальчиком Лева начал выступать в рижских ресторанах. А уже в семнадцать стал солистом Литовского государственного оркестра.

В конце 60-х годов Лев переехал в Москву, где около трех лет работал в оркестре Эдди Рознера. В дальнейшем на базе Тульской филармонии создал собственную группу, получившую название «Электрон», потом недолго сотрудничал с «Самоцветами».

В 1972 году, можно сказать в числе первых сотен рисковых парней, музыкант эмигрировал в Израиль. Ему не пришлось отказываться от профессии, незаурядный талант был сразу замечен ведущими импресарио.

На фестивале хасидской песни исполнитель получил первую премию, после чего выехал с гастрольной поездкой в Канаду и США. Во время турне познакомился с девушкой, которая очень скоро стала его первой женой. Столь серьезное обстоятельство подтолкнуло к решению остаться жить в Штатах.

В 1978 году Лев Пильщик выпустил свой единственный альбом «Когда уходит женщина», куда вошли его оригинальные версии песен на стихи С. Есенина, лирические и одесские композиции. Название проекта автобиографично: не заладилась семейная жизнь у артиста…

Аркадий Дунайский — в начале 90-х годов он пел в ресторане «Одесса» на Брайтон-Бич

За три десятилетия жизни в Штатах талантливому певцу довелось поработать во многих ночных клубах и ресторанах Нью-Йорка, объехать с выступлениями десятки стран. Пильщик поет и сегодня, причем делает это на многих языках. Голос мощный, сильный, красивый, жаль, не записывает ничего.

Их было немало, тех, кто остановился на первой и последней кассете. Я их так и зову «человек одного альбома». В случае с Пылаевым, Верни, Шарией, Вольным, Калецким это означает: люди сказали, что хотели, и больше добавить им нечего. А в случае с профессиональными музыкантами все чуть по-другому. Выпуск альбома — это прежде всего способ обратить на себя внимание, выделиться и привлечь к себе интерес со стороны как публики, так и работодателей. Очень многие пошли по этому пути.

Ошмянский — пара альбомов, первый в Канаде и следующий через десятилетие в Штатах. Шульман — здесь, кажется, было даже три пластинки, но ввиду невеликого коммерческого успеха продолжения не последовало. Аркадий Дунайский, Марк Гутман, Марк Иммерман, как и Пильщик, ограничились одним проектом.

«Наши» на зеленом континенте

Австралия, Австралия, чудесная страна…

А. В. Токарев

Блестящей Рите Коган из Сиднея тоже было достаточно записать единственную пластинку, чтобы и работу получить, и в классику жанра навсегда попасть. Альбом Риты «У Черного моря» вышел в 1986 году в Австралии, сделал работу «под ключ» известный музыкант Леонид Бергер[30]. Достойный диск нелегко и дорого записать, и певица не стала продолжать. Рита родом с Украины, в 60-х она работала вместе с Михаилом Гулько в сочинских ресторанах, была очень боевой девчонкой, носила на шее огромный магендовид и не желала признавать над собой никаких авторитетов. Короче, постоянная головная боль Михаила Александровича как руководителя ресторанного коллектива. Чем теперь она занимается на далеком континенте?

Рита Коган. Даже на единственном альбоме не было ее фото. Этот редкий любительский снимок — из архива Михаила Гулько. А на груди у Риты все тот же магендовид…

Больше певцов-эмигрантов из Австралии я, к сожалению, не знаю. Наверное, любому артисту для продолжения карьеры нужен хоть какой-то зрительский отклик. Иначе зачем все это? В Америке, куда ведет нас дальнейший рассказ, тоже были исполнители, чьи творения «не пошли», и они ограничились одним-двумя проектами.

Почему? Сейчас расскажу.

Выстрелы в «молоко»

Рабинович стрельнул,

Стрельнул… и промахнулся…

«Еврейская Мурка», одесский фольклор

«В Одессе-маме музыкальная стихия: там Вилли Токарев, там Людмер, там Грушко…» — спела Успенская. Как же мне хотелось выяснить, что за Грушко и Людмер такие, кто вместе с САМИМ Токаревым выступают, причем Грушко слышался как Глушко. Лет десять назад я узнал, кто это, и нашел его альбомы. Действительным именем певца было Марк Грушко, короткое время он работал вместе с Токаревым в ресторане «Одесса» на Брайтоне, но в плане творческом их пути пересекались едва ли. Первую кассету Марк назвал «Песни и романсы прошлых лет». Под нехитрый аккомпанемент он записал десяток вещей типа «Тальянка», «Гори, гори, моя звезда», «Две розы» и т. д. Это был совсем не «блатняк» и совсем не эмигрантские песни. На кого рассчитывал певец — трудно сказать. У него отличные вокальные данные, он подбирал репертуар, чтобы было где им прозвучать, но подобрал плохо. Кассета вышла в один год с диском Михаила Гулько «Сожженные мосты». Посмотрите на фотографию обложек и найдите десять отличий в оформлении. Дядя Миша с улыбкой вспоминает об этом.

Найдите десять отличий

Через год Марк решил сделать абсолютно другой альбом. Он назвал его «Ты мой вопрос» и включил туда эстрадные песни, написанные Анатолием Днепровым. Результата это тоже не принесло, то, что сделал певец, не понравилось публике. Сейчас

Марк Грушко работает кантором в синагоге. Это что-то вроде певчего в православном храме. Данное занятие, помимо незаурядных голосовых данных, требует еще многолетнего специального образования и изучения языка оригинала, конечно, но Марк все прошел и, говорят, серьезно преуспел в этом трудном деле.

А Людмер оказался вовсе и не певцом, а саксофонистом. Он родом из Киева, его зовут Борис. Со временем он всерьез увлекся фотографией, и его работы украшают обложки десятков дисков звезд русской эмиграции. Например, почти все американские кассеты Шуфутинского, Могилевского, Мармара — его творения.

Увидеть Бориса Людмера играющим на саксофоне можно в последних кадрах фильма «Стрелец неприкаянный» с Владимиром Ильиным в главной роли. Чем он занимается теперь, я не знаю, ему уже много лет.

Первый репатриант

Поручик Голицын, а может, вернемся?

Белогвардейская песня

Песни на второй пластинке Грушко написал и аранжировал Анатолий Днепров.

Анатолий Днепров. 1984

Не сказать, что знаковая фигура в поющей эмиграции третьей волны, но все же довольно заметная. Он прежде всего автор целой серии шлягеров: «Россия», «Радовать», «Звезды на лугу». Настоящее имя композитора Анатолий Гросс, он родился в конце 40-х в Днепропетровске, отсюда и псевдоним. В эмиграции Днепров провел недолго (с 1979 по 1987 год), успел записать пару сольных дисков и выступить как автор в проектах своих коллег. Первый диск Анатолия Могилевского

«Васильковая канва» — его работа. Вот парадокс: материал Днепров пишет качественный, сам обладает незаурядным вокалом, а ни его диски, ни спродюсированные им чужие проекты успеха в Штатах не имели. Ну не поняли наши люди на Брайтоне его «колоратурное сопрано», как метко подметила Татьяна Лебединская.

Первую пластинку Могилевского ожидало полное фиаско: долгое время почти весь тираж пылился у него дома, а потом Толя просто выкинул их.

Днепров пытался выйти на американский музыкальный рынок со своими песнями, и даже вроде что-то клеилось… Да не склеилось.

На волне перестройки он первым из «веселой брайтонской мишпухи» вернулся на родину. Это было правильным решением. Артиста тепло принял советский слушатель, концертные залы были полны, вышло несколько виниловых пластинок.

Днепров «в обойме» по сей день. Много пишет, гастролирует, издается.

Я помню первый концерт «репатрианта» в Москве, в киноконцертном зале «Звездный». Полный аншлаг. Зритель валом валил на «эмигранта», и Анатолий не разочаровал. Особенно запомнились две песни: шуточная «Еврейский анекдот» на стихи Наума Сагаловского и «Ответ Вилли Токареву». Оказывается, они с Днепровым были и остаются друзьями, а тогда, на сломе эпохи, музыканты много спорили, даже в песнях, оставаться или возвращаться. Я и не знал, что Токарев имел в виду Днепрова, когда спел:

Друг мой возвращается назад, домой в Москву,

Он сказал мне: Вилли, понимаешь,

Иногда без сожаленья вкусную халву

На горбушку черного меняешь…

Пройдет несколько лет, и полемика закончится — вернутся почти все русскоязычные певцы Америки. Впрочем, будут и исключения из правил.

А как же сложилась творческая судьба Анатолия Могилевского, чей первый альбом попал «в молоко»? В марте 2005 года развернутой биографией Могилевского я открывал рубрику «Эмиграция» в одном из глянцевых музыкальных журналов. Сперва дал небольшое превью, а потом рассказал о самом певце.

К середине 80-х мне уже были известны имена Вилли Токарева, Миши Гулько и Миши Шуфутинского, Виктора Шульмана, несравненной Успенской, и, пожалуй, все. Предметом особого изучения стала песня Любы «У нас на Брайтоне веселая мишпуха». В ней упоминалось с десяток имен, а знал я все те же пять.

Как же мучительно хотелось выяснить, что за неведомый Минский или Каминский выступает в «Метрополе»! В песне ведь совсем не ясно, коли не знать: «Пойду Каминского послушать в „Метрополе“» или «Пойду-ка Минского…». Оказывается, все-таки первый вариант верный. Был такой знаменитый саксофонист Роман Каминский, и шли на него как не на всякого певца. А еще поведала «Люба-Любонька» про «Националь», куда «спешит до захода солнца», ведь «там Могилевский, там красотки систерс Роуз». Одна только фамилия «Могилевский» вызывала бурю эмоций: таинственная, слегка зловещая, романтическая. Сразу думалось о Париже, белых офицерах, великолепных красавицах. Как же должен петь этот человек? И кто он?

У меня не было ни одной его песни.

Осенью 1987 года я с величайшими трудностями выпросил у отца моего товарища синенькую Sony с четкой подписью «Анатолий Могилевский». Вот это был культурный шок! Стоило услышать вступление «Вас ждет Париж», и я стал поклонником великого голоса «сразу и навсегда». На какое-то время он застил всех дотоле любимых. Я крутил и крутил «У нас в Одессе это не едят», «В Америке тоже робеют осины», «Рыжая», «Женушка-жена», «Бабье лето». Несколько лет спустя Татьяна Лебединская в пародийной «Могучей кучке», посвященной почти всем заметным заокеанским исполнителям, напишет про Анатолия такие строки: «Знает умный и болван, кто в Нью-Йорке number one». Вот с «номера один», с лучшего голоса русской эмиграции, я и хочу начать эту рубрику.

Number one

Здесь каждый сам себе хозяин,

Кругом творится черт-те что,

А я иду себе, шагаю,

Меня не трогает никто.

Анатолий Исаакович Могилевский родился в 1943 году в… Монголии, куда его молодые родители были направлены на практику по окончании московского мединститута.

Год спустя мама с маленьким сыном вернулись в Москву. Работы по специальности в столице не нашлось, и после развода с мужем она с Толей уезжает в Ригу.

Анатолий Могилевский — вечно молодой

Музыкальные способности проявились у малыша рано, но серьезную попытку получить специальное образование он предпринял самостоятельно только в 15 лет, поступив в Рижское музыкальное училище, которое не окончил. Парня больше привлекала компания, с которой проводил все свободное время. Играли на гитарах, дрались с латышами, выменивали фирменные шмотки у многочисленных в портовом городе иностранцев. На одной из вечеринок он познакомился с «продвинутым» и одаренным молодым человеком, которого по сей день считает своим учителем. Его имя — Лев Пильщик.

К моменту знакомства у Льва уже была собственная группа, с которой он играл на небольших площадках. Могилевский влился в коллектив своего друга и с успехом стал петь для работников фабрик и заводов. Набравшись опыта, в начале 60-х годов молодой певец пришел на прослушивание в лучший ресторан

Риги «Лидо» и был сразу принят. Репертуар Могилевского того времени состоял исключительно из композиций западных групп. По его собственному признанию, в 19 лет он как исполнитель не знал ни одной русской песни.

В 1966 году на гастролях в Латвии был известный ВИА «Джаз-66» под управлением Юрия Саульского. Администратор оркестра Гарри Гриневич за ужином в ресторане услышал Анатолия Могилевского и сразу же предложил ему работу в Москве. Вокальная группа «Джаз-66» состояла из восьми человек, одной из солисток была юная Валентина Толкунова.

Переезд в Москву и первое прослушивание состоялись в 1967 году. Для выступления перед авторитетной комиссией певец разучил хит «Моряк вразвалочку сошел на берег», который с блеском исполнил. Начались гастроли по стране. Шесть лет Анатолий сотрудничал с коллективом Ю. Саульского, но в 1973 году покинул его и стал солистом ансамбля «Поющие сердца». Яркий талант исполнителя привлекал внимание многих, и Могилевскому поступало немало предложений о работе. В середине 70-х он начал выступать в оркестре под управлением Олега Лундстрема. Школу этого великолепного музыканта прошли также будущие товарищи Анатолия по эмиграции: певица Майя Розова, ее тогдашний муж — инструменталист Алик Шабашов и многие другие. Затем была сольная карьера в знаменитых по сей день «Самоцветах» под руководством Юрия Маликова.

Но ни толпы поклонниц, ни гастроли по странам соцблока не приносили радости. Раздражали и угнетали рамки, навязываемые советской властью, которая вторгалась во все сферы жизни, выбирая и указывая, что петь, в каких костюмах и какими голосами. В 1976 году Анатолий Могилевский принимает решение покинуть страну и в начале 1978-го оказывается в Нью-Йорке. Сразу выйти на сцену оказалось невозможно. На свободной западной земле никто не ждал, приходилось приспосабливаться к новым условиям, учить язык и искать работу. Будущей звезде русской эмиграции довелось поработать дворником и таксистом, прежде чем удалось вновь заняться творчеством.

В 1981 году Могилевский записывает первую виниловую пластинку с песнями Анатолия Днепрова. Диск получил название «Васильковая канва» по одноименной композиции. Дебютный альбом ожидало полное фиаско: из полуторатысячного тиража было продано несколько десятков экземпляров. Причиной тому был как неудачный подбор репертуара, сплошь состоявший из песен, аналогичных советской эстраде тех лет, так и блеклый дизайн. Следующие две пластинки создавались уже в соавторстве с Михаилом Шуфутинским, где последний выступил в качестве аранжировщика, клавишника и продюсера. В 1984 году выходит альбом «У нас в Одессе это не едят», а еще через год «Я Вас люблю, мадам». Тщательно подобранный репертуар, красивая инструментовка и великолепная подача приносят успех. С «черной» работой покончено. Анатолий востребован и поет в лучших русских ресторанах Нью-Йорка. Начинаются гастроли по всем странам, где можно встретить русскоговорящую публику. Не сбавляя темпа, исполнитель выпускает раз в год по новому проекту.

К концу 80-х годов он собирает группу музыкантов и дает ей название Аmadeus Band: на гитаре играет Игорь Северский, неоднократный победитель фестивалей музыки фламенко; барабанит Алан Диаз, работавший некогда с Сержио Мендесом, королем самбы, а на клавишах — легендарный поляк Анжей Зелинский. Каждая следующая пластинка маэстро эволюционирует от стандартного эмигрантского песенного набора в сторону эстрадно-танцевальной музыки. Репертуар группы насчитывает несколько сот песен на всех языках мира.

Майя Розова и Анатолий Могилевский на сцене ресторана «Националь» в Нью-Йорке. Начало 80-х годов

Летом 1992 года я решил отпраздновать возвращение в Москву в нью-йоркском ресторане «Европейский», где в ту пору работал Могилевский. Фешенебельный клуб находился совсем не в русском районе, дорога от Брайтона заняла минут сорок. Огромный двухуровневый зал, вмещавший как минимум человек шестьсот, был совсем не похож на большинство русских кабачков, профессиональная сцена предполагала наличие коллектива человек в двадцать, а то и больше. Признаюсь, я даже ожидал какого — то подвоха. Однако всё обошлось, и я с друзьями, такими же туристами из России, открыв рты, наблюдал настоящий концерт часа на три-четыре со сменой декораций, костюмов и звучащих ритмов. После окончания шоу я подошел познакомиться с музыкантом.

Импозантный, длинноволосый, в белой рубашке, кожаных брюках, Могилевский совсем не походил на человека, спевшего когда-то: «Отс-стотс, бабушка здорова», — передо мной стоял настоящий западный артист. В первую встречу мы немного пообщались, после чего Толя ловко оседлал серебристый «Харлей» и, эффектно развернувшись, скрылся в нью-йоркской ночи.

В 1990 году первый раз за полтора десятилетия он приехал в Россию.

А два года спустя состоялись триумфальные выступления в санкт-петербургском СКК, на основе этого концерта был выпущен двойной магнитоальбом Back to Russia. Начинается возвращение Могилевского к своему слушателю, выходят несколько российских дисков, но кризис 1998 года не дал осуществиться всем замыслам. Анатолий возвращается в Штаты, переезжает из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, где по сей день работает по выходным в ресторане

«Тройка». Изредка приезжает с концертами в Россию. У него прекрасная семья: жена Наталья и 22-летний сын Андрей, родившийся уже в эмиграции, обустроенный быт и свой верный слушатель, рассеянный по «странам и континентам».

Золотой голос русской эмиграции начинает каждый свой день с пробежки в горы, которые окружают столицу Калифорнии, он не курит и ведет, как говорят в России, здоровый образ жизни, а потому великолепно выглядит и полон оптимизма.

Говорят, злые люди стареют быстрее. Может из-за своей натуры Толя так здорово выглядит. В его характере есть что-то от ребенка: он открыт и доверчив, с ним легко и интересно общаться, у него на всё есть своя точка зрения. В 90-е годы только ленивый деятель российского «шоу-бизнеса» не нажился на его доверчивости: кидали с цинизмом, и не раз, но он смотрит на такие вещи философски, я бы сказал, как буддист.

В огромном доме Могилевского живут три очень прикольных кота: два «американца», а один наш, «сибиряк», его певец привез из гастрольной поездки. Это такая умора разглядывать их снимки!

Я опять вспоминаю шутливые зарисовки Лебединской двадцатилетней давности, которые в отношении Толи можно повторить и сегодня:

Наш певец известный Могилевский Толя,

Наш неповторимый «самоцветик» в поле,

Каждый вечер на эстраде в сногсшибательном наряде,

С чубчиком веселым, в кожаном жилете,

Он не постареет никогда на свете…

Взгляните на фотографии певца, — сами увидите.

Став пятнадцать лет назад полноценным американцем, Могилевский с гордостью считает себя патриотом этой страны и с большой серьезностью относится к гражданским обязанностям, будь то выборы президента или участие в суде присяжных.

За тридцать лет эмиграции он записал дюжину альбомов. Кроме первого, все буквально разлетались с прилавков магазинов. Откровенно говоря, мне странно, что и первый диск не пошел совсем, ведь такой голос просто не может не нравиться.

Таня Лебединская не зря назвала его number one среди музыкантов русского зарубежья. Один из коллег Могилевского по секрету сообщил мне, что Толя всегда был и остается САМЫМ высокооплачиваемым певцом нашей эмиграции.

Между прочим, первый блин комом случился не только у Анатолия Могилевского.

Кто же, вы думаете, наступил на те же грабли? ВИЛЛИ ТОКАРЕВ!!!

Великий Вилли

Я однажды за радугой побежал, как шальной…

Многие любители жанра считают, что Токарев «выстрелил» сразу альбомом «В шумном балагане» с суперхитами «Небоскребы», «Мурка» и «Я тут в Америке уже четыре года…» Нет!

Такие открытки Вилли Токарев дарил своим поклонникам в первый приезд в СССР в 1988 году

Первая пластинка мэтра была вся насквозь лирическая с песнями в духе Эдиты Пьехи и ансамбля «Дружба». Называлась она «А жизнь — она всегда прекрасна!». Блестящий материал, великолепное качество звука, да только публика в те годы хотела совсем других мелодий и текстов. Таланта Вилли было не занимать, и вместо лирики он записывает альбом, песни которого зеркальной мозаикой показали пеструю картину жизни эмигрантов. Тут было про каждого: таксисты, трактористы, обыватели, воры, налетчики, проститутки, негры — всё, что зорким глазом увидел маэстро, он блестяще облек в музыкальную форму. Токарева многие упрекают в примитивизме, называют «куплетистом». Отвечу не мудрствуя: все гениальное просто. Четыре самые забойные кассеты Вилли Токарева уже вошли в алмазный фонд русской песни: «В шумном балагане», «Над Гудзоном», «Золото», «Козырная карта» — что ни песня, то «в цвет». Эти записи «нью-йоркского таксиста» сделали его королем Брайтона и принесли заслуженный статус первого поэта третьей эмиграции. Последнее звание, правда, оспаривает другой человек — остроумнейший и мудрый Наум Сагаловский.

Его поэмой «Витязь в еврейской шкуре» восхищался Сергей Довлатов, он делал и песни, но сам никогда не пел. Например, песня из репертуара Днепрова «Еврейский анекдот» написана на его стихи. Сейчас Сагаловский живет в Чикаго и пишет для русских газет на Западе. Его строки каждый раз вызывают у меня улыбку. Вот навскидку версия народной вещи «Степь да степь кругом»:

Степь да степь кругом,

А вдали хайвэй,

На хайвэе том,

Замерзал еврей…

Популярность Токарева была, конечно, гораздо шире, его песня действительно «строить и жить помогала» всем нашим на Брайтоне. Автор «Небоскребов» был, что называется, в доску свой для каждого бывшего советского. Он сам прошел всё, о чем потом спел. «Здесь я трудно начинал, но в итоге мой финал — я ЖИВУ в Америке!» — скажет Вилли в благополучном уже 1988 году, а когда-то пришлось побывать и таксистом, и медбратом, и почтальоном…

«Как денди лондонский одет…»

Опыт пошел впрок: закалил и сделал великодушным, восприимчивым к чужим бедам. Через три дня пребывания на американской земле он было дрогнул, даже пошел в наше посольство, чтобы проситься обратно, но взял себя в руки и создал свою «американскую мечту».

Формула счастья по-токаревски проста: «Если хочешь быть счастливым, то не должен быть ленивым».

На жизнь бывший музыкант зарабатывал разными профессиями, но музыку не забывал никогда. «Вилли всегда что-то записывал, экспериментировал», — вспоминает Гриша Димант. К нему шли за советом его коллеги-музыканты. Когда два Михаила — Гулько и Шуфутинский — работали в начале 80-х над первыми сольными альбомами, они приехали показать материал уже успешному тогда Токареву. Он первым продемонстрировал, что можно состояться как музыкант в эмиграции и сделать это исключительно на авторских песнях. Исполнителей всегда было больше, чем создателей произведений.

В третьей музыкальной волне первое место без всяких оговорок принадлежит Токареву. Да простят меня Татьяна Лебединская, Зиновий Шершер и Саша Шепиевкер.

Слава бежала впереди звезды Брайтон-Бич. Токарев и не подозревал первое время, насколько популярен в СССР, как «выстрелили» его песни за тысячи километров от «маленькой Одессы». А молва в Союзе слагала о заокеанском шансонье ворохи небылиц. Впервые я позавидовал своему соседу по даче, который уверял меня, что видел маленькую фотографию Токарева в «Комсомольской правде», где была большая ругательная статья, посвященная «диссиденту советской эстрады». Клеймящая статья — это было похоже на правду, в период застоя их было немало. Я сам читал гневные письма «рабочих Челябинского тракторного» и «ветеранов всех войн», которые негодуют по поводу «блатных» песен Розенбаума и Северного, антисоветчины Токарева и Новикова. Власти не жаловали подобное «народное творчество»: в 70-е сажали за песни Биккеля и Галича, в 80-е ловили уже самих музыкантов, как Александра Новикова и Константина Беляева. Достоверной информации, фотографий, даже записейто в приличном качестве было не найти. А запретный плод манил. Осенью 1985 года я пришел после летних каникул в класс и был ошарашен новостью, которую выдал мне сын цыганского барона Линар: «Токарева убили!»

«Как? Кто? Не может быть!» — посыпались вопросы остальных пацанов.

«Ясно кто! Кагэбэшники! — важно отвечал довольный эффектом маленький ром. — Он репетировал, а ему в окно гранату! Вот так!» — вздохнул «осиротевший» поклонник.

Несколькими днями позже я услышал подтверждение слуха от соседа снизу:

«Вилли убили в ресторанной перестрелке», — затягиваясь «Явой явской» и выпуская колечки изо рта, деловито пояснил Коля.

Час от часу не легче. Тогда только-только дошел до нас новый концерт маэстро «Золото» с бессмертным хитом «В тайге зимой балдоха светит, но не греет», мы по незнанию называли его «золотым» альбомом. Что же, больше ничего нового не будет? Не может быть! Только спел человек:

Я приобрел себе четыре самолета,

Большую яхту и роскошный белый дом,

Живу теперь я, как в Сухуми, беззаботно,

Ну а подробности скажу я вам потом

— и на тебе! Мы всё принимали за чистую монету, радовались за Вилли. Его песни были замочной скважиной в «железном занавесе». Жаль, про него мы не знали ничего. Только байки, сплетни, домыслы… Помню, мне дико хотелось увидеть, как выглядит Токарев, но где же взять фотку? Первое изображение певца было черно-белым (естественно!), судя по размытым чертам, это была раз …дцатый переснятая копия. На ней он стоял с пилой и топором, в ушанке, никаких подписей, подтверждающих личность «лесоруба», не было. Почему-то я поверил снимку безоговорочно, и он-таки оказался настоящим, с того самого «золотого» альбома.

В 1990 году я купил этот виниловый диск на Брайтоне в «Черном море» у Жанны, где же еще! И взяв в руки, обомлел: на заднике было шесть фоток Токарева в разных ипостасях. На одной из них Вилли сидел обнаженным, склонив голову и обняв колени, так что всё было в рамках приличий, а перед ним стояла ваза, наполненная мелкой монетой. Были еще в морской капитанской форме, в грузинской кепке и тот «лесоруб». Интересно. Теперь на Горбушке за этот диск просят больше сотни зеленых, и еще пойди найди.

А подпись, между прочим, не являлась стопроцентной гарантией подлинности.

Умельцы в те годы выделывали такие кренделя! Например, брали снимок никому неизвестного человека, художественно, с вензелями писали под ним «Александр Новиков», переснимали и продавали от рубля и выше.

В 1987 году в записях стала «гулять» вещь, спетая очень знакомым голосом. Текст вообще потрясал воображение:

Здравствуйте, товарищи, дамы, господа.

Это голос Токарева Вилли,

Так у нас бывает: злые люди иногда

Слух пускают, что тебя убили.

«Неужели это он?!» — других мыслей не было. Качество пленки, как всегда, оставляло желать лучшего, кассета еще слегка «плыла» и делала всё похожим на подделку. Но нет! Жив оказался и здоров, правда, «блатняк» больше не пел. На альбоме «С днем рождения, милая мама!» есть песни о любви и войне, о маме и России, но уже совсем нет «блатной, одесской песни». Он сделал себе имя, теперь можно вернуться к тому, к чему лежит душа. Но Вилли не переставал удивлять: в конце 80-х выходит «Детская пластинка». Название говорящее.

В то время я услышал последнюю «точную информацию» о Токареве. К нам в класс пришел новенький Руслан Шахов из Казани. Как все мальчишки 80-х, он любил «эмигрантов», а «короля шпаны» особенно. Узрев во мне единомышленника, для затравки сообщил, что в Татарии, где он раньше жил, у него был кореш, у которого висел огромный цветной плакат Токарева с гитарой во всю стенку. Наличию такого «артефакта», как немереных размеров цветной постер, я не поверил. Но Шахов довольно точно описал, как выглядит наш кумир, и заставил меня сомневаться.

А через несколько месяцев, после зимних каникул вернувшись из Казани, Руслик подошел ко мне на перемене и, слегка заикаясь (такой у него был недуг), поведал:

«Встретился в Казани с корешками старыми. У нас журнал выходит подпольный, „Каникулы“ называется. Там заметка была про Токарева, с фоткой. Он, оказывается, маленький и пухлый».

«Да быть не может! Маленький и пухлый?» — возмутился я.

«Точно тебе говорю. И не Токарев он никакой на самом деле», — добил меня окончательно приятель.

«А кто же? Что там еще было написано?» — не на шутку заволновался я.

Шахов взглянул на меня взглядом посвященного в секреты государства:

«Он родился в городе Джанкой, в Крыму, в 1946 году. А зовут его на самом деле… — Руслан четко выдержал паузу: — БАЗАРОН! ВИЛЛИ САМУИЛОВИЧ!»

Я поверил. А как тут было не поверить? Он рассказал всё. Где, когда родился, как выглядит. А то, что и фамилия его не его вовсе, так конечно! Кто же под своей фамилией такие вещи будет петь! А загадочная БАЗАРОН — то, что надо. Конечно, его папа был САМУИЛ БАЗАРОН, иначе как бы ТОКАРЕВ оказался в Штатах? Я хоть и был ребенком, но четко знал, что эмигрируют евреи, да и похож он был, черт возьми, больше на БАЗАРОНА, а не на ВИЛЛИ ИВАНОВИЧА с хутора Чернышевка.

Самое интересное, что в этом бреде, который поведал мой однокашник, часть информации оказалась близкой к истине. Вилли и правда родился на юге страны, на Кубани, действительно оказался невысокого роста и далеко не юным.

Я по сей день не могу поверить, что Токарев настоящий русский, без единого еврейского родственника в роду, хотя и избран «заслуженным евреем Брайтон-Бич». Не вяжется у меня и образ, внешний вид артиста с его возрастом. Теперь об этом часто пишут, но когда Вилли первый раз сказал: «Я еще Сталина помню!» — я чуть с двух ног не упал. 1934! Вот год рождения Мастера.

Что говорить! Некоторые коллеги Вилли Ивановича сами обалдели, узнав о его годах. Один бывший брайтонский шансонье не так давно «авторитетно» мне заявил, что он еще в Америке подозревал, что Токарев приписал себе лет двенадцать. Правда, не объяснил, зачем ему это было надо.

Настоящая биография Вилли Ивановича даже в кратком, пунктирном изложении поражает насыщенностью событий и резкими «виражами судьбы». На его официальном сайте в Интернете читаем примерно следующее: «В 1945 году семья Токаревых переехала в город Каспийск, а несколько лет спустя Вилли вышел в первое морское плавание на торговом судне, в роли кочегара. Потом он служил в армии, в войсках связи, а после службы переехал в Ленинград, где и получил высшее музыкальное образование — окончил музыкальное училище при Ленинградской консерватории имени Римского-Корсакова по классу контрабаса. За время учебы он успел поработать в таких известных коллективах, как оркестр Анатолия Кролла, симфоджаз Жанна Татляна, ансамбль Бориса Рычкова, ансамбль „Дружба“ под руководством Александра Броневицкого с Эдитой Пьехой…

В течение всего ленинградского периода Вилли Токарев писал песни. Позже Вилли был приглашен в оркестр Ленинградского радио и телевидения, которым руководил известный джазовый музыкант Давид Голощекин. Это был печально известный период гонений на джаз — хорошо известен рассказ о том, как из Москвы пришел приказ, запрещавший „больше трех синкоп“ в пределах одного музыкального произведения на концерте.

Первая встреча с кумиром. Я так волновался, что прикусил губу.

Вокруг Вилли — его преданные фанаты. Справа маячит злобный швейцар. Москва, у гостиницы „Будапешт“. 1988

По рассказам Токарева, это стало для него „последней каплей“, и он решил сменить Ленинград на северный город Мурманск, где у него имелось больше возможности быть самим собой. Именно там произошло массовое признание Вилли Токарева как автора и исполнителя собственных песен. Одна из них — хит 1973 года „Мурманчаночка“ — сделала Вилли настоящим „героем Кольского полуострова“. Но маэстро искал еще большего пространства для воплощения своих творческих замыслов. В 1974 году в поисках творческой свободы Вилли Токарев эмигрировал в США. С маленьким чемоданчиком и сотней долларов в кармане музыкант оказался за океаном, в Нью-Йорке».

В 1988 году из программы радио ВВС «Перекати-поле», посвященной феномену эмигрантской песни, я узнал, что Токарев ПРИЕЗЖАЕТ В МОСКВУ!!! Просто как турист, еще без всяких концертных планов, и будет жить в Москве, в гостинице

«Будапешт», что на Петровских линиях, близ Кузнецкого моста. Я не спал ночь, собираясь на следующий день ехать смотреть на живую легенду. Кажется, была осень. Да, точно, довольно поздняя пора «очей очарованья». Я приехал с товарищем, у него был фотоаппарат. В переулке, недалеко от дверей отеля, мы обнаружили еще человек десять преданных поклонников певца.

— Ну что, видели Токарева?

— Нет, не появился еще, вроде должен приехать.

Среди ребят, «ждавших мессию», был известный теперь московский журналист Саша Сингал. Словно в подтверждение моих воспоминаний на одном из сайтов он недавно рассказал такую историю: «Когда-то, в 1986 году, мне за четвертак продали фотографию и сказали, что это Вилли Токарев. Я тогда мечтал Токарева в лицо посмотреть. Я хранил тот снимок как икону. А в один из дней показал фото соседу, старше меня на пять лет. И он сказал, что меня кинули. Я не мог понять, почему. Он объяснил, что на фото не Вилли, а Джимми Хендрикс».

Но в день нашего знакомства Саша продемонстрировал нам такое, о чем я и мечтать тогда не мог. У него была обложка от «родной» кассеты Вилли «Над Гудзоном». Ее он купил возле ГУМа за тот же четвертак, на который ранее «попал». Имея настоящее да еще цветное фото «объекта», мы продолжили ожидание.

Неожиданно из гостиницы вышел невысокий молодой человек лет двадцати пяти с кинокамерой в руках и начал снимать нас. На дворе стоял 1988 год, о развале СССР еще никто не помышлял, зато о КГБ пока не забывали. Потому появление какого-то дяди с камерой напрягло. А дядя неожиданно спросил нас, не Токарева ли мы ждем.

Не веря в собственную храбрость, мы подтвердили, что именно его.

«А что же вам нравится в его песнях? Они ж блатные», — продолжал провоцировать нас парень с камерой.

Отвернувшись от объектива где-то на три четверти, я дерзко выкрикнул:

«Это почему блатные? А разве о родине, о войне он не поет?»

Нестройный гул одобрения поддержал меня.

«Ну ладно, чего вы. Я его сын, меня зовут Антон, а снимаю я ему на память», — ответил «оператор».

Сы-ы-ын! Совсем не похож был на отца. Но мы поверили.

«А когда он приедет? Вышли новые кассеты? Будут концерты?» — стали наседать осмелевшие фанаты.

«Приедет нескоро, часа через четыре. Вышло две кассеты, я бы мог переписать, да двухкассетника у меня нет», — доброжелательно объяснил нам потомок.

Мой товарищ «мухой» слетал на «Пролетарку» и обратно, приволок «Шарп-777», и программа-минимум была выполнена — мы уже имели два новых концерта Вилли «SOS» и «747».

А как стемнело, приехал и САМ! Я не помню в деталях его появления. Память выхватывает лишь, как вся ватага зашла следом за кумиром в предбанник «Будапешта» и под сверлящим взглядом швейцара начала брать автографы и спрашивать, спрашивать, спрашивать… Токарев оказался очень невысокого роста, по-западному холеный, в костюме и элегантном то ли плаще, то ли кожаном пальто. Мне в тот год было пятнадцать, и роста я был небогатырского, но Вилли был даже ниже меня. Это удивило. Расписывался он на цветных открыточках со своей фоткой, кассет не дал никому, как ни умолял его самый матерый из нас поклонник — тридцатилетний сионист и студент-физик Боря Ваккер.

Вилли сфоткался со всей мини-толпой своих почитателей, взял у нас адреса и обещал прислать еще снимков. Конечно, я тоже дал адрес, а в графе «получатель» написал: М. Кравчинскому. Через три месяца я нашел в почтовом ящике письмо… от ВИЛЛИ ТОКАРЕВА с маленькой цветной карточкой и подписью: «Дорогой Миша! Поздравляю с Новым годом!..» Смятенье чувств — так, вероятно, надо обозначить мое состояние.

Я получил ПИСЬМО ОТ САМОГО ТОКАРЕВА, но не мог ни перед кем похвастаться: там было не мое имя! Что делать? Дома я, проявив чудеса аккуратности, переправил Миша на Максим, и всё встало на свои места.

Годом позже Токарев приехал в СССР уже на гастроли. Площадкой стал Театр эстрады. Очередь? Нет! Это столпотворение называется как-то иначе. Память стерла, как же мы все-таки умудрились вырвать билеты. Наверное, был «смертельный номер».

Билеты были взяты сразу на несколько концертов в разные дни. Как можно было за раз всё понять и осмыслить?

Он пел с оркестром Анатолия Кролла, где когда-то начинал контрабасистом. Пел весь репертуар, даже «Рыбацкую», про «Эх, хвост, чешуя» исполнял, переделав только слегка, второй куплет про «два потрепанных» предмета. На концерты американской звезды приходили известные люди. Я вижу, как неторопливо приближался к служебному входу автор «Журавлей» Ян Френкель, очень похожий внешне на Токарева, с такими же роскошными усами. Помню Иосифа Кобзона и многих других. С 1989 года Вилли месяцами ездил по стране с концертами, его везде ждали как бога. Появление звезды можно было сравнить с «визитом государь-императора в город Кострому», как писали Ильф и Петров. Стадионы не могли вместить всех желающих!

Всё было хорошо, только из-за резких перемен в жизни (женитьбы и рождения ребенка), перестали выходить новые диски. В 1992 году маэстро выпустил сразу ДЕСЯТЬ новых концертов. Мне по сей день думается, что зря. Раньше народ стабильно ждал от музыканта одного альбом в год, а теперь слушатель запутался в этом многообразии.

Все проекты вышли совсем разными: тут и узнаваемый Токарев в «брайтонскоодесском» стиле («Брызги шампанского»), и тонкий лирик («Здравствуй, милая женщина!»), и песни на английском и итальянском (America). Единственное, чего добился маэстро столь широкой «экспансией», так это демонстрации многогранности своего таланта. В этих концертах он предстает едва ли не в десятке жанров, направлений, стилей.

Радистка Кэт

Девочка из штата Калифорния

Вчера мне предложила ее в жены взять,

Девочка — красавица бесспорная,

Но все ж я попросил ее до завтра подождать…

Из репертуара В. Медяника

Это оказались последние работы, где Токареву помогала многолетняя партнерша по сцене пианистка Ирина Ола.

Вилли Токарев и Ирина Ола

Дело в том, что в начале 90-х годов в Нью-Йорке оказался известный в своей сфере человек Вячеслав Кириллович Иваньков по кличке Япончик. Каким-то образом он познакомился с Ириной, которая к тому моменту была уже гражданкой США, и для собственной легализации предложил ей фиктиный брак, на который она согласилась. Однако, начавшись радужно, одиссея Япончика закончилась за океаном конфликтом с местным правосудием. ФБР решило, что Вячеслав Иваньков будет олицетворять собой всю пресловутую «русскую мафию» и один ответит за всех. Под него стали «копать». Тренированные агенты четко и доступно разъяснили Ола, что будет, если она откажется сотрудничать с ними, и женщина дрогнула. Она приходила на встречи с Япончиком, обвешанная с ног до головы спецтехникой, и собирала информацию. Когда процесс над Иваньковым начался, она выступила в суде, а взамен получила помощь от правительства США, попав под программу защиты свидетелей. Это как заново родиться: вам делают новые документы, предоставляют новое жилье, снабжают деньгами и иногда даже меняют внешность.

Короче говоря, прячут человека. Так что где теперь Ирина Ола, никто не знает. И как она выглядит, можно только догадываться. У меня остались ряд ее фото и воспоминания о нескольких мимолетных встречах.

Последнее десятилетие Токарев держит паузу, не выпускает ничего для широкой публики. Только проекты под заказ.

Вилли Иванович, нам нужны ваши новые песни. Без них сиротливо и скучно.

Покажите уже всем, как надо, а то часто уши вянут от нынешних проявлений «жанра».

Дайте мастер-класс!

Думаю, покажет, и еще как! Токарев постоянно в заботах, в работе, в самосовершенствовании.

У него незыблемые жизненные принципы, свой подход к жизни. Много лет Вилли Иванович соблюдает свою фирменную диету, не дает себе расслабляться, занимается спортом и собирается прожить больше ста лет.

Вилли Токарев с сыном Антоном.

Москва, 1988

А как тут почивать на лаврах, когда жена молодая, дети-дошкольники и постоянные поездки. То Австралия с концертом, то в Монте-Карло к друзьям, то в Лондон на запись нового диска. А недавно телевидение Люксембурга приступило к съемкам большого фильма о Вилли Токареве.

Судьба и творчество Токарева уникальны. Успех, особенно первый, был безумен.

В подтверждение своих слов хочу вспомнить появление «антигероя» Токарева — некоего Слесарева.

Брайтонский андеграунд

Я всё могу, могу привсенародно…

А. Алешкин

В середине 80-х годов на Брайтоне появился человек, чье настоящее имя — Виктор Чинов. Он работал мастером по ремонту телевизоров, содержал небольшой магазинчик и был, в общем, всем доволен. До эмиграции Витя, бывало, пел в ресторанах Саратова, Волгограда или Риги и к музыке отношение все же имел. В какой-то момент он решил записывать сольные альбомы. Сказано — сделано.

Виктор Слесарев

С подачи известного коллекционера и продюсера времен «застоя» Рудольфа Фукса, который в эмиграции возглавил фирму «Кисмет», специализировавшуюся на русской музыке, Виктор Чинов берет псевдоним Слесарев.

За несколько лет под «самоиграйку» он записал больше 20 альбомов сомнительного качества и содержания.

«Мат по-белому», «Мат по-черному», «Нэп на Брайтоне» — из названий всё видно.

Слесарев сделал много нецензурных песен, порой откровенно похабных.

Позволю себе процитировать одну из самых скромных строчек его репертуара:

А у меня уже

Не стоит в штанах,

В штанах бархатных…

У дверей лакей.

Тем не менее он явился создателем целого направления — «панк-шансона», которое теперь получило широкое распространение. Слесарев-Чинов был алкоголиком, пил страшно, но «был очень добрым, веселым парнем», как охарактеризовал его ситуацию один из мэтров эмигрантской песни. Виктор скоропостижно скончался в начале 90-х годов в Нью-Йорке. Его альбомы — редкость даже в среде коллекционеров.

А сам Токарев не вспомнил про него. Может, и правда для великого Вилли это прошло незамеченным?

Вообще где есть кто-то яркий и заметный, всегда стремится появиться конкурент.

Закон парности, может быть? Вертинский — Лещенко, Ребров — Рубашкин, Токарев — Шуфутинский. Да, все-таки Шуфутинский именно тот, кого можно вписать «антонимом» в эту пару. До первого сольного альбома «Побег» им была сделана аранжировка для проекта Михаила Гулько «Синее небо России», и петь самостоятельно музыкант на первых порах не помышлял. Гулько и Шуфутинский были знакомы еще до эмиграции. Они сталкивались и в Москве, и на Северах, где оба руководили ресторанными коллективами. Практически в одно время, в 1980 году, коллеги оказались в Нью-Йорке. Там же, в «столице мира», десять лет спустя и я познакомился с замечательным исполнителем РУССКОЙ ПЕСНИ Михаилом Александровичем Гулько.

Повесть о настоящем человеке

Я шагал напролом,

Никогда я не слыл недотрогой…

Ярослав Смеляков

К первому отечественному релизу полной дискографии Михаила Гулько, — которая, как ни странно, имела место быть лишь несколько лет назад — я написал рецензию.

Диск «Синее небо России»

Первое российское издание легендарных работ мэтра жанровой песни Михаила Гулько — альбомы «Синее небо России» и «Сожженные мосты», записанные в 1982 и 1984 годах в Нью-Йорке, — наконец увидели свет в своем первоначальном варианте. Осуществила этот долгожданный, нужный проект компания «Монолит». Едва ли можно найти человека, кому сегодня за тридцать, не слышавшего в его исполнении «Поручик Голицын», «Ванинский порт», «Москва златоглавая», «Мурка», «Окурочек», «Господа офицеры», «Постой, паровоз»…

Лето 1985 года. Мой диссидентствующий сосед врубает во всю мощь свой «Шарп 999», и из динамиков льется мощный, до мурашек продирающий баритон: «Четвертые сутки пылают станицы, потеет дождями донская земля…» Он сменяется звуком аккордеона и новым культурным шоком: «Поздней осенней порой, падая, листья шуршали…» «Только бы не выключил, только б звук не убавил», — твержу я про себя. Терять соседу нечего — он ждет документов на эмиграцию, и потому положить ему было на домком и участкового. Пленка крутится дальше, а я сижу и балдею. Так через стенку я впервые услышал Гулько.

Уникальная по своим масштабам творческая личность. Пожалуй, единственный из поющей русской эмиграции, чей профессионализм был отмечен американцами: он выступал в лучших залах Нью-Йорка, о нем по сей день печатают статьи в «Нью-Йорк таймс», а компания «Фин Эйр» на российско-американских рейсах наряду с песней Высоцкого предлагает пассажирам песню Гулько. Не будучи автором, он преподносит материал так, что именно его варианты исполнения стали каноническими в жанре.

Удовольствие, которое доставят слушателю эти альбомы, бесспорно. Это настоящие шедевры.

Мог ли я представить в 1985 году, что минует всего одна пятилетка по советскому календарю, и я познакомлюсь с Михаилом Александровичем лично! А история этого знакомства такова.

Мне только исполнилось семнадцать лет, я поступил в институт и первый раз полетел в Америку. Недолгое время спустя я оказался на Брайтоне в ресторане «Приморский», где тогда пел Михаил Гулько. Оказалось, что мой папа неплохо знаком с ним. «Он тебе споет что-нибудь, мы попросим Мишу, думаю, он не откажет», — сказал мне отец, чему, признаться, я не очень даже поверил.

Накануне я очень волновался и всё время думал, что же попросить исполнить самого Гулько. О нем слухов ходило едва ли меньше, чем о Токареве. Как раз в то время бежал на Запад шахматист Борис Гулько, что внесло некоторую путаницу в ситуацию.

А потом кто-то сказал, что Гулько вообще живет во Франции и это в прошлом белый офицер. Ну, здесь этимология понятна. Стоит только посмотреть на обложку диска Гулько «Синее небо России», где он стоит на фоне церкви в форме офицера царской армии.

Гулько относится к песне как никто, он ищет, подбирает, отсеивает материал подобно старателям, моющим золото. За четверть века выпущено пять номерных альбомов и два концертника, зато каких!

Разве хуже «Заграница», например, «Сожженных мостов»? Нет, лучше! Гулько единственный из эмигрантов, полностью оставшийся верным себе, он не сменил ни имидж, ни репертуар. Его ремесло — русская Песня. С большой буквы.

Михаил Гулько и Юз Алешковский, автор «Окурочка»

Как ни было тяжело, а делал Гулько всё всегда по-настоящему, потому и выжил. Он не очень легок и весел в общении, но иногда приоткрывается, если верит вам, и вы видите, что он все-таки больше Рак, чем Лев в личном плане. День рождения дяди Миши — 23 июля, пограничная дата. Он очень тонко душевно организован и не любит пристального внимания. «Последний шансонье эмиграции», «нью-йоркский затворник» — как только не зовут Гулько журналисты. А он живет в уютной квартире на берегу океана, творит там, отдыхает, готовит очень вкусные похлебки, раньше на пианино играл, теперь оставил лишь аккордеон.

Но всё я узнаю потом, а пока мне семнадцать и я первый раз буду слушать эмигранта не в зале, а в ресторане, смогу пообщаться, поговорить. Что же попросить спеть? Думал, думал. Решил — «Березы». Шикарное вступление гитары и проникающий в душу голос:

Березы, березы, березы,

Вам плакать уж больше невмочь,

Горьки и скупы ваши слезы,

Как жизнь, уходящая прочь.

На следующий день я, весь аккуратно одетый, в рубашечке, очень интеллигентно и юно выглядящий, пришел с папой и мамой в ресторан. Небольшой зал человек максимум на сто, в углу крошечная сцена, синтезатор и… Михаил Гулько перед вами. В зале сидели русские моряки, которые много пили. Мы расположились за столиком, к нам подошел маэстро. Легко и раскованно завязалась беседа, и папа с ним общался так же непринужденно, как с хорошо знакомым приятным человеком.

Михаил Гулько и Арманд Хаммер

Тогда мне стало понятно, что для местных жителей они такие же эмигранты, просто их работа — петь. И относились эмигранты к своим артистам как к любому другому человеку: владельцу пекарни, водителю кар-сервиса или хозяину ресторана, такому же бывшему советскому. Для нас же они были загадочными голосами с кассет — ПЕВЦАМИ! И относились мы к ним, как, например, к Кобзону или Пугачевой.

Миша поздоровался очень весело и приветливо, сразу расположил к себе, посидел с нами за столом и в конце спросил, что же мне исполнить. Я снова разволновался и пересохшими губами произнес: «Окурочек».

Не вопрос. Дядя Миша оказался за инструментом и знакомым, точно как на пленке, голосом запел:

«Из колымского белого ада шли мы в зону…» — лилась песня.

Мой утонченный папа с удивлением взглянул на сына из далекой России.

Наконец композиция отзвучала, и Гулько запел «Россия с нами», импровизируя в последней строчке:

Не падайте духом, поручик Кравчинский,

Корнет Оболенский, налейте вина!

Много лет каждый свой приезд в Нью-Йорк я всегда стараюсь увидеть Михаила Александровича. С ним интересно.

Родился он в Харькове в то время, когда в мире было неспокойно и приближалась большая война.

Семья была очень интеллигентной и дружной. Мальчик пел всегда, с самых юных лет. Сначала под аккомпанемент мамы, которая великолепно играла на фортепиано, потом, освоив аккордеон, самостоятельно. В юности он очень дружил с другими будущими звездами из Харькова: Людмилой Гурченко и Вадимом Мулерманом. «С Люсей мы выступали на концертах. Я играл на аккордеоне, а она пела», — вспоминает артист.

Когда пришло время определяться в жизни, родители настояли на поступлении в приличный технический вуз. Миша становится горным инженером, работает на предприятиях по всей стране, но о музыке не забывает, поет и играет на различных мероприятиях, конкурсах, в компаниях. Ему поступает предложение поработать заведующим культурно-музыкальной частью на рыболовецких предприятиях Дальнего Востока. Гулько не раздумывая соглашается и черпает в дальнейшем колоссальный душевный опыт пребывания в экстремальных условиях.

Там другие, более честные, открытые люди, но в то же время и более резкие, скорые на суд и расправу. Образ Михаила Гулько как артиста начал формироваться именно на Камчатке, где, кстати говоря, он успел окончить дирижерский факультет музыкального училища.

Суровый дальневосточный край окончательно выковал и закалил его. Он пел в открытом море для рыбаков и моряков, делал это ярко и от души, чем заслужил настоящее признание и уважение.

После пребывания в тех краях Гулько уже нечем было напугать или смутить. Он отправляется в Москву, возглавляет оркестры в лучших ресторанах столицы, в его коллективе ресторана «Эрмитаж» начинал когда-то будущий солист «Лесоповала» Сергей Коржуков. Жизнь Михаила в те годы была легкой и сытой. Были деньги, положение, автомобиль и квартира. В эмиграцию он отправился вслед за единственной дочерью, никаких разногласий с советской властью у музыканта не было. Образ, подача Гулько моментально обрели слушателя.

Песни ведь на первом альбоме собраны известные: «Мурка», «Ванинский порт», «Поручик Голицын», а живут лишь в исполнении нашего героя, и не переплюнуть его никак, хотя поют классику на свой лад легионы новых «шансонье». «Я выбираю песни, которые, на мой взгляд, недопеты», — говорит артист. И еще фраза мэтра: «Песню надо недодавать. За словами уже стоят чувства, вот пусть слушатель их прочувствует».

С первой пластинки начинаются гастрольные приглашения: Бельгия, Франция, Германия, Австралия. Гулько востребован и много выступает. В 80-е он работает в сборных концертах с Лайзой Минелли, выступает в Карнеги-холл. Кстати, в этом зале как-то выступал и Токарев. Он сыграл тогда на балалайке «Светит месяц».

В интервью журналу «Шансонье» я попросил дядю Мишу рассказать подробно об этих выступлениях, и он не отказал. «Я был выбран как исполнитель русских песен для концерта в честь 70-летия Хаммера. Специальная команда занималась организацией торжества, ходили по всем ресторанам Брайтона и слушали. В итоге остановились на моей кандидатуре. За три минуты я должен был спеть русскую песню и поздравить юбиляра. В назначенный день я приехал на Манхэттен, в шикарную гостиницу „Астория“, на своем стареньком „Олдс Мобиле“ с разбитым бампером. Меня даже не хотели пускать. Там „Роллс-Ройсы“ вокруг, всё сверкает, аристократы в бриллиантах, но я показал приглашение, и всё, конечно, уладилось. В тот вечер я спел попурри: „Подмосковные вечера“, „Очи черные“ и „Катюшу“. Получил от организаторов внушительный чек и отбыл.

С Лайзой Минелли мы выступали в сборном концерте. Дело было так. В Нью-Йорк с гастролями приехал советский цирк. С огромным успехом прошли выступления в зале „Радио-сити“ на Манхэттене. После программы я по приглашению Юрия Владимировича Никулина и его сына Максима появился на банкете для артистов. Там же оказалась Лайза Минелли. Это была наша первая встреча, а неделю спустя организаторы гастролей решили сделать прощальный концерт, куда уже официально пригласили меня и Лайзу. Она исполнила несколько песен под рояль, Юрий Никулин спел знаменитую „Про зайцев“ под мой аккомпанемент, а я в числе прочих композиций специально для Лайзы Минелли спел песню Высоцкого „Корабли постоят“.

Она была подругой Марины Влади, прекрасно знала и любила произведения ее мужа Владимира Высоцкого, которые не требуют перевода», — так прозвучала история знаменательных встреч из уст самого шансонье.

Практически все 90-е годы Михаил Гулько работает в ресторане «Арбат» на Брайтоне. Понемногу начинает выбираться с концертами в Россию.

В «Нью-Йорк таймс» выходит огромная, на разворот, статья о великом мастере русской песни. В тот период он снялся в нескольких фильмах, из которых запомнилась «Примадонна Мэри» с В. Новодворской и К. Боровым в главных ролях. Пластинки Миши переиздаются у нас и идут нарасхват. Рядом верная подруга и муза Татьяна. Артист кажется счастливым и востребованным. По выходным дача в горах недалеко от Нью-Йорка, баня, летом с утра на море, никаких сигарет. Можно немного выпить под хорошую закуску с проверенными людьми. К людям у Михаила Александровича особое отношение: стать его другом непросто, человек он сложный и во многом трагический. У него четкий подход к важным в жизни вещам. Главное правило: никому ничем не быть обязанным. Полагаться на себя. В независимости — свобода.

Сергей Довлатов входил в небольшой круг близких по духу людей Михаила.

Гулько очень ценит старую эстраду: Козина, Лещенко, Вертинского, Юрьеву, Морфесси. Для нью-йоркского русскоязычного канала им было сделано пять двадцатиминутных выпусков программ, где дома, сидя за пианино, он рассказывал об этих людях и пел их репертуар. Будем надеяться, данный эксклюзив выйдет на DVD.

Атаман

Как мне сегодня петь, как мне собой владеть,

Как рассказать, что сердце мне тревожит!

Пусть переполнен зал, пусть слезы на глазах —

Артист себе принадлежать не может…

Эдуард Кузнецов

Михаил Шуфутинский… Его имя стало известно в СССР позднее многих его предшественников, ведь первый диск в эмиграции был записан им лишь в 1982 году, а фирменный стиль выработался еще позднее, на мой взгляд, начиная с альбома «Атаман» 1984 года, где он исполнил произведения подпольного в ту пору советского барда Александра Розенбаума.

Михаил Шуфутинский

Уровень музыкального материала, подача сразу позволили ему завоевать множество поклонников. «Атаман» продолжил удивлять публику, смело экспериментируя со звуком, стилем. Он первым стал записывать дуэтные композиции, первым сделал программу с цыганскими песнями. Михаил Захарович, как настоящий профессионал, умеет просчитать тенденции музыкального рынка и делает это блестяще. Вернувшись в начале 90-х в Россию, певец быстро влился в авангард отечественного шоу-бизнеса, и зазвучал его бархатный баритон отовсюду: от первого канала ТВ до региональных радиостанций. Он по-прежнему «на волне», всё так же удивляет публику то рэпом, а то дуэтом с… Тото Кутуньо.

Одним из первых он записал и видеоконцерт, называлась программа «Пойду однажды по Руси». Не зря пошутила когда-то Таня Лебединская в пародии на «голливудского атамана»: «Ориентируюсь я быстро. У меня лицо артиста». Да, как всегда, Михаил Захарович «впереди планеты всей».

Главное качество артиста — профессионализм. В первую очередь Шуфутинский — музыкант, чьи вкусы во многом определили лучшие образцы джаза.

«Я не представлял, что меня будут называть певец. Это было для нас „западло“, мы же играли джаз. Я мог аккомпанировать какой-нибудь певице, поющей эстрадную песню, но при этом еще и сымпровизировать, чтобы доставить себе удовольствие», — вспоминал он в беседе. Тогда мы проговорили три часа вместо оговоренных сорока минут. Михаил Захарович знает, как расположить к себе, отвечает интересно, с охотой. А дело было так.

Получив редакционное задание взять интервью у Шуфутинского, я настроился на десяток-другой звонков директору артиста, затем несколько встреч с РR-менеджером по поводу согласования темы беседы и выяснения концепции издания, которое я представляю. Однако переживал я напрасно. К подбору сотрудников Михаил Захарович подходит столь же тщательно, как и к подбору репертуара, поэтому договорились мы с пресс-секретарем певца Антоном Климовым быстро и встретили нас крайне доброжелательно. Видимо, поэтому запланированная 45-минутная встреча плавно перетекла в три часа экстремально интересного рассказа знаменитого шансонье о музыке, политических пристрастиях, работе в Магадане и встречах с Вадимом Козиным, жизни в эмиграции и снова о музыке.

— Михаил Захарович, ваши первые впечатления об эмиграции.

— До отъезда два года я был в отказе. По каким-то причинам нас долго не выпускали из страны. Работать я не мог, мы потратили все деньги, заложили друзьям кооперативную квартиру, а ОВИР молчит, как рыба об лед, ни слуху ни духу. Мы уже не верили, что когда-нибудь нас отпустят, ведь в такой ситуации были многие мои товарищи: знаменитый конферансье Алик Писаренков, Алла Йошпе и Стахан Рахимов. Все же в начале февраля 1980 года было получено разрешение и предоставлено десять дней на сборы. Этот срок можно было продлить, но я категорически не хотел этого делать.

19 февраля 1980 года c женой и двумя детьми мы выехали из страны, взяв четыре чемодана. Там было самое необходимое и так называемый «фраерский набор», то есть то, что можно было продать: фоторужье, объектив, фотоаппарат, пластинки, матрешки. Еще я взял с собой любимые ноты, которые оставались у меня с той поры, когда я только учился музыке. «Колокола» Рахманинова, другие партитуры в очень хороших изданиях. Самое интересное, что они продались первыми и лучше всего. Я буквально отрывал их от сердца, но из Москвы мы везли всего 511 долларов, которые обменяли при выезде из Союза, и выбирать не приходилось.

Сначала была Австрия, где в первый же вечер началась агитация. Те, кто собирался ехать в Израиль, были приглашены за богато накрытые столы с мясными нарезками, пирожными и прочей красотой, а те, кто ехал в Америку или Канаду, увидели на своих столах йогурт и пирожок. Я как человек, привыкший противоречить подобным вещам, сразу сказал, что не сяду за израильский стол принципиально. Хотя мог сесть, поесть и не поехать (смеется).

Несколько дней спустя нас посадили на поезд и повезли в Италию. На вокзале недалеко от Рима нашу группу ждал роскошный «мерседесовский» автобус и автоматчики в кожаных куртках, совсем непохожие на представителей еврейских общин.

Нам сказали: «Господа! Вас встречает специальная итальянская организация, которая позаботится о вашей безопасности». Было понятно, что подключили мафию.

В апреле я уже был в Нью-Йорке, где нас встречал мой товарищ Вадик Косинов, с кем я работал еще в Магадане. Он играл в одном из первых русских ресторанов, который назывался «Садко». Там пели Люба Успенская и Марина Львовская. До этого он мне писал, что мы тут раскрутили шикарное заведение, народ к нам ломится, поэтому и Брайтон-Бич я представлял минимум как Калининский проспект.

Несколько дней спустя поехали к нему на работу. Впечатление было шокирующее.

Во-первых, грохочущий над Брайтоном сабвей (метро) и возникающая немая сцена, когда движется поезд, потому что сказать и услышать ничего нельзя. Маленькие непрезентабельные домики, горы мусора. Ресторан находился в полуподвале, туалет был на втором этаже, что было вообще непонятно. В ресторане я встретил своих знакомых музыкантов: Нину Бродскую, Бориса Сичкина и Анатолия Днепрова, который справлял там день рождения. Меня усадили за стол, поздравили с приездом. А дядя Боря Сичкин, видя мое состояние, встал и сказал: «Поздравляю вас, Миша, вы попали в полное говно!».

— Можно ли сказать, что вас напугало то, что вы увидели?

— Я был, конечно, удивлен, где-то удручен увиденным, но раздражения это не вызвало. Я понимал, что, наверное, так надо. Я здесь никогда не был. Прежде всего надо было посмотреть и разобраться, а потом делать для себя выводы.

— Вы вспомнили вашу работу в ресторанах Магадана, и у меня сразу возник вопрос как у собирателя жанра. Среди коллекционеров ходят байки, что сохранились записи Шуфутинского, сделанные еще до эмиграции. Возможно ли такое и есть ли это в вашем личном архиве?

— Такое возможно, но у меня такой записи нет, я тогда не дорожил этим. В ресторане пел, правда, немного. Записал даже песню для магаданского радио, которая называлась «Голубое и зеленое».

— Встречались ли вы в Магадане с Вадимом Козиным?

— Да, два раза. Первый раз Жора Караулов, «мэр города» — второй мэр, подпольный[31], — говорит: «К Козину пойдем?»

Для нас Козин был огромным авторитом. Ссыльный к тому же. Пришли к нему домой. Он жил в плохой двухкомнатной квартирке, в «хрущевке», тесной, кошек штук десять там было. Что запомнилось? Стеллажи книг и стеллажи общих тетрадей. Он спросил, кто мы, откуда. Я ответил, что музыканты из ресторана «Северный». На что он говорит: «Ресторан — это да-а-а! Ведь раньше вся эстрада пела в ресторанах, а в филармониях кто выступал? Квартеты, хоры. А мы все в ресторане, самая лучшая работа в ресторанах». У него было пианино, рояль негде было поставить. Козин нам поиграл, но, видимо, к тому моменту он уже был слегка не в себе, потому что спел нам песню о Ленине, «Магаданскую сторонку». Такой патриотический репертуар. А потом я ему говорю: «А что у вас в этих тетрадях?» Я знал, что он собирает некрологи, которые печатают в газетах, и вклеивает их в тетрадки. Так вот, Вадим Алексеевич Козин коллекционировал некрологи.

Вторая встреча произошла во время моих гастролей в 1990 году. Конечно, он меня не узнал, ему было много лет, под девяносто, наверное. Он жил в другом доме, но тоже без лифта, на пятом или шестом этаже. Там было две квартиры. В одной из них жила его сестра, которая за ним ухаживала, а вторая, двухкомнатная, была его творческим салоном. В комнате стоял красный рояль, подаренный ему Кобзоном. Мы с ним играли на нем, пели вместе. Жаль, никто не снимал это на пленку. Вадим Алексеевич рассказывал, как министр культуры Фурцева разрешила ему гастрольный тур по стране от Магадана до Ленинграда, но доехать он успел только до Красноярска, гастроли вновь запретили.

— Михаил Захарович, какую музыку вы слушали в юности? Любили Лещенко, Козина?

— В раннем детстве я с родителями жил на даче в Салтыковке, они тогда были студентами. Собирались компании, и они пели «Таганка, все ночи, полные огня» или «На Колыме, где тундра и тайга кругом» (напевает). Так что эти песни я впитал с молоком матери.

В музыкальном училище я слушал джаз и засыпал под «Голос Америки» и программу Jazz Hour. У меня был один из первых джазовых коллективов в Москве. Мы открывали кафе «Синяя птица», «Аэлита». Я учился на дирижерскохоровом факультете в музыкальном училище, поэтому прилично знаю классику. Если очень сильно захотеть, могу встать за пульт какого-нибудь малого симфонического оркестра, положить перед собой ноты и продирижировать. Я читаю партитуры свободно, для меня это не загадка.

— Мне известно, что первый ваш проект в эмиграции был не сольный альбом «Побег», а запись в 1982 году пластинки группы Brighton Brothers Band в качестве аранжировщика и клавишника. Расскажите, пожалуйста, о начале работы в Америке.

— Да, сначала была записана эта пластинка с четырьмя песнями в эстрадном стиле, солисткой была Зоя Шишова. Затем ко мне обратился певец Саша Боцман с просьбой сделать аранжировки для его альбома, но этот проект так и не воплотился в жизнь. Тогда мы начали делать альбом с Мишей Гулько, которого я знаю еще со времен работы на Камчатке. Миша — легендарный человек. В Москве он выступал в кафе «Хрустальное».

Много общались, он оказался в эмиграции раньше меня и пел там в ресторанах.

На тот момент уже два своих альбома выпустил Вилли Токарев. Для нас тогда это был суперчеловек. Вилли был в порядке: жил на Манхэттене и пел в ресторане «Одесса».

Мы решили с Гулько сделать пластинку, подобрали песни, стали записывать. Я сделал все аранжировки. Диск получил название «Синее небо России», во время прослушивания заглавной песни мы обнялись и плакали в студии. Чтобы сфотографироваться на обложку для пластинки, поехали в театральный музей, выбрали офицерскую форму. Сфотографировались два офицера с еврейскими лицами и глазами (смеется). Все это выглядело, конечно, очень наивно. Записали кассету и поехали к Вилли показать. Домой он нас не пригласил, сели возле дома на лавочке, он послушал, ему понравилось страшно, но он немного «озяб». Пожалуй, на тот момент я был самым опытным музыкантом в эмиграции, никто из остальных в большинстве не знал, что такое работа на радио, телевидении или запись на фирме «Мелодия».

У Гулько пошли кое-какие концерты, мы вернули деньги с продажи дисков и кассет, но следующий проект делали уже не как партнеры. А годом позже я записал свой первый сольный альбом «Побег».

Позже я продюсировал и аранжировал альбомы Анатолию Могилевскому, Любе Успенской, Майе Розовой и Марине Львовской.

Майя очень интересная певица романсового плана. Кстати, муж Майи Розовой известный в эмиграции человек Евсей Агрон правил мне текст песни «На Колыме, где тундра и тайга кругом».

После выхода моего второго альбома «Атаман» с песнями Александра Розенбаума я стал просто героем. Пластинку купили все магазины, я продал пять тысяч экземпляров. В ресторан «Парадайс», где я тогда работал, стояли очереди.

— В России вышли все альбомы, записанные вами, но есть странная нестыковка. Изданы альбомы «Атаман» и «Атаман-3», а где же «Атаман-2»? Почему он не выпущен на российский рынок и известен только в среде коллекционеров?

— Этот проект записывался в Кливленде в 1986 году как демонстрационный материал для выхода нашей шоу-группы на американский рынок. Я спел пять песен, включая «Вези меня, извозчик» Александра Новикова, «Дым кольцами», скрипач Саша Фельдман сыграл 15-минутное попурри, и певец Сэм Майклсон спел еще пять песен на разных языках: английском, иврите и т. д. Получилась интересная работа, но в продажу альбом не поступил. Сейчас ведутся переговоры с несколькими компаниями в Москве о его издании.

— Я слышал, что была и видеозапись этого концерта. Так ли это и почему не выпускаются сейчас ваши концерты на видео или DVD, когда спрос на это довольно велик?

— Возможно, была запись той программы, сейчас уже не помню. У меня сохранилась потрясающая кассета с записью первых гастролей по Израилю в 1986 году. Это очень интересный материал. Скоро у меня выходит DVD по материалам моих последних концертов, но, возможно, в будущем издадим и материалы эмигрантского периода.

— На волне перестройки на Западе возник небывалый интерес к России. Снималось большое количество фильмов с участием голливудских суперзвезд. В фильме «Красная жара» с Арнольдом Шварценеггером в одном из эпизодов появляется музыкант, очень похожий на Михаила Шуфутинского, и звучит песня из вашего репертуара «Я налетчик Беня-хулиган», правда, с сильным акцентом! Как вы это прокомментируете?

— Во второй половине 80-х годов я уже жил в Лос-Анджелесе, и как-то мы с сыном пошли в кино посмотреть «Красную жару». Увидели описанную выше сцену, и сын мне сказал: «Надо идти к адвокату». Песня была не моя, но я ее записал в одном из альбомов и мой образ был полностью скопирован в фильме. Отослали составленную с помощью юриста претензию, свои фото и пленку с записью. Мне не понравилось, что имя не указали в титрах. Это была какая-то очень крупная кинокомпания, мы заключили мировое соглашение, я отказался от всех требований, и они выплатили пятьдесят тысяч, которые были поделены пополам с адвокатом. Такой у нас был уговор. Сумма не бог весть какая, но было очень приятно.

— Вы выпускали практически ежегодно новый альбом, где всегда преобладал шансонный материал, и вдруг в середине 90-х запели эстрадные песни. Почему так случилось? Что заставило вас отказаться от исполнения материала, который принес успех?

— Я всегда любил эстраду, хорошо к ней относился, плюс я оказался в новых условиях, увидел, что происходит на рынке, ведь это мой бизнес. Еще в Союзе у меня была группа «Лейся, песня!», обычный ВИА — советская эстрада. Мне нравится петь песни, рассчитанные на более широкую аудиторию. Потом на моем пути появился Крутой, а Игорь — человек, который умеет обаять и расположить к себе. Я стал петь его вещи, а Крутой пишет эстрадные песни. Участвовал во всех его программах, постоянно выступал на «Первом канале», находился в тусовке людей, которые здесь считаются звездами: Лайма Вайкуле, Валерий Леонтьев, дуэт «Академия» и т. д. Мне было приятно быть с ними, приятно, что меня признали таким же.

Есть десять неизданных песен Крутого, написанных в шансонном стиле.

— Почему не издаете?

— Дело в том, что на одной из «Песен года» я спел песню Зубкова. Игорю это, видимо, не понравилось, он творчески очень ревнивый человек. На финале этой программы меня уже не было. Постепенно наши дороги разошлись. Недавно мы пересеклись на одном из концертов, очень тепло пообщались, и, возможно, этот проект будет реанимирован.

Мне кажется, что хорошая эстрада близка к шансону. Не попса, а именно эстрадная песня. Тут есть содержание, душевность в отличие от попсы, сразу заточенной под хит.

Я недавно сам брал интервью у Тихона Хренникова для программы на радио.

Мы обсуждали песни тех лет, ставшие иконами целого поколения: «Подмосковные вечера», «Московские окна». Где сейчас такие вещи, которые поет весь мир?

— «Таганку», «Душа болит», «Левый берег Дона» поют по всему миру. В вашем исполнении они стали классикой.

— Пусть я не покажусь нескромным человеком, но, надеюсь, мне удалось спеть несколько песен, которые залегли людям в душу надолго.

Кстати, о «Таганке»[32]. В 1990 году я был в Риге на гастролях. Ко мне пришел пожилой человек и принес истлевшую тетрадку, где были собраны разные песни и указан автор. Человек, ее написавший, сидел в 30-х годах в Рижском централе. Я помнил его имя, а со временем забыл. Меня всё дергали, надо было ехать во Дворец спорта на выступление. Купить бы ее у него за любые деньги тогда, но…

Золотая скрипка

…Скрипач всегда в законе.

Александр Розенба ум, «Скрипач Моня»

На альбоме «Атаман-2» скрипач-виртуоз Саша Фельдман спел единственную пока песню «Я пью, покуда пьется, покуда сердце бьется…» на стихи Татьяны Лебединской. Фельдман уже многие годы дружит и работает с Михаилом Шуфутинским.

Родился Саша в Киеве, на Крещатике, в год Победы.

Ребенком мама отдала его в музыкальную школу по классу скрипки, позже он окончил музыкальное училище имени Глиэра. Работал в ресторанах. В ту пору очень полюбил молдавскую, румынскую народную музыку. Учился у знаменитых скрипачей того времени С. Чернявского, Абрама Штерна.

Параллельным увлечением был бильярд, в 1970-е годы он входил в десятку лучших бильярдистов Украины.

Когда пришло время служить в армии, Саша, естественно, захотел попасть в музвзвод, но скрипка не очень подходила для военного оркестра, и он самостоятельно освоил… саксофон, который на многие годы стал его вторым инструментом.

В 1978 году во время работы в ресторане «Кавказ» принимал участие в записи знаменитого киевского концерта Аркадия Северного. А за несколько лет до этого записал вместе с Гришей Бальбером[33] альбом «Бессарабка», где впервые прозвучала песня «Про Подол».

Савелий Крамаров и Александр Фельдман

В 1979 году по причине свободы творчества эмигрировал.

«В те годы, — как вспоминает музыкант, — чтобы сыграть „7.40“ в ресторане, надо было кого-то ставить на шухер».

В Штатах сразу начал выступать в ночном клубе. Позже в ресторане «Столичный» работал на пару с Вилли Токаревым.

В 1981 году переехал в Нью-Йорк, где познакомился с Михаилом Шуфутинским, когда тот организовывал свой знаменитый оркестр «Атаман», и с тех пор Александр — бессменный его участник. Он принимал участие в записи практически всех альбомов Миши, его скрипку можно услышать также на альбомах Любы Успенской, Михаила Гулько, Анатолия Могилевского.

В 1994 году Фельдман снялся в известном фильме «Любовные интрижки» с Уорреном Битти в главной роли. А во время визита израильского премьера Нетаньяху в Россию Алесандр Фельдман выступал перед ним и президентом Путиным в Еврейском культурном центре в Москве, и, как писали журналисты, гости, которые в начале встречи были чем-то озабочены, после соло виртуоза на скрипке пришли в отличное настроение.

В оркестре «Атаман» были лучшие музыканты-инструменталисты эмиграции:

Игорь Северский, Лео Гальперин, Владимир Смирнов, Валерий Пономарев и Алик Шабашов-тромбонист. Помимо работы в этом оркестре, Шабашов известен тем, что был мужем певицы Майи Розовой.

Ты не бойся меня, уркагана!

А вора не спалила, любила…

Михаил Круг

Она родом из Одессы, начинала в оркестре

Лундстрема, была звездой советской эстрады. В 70-х Майя и Алик эмигрировали, работали в ресторанах. В Нью-Йорке Майя знакомится с эмигрантом из Ленинграда Евсеем Агроном. На глазах у мужа начинает разворачиваться роман яркой женщины — певицы кабаре с человеком, который считался «вором в законе», лидером мафиозной группировки выходцев из Советского Союза. Так или иначе, Майя Розова становится гражданской женой «авторитета». Евсей был, видимо, личностью незаурядной, правда, таланты его нашли лишь криминальное применение. Тем не менее в нелегальной сфере он добился впечатляющих успехов в играх с американским законом. В книге Роберта Фридмана «Красная мафия» ему посвящена статья «Большой дон „маленькой Одессы“». Я приведу ее общее содержание.

Роковая красавица Майя Розова. Середина 80-х

Дождливым октябрьским днем 1975 года невысокий, бедно одетый человек высадился в аэропорту имени Джона Кеннеди. Его имя ничего не говорило таможенникам. В графе «профессия» он указал «ювелир», кем он когда-то, возможно, и был. В Союзе «джентльмен удачи» успел отбыть десятилетний срок за убийство и получить «воровскую корону». В Бруклине ему удается сколотить банду из матерых уголовников и прочно удерживать там ключевые позиции на протяжении нескольких лет. Ребята Агрона занимались всем, начиная с грабежей и заканчивая мошенническими операциями. Одна из американских газет писала, что в 80-х доходы Агрона превышали пятьдесят тысяч долларов в неделю.

Первым из русских иммигрантов Евсей купил автомобиль «Роллс-Ройс» марки «Силвер Спур».

Сам Агрон лично бил своих жертв большим стрекалом для скота. Он был задиристым, несмотря на свой солидный возраст, и любил устраивать драки в ночных клубах Брайтона.

Евсей Агрон

«Впрочем, нельзя сказать, что все члены „русской“ общины ненавидели Агрона.

К примеру, певец М. Шуфутинский в одном из интервью заявил о том, что именно Евсей Агрон дал ему слова легендарной песни „На Колыме, где тундра и тайга кругом, среди замерзших елей и болот“, и подчеркнул, что, по его мнению, этот человек был умным, мудрым и высокообразованным. „Он знал наизусть и любил немало песен, и ему нравилось, как я их пою. За `Колыму` ему отдельное спасибо“. Опережая вопрос о причинах столь близкого знакомства (не дай бог получить в США статус „нового Ф. Синатры“), Шуфутинский сообщил, что познакомился с Агроном во время работы в качестве аранжировщика альбома песен его жены», — пишет автор фолианта.

Подобно своим предшественникам, Агрон вступил в контакт с итальянской мафией.

С этого момента русско-еврейская бригада стала частью американской преступности.

Многие имели на «папу» зуб, и Агрон стал жертвой серии покушений.

В первый раз это случилось в 1980-м. В ответ на все расспросы полиции мафиози ограничился фразой: «Я сам об этом позабочусь».

«В следующий раз него напали январским вечером 1984 года, когда он выходил из гаража в своем доме в Бруклине. На этот раз пули попали в лицо и шею. Агрона немедленно отправили в больницу. Хотя врач не смогла извлечь пули, она спасла ему жизнь. Однако часть лица бандита теперь была парализована и искривлена в вечной усмешке. Он был уверен, что покушавшиеся были подосланы паханом конкурирующей банды Борисом Гольдбергом, ветераном израильской армии.

Одной из причин постоянных трений между двумя группировками стал сбор дани с дельцов Брайтона. В конце концов Гольдберг назначил 25 тысяч долларов за голову конкурента. Впрочем, когда Агрон попытался на „стрелке“ в мае 1984-го добиться от Гольдберга признания, а то и расправиться со своим врагом, его предупредили, что здание, где они собрались, окружили союзники Гольдберга — мексиканские бандиты. Пришлось мириться.

Удачным оказалось лишь третье покушение. 4 мая 1985-го водитель Агрона ожидал своего босса в „Линкольне“, чтобы отвезти его в Манхэттен. Каждую субботу по утрам Агрон ходил в баню. Эта баня, выстроенная еще в XIX веке, была любимым местом Мейера Лански, Багси Сигела и „Счастливчика“ Лучиано в эпоху „сухого закона“, в 30-е годы.

Майя Розова и Анатолий Могилевский. Начало 80-х

В то утро „русский дон“ находился в своей квартире, бреясь в роскошной ванной. Импортная мраморная сантехника — недавнее приобретение, за которое он выложил 150 тысяч долларов, — была великолепна по любым меркам. Спрыснувшись дорогим одеколоном, надел мешковатый синий костюм и захватил шляпу. В то время как большинство русских бандитов расхаживали в костюмах из акульей кожи и носили огромное количество золотых украшений, Агрон одевался как давний житель Америки, и несведущие люди вполне могли принять его за торговцапенсионера, отправляющегося по утренним делам. Перед тем как выйти из квартиры, он сказал своей гражданской жене, певице кабаре Майе Розовой, что они увидятся вечером за ужином в одном из ресторанов Брайтон-Бич.

Ровно в 8.35 он нажал кнопку лифта. Вдруг из-за угла коридора вышел человек в спортивном костюме и солнцезащитных очках и выстрелил в упор. Евсей упал, кровь разливалась ручьем по черно-белой мраморной плитке», — так заканчивается статья.

После смерти Агрона Шуфутинский аранжировал Майе Розовой второй альбом «Как мне забыть тебя» с песней-посвящением «Евсей». Вдова тяжело переживала потерю. Через короткое время она с двумя сыновьями покидает Нью-Йорк и уезжает в теплый Город Ангелов, где живет и теперь.

Уже в Калифорнии у нее случился роман с автором известной песни «Пахнет морем, и луна висит над самым Ланжероном» Евгением Кричмаром.

«…На эстраду поднялась симпатичная полубрюнетка и по просьбе публики исполнила какой-то романс. Мне тут же нашептали, что это Майя Розова», — описывает начало знакомства бард.

Вспыхнул роман, симпатии были взаимны. Увлечение переросло в серьезные отношения. «Мы смотались в Лас-Вегас. Расписались. Она собрала пожитки и переехала ко мне с сыновьями», — пишет в книге воспоминаний экс-супруг.

Две творческие личности легко нашли общие интересы: Евгений и Майя много записывают, экспериментируют со стихами, со звуком. Но, на взгляд Кричмара, все их песенные опыты были «сплошной лажей».

Наши с Майей отношения стали портиться. Мы ссорились почти по каждому пустяку. Ее темперамент превалировал над здравым смыслом. Вдруг ей показалось, что она может писать стихи и песни. Получалась белиберда, которую она заставляла меня прослушивать и давать оценку, — откровенничает автор шлягера. — Моя критика не воспринималась. Прав был царь Соломон, когда сказал, что даже самая красивая женщина не может дать больше, чем она имеет.

Однажды я не выдержал и написал:

Она еще хотела свету

Свои таланты показать.

Он знал, что песенка уж спета,

Но кто осмелится об этом

Ей правду высказать в глаза[34].

Конечно, такие отношения долго не продолжились, и два «художника» вынуждены были расстаться.

Тем временем Алик Шабашов, первый супруг «роковой женщины», стал мужем одной из сестер Роуз.

Майю Розову я пытался разыскать, поговорить, но даже ее коллеги по «цеху» не знают, где она и чем теперь занимается. Данные у нее, безусловно, были, она имела все шансы стать королевой романса в эмиграции, но жизнь распорядилась иначе: «сияла на Брайтоне», а «вышла на Бродвей» другая певица — великолепная и неподражаемая Любовь Успенская.

Пой, певица!

Мне досталась жизнь летящая,

Может быть, она настоящая?

О! Она была очень боевой девчонкой, дерзкой и красивой. Петь любила безумно. А дома ее не понимали.

Тогда 16-летняя Любка взяла и сбежала на Кавказ, выступала там в ресторанах. Успех был ошеломляющий.

Он пригодится потом, в Нью-Йорке, когда окажется, что ее помнят по Кисловодску, Еревану или Киеву.

Любовь Успенская

Да почему была? Она и сегодня такая же, только уже не девчонка, а светская львица. Люба знает себе цену и точно чувствует, что ждет от нее поклонник, будь то песни в альбоме или ответы в журнальном интервью.

А в какой она форме? Всем бы так!

Я не удивляюсь рассказам, какие баталии разыгрывали мужчины вокруг юной красавицы, вдруг осветившей яркой звездой первые рестораны Брайтона.

Самые крутые мэны эмиграции были у ее ног. Люба знает, как жить!

А я гуляю, а я хмелею

И ни о чем, представьте, не жалею.

Но за сегодняшним признанием и востребованностью стоит, конечно, колоссальный труд в ночных кабаках, первые опыты в студии и первый альбом

«Любимый». Над этой пластинкой она заставила потрудиться двух зубров эмиграции: Токарева и Шуфутинского.

Владислав Медяник и Любовь Успенская

Вилли написал три суперпесни, одну из которых «Люба-Любонька» спела дуэтом с Михаилом, он же сделал аранжировки на пластинке. С момента выхода диска прошло двадцать лет, но по сей день Люба остается королевой русской жанровой песни. Никто так и не смог сравниться. Ни здесь, ни там. И конкуренток ведь было немало: Марина Львовская, Майя Розова, Рита Коган, Наталия Медведева, Амалия Грин, Зоя Шишова, Нина Бродская, Сюзанна Теппер и так далее.

У нас сейчас женский шансон развивается, но почти всё, как ни запоют, выходит «под Успенскую». За очень редким исключением.

В Калифорнии она нынче редкая гостья, слишком много работы в России.

А большинство же так и остались певцами-эмигрантами, и новое время ничего для них не изменило. Прочно живут и зарабатывают в новой

России только Шуфутинский, Успенская и Токарев. Остальные звезды предпочли не возвращаться. Могилевский, Димант, Шепиевкер, Шершер, Бока, Гулько имеют резиденцией Лос-Анджелес и Нью-Йорк и лишь наездами бывают у нас.

Автор потратил год, пытаясь добиться интервью у королевы шансона, но, как видно по лаконичности главы, безуспешно. Наверное, роскошные женщины и должны оставаться загадками?

За что я благодарен братьям Мавроди

В первые перестроечные годы, наверное, в 1988-м, мой знакомый Саня шепнул один занятный телефон. Надо было позвонить, пригласить к аппарату Славу либо Сережу и договориться о просмотре каталога музыки по интересующей тематике. Мне продиктовали адрес, и, взяв десяток чистых кассет, мы с приятелем поехали на Фрунзенскую набережную. Нас встретил пухлый молодой человек среднего роста, одетый по-домашнему.

Сергей Мавроди — бывший подпольный «писарь»

Вход в квартиру перегораживала решетка, за которой бесновались две огромные овчарки. Хозяин скрылся в глубине апартаментов и через минуту вынес список певцов и альбомов на нескольких листах. Запись на одну сторону кассеты стоила три рубля еще советских, зеленых и потертых.

Слава Мавроди

Глаза разбегались. Очень много неизвестных певцов, и эмигрантов среди них хватало. Среди прочих я записал песни Евгения Гузеева, Зиновия Шершера и Александра Шепиевкера.

Да, много там было чего интересного. Сгинула коллекция, скорее всего. Я смею так утверждать, потому что несколько лет спустя я понял, что Слава и Сережа были братьями с широко известной в России греческой фамилией… МАВРОДИ. Те самые, которые потом околпачили полстраны, всего за пару лет до взлета были тихими подпольными «писарями»[35].

А что же за певцов с «зубодробительными» фамилиями записали нам будущие владельцы «МММ»? Отличных, должен сказать я и стать, наверное, единственным человеком в стране, кто благодарен братьям Мавроди.

Поющий художник

Туман-туманище по миру стелется…

Зиновий Шершер — интеллигент, умница, гений рисунка и маэстро музыки.

Живопись и ноты увлекали Зиновия с ранних лет, и трудно было отдать предпочтение чему-то одному.

Поэтому одаренный молодой человек учился и в музыкальной, и в художественной школе.

В 1969 году он получил из рук композитора Александры Пахмутовой и поэта Николая Добронравова диплом лауреата музыкального песенного фестиваля. Ещё через год такой же диплом ему вручили Ян Френкель и Игорь Шаферан.

Сразу по окончании института юный талант переезжает в Москву, его приглашают возглавить вокальную группу в ВИА «Россияне», затем — годы профессиональной деятельности в оркестре под началом Полада Бюль-Бюль оглы, работа с такими артистами, как Лариса Долина, Евгений Леонов, Савелий Крамаров в концертных программах «Мастера эстрады, кино, телевидения».

Многие из написанных им песен еще в советские годы получили известность.

А одна из них — «Туман-туманище по миру стелется…» — стала хитом. Именно с популярностью этой песни связан и творческий псевдоним Зиновия — Туманов. В последние годы с десяток разных групп и исполнителей выпустили шлягер на собственных альбомах, в лучшем случае назвав композицию «народной», а в некоторых «став» авторами.

В 1980 году Шершер покидает страну. Решение об эмиграции было нелегким. Укрепил его в этой мысли близкий друг — популярный актер Евгений Леонов.

«И мне, и Крамарову он советовал уезжать, — рассказывал Шершер, — „Здесь вам все равно не реализовать себя“», — говорил Евгений Павлович. Зиновий послушал старшего товарища и не пожалел.

Хотя трудно было первое время. «Вы художник? — спросил клерк из эмигрантской организации. — Отлично! Мы можем предоставить вам работу… маляра».

Выбирать не приходилось.

Зиновий Шершер и актер Евгений Леонов

В начале 80-х каждый вечер Шершер пел в огромном клубе «Метрополь» с залом на ТЫСЯЧУ мест. «Гуляли тогда каждый день, с размахом, до семи утра. Бывает, я просто с ног падал от усталости, буквально лежа пел на сцене. Но и зарабатывали музыканты в ту пору немало», — вспоминает маэстро. В 1986-м он выпускает первый авторский диск «Сны» с лирическими, грустными песнями, некоторые из них написала Татьяна Лебединская. Проект не «выстрелил». «Нас и так мучает ностальгия, а тут ты со своими песнями, как ножом по сердцу,» — говорили ему. «Зачем ты вообще пишешь? Смотри, сколько старого, проверенного материала», — вторил публике

Михаил Шуфутинский. И Шершер взял тайм-аут. По приглашению одной из художественных галерей он перебрался в Лос-Анджелес. В теплой Калифорнии художника ждал настоящий успех: сотни проданных работ, заказ от киноакадемии на картину к юбилею премии «Оскар», роспись огромной стены в центре Лос-Анджелеса, получившей название «У нас есть будущее».

Благодаря таланту Шершер быстро вошел в элиту Голливуда. В его каталоге есть портрет великолепной певицы Шер. Работа велась с натуры, и американская пресса не замедлила приписать художнику роман с поп-дивой.

А как красиво смотрелись заголовки газет: Sher & Sher-sher. Маэстро не говорит ни да, ни нет, предоставляя публике лишь догадываться о том, что было на самом деле.

В конце прошлого века мастера приглашали на выставки и концерты в Москву.

Галерея АСТИ, а затем и ЦДХ устраивали показы его работ. Крупнейшие издания России опубликовали интервью с ним. Радио и телевидение приглашали для участия в популярных передачах, был снят документальный фильм о его творчестве. Но случился август 1998-го…

В последние годы Шершер стал вновь выпускать альбомы. Сегодня их уже шесть, два из которых на английском и записаны с голливудским оркестром Шелли Коэна.

Анатолий Могилевский, Зиновий Шершер с автором. Лос-Анджелес, 2002

Проект 2005 года номинировался на премию «Грэмми». Талант нельзя не заметить, и вот уже проводятся выставки-концерты, где Зиновий поет под слайд-шоу своих картин. Волшебное зрелище. «Я хочу, чтобы мои картины пели», — любит говорить маэстро. Постепенно творчество Шершера-Туманова возвращается в Россию: готовится к выпуску новый сольный диск, пишутся песни, недавно был релиз полной МР3-коллекции. А в Штатах компания Wine Art выпустила факсимильные бутылки коллекционных вин Испании и Франции Zinovy Shersher с копиями его полотен на бутылках.

Зиновий, я хочу поднять бокал за твой успех. Браво!

За годы эмиграции Зиновий Шершер работал вместе с Мишей Гулько и Мишей

Шуфутинским, Любой Успенской и Александром Шепиевкером.

Саша Шепиевкер так долго «не давался мне в руки», что иногда я терял надежду.

Но «ищите и обрящете». Зимой 2006-го мне наконец-то удалось взять у него интервью и даже подготовить программу об одной из самых талантливых и загадочных фигур русской эмиграции.

Саша Шуберт

Мне надоела русская зима,

Мне надоели елки и березы,

И я уехал далеко, туда,

Где только в книжках пишут за морозы.

Александр Шепиевкер родился в 1953 году в Одессе. Родители его были простыми советскими инженерами, но не совсем простыми… Анатолий Шепиевкер — автор некоторых песен на альбомах сына, а также довольно известный писатель. Мама прекрасно играла на гитаре и пела. Немудрено, что в такой семье родился очень одаренный ребенок.

Петь Саша начал раньше, чем говорить. Он блестяще сдал экзамены в музыкальную школу для одаренных детей имени Столярского.

Александр Шепиевкер.

1980-е годы

Однако через несколько дней к папе и маме вундеркинда пришел один из преподавателей и объяснил, что еврейскому ребенку не судьба учиться в столь престижной школе, а если и судьба, то за 2000 рублей. Родители юного дарования не могли себе этого позволить, и нового Чарли Паркера воспитать не удалось. Воспоминанием того периода осталась кличка, которой друзья детства наградили Сашу за его громкие упражнения на саксофоне, — его стали звать Саша Шуберт.

Этот инструмент, впрочем, скоро был заброшен, и парень переключился на гитару, с которой не расстается и по сей день. В студенческие годы с друзьями он организовал группу Triangle, которая играла весь репертуар звезд рок-н-ролла: от битлов до роллингов. В конце 70-х Шепиевкер эмигрировал в Америку и оказался в Сан-Франциско.

Первые годы в Штатах были нелегкими. Незнание английского мешало влиться в жизнь страны, почувствовать ее и занять свое место под солнцем. Тогда Саша начал усиленно учить язык и преуспел в нем настолько, что теперь не только с легкостью общается, но и пишет песни.

Александр Шепиевкер с любимой гитарой. 2005

Первая пластинка под названием «Мне снятся сны…» была записана им в 1983 году, годом позже вышел альбом «Блатняк». В 1986 году выходят сразу два диска: «Суперблатняк» и «Привет, дружок!». Помимо этого, он выступает как певец и гитарист в клубах, работает недолгое время вместе с Успенской в Лос-Анджелесе. Люба, кстати, в шутку называла Шуберта за его пристрастие к западной музыке fucking rock and roller.

Многие вещи Александра исполнил на своих дисках Анатолий Могилевский.

«Седина», «Прощай, Россия», «Прохоря» и еще десятки произведений принадлежат перу Шепиевкера. Помните эти строчки:

Во Внуково раздался голос в микрофон:

Граждане евреи! Ваш вылет за кордон!

В 1988 году Александр Шепиевкер выпустил последний на сегодня альбом «Хулиганы».

Затем был долгий тайм-аут, во время которого он занимался гостиничным бизнесом на Западе США.

Музыкант выступает и сейчас на очень крутых мероприятиях в Калифорнии, где играет, конечно же, рок-н-ролл.

У него двое взрослых сыновей и любимая жена. Саша выглядит счастливым человеком. Несчастливы только его поклонники, которые терпеливо, вот уже почти двадцать лет ждут новых дисков. Но на этот раз Шуберту не отвертеться!

Шутки и шутники Брайтона

«Наши» на Брайтоне, «наши» на Брайтоне,

Есть в этом что-то от «Малой земли».

В. П. Асмолов

Коварная и огромная буква Ш, наверное, самая частая в фамилиях артистов третьей волны. Кроме заметных Шершера и Шепиевкера, были еще Борис Шор, Давид Штернфельд, Зоя Шишова, Эрик Шварц, а про Шульмана и Шуфутинского я просто молчу. В начале 80-х кто-то привез кассету очередного «эмигранта», который значился как Шумский. Произведения там были довольно странные, сейчас сказали бы — концептуальные.

Альберт Корабельников

На мотив известных советских песен этот человек исполнял ультраантисоветские тексты, сдабривая их, правда, долей юмора. Получилось забавно. «Этапы большого пути» назывался первый диск. Два года спустя, в 1984-м, появилась вторая работа, названная «Туфелька для Золушки». Артист удивил снова, причем сильно. Теперь он пел антисоветские тексты на мотив известных оперетт. Невозможно передать это на бумаге.

Борис Cичкин

На самом деле имя новатора в жанре было не Шумский, а Ян Балясный.

Для публики Ян Балл. К несчастью, Ян умер еще в 80-х, а так, кто знает, что бы он еще придумал!

По сути, им был привнесен элемент «капустника», некой пародии в эмигрантскую эстраду. В похожем жанре работал Альберт Корабельников. Его альбом «Русский акцент» состоял из песен и злободневных зарисовок из жизни эмигрантов, сделанных в разговорном жанре. Еще в далеком 1979 году вместе с Виктором Шульманом они сделали программу «Знакомые лица» об обитателях Брайтона. Корабельников сочинял для души, он был бизнесменом, и притом успешным. Деньги — не гарантия счастья.

Переплетение личных и финансовых проблем привело к трагедии: Альберт Корабельников застрелился.

Борис Жердин

Сегодня в музыкально-разговорном жанре в эмиграции выступает единственный артист — бывший театральный художник из Петербурга Борис Жердин, человек яркий и разносторонне одаренный. Его рисунки можно встретить во многих журналах Америки, он издал два альбома, ведет очень смешную программу розыгрышей на русском радио Нью-Йорка, а в России не так давно вышла блестящая юмористическая книга Бориса Жердина «Ничего, кроме правды». Очень рекомендую.

Альберт Писаренков

На эмигрантской эстраде были даже свои конферансье, известные еще в Союзе: Ян Медовар, Александр Лонгин и Альберт Писаренков.

Но самым главным юмористом Брайтон-Бич был, без всяких сомнений, блистательный, единственный и неповторимый Борис Михайлович Сичкин.

Самый веселый человек русской эмиграции

А я не плачу, я никогда не плачу,

Есть у меня другие интересы…

Так я назвал программу об этом гениальном комедийном актере и уверен, что не погрешил против истины.

Борис Сичкин

Я одессит, я из Одессы, здрасьте!

Хочу открыть вам маленький секрет.

Меня спроси: а я имею счастье?

Так я отвечу: чтобы да, так нет.

Эти куплеты Бубы Касторского из бессмертных «Неуловимых мстителей» знакомы каждому жителю бывшего Союза. Роль отважного авантюриста феерически исполнил Борис Сичкин. Он «сросся» с героем, как показала жизнь, навсегда. А может, это был никакой не образ и актер просто сыграл себя?

Боря Сичкин родился в Киеве в семье сапожника, где был седьмым, самым младшим ребенком. Когда ему исполнилось четыре года, отец умер, и воспитанием мальчика занялся старший брат, научивший его танцевать. Время было голодное, и бойкий карапуз каждый день бегал на базар, где плясал «барыни» и «цыганочки» для торговцев, воров и спекулянтов, получая первые трудовые гонорары продуктами.

Позже, уже в эмиграции, артист говорил: «От чего ушел, к тому и пришел: первыми моими зрителями в эмиграции стали тоже воры и бандиты, только в Нью-Йорке они называли себя русской мафией. Я выходил на сцену и говорил:

„Здрасьте, отщепенцы и предатели Родины!“. Все заходились смехом».

В юности Борис успел покочевать с цыганским табором, сменить дюжину профессий, но в итоге стал выступать в ансамбле песни и пляски Украины.

В составе ансамбля Киевского военного округа прошел всю войну и дошел до Германии. В одной части с Сичкиным служил композитор Марк Фрадкин.

В 50-е годы артист много выступает с танцевальными номерами в сборных концертах, дружит с известными людьми того времени: конферансье Михаилом Гаркави, поэтом Михаилом Светловым, певцом Леонидом Утесовым.

С начала 60-х, будучи уже зрелым мужчиной, Борис Михайлович начинает сниматься в кино. Роль Бубы сделала его очень популярным. Неунывающий, смекалистый весельчак, умеющий увидеть смешное в самой аховой ситуации, понравился народу.

Борис Сичкин — Буба Касторский. 1960-е

Но не понравился кому-то из его «слуг».

В декабре 1973 года актер был арестован по обвинению в хищении социалистической собственности и заключен в изолятор Тамбова, где провел год и два месяца, что в дальнейшем послужило толчком к эмиграции.

«Во время съемок фильма „Неисправимый лгун“ я получил повестку о вызове в тамбовскую прокуратуру, где мне предъявили обвинение по статье 93. Якобы я получал за концерты больше денег, чем мне полагалось. Но на суде выяснилось, что по закону я недополучал больше половины. Меня освободили за отсутствием состава преступления. Я достаточно популярный артист, поэтому, когда меня посадили, об этом знали все, а когда освободили — не знал никто. Семь лет велось следствие, семь лет я не снимался, мне не давали работать. Но не в этом дело, я бы все равно никуда не уехал от моих зрителей, от моего народа, но начались провокации против моего сына Емельяна. Я испугался за него. Я бросил трехкомнатную квартиру в Каретном ряду, дачу, машину, рояль „Беккер“, и мы уехали с одним чемоданом и сорока долларами на троих в страну, где никого не знаем», — вспоминал в одном из интервью актер.

В 1979 году Сичкин оказался в эмиграции и обосновался в Нью-Йорке.

Здесь он также давал концерты, танцевал, показывал номера разговорного жанра.

Впервые я увидел его в годы «застоя» в фильме Генриха Боровика «Бывшие», где рассказывалось о жизни наших эмигрантов, конечно, с точки зрения ЦК КПСС.

В 1984 году исполнитель записал первую виниловую пластинку пополам с другим певцом Н. Мирвисом (про чью загадочную фигуру не может вспомнить никто даже из старожилов Брайтона). Диск получил название «Новые интеллигентные одесские песни». Это были очень веселые жесткие пародии на советскую действительность и песни об эмигрантах. Пять спел Сичкин, другую половину — Н. Мирвис. Большинство брайтонских знатоков склоняются к тому, что речь идет об Алике Мирласе. Такой артист в эмиграции действительно был и обладал, надо признать, незаурядным вокалом. Судьба его сложилась трагически.

Испытание «медными трубами» прошло болезненно. Вот что рассказывает о нем В. Медяник:

«Когда-то очень популярным считался ресторан „Садко“. В нем работали все. И среди премьеров был певец Мирлас. На его выступления люди ломились, у входа в ресторан стояли очереди. Известность была редчайшая. И, видимо, он не выдержал испытания славой, сломался, ввязался в наркобизнес, его, вероятно, подставили, посадили, и, кажется, он сидит до сих пор. Теперь его почти никто не помнит»[36].

Несколькими годами позже была выпущена кассета, куда вошли знаменитые куплеты Бубы Касторского и короткие юморески о брайтонской жизни.

Известны совместные проекты артиста с дуэтом сестер Роуз (песня «Пылесосы») и с актрисой Еленой Соловей.

С начала 90-х Борис Михайлович начинает сниматься в Голливуде. Самой известной его работой становится фильм Оливера Стоуна «Никсон», где он сыграл роль Брежнева. Весь гонорар с немалым количеством зеленых ноликов любящий отец с радостью потратил на организацию сольного концерта своего сына в знаменитом зале Карнеги-холл, который, стоит отметить, прошел с успехом.

В Нью-Йорке Сичкин написал две очень веселые книги: «Я из Одессы! Здрасьте!» (1996) и «Мы смеемся, чтобы не сойти с ума» (2001). Первую книжку я не смог купить сразу, а потом она исчезла с лотков. Я отыскал ее только через четыре года на концерте «Звездная пурга», который имел место в 2000 году в «Олимпийском». Супермасштабную акцию удалось тогда осуществить радио «Шансон»: пятичасовой нон-стоп практически всех заметных имен в жанре. Среди них был и Сичкин. В белом костюме, в канотье, с тросточкой. Наверное, он пел те самые «куплеты», не помню. После концерта он подписывал мне книгу. Минутная встреча.

Было неловко приставать с расспросами, за кулисами толпился народ, артисты собирались на банкет. Теперь жалею.

А произведение артиста оказалось образцом великолепной литературы в стиле Зощенко. Хохотал от души. Год спустя я узнал, что появилось продолжение, но выпущено оно было небольшим тиражом и только в Штатах. Как и в случае с Вилли Токаревым, на помощь пришел Саня Сингал. Он как раз брал интервью у Емельяна Сичкина и попросил для меня экземпляр настоящего шедевра юмористической литературы. Я не устаю зачитывать отрывки из нее многочисленным гостям, и все каждый раз смеются до слез. Не могу удержаться и приведу хотя бы небольшой отрывок. Дело было так. Многие помнят советского композитора Марка Фрадкина, автора песни «Течет река Волга» и десятков других, порой «народных», как к кинофильму «Комсомольцы-добровольцы».

Борис Сичкин после концерта «Звездная пурга» в СК «Олимпийский». Москва, 2000

В те далекие годы он мечтал вступить в кооператив, где состояли артисты эстрады, и Сичкин в том числе, но собрание жильцов было против и постоянно Фрадкину отказывало. Борис Михайлович входил в состав правления и упросил остальных проголосовать за нового жильца. Позже таким же образом получила квартиру дочь композитора. Как гласит любимая мудрость моего папы: не хочешь зла — не делай людям добра. Когда Сичкин с семьей подали документы на эмиграцию и были вынуждены разменивать квартиру, «друг-однополчанин» заклеймил его как предателя и изменника

Родины и потребовал у собрания отказать отщепенцу в просьбе, что и было сделано. Буба отомстил оригинально. Оказавшись в Вене, он от чужого имени отправил письмо и израильский вызов на имя Фрадкина. То же самое было проделано в Италии и Америке, отправители каждый раз были новые. «Великий композитор» не спал ночей и бегал в КГБ, пытаясь доказать, что он «не верблюд», а комитетчики потешались на пару с Бубой Касторским. Так мог шутить только он. Вот одно из посланий Фрадкину.

«Привет, Марик!

Сразу по делу: твою капусту и рыжье получил, но с летчиками больше в долю не падай — они засветились. Канай в Севастополь, свяжись с кентами и попробуй загрузить моряков атомных подводных лодок. Как договаривались, я откусил три косых, остальное твое, тебя ждет. Антиквар превращай в зелень, его не втырить и могут закнокать. Вообще, ходи на цырлах, подальше от катрана, шныров и козырных — тебе сейчас самое время лепить темнуху. Учти, телефон прослушивается — ботай по фене. Слышал парашу, как ты вертухаям туфту впаривал, — все правильно, пока не откинешься, хиляй за патриота. Вся маза тебя ждет, на любой малине будешь первым человеком, братва мечтает послушать в твоем исполнении песни Шаинского. Поменьше пей и чифири, а то, что Рая шмалит дурь, не страшно — главное, чтоб не села на иглу.

Бывай, до встречи. Валера».

Разве не прелесть?

Несмотря на определенную востребованность, жил актер скромно. На вопрос:

«Как ты живешь?» отвечал: «Есть люди, которые живут за чертой бедности, я живу на черте».

С 1994 года Борис Сичкин стал ездить в Москву. Снялся в нескольких российских фильмах в эпизодических ролях. После успеха «Никсона» появилась редкая работа на Западе.

В конце марта 2002 года весь Брайтон-Бич был завешан афишами: «Вилли Токарев и Борис Сичкин в новой программе „Господа-эмигранты“». Находясь в ту пору в Нью-Йорке, я искренне сожалел, что не смогу попасть на этот уникальный концерт — днем раньше мне надо было улетать.

Я не спеша перебирал книги в русском магазине «Черное море», когда туда буквально ворвался Михаил Гулько и не сказал, а выдохнул с порога: «Боря умер!» И все как-то сразу поняли, о ком речь. Часом позже, купив бутылку английской водки Sterling, мы с дядей Мишей скромно помянули великого актера в ближайшем кафе.

Утром следующего дня я купил газету с некрологом:

«В Нью-Йорке на 80-м году жизни умер Борис Сичкин, Буба Касторский, замечательный, веселый артист. Слава его связана с той самой ролью Бубы, сыгранной в далеком 1966 году.

Как рассказал его сын Емельян, в минувший четверг, 21 марта, Борис Михайлович, как обычно, поднялся в свою квартиру на шестой этаж. Он скончался за столом, разбирая почту. Позже врачи констатировали, что у актера отказало сердце. Его похороны состоялись в воскресенье, 24 марта»[37].

«P. S., или Последняя шутка Бориса Сичкина»:

Через год после похорон артиста на нью-йоркском кладбище его жена Галина

Рыбак приняла решение об эксгумации тела, его кремации и отправке праха на Родину для захоронения. Урна с прахом была отправлена в Москву и хранилась у знакомых семьи в гараже. Тем временем получение места на кладбище затягивалось. Прошел еще год. По плану реконструкции города сносились некоторые постройки. Был снесен и гараж, где хранился прах актера[38].

Infants terribles

Стихи и звезды остаются,

А остальное — все равно!..

Георгий Иванов

Картина «русской песни в изгнании» останется лишь эскизом без отображения характеров таких неординарных, безгранично одаренных художников, как Наталия Георгиевна Медведева и Алексей Львович Хвостенко. Я не случайно объединяю эти имена в одной главе. Многогранность их творческих исканий, эпатаж, долгие скитания по миру, «романы с алкоголем», жажда действия — те черты, которые и позволяют сегодня провести параллели между судьбами «Большой Медведицы» и «Хвоста».

Наталия Медведева за год до смерти перед концертом в театре «Перекресток» в Москве

Наталия Медведева родилась в Ленинграде в 1958 году в «образцовой» советской семье, где мама — учительница, а отец — военный.

Девочкой она «всегда много пела», «обожала выступать», «даже дома, одна, перед зеркалом», примеряя мамины наряды.

Мы и сегодня помним ее яркий, элегантный образ, всегда нестандартный, на грани, но с неизменным вкусом и шармом. Из «гадкого утенка» — подростка неожиданно даже для себя Наташа превращается в необычайно привлекательную, стройную, высокую красавицу. Шестнадцати лет от роду юная авантюристка выходит замуж за человека чуть не вдвое старше ее и в 1974 году эмигрирует с ним в США. Американская карьера, особенно в первые годы, складывается очень успешно. Появляются фотографии в модных журналах, группа The Cars помещает ее снимок на обложку своего диска 1978 года, она учится вокалу и актерскому мастерству в престижных школах Лос-Анджелеса, выступает в ночных клубах с разнообразным репертуаром, посещает голливудские кастинги. Жизнь кипит. И не только творческая. Наталья разводится с первым мужем, вновь связывает себя узами брака, снова расстается… Калифорнийский период станет впоследствии основой ее откровенных книг «Отель Калифорния» и «Роман с алкоголем». Один из спутников жизни Натальи Медведевой той поры стал впоследствии мужем Любови Успенской.

Так бы и порхать «редкой птице», но в начале 80-х, на свое счастье (или беду), она встречается с писателем Эдуардом Лимоновым, сумевшим «укротить строптивую» и увезти с собой в Париж. С 1982 года они скромно жили в маленькой квартире, еле-еле сводя концы с концами. «Лимоновский сезон» во многом ключевой в становлении Н. Медведевой как творческой личности. Именно тогда она начинает самостоятельно писать как беллетристику, так и журналистские заметки, пробует сочинять песни. Первую книгу по совету мужа она назовет строчкой из песни Алеши Димитриевича — «Мама, я жулика люблю», — чей диск непрерывно звучал в ту пору в их парижской квартире.

Вечерами «ночная певица» выходит на сцену кабаре «Распутин», поет романсы под аккомпанемент оркестра Марка де Лучека. «Царствует» в кабаре совершенно постаревший уже Алеша Димитриевич, кому она посвятит немало теплых строк в романе «Моя борьба». В 1986 году, когда «цыганского барона» не станет, Медведева уйдет из «Распутина» в новый ресторан «Балалайка»[39], принадлежавший Марку де Лучеку, где в 1993 году сделает свой единственный альбом «жестокого романса» «Кабаре Рюс». На обложке диска она напишет два посвящения.

Первое звучит так: «В память о злачно-роскошных кабаре рюс Парижа и Сингапура, Цюриха и Сен-Моритца, Лос-Анджелеса и Нью-Йорка, где я имела счастье и несчастье петь эти песни».

Жаль, не успела Наталия Георгиевна рассказать о своих путешествиях по загадочной Азии…

Нашлось место на конверте пластинки и словам в адрес «Писателя», звучащим так искренне, по-домашнему тепло: «Моему Лимонову, мужу, за блины, которые он пек мне, когда я прибегала из „Распутина“ в три часа ночи!»

Диск вышел в 1994 году, когда их отношения уже заканчивались. Большое чувство всегда стремится к саморазрушению. Их союз не стал исключением. Эдуард Вениаминович откликнется на те события книгой «Укрощение тигра в Париже», а Медведева будет отстаивать свою точку зрения в романе «У них была страсть…»

Последние двенадцать лет актриса жила в России: много печаталась, экспериментировала в музыкальном творчестве, появлялась на ТВ. Однако стать частью нашего шоу-бизнеса, получить широкое признание ей не удалось. Она так и осталась одинокой «Белой Медведицей» в пустыне, непонятой и пугающей обывателя своей внутренней свободой. «Мне иногда кажется, что я не отсюда, что я как посланный наблюдатель. Я не вписываюсь ни в литературное, ни в музпространство, ни в само пространство», — напишет Наталия Георгиевна в мемуарах «Ночная певица».

Ровно за год до ее внезапной смерти я приехал на окраину Москвы в маленький, как футляр для драгоценностей, театр песни «Перекресток» послушать Медведеву.

Она выглядела болезненно — поражала нереальная, как из военных кинохроник, худоба, — но была приветлива, с удовольствием подписала книжку, кассету.

Попросил сфотографировать ее — согласилась. Попросил сняться вместе с ней — отказ…

Мне показалось — она слегка кокетничала, капризничала… Может, я просто перечитал Лимонова? Настаивать было неловко, я поблагодарил и простился. Рядом топтался огромный по сравнению с ней, как «орк» рядом с «эльфом», музыкант Сергей Высокосов — ее последняя любовь.

Через каких-то триста дней, в очень-очень холодный февральский день, я пришел на работу и включил компьютер. Все «точки ру» сообщали: «Умерла Наталия Медведева».

Показалось, холодный снег пошел прямо в комнате…

Так же неожиданно в ноябре 2004-го я получу известие о смерти Алексея Хвостенко.

Звонок. И не представившись, крайне расстроенный Михаил Гулько произносит в трубку: «Сегодня у вас в Москве, в больнице, умер Хвост».

Пластинку «Прощание со степью» и вообще имя Алексея Хвостенко я впервые тоже услышал от Гулько лет за пятнадцать до рокового звонка.

— Ты слышал это? — Гулько протягивает мне огромный конверт винилового диска.

— Нет, дядя Миша.

— Зря! Это настоящий парень. Он сейчас в Лондоне или в Париже. Это Хвост.

Признаться, привыкший к брайтонскому «саунду» и репертуару, в двадцать лет я «Степь» не понял, как не понял и «Фонарики ночные» и «Смерть ювелира». Ведь он даже «блатняк» пел иначе, абсолютно вне традиций жанра. «Одесские куплеты» Хвост подавал отстраненно, словно паря над текстом, не расставляя ни голосом, ни звуком каких-либо акцентов, не манерничая и не добиваясь дешевых эффектов. Так может делать «песни улиц» только блестяще образованный, тонко чувствующий меру человек. Словно сиятельный князь в 1913 году развлекает барышень в беседке у пруда чуть фривольными, но такими смешными рифмами.

Сам он будет вспоминать предысторию «Последней малины» так: «Эти песни я распевал будучи еще совсем подростком, когда еще сам не сочинял. Отчасти почерпнул от своего отца, который тоже любил их петь, ну, и на улице — вот так они ко мне пришли».

Замечательный рассказ об исполнении «Мурки»… Иосифом Бродским приводит в книге-исследовании «Певцы и Вожди» Владимир Фрумкин:

«Осенью 1963 года 23-летнего Иосифа Бродского пригласили на ужин с тайным намерением записать стихи молодого поэта. Когда всё было выпито и съедено, а магнитофон включен, Бродский читать наотрез отказался, но выразил желание спеть и, усадив меня за пианино, неожиданно начал:

Я и Рабинович раз пошли на дело…

После „Мурки“, спетой с необычайным напором и страстью, хотя и не без иронии, Иосиф переключился на песни своего друга Глеба Горбовского (автора известных стихов „Когда фонарики качаются ночные“, „У павильона пиво-воды“, „Он вез директора из треста“, „На диване“ и т. д.).

Пел Бродский как-то по-особенному: он шел за словами, смаковал их, выделяя удачные поэтические находки, радовался отступлениям от осточертевшего официального языка».

Практически все упомянутые В. Фрумкиным песни-стихи того вечера выйдут двадцать лет спустя на альбоме друга Иосифа Бродского — Алексея Хвостенко. Не он ли его и «заразил» этим репертуаром в 60-х?

Наверняка теперь уже не узнать.

После получения Нобелевской премии часть средств Бродский на паях с Михаилом Барышниковым и Романом Капланом вложил в русский клуб «Самовар» на Манхэттене, в Нью-Йорке. Некоторое время там пела легендарная Женя Шевченко. Во время дружеских вечеров в узком кругу Иосиф Бродский любил исполнять веселые «одесские» песни. В архивах близкого окружения поэта сохранилось видео с таких кулуарных посиделок.

Биография «последнего битника» — воплощенная мечта поколения «шестидесятников». Ему удалось многое, почти всё. Цельный, абсолютно самодостаточный человек, он блестяще реализовался в самых разных областях искусства: поэзия, скульптура, живопись, театральные постановки… Всё было подвластно ему. Легко, словно походя, шутя, он создает шедевры авангарда, удивляя и привлекая простотой решений и сложностью подтекста. Какова же история «явления» современной русской культуры «АЛЕКСЕЙ ЛЬВОВИЧ ХВОСТЕНКО»?

Алексей Хвостенко

В незаконченном автобиографическом романе он пишет:

«Историю же своей семьи я знаю совсем плохо.

Деда своего я знаю только по рассказам своей бабушки. В 37-м году, во время Великого Террора, он был ликвидирован как „враг народа“. Основанием к такому определению послужило то, что он со всей своей семьей провел почти двадцать лет в эмиграции. Дед был по образованию горный инженер и, кроме того, выдающийся оперный певец. Как он совмещал эти свои занятия в дореволюционной России, я не знаю. За границей он вел исключительно жизнь профессионального артиста. Бабка тайком показывала мне чудом сохранившиеся афиши его выступлений в Лондоне, Париже, Нью-Йорке и других городах Нового и Старого Света. Он был другом Шаляпина и его пламенным поклонником. Своими выступлениями он мог кормить семью».

Будущий «гражданин мира» Алексей Хвостенко родился в 1940 году в Свердловске.

Мама умерла рано, он ее практически не помнил. Отец — поэт и переводчик Лев Васильевич Хвостенко.

«С самого раннего детства я жил в окружении книг… — вспоминал художник.

— В отцовской библиотеке было много иллюстрированных томов, по которым я изучал культуру средневековья и Ренессанса. В литературе мне интересен период, начиная с трубадуров и заканчивая Данте. А потом, конечно, Шекспир.

Поэзия трубадуров близка мне удивительной свободой импровизации и абсолютным владением темой. Если поэт хвалит патрона, то делает это мастерски.

Впрочем, не будем забывать, что в этой области блистали и восточные поэты, особенно в жанре касыды. Это такой специальный жанр, когда поэт восхваляет владыку и просит что-то для себя. Однажды в шутку мы с Анри Волохонским[40] сочинили касыду министру культуры Фурцевой. Не знаю, получила ли она ее. Учился я в привилегированной английской школе. Поэтому язык знаю неплохо, у нас в семье говорили на английском. Мой отец родился в Англии — его семья эмигрировала сразу после революции. В девятнадцать лет отца не стало.

Я остался сиротой».

Молодой человек учится в Высшей школе искусств, поступает в Театральный институт. Появляются первые песни, картины — Хвост вливается в питерскую тусовку культурного подполья, приобретает известность. В начале 60-х завязывается их дружба с Иосифом Бродским: «Он очень часто приходил ко мне поутру и первому читал свои новые стихи». Имена неразлучных товарищей мелькают в едких фельетонах «о лодырях и бездельниках». Первым, по статье «тунеядство», на скамье подсудимых оказывается Алексей, и друг Иосиф бегает выручать его.

«Потом меня два раза еще арестовывали по тунеядству, но до суда дело не доходило, а отправляли в психушку и там держали. В первый раз, на Пряжке, я попал на койку, на которой лежал до меня Бродский, и там я провел целый месяц. Второй раз мне еще больше „повезло“: я полгода провел в Ленинградской областной психиатрической больнице, где попал на инсулиновую шокотерапию — за то же самое, за тунеядство,» — вспоминал поэт в последнем интервью известному журналисту Вадиму Алексееву. В дальнейшем их пути разойдутся, но приятельские отношения сохранятся. Эпизодически, оказываясь по другую сторону Атлантики, они иногда встречались.

В 1977 году Хвостенко эмигрирует во Францию, где полностью отдается творческому процессу: занимался рекламой, скульптурой, организацией выставок в сквотах (заброшенных помещениях, часто нелегально заселяемыех творческой богемой, пользующейся либерализмом европейских законов. — М. К.).

Вспоминает Михаил Гробман, поэт, художник:

«Несколько месяцев он жил у нас в доме в Израиле, и ему захотелось обратно в Париж. Самый дешевый билет стоил 200 долларов. И мы устроили ему концерт в клубе „Цавта“ в Иерусалиме. Это было в 70-х. Он дал несколько концертов, собрал денег и полетел в Париж через Лондон, где задержался на два года. Там он успел выпустить пластинку „Прощание со степью“ и подружиться с русской женщиной, у которой был английский муж и подвал, полный вина. Алеша там жил, пока не выпил все вино, запасов которого хватило на два года. Выпив последнюю бутылку, Хвост уехал в Париж».

Кроме упомянутой пластинки, Хвостенко записал там две кассеты «блатных песен», которые недавно были переизданы на одном диске под названием «Последняя малина».

В записи приняли участие сын патриарха кабаре Марка де Лучека — Паскаль де Лучек и Андрей Шестопалов.

По возвращении в Париж Хвост несколько сезонов подряд устраивает в сквотах театральные постановки. Режиссирует горьковское «На дне», превращая действо в мюзикл. Сам играл Луку и пел.

Девяностые дали надежду вернуться к своему зрителю. Появились совместные проекты с российскими рок-музыкантами. Начались выставки, гастроли. Президент Путин своим указом вернул ему гражданство.

Хвост не верил в приметы и не привык искать «знаки свыше». Он не видел в названии своих последних альбомов «Могила Live» и «Рай» ничего особенного.

Журналисты заметят это потом.

А еще у Алексея Львовича было стихотворение, звучащее нынче как завещание:

Ну, пора, товарищи, прощайте.

Вы меня совсем не вспоминайте,

Никогда не вспоминайте,

Иногда не забывайте.

Творчество Н. Г. Медведевой и А. Л. Хвостенко, конечно, стоит особняком от остальных (прежде всего музыкальных, в соответствии с темой книги) произведений третьей волны. И хотя ими сделаны штучные жанровые альбомы в эмиграции, следует признать, что это лишь малая, далеко не основная доля их наследия и реализованных духовных исканий. Любые ограничения для фигур такого дарования — прокрустово ложе. Их надо воспринимать целиком, как явление, не растаскивая на «забавные» или «трагические» историйки их сложные судьбы.

Глава IV

Закат империи

У нас на Брайтоне веселая мишпуха,

У нас на Брайтоне отличные дела,

И здесь услышишь, если ты имеешь ухо,

Что эмиграция смогла и не смогла.

В. И. Токарев

На бывшей родине тем временем начался «ледоход», к власти пришел новый лидер и объявил о переменах. С открытием границ стала меняться музыка эмиграции.

Владимир Михайлов, певец-орденоносец

Марина Львовская

Широким потоком хлынула к нашим бывшим свежая советская эстрада. Дети эмигрантов «торчали» от «Ласкового мая», Муромова и Малинина. Блатняк стал постепенно уходить с брайтонской сцены. Один за другим выходят проекты с кавер-версиями популярных шлягеров, перепетых артистами-эмигрантами. Сестры Роуз, Анатолий Могилевский, Аркадий Дунайский, Эрик Шварц и Марина Львовская спели тогда «Яблоки на снегу», «Ягоду малину», «Белые розы», «Ярмарки краски» и прочие перестроечные хиты. А в 1988-м приехала в Америку с гастролями сама Алла Борисовна. Началась агония «эмигрантской песни». Она продлилась в Штатах довольно долго. Как спичка, прежде чем погаснуть, на секунду ярко вспыхивает, так озарилась под занавес «полной иллюминацией» брайтонская сцена. Владимир Михайлов, Борис Жердин, Саша Царовцев, Анатолий Алешин, Рэма Ким, Михаил Мармар, Амалия Грин, Курбан Галий, Олег Фриш, Илья Словесник, Александр Раппопорт, Слава Медяник и Наталья Брейдер — последние звезды «русской Америки» 90-х.

Теперь вернулись почти все. Поет на правительственных концертах замечательный музыкант Владимир Михайлов. Награжден за вклад в искусcтво десятками наград, в числе которых немало орденов, а рядовому слушателю не известен. Парадокс.

Вернулся Саша Царовцев и играет рок с группой «Пилигрим». Ведет программу на «Серебряном дожде» и снимается в кино Александр Раппопорт.

Последняя звезда третьей волны

Нет, Москва, я певец, а не шулер-игрок,

В интерес я с тобой не играю,

Я иду по Арбату, в толпе одинок,

И о прежней Москве вспоминаю…

И. Р. Резник, «Москва Товарная»

Живет в Москве бывший красноярец Владислав Медяник — последний «примкнувший» к «могучей кучке» певец.

Владислав Медяник

Человек одаренный, широкого, как Сибирь, таланта, он встал в один ряд с лучшими: Шуфутинским, Гулько, Успенской. Певец поехал в Штаты из любопытства, когда стало можно, имея лишь тысячу баксов в кармане и обратный билет, а задержался на пять лет. Медяник очень быстро и результативно реализовался в эмиграции. Сначала выпустил кассету «Песни с обочины 2», потом умудрился купить убыточный ресторан «Голубая лагуна», переименовать его в «Северный» и раскрутить «до небес». В итоге три альбома за пять лет, всеобщий респект, признание и успех. Но вместе с этим пришло понимание, что Брайтон стал тесен. Слава элементарно перерос местечковый уровень «маленькой Одессы» и поехал искать своего слушателя домой. Теперь трудно найти человека, кто бы ни разу не слышал Медяника. А когда-то…

Для первого, январского номера журнала «Шансонье» я делал развернутое интервью с маэстро. О лихой молодости, о годах в эмиграции, о новом бизнесе и творческих задумках шла тогда наша беседа.

— Владислав Васильевич, перед нашей встречей я прослушал один из своих любимых жанровых альбомов, к созданию которого, вы имеете самое непосредственное отношение. Это «Песни с обочины» 1988 года. По подбору песен видно, что исполняемый материал вам хорошо знаком. Там были песни и Шандрикова, и Розенбаума, и Вертинского, и совсем малоизвестные вещи. Как вы пришли к первому альбому?

— Мне было шестнадцать лет, и случайно я оказался в одной компании с Аркадием Северным. В те годы были распространены подпольные концерты шансонье.

Такие исполнители, как Звездинский, Беляев, даже Высоцкий, по приглашениям деловых людей того времени выступали, что называется, для узкого круга.

Северного в тот раз пригласили одесские моряки. Я набрался наглости и ради девушки, с которой пришел, спел одну песню из репертуара Челентано.

Аркадий Северный, король блатной песни

После этого Аркадий Дмитриевич подошел ко мне и как коллегу спросил: «А где ты поешь, сынок?»

Я отвечаю: «Я нигде не пою, я еще в школе учусь».

На что он произнес фразу, которая воодушевила меня на всю жизнь:

«Тебе надо петь. У тебя получается».

Ему было сильно за тридцать уже. Я запомнил его как человека с большим юмором. Он много шутил, рассказывал анекдоты, выпивал, но пьяным не был, в общем, создавал очень легкую атмосферу.

— Знаковой оказалась встреча?

— Конечно, и хотя я с юности увлекался музыкой, коллекционировал записи, но большое внимание жанровой песне стал уделять лишь после встречи с Аркадием Северным. У меня была очень солидная коллекция эмигрантов, начиная с Александра Вертинского, Петра Лещенко, Ивана Реброва, сестер Берри и так далее.

Измаил, где я тогда жил, — портовый город, и моряки привозили пластинки и записи со всего мира. Северного я вообще переслушал, наверное, всего на бобинах еще.

Во время работы в ресторане я пробовал перепевать некоторые песни из его репертуара, а также Высоцкого, Димитриевича.

Кстати, Высоцкий в начале 70-х был под большим запретом наравне с другими подпольными певцами. Помню, однажды на школьной перемене в погожий день радист из радиорубки выставил «колокол» и включил Высоцкого. Больше я этого парня никогда не видел. Наверное, у него случились серьезные неприятности.

Каждая новая запись в те годы была событием, настроение повышалось, когда что-то новое попадало в руки. Я переписывал эти записи, иногда за деньги, а когда переехал жить в Красноярск, открыл там кооперативную студию звукозаписи.

Времена настали другие, был конец 80-х, и уже потеплело в стране, но советская власть еще была в силе. В холле Дома быта (где располагалась студия) висел стенд с моим каталогом. Там был огромный выбор: группы АС/DС, Nazareth, эмигранты, само собой.

И как-то раз приехал московский журналист из «Комсомольской правды».

У него было задание взять интервью у представителя набиравшего тогда обороты в СССР кооперативного движения. Он позвонил руководству Дома быта, представился и думал, видимо, все сразу падут ниц перед московским гостем.

Мне передали, что приехал репортер, но в тот день меня на месте не оказалось.

Потом он позвонил еще пару раз, а у меня всё не складывалось в силу занятости с ним увидеться. Тогда, в очередной раз приехав, он посмотрел на вывешенные каталоги групп и артистов, узнал еще, что у меня новая машина недавно появилась, и, наверное, со злости написал разгромную статью «Песни с обочины», где заклеймил меня позором. «В сердце России, в Сибирь, где люди чисты в помыслах и желаниях, — писал журналист, — приехал какой-то деятель из портового города, с его вольными нравами, и навязывает красноярцам сомнительные музыкальные новинки. Здесь и гнусные антисоветские западные команды типа АС/DС, и бывшие предатели Родины — эмигранты, воспевающие „сладкую“ жизнь за океаном…» В общем, в таком духе. Статья обошлась мне большими неприятностями, даже в КГБ вызывали. Но, с другой стороны, она и подтолкнула использовать этот «черный пиар» в своих целях. Под псевдонимом Владислав Фомин я записал первый магнитоальбом под названием… «Песни с обочины». Хотелось сделать жанровый проект в современных аранжировках, с хорошим звуком.

— Альбом действительно очень широко разошелся, и многие уже тогда решили, что вы эмигрант, как Вилли Токарев или Михаил Шуфутинский!

— Нет, в ту пору я еще жил в Красноярске, а Токарева сам мечтал хотя бы увидеть.

В 1989 году я отдыхал в Туапсе, когда пришло известие о предстоящих в Москве концертах Вилли Токарева. Для меня это было огромным событием. Он был первым, чья «запрещенная» нога ступила на нашу советскую землю (смеется).

Я на машине с друзьями рванул в столицу. Приехали к Театру эстрады на Берсеневскую набережную, а там толпа неимоверная и нет билетов. Просто нет. Ни за какие деньги. Но я же не мог не попасть туда. В одно время с Токаревым в Москву приехала группа Pink Floyd, и как-то мы узнали, что можно поменяться билетами. Чудом мы смогли провернуть это дело, деталей я теперь не помню, и попали на концерт. Представляете себе уровень популярности того времени эмигрантов в стране? Полный зал народу, оркестр Анатолия Кролла и общее ощущение праздника. Было огромное количество охраны, и увидеться с Вилли поближе тогда не получилось. А где-то через полгода он приехал с гастролями в Красноярск и семь дней давал концерты на самой большой площадке города во Дворце спорта. Вся неделя — битком зал!

В родном городе всех знаешь, и встреча оказалась возможной. Я вычислил местного водителя, который его возил, он оказался знакомым моих знакомых, и я сначала передал через него кассету со своими песнями. Водитель ее Токареву отдал, тот послушал, и ему понравилось. Несколько дней спустя тот же шофер добыл мне служебный пропуск, и я прошел в гримерку к Токареву. Вилли очень по-дружески встретил меня. Я его назвал на вы, а он мне: «Старик, я что, дедушка?

Ты музыкант, и я музыкант. Давай на ты». Я пригласил его в свою студию.

Он говорит: не думаю, что получится, меня здесь буквально разрывают на части.

Но я на всякий случай дал ему телефон, а он оставил мне свой и через два дня неожиданно сам звонит. Представляешь, сам Токарев звонит мне. Это волнение и радость может понять только человек, который помнит то время и его атмосферу. Его опекали как суперзвезду все представители местной верхушки, жил он под охраной на крайкомовской даче. И вдруг звонит: «Надоели мне все эти коммунисты! Приезжай после концерта». Я, окрыленный, встретил его на своей «Волге». На студию мы не попали (не оказалось ключа), а поехали ко мне домой. Когда отъезжали, я сдавал назад и сильно въехал в столб. Но я был так рад, что даже не вышел взглянуть на след удара, а вмятина оказалась очень серьезная.

Дома накрыли стол и так душевно посидели. А через некоторое время я получил письмо от Вилли, где он писал, что внимательно послушал мою кассету, и звал приезжать, выражал готовность помочь. Морально в творческом плане он меня очень поддержал.

А в 90-м году в Сочи я попал на концерт Шуфутинского. Подступиться к нему было так же нереально. И тогда я попросил знакомую девушку, когда она будет дарить на сцене цветы, передать мою кассету. Потом я узнал, где Миша остановился, и позвонил ему в номер. Дело в том, что Шуфутинский пел в концерте не один.

С Александром Розенбаумом

Это была целая программа под общим названием «Черная роза». На моем втором альбоме как раз была песня с таким названием, которую я спел в дуэте с Натальей Брейдер. Я спросил Мишу, могу ли я там выступить. Он отказал, сослался на менеджеров-организаторов. Но, видимо, материал мой ему понравился, потому что, когда я сказал ему, что собираюсь в Нью-Йорк, он ответил, что теперь живет в Лос-Анджелесе, но предложил записать телефон известного в эмиграции человека, большого поклонника хорошей песни Сани Местмана. Действительно, в дальнейшем мне это помогло, и я связался с ним по приезде в Штаты.

— До Америки вы бывали где-то за границей? Имели представление о жизни там?

— Нет, нигде и сразу оказался в Нью-Йорке.

В Америке меня никто не встречал. Я летел и даже не думал об этом.

Тысяча долларов в кармане, телефон Местмана — весь джентльменский набор.

Я рассчитал: 700 баксов на гостиницу за неделю, 300 на еду должно хватить, и назад. А звезды так легли, что задержался на полтора месяца.

На второй день я гулял по Брайтону и увидел в витрине маленький плакатик:

«Миша Гулько поет здесь!» Я пришел чуть пораньше, осмотрелся: маленькая сцена, зал мест на сто, не больше. Сижу, думаю: «Как же так? Ведь Успенская пела „У нас на Брайтоне отличные дела…“» Я представлял себе Брайтон-Бич минимум как Бродвей. С роскошными заведениями, длиннобородыми швейцарами в униформе, а тут такое… Народу было мало, Гулько после выступления подошел ко мне, разговорились. Оказалось, он первый мой альбом уже слышал и ему понравилось. В конце вечера Миша даже не дал мне рассчитаться за ужин, сам заплатил.

В первую поездку мне встретились удивительные люди, я не потратил практически ни копейки, но еще и заработал. Меня окружили таким вниманием, как будто я настоящая звезда.

— А как вы познакомились с Успенской?

— Это случилось году в 1995-м, у меня уже был свой ресторан «Северный».

Люба выступала в каком-то зале, а потом был банкет в ресторане «Националь», но мои клиенты утащили ее ко мне в клуб. Представь себе, я на сцене, стою, пою. Вдруг открывается дверь и входит Успенская. Я тут же бросил микрофон и пошел через зал к ней. Мы обнялись, и как-то быстро вспыхнула искра дружбы. Она провела тогда неделю в Нью-Йорке, и мы встречались почти каждый день в общих компаниях. А годом позже мы записали дуэтную песню «Я сам по себе, ты сама по себе». Я эту песню услышал в фильме «Падение», где Алика Смехова в главной роли. Мне доставляет большое удовольствие работать с Успенской. Тембрально наши голоса очень здорово сочетаются. Она, кстати, тоже считает, что мы идеально подходим друг другу в дуэтных композициях.

— В середине 90-х годов, когда вы еще были в эмиграции, по нашему телевидению крутили клип певицы Светланы Медяник. Она имеет к вам какое-то отношение?

— Светлана Медяник — это моя однофамилица, она живет в Канаде. Лет десять назад я был в тех краях на дне рождения у брата Любови Успенской и познакомился с ней. Мы долго разговаривали, пытались найти общих родственников, но так и не докопались до истины.

— Вы упомянули свой ресторан «Северный», которым владели на Брайтоне.

Он просуществовал довольно долго, и период его расцвета пришелся на пик ажиотажа в Америке по поводу пресловутой «красной мафии». Вам приходилось с ней сталкиваться?

— С мафией я никак не пересекался. Их интересы, видимо, лежали вне области моего бизнеса. Хотя, конечно, эти люди, бывало, заглядывали ко мне поужинать, отдохнуть. Например, известный боксер Олег Коротаев любил погулять с размахом.

Когда много выпивал, бил стаканы, посуду. Иногда выходил на сцену, просил музыкантов подыграть и исполнял свою любимую вещь «Любо, братцы, любо».

К сожалению, он трагически погиб.

— Что за история со стрельбой приключилась с вами в вашем же ресторане «Северный», когда вы чудом остались живы?

— Наверное, это громко сказано. Никакой особой истории не было. Я, Михаил

Гулько и Александр Кальянов сидели за столиком, и к Саше очень назойливо лез знакомиться какой-то посетитель. Было видно, что он неадекватен и находится под воздействием наркотиков. Это было днем, и так получилось, что охраны в клубе не было. Я попытался мирно уладить ситуацию, но он ничего не соображал, мозг был полностью одурманен. Гулько, видя, как развиваются события, вывел Кальянова через кухню, а я вышел в холл ресторана. Следом за мной вышел и этот отморозок. Я развернулся к нему спиной, а он в это время вынул пистолет и стал целиться мне в спину. К счастью, это увидел швейцар и успел сбить ему руку. Так что пять пуль ушли мне в ногу.

— Иметь свой ресторан — дело хлопотное, тем не менее после долгого перерыва вы решили возобновить этот бизнес, но в Москве! Скучаете по тем временам?

— Ресторанный бизнес — дело, конечно, непростое, особенно во время становления.

Сейчас необходимо завести механизм, как часы, а потом пусть им занимается управленческая команда.

Проект «Медяник club» делался не из желания заработать. Скорее, для имиджа и постоянной возможности встречи со своей публикой.

Когда я владел рестораном «Северный» в Нью-Йорке и уже выпустил несколько альбомов, мне стали поступать предложения приехать с концертами в Россию.

Но я долгое время отказывался, не верил, потому что гонорары, которые мне объявляли за один концерт, покрывали прибыль от работы ресторана за месяц, а то и больше. Так что дело не в деньгах.

— Вас можно увидеть на сцене собственного клуба?

— Да, когда я не на гастролях, обязательно выйду, спою две-три песни, поздороваюсь с публикой. Постоянно здесь работает Курбан Галий, мой земляк, которого я привез в свое время в Америку и теперь вот сюда. Я не бросаю старых друзей. Если я узнал человека в бизнесе, совместных делах, съел, как говорится, не один пуд соли, то мы и дальше идем по жизни вместе.

— В кругу артистов нашего жанра, да и вообще от разных людей, стоит упомянуть ваше имя, непременно услышишь: «Медяник?! Непростой человек. Очень закрытый. Весь в себе». Так ли это? Какой вы на самом деле по натуре?

— К достойным людям, талантливым коллегам по цеху я отношусь хорошо. Я не тусовочный человек — это правда, скорее, я одиночка. Не люблю долго находиться в компании, устаю от многочасовых застолий.

— А какой отдых предпочитаете?

— Летом люблю рыбалку. У меня дача недалеко от большого озера, и там мои знакомые егеря, мои почитатели, показывают место, где клюет, и я с удовольствием ловлю карасиков. Вообще люблю быть наедине с природой. Такое общение восстанавливает. От гастролей, журналистов, бизнеса очень устаешь.

Еще читаю. Нравятся исторические романы, биографии великих людей.

Недавно закончил книгу о Петре Первом. Сейчас читаю историю религий. Хотя каких-то приоритетов в литературе у меня нет. Критерий один — чтобы было интересно.

— А на себя чужие биографии примериваете?

— Человек всегда примеривает прочитанное или увиденное на себя. Так он устроен. Бывает, я смотрю какую-нибудь мелодраму, а там показывают дом, семью, детей.

И думаю: как бы и мне хотелось вот так же. У меня дочь в Нью-Йорке, Катя, а получается, и нет у меня дочери. Потому что, когда я уехал, ей было четыре годика, а она осталась там, далеко. Родительского счастья я так и не познал, хотя я, конечно, принимаю участие в ее судьбе.

Заглавная песня в альбоме «Эх, жизнь моя» была неким ответом на мои внутренние переживания того периода. Это была первая пластинка, которую я издал в Москве после возвращения из Америки.

— Если бы не музыка, кем бы вы стали? Была ли такая развилка в жизни?

— Даже не знаю. В старших классах я хотел быть зоологом, даже списывался с МГУ на предмет поступления. Отец хотел, чтобы я был военным медиком, но уж никак не кабацким музыкантом. Когда я начал работать в ресторане, он даже несколько охладел ко мне. Говорил: «Ты нашел свое место в балагане!»

Он был готов помочь мне поступить в Ленинградскую военно-медицинскую академию, но судьба распорядилась иначе.

— После жанрового альбома «Эх, жизнь моя!» вы неожиданно записали диск «Аллилуйя», где чувствуется влияние западной музыки…

— Этим проектом занимался Александр Толмацкий, известный продюсер и отец Децла.

В. Медяник и М. Шуфутинский

У него была идея сломать имидж шансонного певца, чтобы сокрушить стену, выстроенную центральными каналами и некоторыми радиостанциями, называемую «неформат». Мы записали первую песню «Аллилуйя», и Толмацкий разослал курьеров с ней по всем средствам массовой информации, где у него были серьезные связи. Через некоторое время курьер возвращается и говорит: не взяли. Где не взяли? Везде, отвечает. Тогда Толмацкий при мне набирает номер какого-то канала или радиостанции и спрашивает: почему не взяли песню? Ему отвечают: не формат. Как не формат? Ты послушай! Ты же даже не слышал! Нет. Не формат. САМО ИМЯ НЕ ФОРМАТ!!! Пусть он хоть оперу поет.

Проект «Аллилуйя» до конца по ряду причин не был реализован, но мне эта работа очень нравится, я ею горжусь.

— Представим, что есть возможность записать проект в любом музыкальном жанре…

— Я бы записал точно не рок-н-ролл. Может быть, регги.

— Шансон не назвали. Устали от современных его проявлений?

— От хорошего шансона не устал, а от неискренности, мишуры устал. С удовольствием слушаю Высоцкого, Трофима, Успенскую, Шуфутинского. Мне нравятся Игорь Слуцкий, Стас Михайлов. Вот кто действительно не перестает удивлять — это Александр Розенбаум: что ни песня — шедевр. Последнее время я сотрудничаю с автором с Украины Александром Швацким.

— Кроме записи собственных альбомов, несколько лет назад вы стали продюсировать и диски других исполнителей!

— Да, два года назад вышел диск очень интересного певца афроамериканского происхождения, которого зовут Блэк Джэк. В том альбоме звучат самые «главные» жанровые хиты от «Мурки» до «Гоп-стоп», но как звучат…

Кроме этой работы, я занимаюсь проектом под названием «Таганка». Там вокалистка — женщина с очень необычным, по-настоящему жанровым голосом. Пока песни из репертуара группы выходили только в сборниках, но не за горами и сольный альбом.

— Владислав Васильевич, 28 января вы отмечаете юбилей — 50-летие. Во-первых, позвольте поздравить вас с этой датой от себя лично и от коллектива нашего журнала, конечно. Пожелать счастья, здоровья и оптимизма, а также спросить: чем порадуете своих поклонников в юбилейный год?

— У меня практически готов новый альбом. Ориентировочно он появится весной. Ведутся переговоры об издании DVD, куда войдут все мои восемь клипов и интересные концертные материалы. А в начале февраля в киноконцертном зале «Космос» состоится юбилейный концерт, который моя административная группа организует при поддержке радио «Шансон».

— Спасибо за интересный и откровенный рассказ. Будем ждать новых проектов и концертов.

По странам рассеянья

У самого экватора, в портовом кабаке,

Слоняется мотив дореволюционный,

И два десятка слов на русском языке

По нотам совершают в Россию моционы.

А. В. Новиков, «Ах, Одесса!»

Такие планеты, спутники, астероиды и кометы были на музыкальном небосклоне американской третьей эмиграции. А что же другие страны? Кроме Нью-Йорка, где-нибудь еще наши люди пели? Конечно.

Во Франции «засветились» в разное время Гриша Бородо, Валерий Винокуров, Михаил Кленов и Андрей Рублевич. В Израиле — Виктор Березинский и Самсон Кемельмахер. В Польше — Алеша Авдеев. В Канаде — Геннадий Премент (Норд) и Леонид Портной. Недавно в Лондоне «выстрелил» отличным проектом новый эмигрант — Михаил Бондарев.

Виктор Клименко

Самсон Кемельмахер

В Голландии живет Алик Копыт, считающий своим учителем легендарного

Алика Берисона. В Финляндии в 70-е годы записал жанровую пластинку бывший советский актер, известный по фильму «Никто не хотел умирать», Бруно Оя, а теперь пишет очень глубокие и талантливые песни врач Евгений Гузеев да собирает остатки былой славы Виктор Клименко, некогда суперстар всей Скандинавии.

Бруно Оя

Виктор Березинский

Валерий Винокуров

Про Германию разговор совсем особый. Именно оттуда идет сегодня новая волна эмигрантской песни. Получается, четвертая по счету.

Опять маятник качнулся в сторону Европы. Берлин стал городом, куда в ХХI веке «ушла» русская жанровая песня. Сначала мы услышали голос бывшего львовского врача Гарика Кричевского. Его манера и песни очень похожи на первые альбомы Токарева, но Гарик не плагиатор и не подражатель, он продолжатель.

У него свои «песни бытового жанра», и притом хорошие. За ним отправился в Россию «Чартер на Ганновер». За штурвалом Вадим Кузема. Пишет сам. Песни незатейливые, простые, местами даже очень несложные, но, видимо, есть в них свое очарование — публика балдеет.

Выступает в стиле дискошансона и процветает на Неметчине некто Вася Пряников.

Выпустили по нескольку альбомов Михаил Далли, Олег Ай, Виктор Давидзон, Яша Боярский.

Талантливый однофамилец (не родственник!) известного артиста не так давно вернулся в Москву и, помимо записи авторских песен, ведет очень интересную программу на радио «Шансон», «Темной ночкой» называется. Послушайте, понравится! «В эфире Яша Боярский, всем привет, друзья…»

А я закончу вступление к последней главе так: «Пока жива Россия, ребята, будут звучать и русские песни в любом уголке планеты, куда бы ни забросила судьба ее „блудных детей“»… Вот и пример в тему. Читайте дальше.

Северный отшельник

Не вороши, мой друг, костер, не вороши,

Костер души моей под одиноким небом…

Борис Жердин

Suomi — такие буквы украшали когда-то майки финских хоккеистов. Других жителей этой далекой, как мне казалось, страны я в советское время не видел. Загадочная надпись на форме говорила о том, что Финляндия — «страна тысячи озер». Так я представляю ее себе и сегодня: много-много синего снега и голубой воды.

Евгений Гузеев

Казалось бы, откуда там наши? Но есть. А впрочем, чего удивляться, если наши люди есть даже на мистическом острове Сарк, что неподалеку от Англии. Не слыхали про это местечко? Очень занятное.

На землях маленького, но благополучного северного соседа России нашли приют тысячи беженцев в революцию и Гражданскую войну. Как, например, семья легендарного певца Виктора Клименко. Во времена «Софьи Власьевны» некоторым также удавалось «прогуляться за грибами» по петрозаводским лесам и выйти уже на их территории. Но если серьезно, то русская колония здесь невелика. Даже в наше время она насчитывает лишь несколько тысяч человек. Среди них живет автор-исполнитель Евгений Гузеев. Он не выступает в ресторанах, концерты дает редко и вообще к публичности не стремится. Основное его занятие — медицина. Благодаря профессии он и оказался в 1983 году в эмиграции, в Хельсинки. Казалось бы, странный выбор. Даже не ЮАР или Аргентина, куда пусть мало, но попадали эмигранты 70-х из СССР в поисках лучшей жизни. История отъезда Евгения Гузеева романтическая. Шерше ля фам! И несмотря на то что оказался он на очень дальней орбите от центра эстрады русского зарубежья, его история будет крайне интересна для читателя. Я привожу ее в виде монолога музыканта.

Родился я в Новгородской области, в семье врачей. Отчасти это повлияло на выбор профессии. К музыке тянулся с раннего детства, легко подбирал мелодии, играл даже двумя руками, например, «Танец маленьких лебедей», еще до поступления в музыкальную школу. Учился музыке по классу фортепиано, но заниматься ленился, любил импровизировать. На гитаре стал бренчать где-то с 12-летнего возраста. Лет в 14 появились первые песни. Тексты, естественно, были слабые, а мелодии всегда удавались, доминировали. В основном сочинялось что-то типа раннего Антонова. Конкретных кумиров не было, но были уже в раннем возрасте некоторые любимые песни-шлягеры 60-х. Позже из эстрады многое было по душе вначале у Ободзинского, позже у «Веселых ребят», нравился французский шансон, многое из «Битлз». Еще чувствовал тягу к городскому романсу, от некоторых песен получал удивительные и странные ощущения, когда пели их взрослые где-то в деревне на застолье. В детстве слышал подпольные записи Лещенко, что-то из Вертинского, и уже тогда приоткрылся иной музыкальный мир, осталось сильное впечатление от этих романсов. В студенческие годы увлекался больше западной рок-музыкой. Конечно, слушал иногда Высоцкого, хотя больше ценил его юмор. До поступления в институт служил в армии на Черной речке и в Петрозаводске.

Там однажды услышал подпольные записи Аркадия Северного, где была «институтка, дочь камергера», в песнях и музыке были одесские темы непонятно каких времен, было что-то похожее также на Вертинского. Думал тогда, что эти записи пришли из какой-нибудь далекой заграницы, где живут потомки старых русских эмигрантов. Эта иллюзия продержалась до некоторого времени, и уже в институте в Ленинграде я узнал, что Аркадий Северный не в Шанхае и не в Париже, а здесь, где-то совсем рядом, недалеко от нас. Что-то из услышанного, очень важное для себя, выделил, впитал. От многих песен с этих кассет, аранжировок, исполнения и звучания получил один из ориентиров для своего будущего творчества. Это еще проявится в скором времени. Может быть, поэтому до сих пор не могу серьезно воспринимать доведенную компьютерами и секвенсерами до совершенства нынешнюю шансонную музыку. Хочется «живья» и маленького хаоса. Многие ценные творения шансона не выигрывают потому, что берут всё, что можно, от попсы и рок-музыки.

Вертинский долго не попадал мне как следует в руки, но кое-что случайно услышанное урывками, в том числе в исполнении Северного, тоже ощущалось удивительным образом и впитывалось. Только позже, уже в Финляндии, прослушав многие его романсы, еще раз ощутил эту некую ауру, которую невозможно создать умом или простым талантом. Нужно иметь доступ к чему-то запредельному, там брать. Кажется даже, что не сам смысл произведения важен, а то ощущение, которое оно способно вызывать в других. Такие вещи, взятые отчасти «оттуда», есть у многих авторов, и я это чувствовал, ставил в отдельный ряд, отмечал как-то в себе уже в детстве. После армии я поступил в Ленинградский мединститут им. Павлова, где принимал участие в различных студенческих капустниках, писал песни и играл на гитаре.

Короче, напичканный детскими впечатлениями, веселым капустным фольклором и романтическими своими произведениями, я выплеснулся в тихую и спокойную Финляндию на постоянное жительство. В этой стране по приглашению жены я, правда, до окончательного переезда, пару раз побывал в летние каникулы. Гулять я стал с иностранкой с первого же курса. В общежитии жили студенты из разных стран. После идиотской армейской жизни это был шок и, конечно, было так же жутко интересно. На нашем седьмом этаже жили и девушки, и парни — студенты разных стран, в том числе и финны. Там я и познакомился со своей будущей женой, и связано это было, естественно, с гитарой и моим пением где-то на вечеринке. На третьем курсе

14 марта 1979 года была свадьба, и в то же лето я оказался по ту сторону. Теперь трудно объяснить эту сказку: другой воздух, запахи, цвета, магазины, разнообразие красивых товаров, чистота, аккуратность, отсутствие серого цвета и красных флагов. Но после каникул опять были капустники, веселье и смех. В институте легендой считался Розенбаум. Он там появлялся иногда с концертами, что-то пел даже смелое, свои, институтские, ему прощали. Но лично знаком я был немного по капустникам только с его младшим братом — Владимиром. Пел он песни брата и похожим голосом.

Так вот, наконец, эмиграция — 1983 год. С отъездом особых проблем не было, только бюрократия. Как раз умер Брежнев. Где-то даже побеседовали, не знаю, что за заведение это было — отдельный особнячок какой-то, так там, к моему удивлению, посоветовали, чтобы мы с женой лучше уехали, иначе стали бы просить квартиру и т. д. Итак, прибыл. Слава богу, у жены была собственная маленькая квартира в Хельсинки, и этот вопрос сразу же был решен. У нас уже был годовалый ребенок — первая дочь. Нужно устраиваться работать, учить язык (кстати, так оно и было — сначала пошел работать, а там уже доучивал язык — и ничего, всё удалось). Неожиданно все прекратилось, пропали капустники, веселые и ироничные друзья. После некоторого перерыва решил продолжить свое балладно-романтическое песенное творчество. Но теперь была свобода — пиши что хочешь, и к тому же капустники всё еще сидели где-то внутри. Никакие баллады в голову не лезли, а вместо них вдруг полезли, как червяки, песенки о той жизни, веселые и ироничные, всякие глупости, навеянные студенческой жизнью и, пожалуй, несовершенством того оставленного мира, которым я был заражен и который увидел со стороны. Но и там через некоторое время вдруг все изменилось, и песни такого плана как-то стали реже появляться, хотя выскакивают иногда и до сих пор. Последнее время рождается разная музыка, и только в Финляндии стали появляться более приличные тексты. (Я вообще медлителен, начинаю медленно и неуклюже, не умею сразу возгореться, а иначе бы в России успел какой-то след оставить. К сожалению, тогда был еще слабоват, мало чего хорошего сделал.)

Евгений Гузеев и Виктор Клименко. Конец 90-х

Прерву монолог Евгения и замечу от себя, что он явно скромничает. Его песня «Аве Мария», написанная еще в студенческие годы, выдвигалась финским ТВ на «Евровидение», музыка композитора звучит во многих фильмах и спектаклях, а его «медицинские» музыкальные диски с релаксирующей музыкой популярны во всей Европе.

Теперь, хоть и есть что-то, но уже поздно — жуткая конкуренция и еще изолированность. Кроме того, работа мешает, лишний раз не отправишься куда-либо выступать, тем более на гастроли. И еще — доходы от врачебной работы, которых музыкой, по крайней мере в такой маленькой стране, как Финляндия, достигнуть весьма сложно, тем более иностранцу.

Здесь, в Финляндии, в 80-х годах в результате Хельсинкского договора появились наши (жены и мужья финнов), и русских даже как-то поначалу лелеяли, интересовались нашей культурой. С удовольствием приглашали выступать. Потом появились из России испортившие всем нам репутацию личности, и всё стало хуже.

В Хельсинки есть библиотека Купеческого общества, где в то время заправляли старые бабульки-эмигрантки. Там часто устраивались вечера и концерты, где была возможность выступить. Об этом снимался фильм, может быть, показывался в России. Там я пою «Лейтенант, поспешите». Очень часто на всяких финских фестивалях, праздниках и прочих мероприятиях приходилось выступать.

Было и продолжает существовать Русское демократическое общество, тоже устраиваются там вечера и встречи. А в последние годы как грибы выросли тусовки на любой вкус, клубы, общества. Последнее время «своих» уже не так часто приглашают. Легко вызволить какую-нибудь птицу высокого полета из Москвы, посмотреть-послушать. Народ ходит. Для меня лично золотое время прошло. Тот же Клименко с неба спустился, ходит как простой инженер. Хотя, возможно, на религиозных собраниях он выступает почаще, чем на светских. С ним я познакомился еще в Ленинграде на Финляндском вокзале, наверно, в 80–81-м году. Потом, когда приехал, позвонил, был у него дома. Он носил тогда бороду. Его жена, стюардесса, была по работе за границей. Два мальчика были в доме — сыновья. Двухэтажная квартира в рядовом доме на острове Лауттасаари — место престижное — находится на берегу моря. С нижнего этажа можно попасть прямо на свой берег, а там, в воде, помню, стояла маленькая (детская) парусная лодка мальчиков Клименко. В предбаннике (или небольшая каминная комната) я видел знакомую по одному из его дисков бревенчатую стену, шубу их волчьей шкуры, что ли, и еще кой-какой реквизит — здесь Клименко снимался для обложки одного из своих дисков.

В нескольких концертах, где мы выступали вместе, в том числе и в российском культурном центре, мы особенно не успевали о чем-то разговаривать, так, по мелочи. Связи какой-либо не поддерживаем, хотя Клименко попросил мои координаты, записал в свой компьютер.

Что касается других эмигрантских авторов-исполнителей, то, возможно, в 70-х до меня здесь бывали Рубашкин и Ребров, так как их знают и пластинки издавались в Финляндии. Не помню, чтобы появлялся кто-либо другой, вроде Токарева или прочих. Зато был Фукс[41] проездом. В конце 80-х один мой приятель дал его визитку, а откуда он сам получил — не знаю. В то время я приобрел б/у кассетную студию — четыре дорожки, синтезатор — и полез сразу писать песенки, пренебрегая перегрузками и прочими важными правилами записи. В общем, эти песенки я записывал, и мне это занятие очень нравилось. Решился позвонить в Штаты и сразу попал на Фукса. Он предложил прислать материал. Ему понравился мой шарманный стиль, и он выслал контракт, выбрав для альбома песни, но, правда, через некоторое время все же вежливо уговорил меня сброситься на этот проект, и я согласился заплатить тысячу долларов — свою половину. Потом он появился проездом в Хельсинки, и мы уже очно с ним познакомились. У него были какие-то мысли по поводу обложки для диска, он даже показывал мне рисунки. Кажется, он был и на обратном пути, тоже ночевал у нас. Я понял, что песни надо переписывать. Даже договорился с одним финским музыкантом, за 10 тыс. марок он обещал всё мне сделать, но вдруг пропал куда-то. В срочном порядке я вынужден был влезть еще глубже в студийное дело и приобрел подержанный 8-канальный магнитофон «Таскам», записал кое-как эти произведения и отправил материал несведенным Фуксу. Там он кое-как нашел похожий магнитофон и смикшировал записанные дорожки, наверно, не сам. Потом было затишье, я волновался. Еще долго пришлось ждать. Наконец диск был готов, и Рудольф снова появился в Хельсинки с тяжелой сумкой. Что-то говорил про пожар небоскреба, что диски, мол, сгорели или что-то вроде этого. Короче, вручил мне некоторое количество пластинок, от вида которых я несколько приуныл и в конце концов отказался от остального мне принадлежащего тиража, все это осталось в Америке. До этого Фукс планировал переправить диски — 500 штук — мне морем. Я решил этот альбом особо никому не показывать. Да и от записи не был в восторге, тем более сам без опыта нагрешил порядком. В общем, считаю это неудачей. Однако не так давно в Интернете вдруг увидел, что пластинка эта в каких-то кругах известна и даже предлагалась кем-то в золотой фонд шансона или что-то вроде этого. Ну и опять эта история с братьями Мавроди, что продавали мои песни…

Фукс во время наших встреч рассказывал о Северном, и тогда, будто круг замкнулся, хотя я не во все врубился, недооценил роль Фукса в истории с Северным и знаменитыми подпольными альбомами. Слишком скромно Рудольф об этом рассказывал. Но все равно удивился я немало, с кем имею дело. В связи с некоторым разочарованием я как-то с Фуксом после этого больше не контактировал, связь прервалась. Но мы нормально общались во время последнего его появления в Хельсинки, я и виду не подавал. Тогда уже появились песни и романсы на стихи Ахматовой (было 100-летие со дня ее рождения), я давал послушать Фуксу, но он считал, что мне лучше петь несерьезное. Позже на «Мелодии» я издал диск другого плана, чем ахматовский альбом. Это электронный диск с ретро и прочими песенками «Монте-Карло». Именно в этот момент грянула в России революция, «Мелодия» развалилась, а мои диски остались на складах в каких-то подвалах на Васильевском острове, кажется, бывшей церкви. Штук триста я привез все же в Финляндию. Но тут как раз пришел CD на смену винилу, и для меня все окончательно рухнуло с «Монте-Карло». Никто этот диск не знает. Финны тоже затянули проект с Ахматовой на несколько лет в связи с экономическим спадом. Но зато это уже был лазерный альбом. В 2001 году ленинградский продюсер Тропилло пригласил меня на Праздник свободной звукозаписи, что проводился в спортивном дворце «Юбилейный», и одновременно на свое 50-летие, наградил там Макаревича, Б. Г. и прочих премией «Золотой Антроп», в том числе и меня за ахматовский проект — в номинации «Вертинский». Позже он издал еще мои «Руки Венеры». Будет издавать и дальше, обещает. На сайте — об остальных моих проектах.

Евгений Гузеев и Рудольф Фукс.

Аэропорт в Хельсинки.

Середина 80-х

Что касается остального — живу по-прежнему в Хельсинки, работаю кем-то вроде профпатолога (лечу профессиональные заболевания). Жена тоже врач, работаем в одном заведении. Старшая дочь — студентка университета, изучает музыку. Недавно она записала как звукорежиссер мой альбом «Телеграфист» — это ее студенческое задание. Я на эту запись буду накладывать другие инструменты в домашней студии, начал уже этим заниматься, пока там только голос и гитара. Младшая оканчивает школу. Обе играют и поют в рок-группах.

Музыка для меня — это не хобби, это что-то врожденное, неизлечимое и неизбежное.

Звездные поклонники «руанской девы»

У ней браслеты золотые,

У ней глазенки голубые,

Какое тело, е-мое,

А я балдею от нее.

Д. Жирнов, «Встреча»

В Лос-Анджелесе в 2004 году выпустила «убойный» альбом «Сестреночка» Наталья Лапина. Помните это имя? Про нее стоит рассказать.

Наталья родилась в 1963 году в Горьком. Училась в местном театральном училище. В середине 80-х московские киношники снимали там многосерийный фильм по роману Максима Горького «Жизнь Клима Самгина». Молодую девушку, тогда всего лишь первокурсницу, пригласили на одну из заметных ролей. Следующим большим проектом стал музыкальный фильм по произведению Мопассана «Руанская дева по прозвищу Пышка», где она снималась в главной роли. На съемках этой картины у нее случился короткий роман с партнером по площадке — известным актером Александром Абдуловым.

Наталья Лапина.

«Ах, какая женщина…»

А первой любовью юной нимфы стал никому в ту пору неизвестный сотрудник Нижегородского НИИ радиофизики Боря Немцов. Они встретились случайно: Наталья увидела Бориса играющим в теннис, и, по ее собственному признанию, так и простояла всю игру, глядя на высокого кудрявого парня, ловко бегающего по корту. Роман был яркий, красивый, полный страсти, но у этих отношений не было будущего — оба были молоды и за душой ничего не имели. Они и сейчас дружны. А на своем последнем альбоме Наталья посвятила ему песню «В твоей постели…»[42].

Мечтой актрисы было посмотреть мир, вырваться из провинциальной жизни, поэтому, когда предложили работу в питерском театре имени Ленсовета, она не раздумывая согласилась.

В конце 80-х Наталья записала виниловую пластинку, было сделано несколько вещей с набирающей тогда обороты группой «Любэ». А чуть позже представилась возможность попробовать свои силы в Германии, куда она попала в пик моды на Россию. Ее даже прозвали perestroika-baby. Лапина много снималась, пела, записала саундтрек к фильму «Поезд в Венецию» с Хью Грантом в главной роли.

И закономерно попала в Голливуд, где уже через год получила американский паспорт как «экстраординарная персона».

В Лос-Анджелесе актриса продолжила съемки, организовала рок-группу, записала пару англоязычных дисков. Талантливая и обворожительная женщина привлекала внимание ОЧЕНЬ многих мужчин, среди которых… и Джек Николсон, и Микки Рурк, и известный хоккеист Сергей Федоров.

С прошлого года Наташа выступает с музыкальной программой в ночных клубах.

Со всеми «бывшими» звездными поклонниками у нее хорошие отношения.

Растет дочка Настя.

В 2004 году под лейблом «Мастер Саунд» вышла новая программа певицы с подзаголовком: «Посвящается тем мужчинам, которых я любила»… Авторство львиной доли песен принадлежит Наталье. Получился потрясающий жанровый альбом, который я не побоюсь сравнить по качеству материала с первым альбомом

Любы Успенской. Рекомендую поклонникам жанра как обязательный диск в коллекцию.

Бока-джан, или Шансон с кавказским акцентом

Я в Батуми воровал немало,

А в Тбилиси заложили гады,

И пишу тебе, моя родная,

Вот какая доля воровская.

И последний феномен русской жанровой песни — кавказский шансон.

Борис Давидян — живая легенда русской жанровой песни

Тут можно немного порассуждать. Государство у нас было многонациональное, а говорили все по-русски, но с разными «милыми сердцу» носителя языка акцентами. Вахтанг Кикабидзе, Як Йоала, Лайма Вайкуле и Нани Брегвадзе — все пели с такими непохожими, но ласкающими слух неточностями в произношении. Нам нравится акцент в песне. Поэтому и вписались в жанр многочисленные кавказские шансонье, делающие русскую музыку. В 2002 году, будучи в Лос-Анджелесе, я несказанно удивился, узнав, что русская колония насчитывает лишь сотню тысяч человек, зато армянская диаспора — в ДЕСЯТЬ раз больше. Есть почва для развития? С начала 90-х зазвучал целый хор новых голосов. Данико в Израиле, группа Робика Черного «Острог» в Германии, Давид Оган, Нерсик Степанян, дядя Рома, Ашот и легендарный Бока в США.

Бакинский армянин Борис Давидян (Бока) против всех правил стал классиком русской жанровой песни и народным героем всего Кавказа. Он начинал в одно время с Беляевым, Сорокиным, Северным. Незадолго до смерти Аркадия Дмитриевича два шансонье встретились в Москве и обсуждали планы совместного концерта. Не успелось…

В «Трех аккордах» на «Шансоне» я рассказывал о жизни и творчестве музыканта.

Материал назвал «Первопроходец кавказского шансона».

Борис Аркадьевич — культовая фигура. Особенно любим он на юге России и в странах Закавказья. Будучи бакинским армянином, Бока свой для всех жителей тех мест.

Бока. Лучший по обе стороны океана

Он положил начало целому направлению.

Сегодня у мэтра большое количество последователей и подражателей по всему миру, но Бока, без сомнений, уникален.

Музыку Борис любил с детских лет, играл на аккордеоне, однако по прихоти судьбы сначала окончил автодорожный институт.

Первый альбом был записан случайно в Ереване в 1972 году. Боря с группой музыкантов выступал на торжестве, их выступление кто-то записал на пленку, и несколькими днями позже его голос пел «Долю воровскую» из окон каждой квартиры.

В начале 70-х годов он умудрялся писать свои концерты на студии тбилисского филиала фирмы «Мелодия».

До конца 80-х годов Бока жил со своей большой семьей в Ереване, а в начале 90-х перебрался в Москву, пел в ресторане «Помидор», позже по адресу: Ащеулов переулок, дом 9, недалеко от Сретенки, открыл ресторан с говорящим названием «У Боки». Однако в столице артист не прижился. Возникло несколько неприятных ситуаций с милицией: к нему врывались с обыском, певец был осужден на три года условно якобы за хранение огнестрельного оружия…

После ряда инцидентов он принимает решение об отъезде в Лос-Анджелес.

Здесь выдающийся артист обрел подобающий ему статус звезды: он много и с удовольствием выступает, издал шесть компакт-дисков и нечасто, по приглашениям приезжает к нам.

У меня мурашки бегут по коже, когда я слышу его голос:

На что похожи облака?

Спросил меня мой сын слепой…

А вечный хит курортного сезона Черноморского побережья:

Косяк чилима, пластилина,

Валит дым, дым, дым,

Привет огромный,

Всем плановым!

Бока один такой. Да простят меня его земляки и коллеги, но нет ему конкурентов в «русской песне с бакинским акцентом». Одно слово — первопроходец!

Кода (заключение)

Вот и подошло к концу наше путешествие по затейливому миру эстрады русской эмиграции. О ком смог найти хоть малость сведений — рассказал. Кого-то наверняка упустил — простите: нельзя объять необъятное. Только первая волна 1918–1920-х годов насчитывала около трех миллионов изгнанников.

Сколько было среди них музыкантов? Сотни, тысячи? В наше время в одном Нью-Йорке, по некоторым оценкам, проживает МИЛЛИОН русскоговорящих людей.

В мемуарах первой эмиграции я часто обнаруживал упоминание звездных фамилий тех лет, о которых в наше время помнят только их современники. Например, Виктор Яковлевич Хенкин. Он пел и в Берлине, и в Париже, и даже в Японии. С ним на гастроли в качестве аккомпаниатора ездил сам Оскар Строк. Почему его имя кануло в Лету? Остались ли пластинки?

Какова судьба исполнителя «песенок настроения» из Харбина Александра Кармелинского? В начале 30-х он вернулся в СССР и, вероятно, сгинул в сталинских лагерях.

Не осталось достоверных данных о блистательной цыганке Нюре Массальской, которая когда-то учила пению Людмилу Лопато.

Вскользь упоминаются в воспоминаниях эмигрантов имена певцов Дмитрия Усова, Виктора Новского или сына иранского посла в царской России Манук Ашим-хана. Последний умер прямо на сцене ресторана «Шахерезада» в Париже, во время исполнения песни «Две гитары».

Как забыть Марусю Саву (Савицкую)!? Коллекционер из Москвы Михаил Близнюк проделал большую работу и собрал материал для целой книги о ней. Может, выйдет, прочитаем.

А сколько тысяч (миллионов) человек оказались вдали от родины после Второй мировой войны? Кого-то знаем, помним, но большинство преданы забвению. В Нью-Йорке был знаменитый оркестр Саши Полинова, в Германии — оркестры Фрица Шульца и Дмитрия Дуракина… Послевоенная эмиграция специализировалась на русском фольклоре, и музыкантов на этой ниве подвизалось в те годы немало. Видимо, из-за общей схожести память хранит лишь тех, кто стал действительно лучшим в своем деле. Или тех, кому повезло оказаться «в нужное время в нужном месте».

Время безжалостно ко всем, тем более к певцам, которые оставляют после себя лишь звуки голоса. А если карта так легла и не осталось пластинок, альбомов, записей? Как бы и не было человека, получается?

Что говорить, если даже в конце ХХ века, в период стремительного роста информационных технологий, я не смог отыскать и следа о ряде музыкантов третьей волны. Кто был Наум (Николай?) Мирвис, с кем записал пополам первую пластинку в Нью-Йорке Борис Сичкин? Куда пропал музыкальный архив одиозного Виктора Слесарева (Чинова)? Что за загадочный парень пел в русском ресторане Лондона «Борщ и слезы», которым восхищались все бывавшие там в 80-х?

Нам уже никогда не услышать голос Семена Макшанова, близкого друга Михаила Гулько: он просто не успел записать альбом — умер. Кто, наконец, этот загадочный Слава Вольный с «саундтреком» к первому изданию книги Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ»? Вот уже двадцать с лишним лет никто не может обнаружить достоверной информации о нем. Может, книга поможет и откликнутся знающие люди?

Фото Славы Вольного с единственного альбома

Работая над текстом, мне многое удалось раскопать, но еще больше осталось тайной. Наверное, так интереснее? За два дня до нового, 2007 года в телеэфире в программе Алексея Адамова «Русские песни» я случайно обронил фразу о знаменитой песне «Поручик Голицын». Мол, не найти теперь концов, кто ее автор.

А за минуту до окончания программы раздался звонок в студии и некто Евгений сообщил, что в русских архивах Сан-Франциско недавно обнаружен первый вариант этого произведения. Разгадка авторства, оказывается, крылась в самом тексте. Помните?

…Не падайте духом, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, налейте вина…

Так вот, автор стихотворения — молодой офицер Белой армии Никита Оболенский.

Для увлеченных жанровой песней людей этот факт — открытие! К сожалению, звонивший не оставил координат. Но дал ниточку, потянув за которую, можно приниматься за новое исследование. «Песни Белой армии». Звучит?

Мне хочется, чтобы последний «аккорд» в книге был мажорным. Преемственность сохраняется. Хоть новая и подчас непривычная, но русская музыка за границей живет. Это главное. Пусть золотые годы эмигрантской песни позади и исчезло из лексикона меломанов само понятие — «эмигранты». (Как нельзя назвать эмиграцией в полном смысле и сегодняшние свободные перемещения граждан в любом направлении.) Не стало больше «подпольной песни» и в бывшем СССР: запреты сняты, и сегодняшние отечественные шансонье вместе с коллегами «из-за бугра» с легкостью печатают и продают тиражи своих пластинок в новой России; а чтобы увидеть их лица, достаточно два раза кликнуть «мышкой» и зайти на сайт или приобрести DVD.

Даже не обсуждается — это здорово! Но ностальгия по временам, когда каждая новая запись была событием, когда «свежая» кассета запиливалась до скрежета, а все песни мы знали наизусть, — она осталась. И тихо «тлеет костер воспоминаний», раздуваемый лишь ветром знакомой мелодии из чужого дачного окна:

Не надо грустить, господа офицеры,

Что мы потеряли, уже не вернуть…

Москва

2005–2007

Послушаем музыку? или Предисловие к компакт-диску

Уважаемые дамы и господа! Вы дочитали книгу до конца, по крайней мере я на это надеюсь. Эта работа посвящена музыкантам, и как бы ни была интересна биография артиста — главной в его жизни остается песня. Именно поэтому логическим продолжением рассказа о «русской песне в изгнании» стал компакт-диск.

Конечно, я мечтал, чтобы в подарочную пластинку вошли голоса всех героев книги, но, к сожалению, это невозможно. Во-первых, резко отличается качество звука у исполнителей разных поколений, во-вторых, временны́е рамки носителя ограничены, а в-третьих, в эпоху борьбы с «пиратством» абсолютно справедливым требованием издателя стало подтверждение авторских прав на весь предоставленный материал. Так как только сбор подписей артистов и их наследников занял бы у меня как минимум год, я решил пойти по другому пути: собрать все «золотые хиты» русской эмиграции. Но после некоторого размышления оставил эту идею, ведь если вы купили книжку и хоть немного ориентируетесь в предмете исследования, то большинство произведений наверняка присутствует в вашей домашней коллекции.

И тогда я выбрал третий и, мне думается, самый интересный вариант: в диск вошли как известные композиции, так и совсем широкой аудитории неизвестные.

Скажу больше, некоторые артисты, например Боба Грек, Кира Хабарова, даже не имеют отношения к эмиграции, но их манера, подача, качество песенного материала, на мой взгляд, продолжают лучшие традиции русской песни. Искрометный Боба Грек не забывает в своем творчестве традиции Александра Вертинского, поражая слушателя в самое сердце «музыкальными улыбками». Яркий, насыщенный голос питерской певицы Киры Хабаровой заставляет вспомнить и об Алле Баяновой, и о вокале немецкой «звезды» Татьяны Ивановой в мелодии к кинофильму «Доктор Живаго».

Другая половина CD — это песни наших соотечественников из-за рубежа. Чьи-то голоса вам знакомы, а некоторые услышите впервые.

Но в одном я совершенно уверен — скучно не будет.

Я прощаюсь с вами. До новых книг.

С уважением, автор

Алфавитный указатель имен

Винокуров Валерий 193

Водяной Михаил 107

Волохонский Анри 178

Вольный Слава 95–98, 102, 119, 207

Высоцкий Владимир 9, 27, 90, 99, 103, 110–112, 140, 145, 185, 192, 196

Галий Курбан 183, 190

Галич Александр 9, 27, 130

Гартевельд Вильгельм 54

Годзинский Жорж 52

Горби (Горбевич) Сара 76, 82, 83

Горовец Эмиль 70

Грин Амалия 160, 183

Грушко Марк 121, 122

Гузеев Евгений 12, 161, 193, 195

Гулеско Лидия 89

Гулько Михаил 10, 11, 18, 78, 89, 94, 115, 120, 121, 123, 129, 139–145, 150, 154, 160, 164, 173, 176, 184, 188–190, 207

Гутман Марк 119

Давидзон Виктор 194

Давидян Борис 204

Давыдов Александр 51

Давыдова Зинаида 16

Далли Михаил 194

Данико 204

Димант Григорий 103, 112, 116, 129, 160

Димитриевич Алеша 10, 11, 43, 61, 86, 90, 92, 137, 175

Димитриевич Валя 86, 88–90

Авдеев Алексей 193

Агрон Евсей 150, 155–157

Ай Олег 194

Алешин Анатолий 183

Алешковский Юз 102, 141

Ашим-хан Манук 206

Баграмов Владимир 9

Балл Ян 20, 162

Балиев Никита 42, 49, 50, 77

Бальбер Григорий 153

Баянова Алла 19, 21, 28, 29, 42, 44–46, 49, 79

Беляев Константин 130, 161, 185, 201

Бергер Леонид 70, 120

Березинский Виктор 193, 194

Берисон Алик 107, 108, 193

Биккель Теодор 63, 73, 95

Бондарев Михаил 193

Бородо Гриша 193

Боярский Яков 194

Брейдер Наталья 183, 187

Бриннер Вера 88

Бриннер Юл 69, 87, 89, 102

Бродская Нина 148, 160

Бродский Иосиф 177, 179

Вавич Михаил 77

Валов Юрий 114

Вега (Волынцева) Мария 78

Ведищева Аида 70

Верни (Верникова) Дина 10, 44, 76, 98–102, 119

Вертинский Александр 10, 16, 17, 20, 21, 23, 24, 25–27, 32, 35, 36, 38, 42, 45–48, 55, 73, 80, 86, 94, 95, 139, 145, 184, 185, 196, 201

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

Кузема Вадим 194

Кшесинская Матильда 84

Лапина Наталья 202, 203

Лебединская Татьяна 122, 123, 127, 129, 146, 153, 163

Левицкий Николай 29, 45

Лерман Александр 114

Лещенко Петр 10, 17, 19, 21, 27–31, 35, 38, 42, 45, 47, 48, 52, 94, 95, 109–111, 139, 145, 149, 185, 196

Лимонов Эдуард 91, 175, 176

Лифарь Сергей 84

Лихтман Яков 108

Лонгин Александр 168

Лопато Людмила 10, 13, 63, 76–79, 206

Лучек Марк 175, 180

Львовская Марина 148, 150, 160, 189

Людмер Борис 12, 121

Мавроди Сергей и Вячеслав 161, 200

Майклсон Сэм 151

Макшанов Семен 207

Марли Анна 76, 84, 85

Мармар Михаил 121, 183

Масальская Анна 77

Медведева Наталия 91, 160, 174–176, 180

Медовар Ян 168

Минелли Лайза 144, 145

Мирвис Наум 170, 207

Мирлас Алик 170, 171

Михайлов Владимир 183

Могилевский Анатолий 10, 77, 113, 114, 121–127, 150, 154, 160

Днепров Анатолий 121, 122, 125, 128, 148

Дунайский Аркадий 119, 183

Дуракин Дмитрий 206

Дядя Рома 204

Жаров Сергей 56–59, 64, 67, 68

Жердин Борис 168, 183, 195

Запольская Юля 63, 73

Зелкин Саша 18, 63, 72

Иванова Татьяна 18, 63, 71, 72, 98, 213

Ивановичи, братья 63, 94

Иммерман Марк 119

Ипсиланти Жорж 28, 45

Йошпе Алла 147

Казанский Константин 90

Калецкий Александр 102, 118

Каминский Роман 63, 77, 123

Кармелинский Александр 206

Кедров Николай 58

Кемельмахер Самсон 74, 193

Керенский Александр 16

Ким Рэма 183

Кленов Михаил 193

Клименко Виктор 18, 52, 63, 72, 95, 103, 193, 195, 199

Коган Маргарита 120, 160

Козин Вадим 17, 81, 145, 147–149

Комар (Спиридонов) Александр 9

Копыт Алик 193

Корабельников Альберт 72, 167, 168

Кремер Иза 21, 80, 81, 82

Крестовский Виталий (Цыганок Валерий) 9

Кричевский Гарик 194

Кричмар Евгений 157, 158

Розова Майя 96, 115, 125, 150, 154, 155, 157, 158, 159

Роуз сестры 123, 158, 171, 183

Рубашкин Борис 10, 18, 46, 58, 63–69, 72, 95, 102, 139, 199

Рублевич Андрей 193

Русланова Лидия 17

Рыбников Николай 8, 9

Сагаловский Наум 122, 128

Сарматов Станислав 53–55

Северный (Звездин) Аркадий 9, 11, 77, 103, 110, 129, 153, 184, 196, 199, 200, 204

Северский Александр 34, 36

Северский Георгий 21, 33, 34, 36

Северский Игорь 125, 154

Северский Николай 32–34, 36

Сергеева (Оршулович) Валентина 9

Сингал Александр 133, 171

Сичкин Борис 111, 112, 148, 168–173, 207

Скоблин Николай 38–41

Слесарев Виктор 11, 137–139, 199, 207

Словесник Илья 183

Сокольский Константин 17, 29, 33, 42, 52, 54, 109

Сокольский Сергей 53–55

Солженицын Александр 96–98, 207

Сорокин Владимир (Оршулович Евгений) 9, 204

Степанян Нерсик 204

Строк Оскар 30, 42, 206

Тайгин Борис 17, 18

Тамара Наталья 16

Татлян Жан 70, 79, 132

Теппер Сюзанна 160

Мондрус Лариса 70

Морфесси Юрий 10, 17, 21, 32, 33–36, 38, 45, 47, 52, 77, 80, 81, 109, 145

Набутов Виктор 9

Новиков Александр 129–131, 151, 193

Новский Виктор 206

Норд (Премент) Геннадий 193

Оболенский Никита 208

Оган Давид 204

Окуджава Булат 9

Ола Ирина 12, 136, 137

Орловский Николай 82

Ошмянский Алик 103, 107–109, 111, 119

Оя Бруно 70, 193, 194

Папанов Анатолий 9

Пильщик Лев 103, 112, 114, 118, 119, 124

Писаренков Альберт 147, 168

Плевицкая Надежда 16, 21, 36–39, 41, 47, 51

Полинов Александр 206

Поляков Владимир 10, 42, 43, 77, 89, 90

Поляков Сергей 44, 100

Полякова Настя 16, 43, 51

Портной Леонид 193

Пряников Василий 194

Пылаев (Павловский) Леонид

102, 119

Раппопорт Александр 12, 183

Рахимов Стахан 147

Рахманинов Сергей 27, 37–39, 59, 147

Ребров Иван 10, 18, 58, 63, 68–70, 72, 79, 95, 98, 103, 139, 185, 199

Токарев Антон 134

Токарев Вилли 7, 9, 10, 11, 18, 19, 55, 69, 96, 102, 103, 110, 114–116, 120–137, 139, 141, 144, 150, 154, 159, 60, 173, 186, 187, 194, 199

Толь Вера 88

Троицкий Павел 54, 55

Убейко Юлий 53, 55

Удовикова Рая 93, 94

Уколовы Елена и Валерий 15, 51, 52

Усов Дмитрий 206

Успенская Любовь 10, 18, 118, 121, 123, 148, 150, 154, 160, 164, 166, 175, 184, 188,189, 192, 203

Утесов Леонид 9, 17, 170

Файерман Евгения 63, 73–76

Фельдман Александр 151, 153, 154

Фигнер Медея 77

Фриц Шульц 98, 206

Фриш Олег 183

Фукс Рудольф 138, 199–201

Хаммер Арманд 142, 144

Хвостенко Алексей 174, 176–180

Хенкин Виктор 206

Хиль Эдуард 71

Хоротьян Ашот 204

Худяков Петр 58, 64, 72

Царовцев Александр 183

Черный Роберт 204

Шабашов Алик 125, 154, 158

Шаляпин Федор 15, 27, 37, 39, 42, 47–52, 59, 68, 70, 77, 94, 178

Шаляпина Лидия 52, 94

Шандриков Владимир 9, 184

Шария Нугзар 102

Шварц Эрик 167, 183

Шеваловский Александр 9

Шевченко Евгения 63, 93, 94, 177

Шелег Михаил 11, 12

Шемякин Михаил 12, 43, 76, 90, 91, 100

Шепиевкер Александр 129, 160, 161, 164–167

Шершер Зиновий 11, 129, 160–164, 167

Шишова Зоя 150, 160, 167

Шор Борис 167

Штернфельд Давид 167

Эккель Бибс 110

Юрьева Изабелла 16, 17, 84, 145

Яблоков Герман 75

Список использованной литературы

1. А. Г. Алексеев, «Серьезное и смешное», Москва, «Искусство», 1984.

2. Б. А. Алмазов, «Не только музыка к словам» (мемуары под гитару), М. — СПб., «Центрполиграф», МиМ-Дельта, 2003.

3. Е. Арсеньева, «Любовь примадонны» (исторические новеллы о любви), Москва, «Эксмо», 2005.

4. В. Г. Бабенко, «Артист Александр Вертинский», Свердловск, издательство Уральского университета, 1989.

5. В. Бардадым, «Тот самый Петр Лещенко», Краснодар, «Соло» 1993.

6. А. Н. Баянова, «Я буду петь для вас всегда», литературная запись В. Д. Сафошкина, Москва, «Эксмо», 2003.

7. Р. Бриннер, «Юл: человек, который мог быть королем», Москва, «Эксмо», 2004.

8. А. Вереин, «Когда-то в Париже…», Екатеринбург, издательство Уральского университета, 2003.

9. А. Н. Вертинский, «За кулисами», Москва, «СФК», 1991.

10. В. Н. Гартевельд, «Песни каторги и сибирских бродяг», Москва, «Польза», 1908.

11. А. Гиммерверт, «Непохожая на всех» (Алла Баянова известная и неизвестная), Москва, «Викмо-М», 2004.

12. Р. Б. Гуль, «Я унес Россию. Апология русской эмиграции» в 3-х тт., Москва, «Русский путь», 1999.

13. «Дальние берега», антология поэзии русского зарубежья, Смоленск, «Русич», 2006.

14. Л. Зыкина, «Песня», Москва, 1970.

15. Людмила Лопато, «Волшебное зеркало воспоминаний», литературная запись А. Васильева, Москва, «Захаров», 2003.

16. Н. Г. Медведева, «Моя борьба», Белгород, «Грампус Эйт», 1994.

17. Н. Г. Медведева, «Ночная певица», Москва, «Вагриус», 2000.

18. Е. Менегальдо, «Русские в Париже» 1919–1939, Москва, «Кстати», 2006.

19. Л. М. Млечин, «Сеть ОГПУ Москва — Париж», Москва, 1991.

20. Ю. Морфесси, «Жизнь. Любовь. Сцена», изд-во «Орфей», 1982, Германия.

21. О. Орлова, «Газданов», серия «ЖЗЛ», Москва, «Молодая гвардия», 2003.

22. Н. Плевицкая, «Дежкин Карогод», «Мой путь с песней», автор-составитель писательница И. Ракша, Москва, 1993.

23. Б. Савченко, «Эстрада ретро», Москва, «Искусство», 1996.

24. Б. М. Сичкин, «Мы смеемся, чтобы не сойти с ума», New York, Е. S. Records, 2001.

25. А. Смирнова-Марли, «Дорога домой», Москва, «Русский путь», 2004.

26. Юрий Сосудин, «Незабываемые певцы», СПб., «Скифия», 2000.

27. И. В. Сталин, «Стихи. Переписка с матерью и родными», Минск, 2005, сост. А. Андреенко.

28. В. Стронгин, «Н. Плевицкая — великая певица и агент разведки», Москва, «АСТ-пресс книга», 2005.

29. Г. Териков, «Куплеты в цирке и на эстраде», Москва, «РОССПЭН», 2005.

30. Е. Д. Уварова, «Как развлекались в российских столицах», СПб., «Алетейя», 2004.

31. Е. Уколова, В. Уколов, «Душа без маски», Москва, МФГИ, 2004.

32. Р. Фридман, «Красная мафия», статья «Большой дон „маленькой Одессы“», 2000, США, перевод С. Шкуратовой.

33. В. Фрумкин, «Певцы и вожди», Н. Новгород, ДЕКОМ, 2005.

Примечания

1

Здесь и далее, если не указано дополнительно, авторство эпиграфа принадлежит герою конкретной главы или является строчкой песни из его репертуара.

2

Однозначной уверенности в этом нет. Автор биографии А. Вертинского В. Г. Бабенко утверждает, что имели место записи его песен в СССР на пластинки в 1944 году, а также в период с 1950 по 1957 год.

3

Цитирую по книге В. Бардадыма (см. список литературы).

4

Цитирую по публикации в «Московском комсомольце» от 20–26.10.2002 г.

5

А. Алексеев «Серьезное и смешное». М., 1984.

6

Цитирую по книге А. Вереина «Когда-то в Париже» (см. список литературы).

7

Речь идет о труппе театра-кабаре «Летучая мышь» под руководством Никиты Балиева (1876–1936).

8

В конце 80-х годов этот романс записал эмигрант третьей волны Михаил Шуфутинский в альбоме «Нет проблем».

9

Польский музыкант Жорж Годзинский прожил долгую жизнь и впоследствии осел в Финляндии, где в 70-е годы принимал участие как руководитель хора и оркестра в записи альбомов Виктора Клименко (см. главу «Мозаика второй волны»).

10

Д. Пронина, «Американский шпион с русской душой». «Московский комсомолец», 21.10.2000.

11

Здесь Зыкина лукавит. На самом деле голос у Реброва четыре с половиной октавы.

12

По материалам израильской прессы.

13

Герман Яблоков (1903–1981) — театральный режиссер, композитор.

14

В 30–40-е годы в Голливуде работают много выходцев из России. Л. Лопато упоминает, в частности, режиссера Леонида Могилевского, актрису Марию Успенскую, композитора Дмитрия Темкина и т. д.

В 40-х приобретет известность блестящего комика сын еврейских эмигрантов из Одессы Давид Каминский (1913–1987), выступавший под псевдонимом Денни Кей. Помимо работы в кино, он записывал пластинки с русскими и английскими юмористическими песнями.

В буквальном смысле «на фабрике грез» закончилась жизнь популярного в царской России певца, друга и коллеги Ю. Морфесси Михаила Ивановича Вавича (1881–1931). Короткое время после эмиграции он продолжает вокальную карьеру в кабаре Н. Балиева «Летучая мышь», но в 1925 году окончательно покидает Европу и переезжает в США, много снимается в Голливуде.

От сердечного приступа он скончался прямо на съемочной площадке.

15

Цитирую по книге А. Васильева (см. список литературы).

Согласно альтернативным источникам, поэтесса М. Вега (Волынцева) вернулась лишь в середине 70-х и скончалась в 1980 году в Ленинграде в доме ветеранов сцены, некогда основанном ее крестной матерью великой русской актрисой Савиной.

16

«В годы Гражданской войны Н. С. Орловский командовал артиллерийской дивизией Белой армии в звании генерала. Свою музыкальную карьеру начал в Европе, затем перебрался в США, а вскоре после войны вслед за Сарой Горби переехал в Париж, где выступал в баре-ресторане Смирнова „Шель-Николя“ и был одним из лучших русских гитаристов. Ни с кем, кроме Сары Горби, Орловский на долгоиграющие пластинки не записывался. В октябре 1961-го, когда Сара находилась с гастролями в Южной Америке, он скоропостижно скончался, будучи отравлен» (Н. Овсянников).

17

Здесь и далее цитирую по книге А. Смирновой-Марли (см. список литературы).

18

Юл Бриннер — Юлий Борисович Бриннер (1915–1985) родился во Владивостоке в семье инженера и театральной актрисы. В конце 20-х родители разошлись, и Юл с сестрой и матерью оказались в эмиграции в Харбине, откуда в начале 30-х переехали в Париж. После начала Второй мировой войны Юл Бриннер уехал в США, где учился актерскому мастерству у Михаила Чехова. Сыграл во многих фильмах, в числе которых знаменитая «Великолепная семерка». За роль сиамского короля в кинокартине по мотивам мюзикла «Король и я» был удостоен премии «Оскар».

19

Младший сын писателя Л. Н. Толстого.

20

Михаил Михайлович Шемякин (р. 1943) — активный участник творческого подполья 60-х, диссидент.

С 1971 года в эмиграции. Получил международное признание как скульптор и художник. Лауреат Госпремии РФ 1993 года за цикл рисунков по мотивам поэзии В. С. Высоцкого.

21

В. Алексеев, «Независимая газета», «Пойте, цыгане!», 11.04.2003.

22

Фата-моргана (итал. fata morgana) — редко встречающаяся форма миража, при которой на горизонте появляются сложные и быстро меняющиеся изображения предметов, находящихся за горизонтом.

23

Арно Брекер (1900–1991) окончил академию художеств. С 1927 года шесть лет жил во Франции. В 1934 году вернулся в Берлин, проявив полную лояльность к новому режиму. Через два года скульптор получил медаль за статуи «Десятиборец» и «Победительница» на олимпийской выставке. В 1937 году работы Брекера украшали павильон Германии на Международной выставке в Париже, членом жюри которой он являлся. До конца войны занимал пост профессора Высшей школы скульптурного искусства в Берлине. Известен его барельеф Гитлера 1938 года. После окончания войны 90 процентов работ Арно были запрещены к показу. Лишь в 80-х годах скульптор обрел мировое признание. Правительство ФРГ открыло близ Кельна «Музей Арно Брекера», а в США было создано международное общество его имени.

24

Журнал «Медведь» № 8 (101), август 2006. Интервью Игоря Свинаренко с М. М. Шемякиным.

25

Н. Шария (р.1933) — актер и режиссер, друг С. Параджанова. В 1972 году эмигрировал в США. Работал в театре и на ТВ, в том числе совместно с Ю. Бриннером. В 2006-м вернулся в Грузию.

А. Калецкий (р. 1946) — актер, художник, писатель. С 1975 года в эмиграции.

Л. А. Пылаев (Павловский) (1920–1993?) — поэт, писатель, автор-исполнитель. Во время войны член РОА генерала Власова, позднее — один из первых сотрудников «Радио Свобода». Вел пропагандистские программы под псевдонимом Иван Иванович Октябрев. Точные даты рождения и смерти установить не удалось.

26

На самом деле Арнольд Александрович Берисон родился летом 1938 года в Одессе, окончил музыкальное училище по классу баяна, работал вокалистом ресторана «Якорь» на Большом Фонтане.

В октябре 1974 года музыкант вместе с молодой женой поехал на собственных «Жигулях» за город, где случилась страшная авария, в которой его супруга погибла. Алик впал в тяжелейшую депрессию.

11 декабря 1974 года Алик Берисон поехал по той же дороге. Он покончил с собой намеренно, разогав машину и резко затормозив. Похоронен на еврейском кладбище в Одессе.

27

Латиносы (эмигрантский жаргон) — выходцы из стран Южной Америки и Карибского бассейна, проживающие в США.

28

Квинс — один из пяти районов Нью-Йорка наряду с Манхэттеном, Бронксом, Лонг-Айлендом и Бруклином. «Русский район» Брайтон-Бич находится в Бруклине.

29

Бывшие музыканты группы Стаса Намина «Цветы».

30

Леонид Бергер родился в Москве в 1946 году. С 1969-го вошел в состав ВИА «Веселые ребята». Он автор текстов к известным песням: «Старенький автомобиль», «Алешкина любовь» и др.

В 1974 году эмигрировал в Австралию, где успешно реализовался как музыкант, став заметной фигурой местного шоу-бизнеса. Неоднократно участвовал в международных конкурсах, выступал продюсером и аранжировщиком многих проектов. В 1989 году принимал участие в «Рождественских встречах» Аллы Пугачевой. В настоящее время проживает в Сиднее, владеет студией.

31

Местный криминальный авторитет (прим. издательства).

32

Что касается «Таганки»: по утверждению ряда источников, она написана более ста лет назад народововольцем по фамилии Гольц-Миллер и ранее называлась «Централка». Однако в единственном изданном в 1930 году «Сборнике стихов поэта-революционера» (М., Издательство Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльных-поселенцев) текста этой песни мне обнаружить не удалось. Возможно, она не прошла цензуры.

33

Григорий Аркадьевич Бальбер (1939–2004) — ресторанный музыкант из Киева. В 70-е годы записал несколько сольных магнитоальбомов с «одесскими» песнями, принимал участие в записи киевского концерта А. Северного. Г. Бальберу приписывается авторство известной песни «Про Подол». В 1980-х эмигрировал в США. Работал в русском ресторане в Филадельфии.

34

По материалам сайта автора-исполнителя Евгения Кричмара www.odessamore.com.

35

«Писарь» — на жаргоне музыкальных коллекционеров эпохи СССР человек, добывающий хлеб насущный перезаписью за деньги музыкальных новинок. Цена записи варьировалась от 3 до 25 рублей за пленку, в зависимости от качества и редкости материала, а также аппетитов «писаря»…

Этим бизнесом в советское время занимались многие. В их числе известный подпольный исполнитель Константин Беляев, осужденный в 1983 году за эту деятельность на 4 года по статье «Занятие незаконным промыслом»; сын известного скульптора Лактионова, уже упомянутые братья и т. д.

36

М. Марголис, «Мегаполис Экспресс», 1997.

37

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 24.03.2002.

38

По материалам сайта www.blatata.com.

39

Марк де Лучек очень стар и больше музыкой и бизнесом не занимается. Когда его ресторан «Балалайка» разорился, он неудачно стрелялся. «Большой Медведицей» Наталию Георгиевну называл именно он. Его сын Паскаль де Лучек — тоже музыкант и владелец ресторана.

40

Анри Гиршевич Волохонский (р.1936) — поэт, философ, переводчик. С 1973 года в эмиграции. Ближайший друг и соратник А. Хвостенко, автор текста песни «Над небом голубым есть город золотой…» (известной в исполнении Б. Г.). Многие годы автором музыки считался итальянский композитор эпохи Возрождения Франческо де Милано. Сейчас установлено, что это была мистификация и настоящим автором был ленинградский композитор Владимир Федорович Вавилов (1925–1973). Ни Хвостенко, ни Волохонский, вероятно, об этом не знали (прим. издательства).

41

Рудольф Израилевич Фукс (р.1937) — коллекционер, продюсер, автор песен.

Первым начал записывать будущего «короля блатной песни» А. Северного. В 1965 году за свою подпольную деятельность, приговорен к нескольким годам заключения. В 1979 году эмигрировал в США. Работал в звукозаписывающей компании «Кисмет», специализировавшейся на издании «запрещенных в СССР песен». Впоследствии стал хозяином «Кисмета». Продюсировал проекты В. Чинова (Слесарева), А. Вьюжного и др. Постоянно проживает в Нью-Йорке, наездами бывает в Санкт-Петербурге. Работает над книгой воспоминаний об эпохе магнитного «самиздата». Кроме «Кисмета», в Нью-Йорке существовала компания IRS Records, принадлежавшая Евгению Коневу. Фирма тиражировала популярную музыку на аудиокассетах со своим логотипом, делала дизайн для каждого жанра или серии (например, «Известные барды России и зарубежья»). Раз в неделю в газете «Новое русское слово» публиковалась реклама компании: обширные каталоги музыкальных новинок.

42

Из интервью журналу «Караван историй», июль 2005, беседовала Ирина Зайчик.

Content

Русская песня в изгнании
Автор-составитель Максим Кравчинский

Предисловие

Глава I Я тоскую по родине…

Первый

Вы вспоминайте цыгана Петю!

Царский любимец

Курский соловей

P. S., или «последняя гастроль»

Последние из могикан

Живой бог русской музыки

Тяжелая судьба «легкого» жанра

Мессия русской культуры

Глава II Дети первых эмигрантов

Засланный «казачок»

Немецкий Шаляпин

Мозаика второй волны

Женщина-огонь

Королева эмиграции

Иза Кремер и ее «наследница»

Секретное оружие Франции

Кабацкий музыкант и его друзья

Мозаика второй волны Продолжение

Фата-моргана шансона по-русски

Русская муза Франции

Музыкальные диверсанты

Глава III Золотой век

Одессит с цыганской душой

Князь Шульман-Долгорукий

Наш человек в Голливуде, или Шансон, он и в Африке шансон

Русский Том Джонс

«Наши» на зеленом континенте

Выстрелы в «молоко»

Первый репатриант

Number one

Великий Вилли

Радистка Кэт

Брайтонский андеграунд

Повесть о настоящем человеке

Атаман

Золотая скрипка

Ты не бойся меня, уркагана!

Пой, певица!

За что я благодарен братьям Мавроди

Поющий художник

Саша Шуберт

Шутки и шутники Брайтона

Самый веселый человек русской эмиграции

Infants terribles

Глава IV Закат империи

Последняя звезда третьей волны

По странам рассеянья

Северный отшельник

Звездные поклонники «руанской девы»

Бока-джан, или Шансон с кавказским акцентом

Кода (заключение)

Послушаем музыку? или Предисловие к компакт-диску

Алфавитный указатель имен

Список использованной литературы

Примечания