Инга Видугирите

Гоголь и географическое воображение романтизма

Монография

Моей маме Рамуте Видугирене

От автора

Тема «Гоголь и география» – далеко не новая и достаточно подробно изученная с точки зрения текстологии и фактографии[1]. Исследователями рассмотрены история публикации статьи Гоголя «Несколько мыслей о преподавании детям географии» в первом номере «Литературной газеты» за 1831 г. и сюжет о републикации статьи в переработанном виде под названием «Мысли о географии» в «Арабесках» (1835), в том числе и использование «географических мотивов» в исторических статьях той же книги. Кроме того, оговорена и новая волна увлечения Гоголя географией, когда параллельно продолжению «Мертвых душ» у него возник план написать книгу о географии России, для которой было предпринято конспектирование обширных географических и этнографических источников.

Однако мое исследование начиналось не с этого корпуса фактографии, а с одного географического фрагмента в тексте «Страшной мести» – описания Карпатских гор, которое было «географическим» в прямом смысле слова: принадлежало научному дискурсу географии, было почерпнуто из картографического источника – «Шести карт Европы с объяснением» («Sechs Karten von Europa mit Erklärendem Text», 1806; рус. пер. 1828) К. Риттера (1779–1859). Рассмотрение этого, как тогда казалось, странного и весьма любопытного факта интертекстуальности и поиск аналогичных ему явлений в других текстах Гоголя и в литературе в целом вывели меня к исследованию Ч. Танга «Географическое воображение современности: география, литература и философия в немецком романтизме» (2008)[2]. Труд Танга раскрыл, что география в тот момент, когда к ней обратился Гоголь, в Германии переживала свое новое рождение в трудах А. фон Гумбольдта (1769–1859) и Риттера – отцов современной науки. Она развивалась на фоне немецкого романтизма и впитывала выдающиеся идеи своего времени. В основе этой романтической географии лежала философия И. Г. Гердера и Ф. В. Й. Шеллинга, а методология строилась по образцам художественного пейзажа. Такие художники, как И. В. Гёте, Новалис, Л. Тик, К. Д. Фридрих и другие, увлекались географией как наукой и переносили ее идеи в свое творчество. Таким предстал фон, на котором тема географии у Гоголя приобретала совсем другие объем и глубину, а созвучие поднятой писателем проблематики с темами немецкого романтизма позволило концептуализировать эту тему через предложенное Тангом понятие географического воображения.

В исследовании Танга понятие географического воображения призвано указать на географический (наряду с историческим) аспект духовной жизни европейского общества в эпоху романтизма, нашедший выражение в новом формате научной географии того времени. С другой стороны, в современной гуманитарной географии, в труде Д. Грегори «Географические воображения» (1993)[3], понятие было введено во множественном числе и в контексте критики той новой парадигмы географии, которую рассматривал Танг с точки зрения интеллектуальной истории. Критика касалась археологии географического знания, его визуальных практик и методов исследования, которые применялись европейцами в интерпретациях новооткрытых в середине XVIII в. земель Океании и Австралии. Отклики этих интерпретаций экзотической природы и людей присутствуют и в творчестве Гоголя, как присутствует в нем и мощная тема географической зрелищности, которая связана с географией и выходит за ее пределы. Близкие мне феноменологические установки не позволяли уходить в критику творчества Гоголя в контексте постколониализма, однако я все время ощущала близость географической темы Гоголя к этому направлению исследований и не стремилась полностью от нее отмежеваться.

Названные два основных теоретических контекста – немецкий романтизм и археология визуальных аспектов географии – определяют объем понятия, вынесенного мною в заглавие книги. Географическое воображение – это не метафора, а термин, и поэтому не может быть заменен другим понятием, более естественно звучащим по-русски. Географическое воображение имеет прямое отношение к географии как научной дисциплине XIX в., в прямом смысле выстроенной на нем, и в эпоху романтизма может служить для нее синонимичным определением. В других областях – в философии, литературе, живописи – географическое воображение опознается как комплекс идей и образов, которые или предшествовали географии и оформляли ее содержание, как, например, в антропологии Гердера и натурфилософии Шеллинга, или были рождены уже влиянием географических работ, как случилось с творчеством Гоголя. Благодаря этому комплексу идей и образов мы можем говорить о географическом дискурсе романтизма. Следовательно, концептуализируя гоголевскую тему географии через понятие географического воображения, я хочу указать не столько на индивидуальное воображение Гоголя, сколько на его отношение к новой парадигме научной дисциплины и пространственного сознания европейцев, которая складывалась в пределах немецкого романтизма в конце XVIII – начале XIX столетия и легла в основу современной науки. Знаком этой новой парадигмы в российском романтическом дискурсе стала статья Гоголя «Несколько мыслей о преподавании детям географии», напечатанная в первом номере «Литературной газеты» за 1831 г.

В связи со сказанным я бы просила читателя моей книги отказаться от привычного представления о географии как науке, которая предлагает нам объективный подход к изучению мира. Все мы проходили географию в школе. То, как нас учили – как была составлена программа, разделен материал, какие картинки нам показывали, – во всем этом отразился тот формат географии, которую называют «современной». Но в школе нам не объясняли, как и когда вот эта современная география определилась. А она определялась на основе географического воображения, предполагавшего связь человека, его истории и культуры с окружающей природой. Как можно было доказать эту связь? Никак, ее можно было только вообразить. И на этом воображении в начале XIX в. в Германии и под влиянием немецкой географии на полвека позже в России выстроилась современная географическая наука. Танг показывает, какое большое влияние на географию оказали источники и области, иногда очень далекие от науки, как, например, поэзия Гёте или эстетика пейзажа. Я надеюсь, что рассмотрение интертекстуальных пересечений творчества Гоголя с географическим дискурсом его времени, которое предпринимается в этой книге, выявит новый участок в общей картине интеллектуальной и художественной жизни России в эпоху романтизма и прояснит археологию некоторых современных идей.

По сравнению с книгой «Географическое воображение. Гоголь»[4] в этом издании значительно переработано теоретическое введение и появилось совсем новое заключение, в котором я пунктирно прослеживаю судьбу географического воображения в русской литературе после Гоголя. В связи с новым заключением в нынешнее издание не вошла часть исследования, посвященная картографическому анализу геобиографических аспектов творчества Гоголя. В силу формата «Научной серии» НЛО пришлось отказаться и от художественно-исследовательского эксперимента по «дословному» воспроизведению пейзажей Гоголя, который я провела совместно с профессиональным художником-графиком Г. Йонайтисом. Первое издание книги и само исследование финансировались Европейским социальным фондом в рамках проекта Вильнюсского университета «География литературы: территории текстов и карты воображения» (VPI-3.1-ŠMM-07-K-01-067), который администрировал Литовский совет по науке. Прошло четыре года после первого издания и первого восторга, но не прошло чувство благодарности людям, моральная и профессиональная поддержка которых мне помогала двигаться вперед. Долгое время моим вторым домом была Научная библиотека Вильнюсского университета, а ее работники – моей второй семьей. Другим уголком рая для меня стал Отдел славистики Финской национальной библиотеки, где меня опекала знаток русской коллекции Ирина Лукка. Ей я обязана за профессиональные советы, вхождение в мою тему и вдохновляющее сотрудничество. Огромное спасибо рецензентам книги Е. Е. Дмитриевой и В. Ш. Кривоносу, моим коллегам по университету и проектной деятельности Наталии Арлаускайте, Гедре Бецоните, Лаймонасу Бриедису, Гедрюсу Йонайтису, Татьяне Кузовкиной, Витаутасу Михелкявичюсу, Таисии Орал, Юлии Снежко.

Нынешнее переработанное и дополненное издание не появилось бы без участия и заботы моих российских коллег и друзей Г. В. Ельшевской, О. Н. Купцовой, Г. А. Орловой, Т. И. Смоляровой и, светлой памяти, Е. М. Сморгуновой. И конечно же, я безмерно благодарна Ирине Дмитриевне Прохоровой за возможность достойно завершить свой гоголевский проект изданием книги в научной серии «Нового литературного обозрения».

Наконец, не будет преувеличением сказать, что меня всегда спасала любовь и дружба моей семьи – Юргиса, Моники и Саломеи, мастеров на шутки и веселое балагурство. В самых смелых жизненных решениях меня неизменно поддерживала мама. С благодарностью за уроки любви и тихой преданности посвящаю ей эту книгу.

Введение

Гоголь и география: история изучения

История вопроса отправляется от публикации гоголевской статьи «Несколько мыслей o преподавании детям географии» в первом номере «Литературной газеты» за 1831 г., в 1834 г. переработанной для книги «Арабески» (1835), где появилась под заглавием «Мысли о географии». К концу 1830-го или началу 1831 г. относят и короткий фрагмент Гоголя «Отрывок детской книги по географии»[5]. Однако в гоголеведении тема географии возникла только в 1909 г., когда празднование столетия со дня рождения писателя побудило к новому пересмотру его наследия и к публикации ранее не печатавшихся материалов. Так, Г. П. Георгиевский опубликовал четыре тетради конспектов Гоголя из книги П. С. Палласа «Путешествие по разным провинциям Российской империи в 1768–1773 годах» (СПб., 1773–1788; первая часть вышла вторым изданием в 1809 г.), представляющие собой не просто выписки из первоисточника, но композиционно и стилистически обработанный текст. Конспект сопровождался тетрадью с травниками, составленной Гоголем на основе книги Палласа, а также географическими и этнографическими заметками 1849–1850 гг. и тетрадью с конспектом книги Н. А. Нефедьева «Подробные сведения о волжских калмыках» (СПб., 1834). Все эти материалы осмыслялись в связи с намерением Гоголя написать географию России, которая была включена в план предполагавшегося пятого тома собрания сочинений в 1850 г. В плане были указаны три статьи из «Арабесок»: «Жизнь», «Мысли о географии» и «О преподавании всеобщей истории» (последняя с пометкой «переделанное»), а рядом с ними появился новый заголовок – «География России»[6]. По мнению Георгиевского, «в последние годы жизни Гоголя <…> интерес его к географии России возрастал по мере того, как он расширял задачу для своего творения («Мертвые души»)»[7]. Ю. В. Манн отмечает, что расширение горизонта географических познаний Гоголя о России соответствовало расширению пространства «Мертвых душ», в которых место действия сдвигалось «от губернии в Центральной России в первом томе – к „северовосточной“ или восточной России во втором томе и наконец к Сибирскому региону в томе третьем»[8].

Вопрос о широте познаний Гоголя в географии был поставлен в том же 1909 г. Георгиевский отмечал: «…не подлежит сомнению, что ему (Гоголю. – И. В.) удалось собрать для себя все печатные труды по географии России»[9]. К тому же писатель собирал через своих корреспондентов географические и этнографические сведения о знакомых им местностях и предполагал сам путешествовать по России, особенно по местам ему мало известным[10]. Именно в отношении занятий Гоголя географией издатель его сочинений С. А. Венгеров сделал заключение о том, что «ни в какой другой области научных занятий не сказалась так ярко жилка кабинетного ученого», «та характеристичная черта всякого научного деятеля по призванию», которую можно назвать «бенедиктинством», понимая под ним «любовь или вернее страсть к научному труду как таковому, почти независимо от результатов»[11]. Через 30 лет, в 1939 г. географ проф. В. П. Семенов-Тян-Шанский заявил, что «Гоголь своей чисто художественной интуицией взял высоты будущей географической науки, во многом „не снившиеся тогдашним мудрецам“»[12], подразумевая под «будущей» географию своего времени. Пожалуй, преувеличивая возможности художественной интуиции Гоголя, Семенов-Тян-Шанский все же был прав в том, что достигнутые гоголевским «вещим взором» «идеологические выси географической науки» «во времена Гумбольдта и Риттера еще не были вполне ясны», география освоила их только к концу XIX в., «значительно позже „Космоса“», и Гоголь, следовательно, должен был сам разбираться в новой для него области[13].

Основными географическими источниками Гоголя считают два труда К. Риттера: «Землеведение в связи с природой и с историей человека, или Всеобщая сравнительная география» («Erdkunde im Verhältnis zur Natur und zur Geschichte des Menschen oder allgemeine, vergleichende Geographie, als sichere Grundlage des Studiums und Unterricts in physicalischen und historischen Wissenschaften», 1817–1818), с которым писатель должен был познакомиться по-немецки, и «Шесть карт Европы» (1806), изданные по-русски в переводе М. П. Погодина под названием «Карты, представляющие: 1. Главные хребты гор в Европе <…> 6. Величину, народочислие, населенность и распространение народных племен по Европе. С объяснением»[14]. К обстоятельствам, значительно повлиявшим на решение Гоголя выступить с мыслями о преподавании географии, относят визит в Россию А. фон Гумбольдта в 1829 г.[15] Среди авторитетов Гоголя в области географии видят и К. И. Арсеньева – автора многократно издававшегося учебника по всеобщей географии, который писатель конспектировал, когда работал учителем географии в Институте благородных девиц[16]. Последний факт вызывает недоумение, так как учебник Арсеньева никак не соответствует той концепции географии, которая излагается в статье Гоголя и от которой он не отказался до конца жизни (объяснение этого парадокса я предлагаю в первой части книги). В статье Гоголя также видят влияние наиболее значительного для романтической историографии и географии труда И. Г. Гердера «Идеи к философии истории человечества», а также – созвучие с натурфилософией Ф. Шеллинга[17]. С другой стороны, отмечается параллельность геоисторической концепции Гоголя методологическим исканиям французской романтической школы историографии[18] и обращение к «Введению во всеобщую историю для детей» А. Шлёцера[19]. В педагогических идеях Гоголя находят также следы системы И. Г. Песталоцци[20].

В исследованиях, посвященных интересу Гоголя к географии, наметились две тенденции: с одной стороны, соотнести статью «Мысли о географии» (речь обычно идет о второй редакции статьи, напечатанной в «Арабесках») с наиболее общими принципами мышления, мировоззрения и поэтики писателя, а с другой – проследить конкретные отголоски географического знания в его текстах. Первая более характерна для исследователей литературы, вторая – для географов. В пределах литературоведческих исследований отмечались такие особенности географической темы Гоголя, как тяга к наглядности, к картам и рисункам[21], также – «восхищение делом рук Творца»[22]. Ю. В. Манн соотнес интерес Гоголя к географии с его стремлением к универсальности знаний, к «умонастроению» писателя, вытекавшему из «господствующего духа времени»: «Познать мир – значит ощутить его цельность и универсальность»[23]. Особенно выделенной в концепции Манна явилась тема «подземной географии», где «подземное сродни ночному, скрытому, таинственному, подсознательному»[24], которое, однако, «Гоголь уже ощущает как самостоятельную и могущественную сферу бытия»[25]. С. Фуссо, исходя из того, что основными источниками статей о географии и истории послужили «Идеи…» Гердера и «Введение во всеобщую историю…» Шлёцера, видит географию как составную часть в общей геоисторической концепции Гоголя[26]. Примерно такой же точки зрения придерживается и М. Фрейзиер, которая отмечает размытость границ между географией и историей в «Арабесках», приводящую к тому, что «история, на самом деле, переходит в географию»[27]. С другой стороны, понятие географии у Фрейзиер замещает понятие пространства, которое, отмечает она, может быть как внутренним пространством текста, так и внешним географическим пространством Российской империи. Находящееся между ними эстетическое пространство гоголевского романтического жанра, который явлен в «Арабесках», – основного предмета Фрейзиер – приобретает неограниченные возможности для развития[28]. Комментарий к статье «Мысли о географии» в новейшем Полном собрании сочинений и писем писателя представляет географические интересы Гоголя в том же русле, как выражение его романтических аспираций[29].

Другой подход к географической теме Гоголя был осуществлен с точки зрения географии как научной дисциплины и области знания. Такой подход подразумевал отличие художественного и географического дискурсов, на основе которого фрагменты географической науки могли быть выявлены в тексте литературы. Впервые такой подход применил Семенов-Тян-Шанский, который отметил, что Гоголь, как впоследствии и А. П. Чехов, «необычайно живо и высокохудожественно» отразил в описании степи в «Тарасе Бульбе» и в образе пространства России в финале первого тома «Мертвых душ» «природу и быт обитателей великой Восточно-Европейской равнины», а также прекрасно «чувствовал» «другой географический пейзаж родины – могучие ее реки»[30]. Тем не менее Семенов-Тян-Шанский считал, что главная заслуга Гоголя перед географией заключается в его географических идеях, нашедших выражение в статье «Мысли о географии» и опередивших свой век.

Более конкретное рассмотрение следов географии в художественной прозе Гоголя было продолжено географом С. Н. Киселевым, опубликовавшим источниковедческую работу о статье Гоголя[31] и поместившим на сайте «Русской линии» материалы из своей книги «Гоголь и география»[32]. По сведениям, полученным от самого автора, исследование в законченном виде не было опубликовано. Тем не менее опыт Киселева в разработке вопроса о взаимодействии литературы и географии представляется нам полезным для собственного методологического самоопределения. Инструментом в раскрытии географических аспектов творчества Гоголя у Киселева стало понятие географизма, которое «подразумевает отражение географического знания в литературе на бытийном, научном и геософском уровнях в его пассивной и активной формах»[33]. Бытийный уровень предполагает бытовое использование географического словаря, не зависящее от специального знания, в то время как научный и философский уровни – это «конкретные научные знания о топографии и хорологии, географических явлениях и процессах, взаимодействии природы и общества, экологические представления» и «наличие определенной системы восприятия географической действительности»[34]. Метод Киселева характеризует установка на то, что «изучение географизма литературы отличается от исследования художественного пространства, литературного пейзажа и природоописаний». Последнее предполагает «выяснение изобразительных художественных средств писателя, определение его эстетических взглядов», а географизм направлен на вычленение «„экспорта“ географических знаний», который «велик, но не явен», и нуждается в совместных усилиях географов и литературоведов[35]. В динамике гоголевского пейзажа в отношении географии Киселев намечает следующие моменты: 1) условный пейзаж в юношеской поэме «Ганц Кюхельгартен»; 2) мифопоэтический пейзаж с элементами «книжности» в «Вечерах на хуторе близ Диканьки»; 3) насыщенный географическими научными сведениями пейзаж степи в «Тарасе Бульбе»; и 4) геософские природоописания в «Мертвых душах», отражающие, согласно Киселеву, географический детерминизм «Идей…» Гердера, важных для Гоголя с первой публикации «Мыслей о географии»[36]. Все выделенные Киселевым этапы в развитии гоголевского пейзажа нуждаются в серьезной коррекции, однако дискуссию о подходах к географии Гоголя я начну с концепции, объясняющей географическую тему Гоголя общим романтическим мировоззрением и мироощущением.

Полемика с существующими подходами

На самом деле, темы, которые Гоголь затрагивает в статье о географии, созвучны его романтической картине мира и историософской концепции в целом. Так, отмечалось, что в статьях «О преподавании всеобщей истории» и «Несколько мыслей о преподавании детям географии», на основе которой появилась историческая статья, при определении задач преподавания двух наук используются одни и те же формулировки. О плане преподавания географии говорится: «В первом классе должен быть наброшен весь эскиз мира; все части земного шара должны составить одно целое, одну прекрасную поэму, в которой выразилась идея Великого Творца»[37]. Но те же цели выдвинуты и для истории: «…она должна собрать в одно целое все народы мира, разрозненные временем, случаем, горами, морями, и соединить их в одно стройное целое; из них составить одну величественную полную поэму» (VIII, 26)[38]. Комментатор отмечает, что это совпадение «само по себе не показательно, поскольку это любимая мысль Гоголя, многообразно укорененная в контексте эпохи»[39].

При таком подходе география Гоголя поглощается общими аспектами его художественного мира. Однако следует помнить, что сам Гоголь придавал географии самостоятельную ценность и отводил для нее автономную функцию. Он сохранил статью о географии в «Арабесках», хотя сначала вряд ли предполагал это делать. Более того, он перенес ее как одну из трех старых статей в готовившееся в 1851 – начале 1852 г. новое собрание сочинений. К тому же в последнее десятилетие своей жизни писатель весьма серьезно работал над ознакомлением с географией России и, согласно своей программе возрождения страны, считал, что приобретенное человеком в молодости знание о географии родной земли будет содействовать ее государственному и экономическому процветанию:

…чтобы вся земля от края до края со всей особенностью своих местностей, свойствами кряжей и грунтов врезалась бы как живая в память даже несовершеннолетнего отрока и было бы ему очевидно даже во младенчестве, какому углу России что именно свойственно и прилично, и не пришло бы ему потом в голову, придя в зрелый возраст, заводить несвойственные ей фабрики и мануфактуры, доверяя иностранным промышленникам, заботящимся о временной собственной выгоде. И точно таким же образом, чтобы ему еще во младенчестве видны были в настоящем виде качества и свойства русского народа со всем разнообразьем особенностей, какими отличаются его ветви и племена. Чтобы еще во младенчестве ему было видно, к чему именно каждый из этих племен способен вследствие орудий и сил, ему данных, и обращал бы он внимание потом, когда приведет его бог в зрелом возрасте сделаться государственным человеком, на особенности каждого из них, уважал бы обычаи, порожденные законами самой местности, и не требовал бы повсеместного выполненья того, что хорошо в одном угле и дурно в другом (XIV, 280–281).

Процитированный отрывок из неотправленного официального письма 1850 г. (адресатом должен был стать или гр. Л. А. Перовский, или кн. П. А. Ширинский-Шихматов, или гр. А. Ф. Орлов), в котором Гоголь мотивирует просьбу о финансовой поддержке, говорит в пользу того, что и в конце жизни писатель остался верен идеям романтической географии, в частности постулату о связи характера народа и его экономической деятельности с обитаемой им землей, который он излагал в статье «Мысли о географии» еще в 1835 г. Именно эта сохранявшаяся на протяжении всей жизни вера писателя в большое значение географического знания в развитии отдельной личности и всей страны побуждает пристально посмотреть на отношение его творчества к географии и к разговору о его географическом воображении, не сводя их к общим концепциям гоголевского наследия или романтизма в целом.

Ценность исследования темы в предложенных Киселевым терминах географизма (следы конкретных географических сведений или геофилософских представлений) заключается в первую очередь в выявлении обширного круга историко-географических источников начала XIX в. Сама же интерпретация последовательности и смены разных периодов географизма в творчестве Гоголя нуждается в основательной коррекции. Исследователь выстраивает периодизацию географизма на общепринятом представлении о развитии писателя по схеме «от Украины – к России» или «от романтизма – к реализму», которая, при более пристальном наблюдении, как раз и не находит опоры в контексте географических идей Гоголя. Киселев прав, утверждая, что геофилософская концепция Гердера была для Гоголя актуальной на протяжении всей жизни, о чем свидетельствуют ее следы во втором томе «Мертвых душ». Однако следует уточнить, что программное применение Гоголем идей Гердера к собственному творчеству относится ко времени создания «Вечеров…» и «Миргорода», т. е. к периоду наибольшего увлечения писателем историей Украины, и, как будет показано, они были усвоены им не по первоисточнику, а по трудам географического характера в московских журналах. Во втором томе «Мертвых душ» отзвуки гердеровской концепции следует трактовать как возвращение к принципам романтической историографии и географии в изображении современной России. Я намерена оспорить и киселевскую трактовку пейзажа в первых романтических повестях Гоголя, показав, что горный пейзаж в «Страшной мести», на первый взгляд «мифопоэтический», на самом деле основан на характеристике Карпатских гор в научном труде – «Картах…» Риттера – и создан почти сразу после публикации статьи «Несколько мыслей о преподавании детям географии», совпадая с ней в описании гор даже на уровне отдельных выражений. Этот факт не отменяет мифологического характера пейзажа, однако оспаривает толкование отношений между географией и литературой как внедрение отдельных элементов первой во вторую, вычленяемых «обратно» взглядом географа. Вразрез с периодизацией географизма Киселева идет и изобилующий географическими деталями пейзаж степи в «Тарасе Бульбе», который был создан Гоголем тогда, когда единственным географическим сочинением о южнороссийских степях было «Путешествиe по разным провинциям Российской империи» Палласа, но как раз следов этого описания и нет в гоголевской степи. Сведения, почерпнутые у Палласа в процессе конспектирования его труда, как показано и Киселевым, находят применение во втором томе «Мертвых душ», однако здесь они привлечены для создания пейзажа фантазии, по классификации К. Кларка[40]. Пейзаж фантазии по определению противоположен географизму как элементу географической реальности, так как рождается в воображении художника и призван выразить всеобщую гармонию мироздания, которую художник ему навязывает. Подобную тенденциозность пейзажа во втором томе «Мертвых душ» не скрывает даже созвучие описания с якобы реалистическим его «эскизом» в «Записной книжке» Гоголя, обнаруженное В. Т. Адамсом[41]. В последней главе книги будет показано, что географическому реализму здесь противостоит компиляция разнородных кусков реальности в одной картине, не говоря о том, что и увидена она по образцам живописи. Подобные несостыковки географических источников и художественных результатов их применения в прозе Гоголя заставляют искать другую логику использования писателем географических идей, чем логика внешнего развития творчества писателя. Вместе с тем представляется, что анализ с точки зрения географизма работает в направлении обособления литературы и географии и, выделяя географический элемент из эстетического целого, превращает его в самостоятельный объект исследования, что имеет свою ценность, однако не способствует углублению понимания внутренней связи между двумя областями – связи, которая для Гоголя была очевидной.

Последнее, что хотелось бы отметить в связи со сложившейся традицией изучения географических интересов Гоголя, – это то обстоятельство, что в ней не проблематизируется сама география как научная область, предполагается ее некая «объективность» и извечная «научность». Однако география переживала период большой неопределенности в России в тот момент, когда по вопросам ее преподавания выступил Гоголь. В Германии ситуация была совсем другая: к тому времени уже прошла смена парадигм внутри науки – был отброшен старый формат географии, когда она занималась классификацией и описанием отдельных явлений космоса, земли и людей, и утвердился современный подход, при котором земля и люди изучаются как взаимообусловленные элементы единой системы органической и неорганической природы[42]. Немного больше чем за десятилетие до выступления Гоголя в «Литературной газете» вышел труд Риттера «Землеведение в связи с природой и с историей человека, или Всеобщая сравнительная география» (1818), который, собственно, и положил начало современной теории географии. Новая география опиралась на геоантропологию Гердера и натурфилософию Шеллинга, а свою методологию вырабатывала на основе географических описаний Нового Света в работах Гумбольдта. Более подробно и в связи со статьей Гоголя речь о географии Риттера и Гумбольдта пойдет в первой части этой книги. Здесь же важно отметить, что в России имя и труд Риттера были известны немногим, и среди них до 1840‐х гг. не было географов[43]. Более того, в 1820‐е гг. в России стали отменять преподавание географии в университетах, считая, что как наука она несостоятельна[44]. Таким образом, ко времени публикации статьи Гоголя российская география и ее преподавание сохраняли старый, унаследованный от XVIII в. формат и вообще не представляли большого научного интереса. Положение стало меняться только с 1840‐х гг.[45]

На таком фоне проясняется значение выступления Гоголя. Он был первым, кто набросал основные идеи новой географии в их взаимосвязи, хотя в статье это можно было сделать только в предельно обобщенном виде. То, что он выступил по вопросам преподавания, также имеет непосредственное отношение к становлению новой парадигмы: именно в связи с обучением географии встали вопросы реорганизации ее области и методов в работах Ж.-Ж. Руссо, И. Г. Песталоцци и И. Г. Гердера[46]. В своей статье Гоголь сформулировал идеи географического освоения мира, преображения географического знания в целостную картину Земли, через которую открываются смысл, красота и тайны Творения, как в этом был уверен и Риттер. Писатель говорил о закономерностях исторической жизни людей в отношении обитаемого ими пространства и настаивал на включении в сферу географии предметов, которые вошли в нее только в ХХ в. в рамках культурной и гуманитарной географии, – таких как история самой дисциплины или архитектура городов. Статья звучала как манифест новой географии и ее преподавания и одновременно – как манифест нового применения художественного слова, внедрения его в научный дискурс.

Новизны подхода Гоголя к географии современники не поняли и не оценили, а те, кто мог оценить, – промолчали: наиболее активный и последовательный популяризатор идей новой географии в России в первой половине XIX в. Н. А. Полевой не успел отрецензировать «Арабески» Гоголя – его журнал «Московский телеграф» уже был запрещен, в то время как Погодин, с которым Гоголь делился мыслями о планах географических и исторических сочинений, как можно предполагать[47], видел в эстетических аспектах геоисторического дискурса писателя профанацию науки, как, впрочем, и В. Г. Белинский[48]. Эстетизация науки, свойственная всем статьям Гоголя, стала объектом насмешек в немногочисленных рецензиях на «Арабески»[49]. Здесь же стоит предупредить и современные оценки статьи Гоголя как «художественной», в отношении знания географии «неглубокой» и т. п., тогда как на самом деле она отражала особенности дискурса романтической историографии и географии, который в начале XIX в. считался научным. Эстетизация науки отразила самую суть ее романтического периода и, в частности, суть всего этапа в становлении современной географии, которому статья Гоголя принадлежит. На эту особенность исторических статей Гоголя в их связи с французской школой романтической историографии уже указывалось[50], эту особенность следует подчеркнуть и в отношении географической статьи.

Оценить по достоинству воззрения и прозрения Гоголя можно только с точки зрения общеевропейского контекста географии начала XIX в.: на фоне «Космоса» Гумбольдта, который в начале 1830‐х гг. еще не был издан, или на фоне «Землеведения» Риттера, которое на русском языке появилось только после смерти Гоголя[51]. В этой книге будет показано, что романтический натурфилософский пафос, свойственный мыслям Гоголя о географии, восходил не к общему духу романтической эпохи, а к географическим сочинениям Гумбольдта и Риттера, и через этих авторов связывался с самой передовой мыслью научной географии. Другая цель книги – показать, что научный жанр географического пейзажа, разработанный в сочинениях Гумбольдта, и картографические образы, доступные Гоголю в период создания «Вечеров…» и «Миргорода», участвовали в построении художественного пейзажа его украинских повестей, а потом были применены и в «Мертвых душах».

Теоретический контекст исследования: географическое воображение и географическая оптика

На сегодняшний день словосочетание «географическое воображение» весьма распространено в исследованиях культуры, где применяется в достаточно широком спектре значения – от определения географии до индивидуального мышления о пространстве. Понятие было введено представителем гуманитарной географии Д. Харви в его книге «Социальная справедливость и город» (1973) и предполагало разные аспекты рефлексии пространства и существующих в нем человеческих отношений на уровне индивидуального сознания. Как научный термин географическое воображение оформлялось по аналогии и по контрасту с социальным воображением и как синоним географическому сознанию[52]. Однако 20 лет спустя в большом труде Д. Грегори «Географические воображения» (1993) понятие было заново концептуализировано как выраженное в терминах пространства социальное и историческое знание, отраженное в разнообразии географического дискурса. Начало этого дискурса было отнесено к появлению современной парадигмы географии в конце XVIII – начале XIX в., которая представляла исключительно европейскую науку[53]. Множественное число в названии книги Грегори оспаривало доминирование в географии европейского взгляда на мир и указывало на вариативность географического воображения, проявляющуюся как на научном, социальном, политическом, так и на художественном, коммерческом, бытовом уровнях.

В исследовании археологии современного географического воображения Грегори особое внимание уделил связям географии с визуальностью, восходящей к визуальным методам географического анализа, в которых взгляду-зрению-наблюдению отводится основополагающая роль. Согласно Грегори, становление новой парадигмы географии в Европе связано с географическим путешествием и начинается с открытия Океании и Австралии командой капитана Дж. Кука в середине XVIII в. Это были последние неизвестные европейцам территории мира, ставшие для них своеобразными лабораториями, в которых они наблюдали не только природу, но и незнакомого им человека, и на основе этих наблюдений выстроили концепцию человеческой истории. История воспринималась с точки зрения европейского развития, которое, как тогда понимали, далеко ушло от примитивной дикой жизни туземцев. В анализе описаний путешествий Кука, предпринятых И. Р. Форстером и Дж. Бэнксом, Грегори акцентирует первые проявления в географии того общего для Нового времени сдвига, который был описан М. Хайдеггером как сдвиг от мира к картине мира. Картина мира, согласно Хайдеггеру, выражает представление о мире как поверхности, наблюдаемой с позиции всезнающего человека-субъекта как «сущего, на котором основывается все сущее по способу своего бытия и своей истины»[54]. Грегори, так же как и Т. Митчелл[55], идеи которого его вдохновили, этот поворот осмысляет критически: в ходе освоения и осмысления новых территорий мира как данных взгляду путешественника образов пространства и людей, вне глубины и вне сложности разнообразных их связей, формировалось европейское географическое воображение, которое, воплощаясь в картах, пейзажах и описаниях, участвовало в процессе превращения мира в «выставку» (world-as-exibition), смысл которой – удивлять зрелищностью и поощрять к интерпретации зрительных образов[56].

Способы и объем научной, философской и художественной интерпретации материала, собранного во время географических путешествий, были раскрыты в фундаментальном исследовании Ч. Танга «Географическое воображение современности: география, литература и философия в немецком романтизме» (2008). Танг пришел к проблематике географии из другой области – интеллектуальной истории современности, изучая в первую очередь развитие философии, науки, а также связанные с ними явления художественной жизни в эпоху романтизма. Однако факт, что для оформления своей концепции он избрал понятие, уже существовавшее в географии, конечно, не был случайным. Тем более что его исследование непосредственно касается того же начального периода в истории современной географии, о котором писал Грегори, расширяя подход последнего анализом философских и научных источников, которые в эпоху романтизма причудливо смешались с импульсами, шедшими из литературы, искусства и педагогики.

Танг сосредоточил внимание на следующем после Кука и Форстеров поколении ученых – на деятельности Гумбольдтa и Риттерa. Оба они считаются основоположниками теории и методологии науки, поэтому их значение в географии сравнивают со значением И. Ньютона в физике[57]. Гумбольдт продолжил традицию своего учителя Г. Форстера и стал исследователем-путешественником, прославившимся научной экспедицией в Южную Америку и многочисленными географическими трудами, основанными на собранном там материале, которые венчало его универсальное описание Земли «Космос» (1845–1862). Риттер, который как путешественник был намного скромнее Гумбольдта, ограничиваясь в этом пределами Европы, был тем, кто собрал и обобщил на теоретическом уровне географические открытия и исследования и создал принципы и методы географического анализа земной поверхности, действительные по сей день[58]. Однако, как показано в исследовании Танга, все достижения географии на рубеже XVIII–XIX вв. были совершены благодаря ee тесной связи с философией и литературой немецкого романтизма. Именно в рамках взаимодействия науки, литературы и философии были созданы понятия, с помощью которых европейское общество приобрело возможность самоопределения и саморепрезентации в отношении пространства. Комплекс этих понятий и лег в основу специфического пространственного мышления, которое Танг определяет как географическое воображение.

Географическое воображение характеризуется тремя основными аспектами: 1) географической субъективностью – осознанием своей укорененности в земле и связи с ней; 2) пониманием конкретной культуры как рожденной и определенной географической реальностью, а также 3) пониманием географической обусловленности истории. Поэтому географическое воображение можно представить, с одной стороны, как систему знания о разных географических регионах мира в отношении к обитающим там людям, а в случае европейцев – и как комплекс представлений о собственной связи с землей, приведших в окончательном итоге к возникновению идеи национального государства. С другой стороны, географическое воображение осуществляет сам принцип мышления о Землe, который предполагает неизменное соотношение человека, его культуры и истории с обитаемым им географическим пространством. В таком виде географическое воображение может быть раскрыто в научном дискурсе, философии и художественной практике, что было сделано в исследовании Танга на примере культуры немецкого романтизма.

Выделенная Грегори визуальная проблематика географии в исследовании Танга раскрывается в связи с историей становления географического пейзажа/ландшафта[59] – понятия, определившегося в начале XIX в. в трудах Гумбольдта, посвященных описанию Южной и Центральной Америки, и предназначенного для описания одного или другого региона как внутренне взаимосвязанной системы живой и неживой природы и человека. Пейзаж до сих пор является основной единицей географического анализа земной поверхности, сохраняющей связь со своими истоками в географии Гумбольдта, который строил описание Нового Света как описание череды картин/видов – пейзажей, предстающих перед глазами географа-путешественника, рассказывающего о своих личных впечатлениях и опыте. Эти описания составили его книгу «Картины природы» («Ansichten der Natur», 1808), которая уже на уровне названия раскрывала ориентацию Гумбольдта на живопись, прямо названную автором во вступительном слове. Согласно Тангу, структура и толкование географического пейзажа у Гумбольдта опирались на эстетический труд К. Л. Фернова «О пейзажной живописи» (1803), заимствуя у последнего основные структурные принципы пейзажа как живописного жанра – его «холлистский, тотальный» характер и обязательное наличие субъекта, взгляд которого конституирует пейзаж и его символическое значение[60]. Эстетика пейзажа предполагала, что существует два возможных пути для бездушной природы стать символом человеческой души – через репрезентацию его чувств или через репрезентацию идей. Первая следовала законам музыки и порождала пейзаж настроения, вторая – выражала понятия (например, гармония форм, тонов, света служила выражением гармонии души), создавая аллегорический смысл пейзажа[61].

Приверженность Гумбольдта к теории и практике пейзажа существенно повлияла на его географическое творчество. Согласно Тангу, спаяв географию с эстетикой пейзажа, Гумбольдт протянул мост между природой и моральной сферой человека и тем самым предложил уникальную концепцию географического субъекта: полученная через опыт пейзажа эстетическая субъективность переходила в географическую, которая определялась природой и выражалась через отношение/чувство к ней[62]. Таким образом, перенимая у художественного пейзажа его структуру, география, дотоле существовавшая в виде классификаций явлений природы, стала одной из областей проявления эстетической субъективности, приближаясь в этом к литературе и живописи, у которых брала пример. Тем не менее не следует считать, что творчество Гумбольдта перестало быть научным или что оно превратилось в эклектическое сочетание эмпирических сведений и поэтических восторгов. Эстетический подход к пейзажу в его концепции географии систематически соотносился с получением и обработкой научных данных, что позволяет рассматривать ее с обеих сторон – как научную, так и художественную. По мнению Танга, именно этот процесс преобразования географии определил ее научный прорыв в начале XIX в.[63]

Оформление новой парадигмы географии и процесс освоения пейзажа как аналитического концепта географического исследования совпадает по времени с радикальным сдвигом в человеческом восприятии (который М. Б. Ямпольский определил как «превращение субъекта в наблюдателя»), явившимся главным следствием кризиса субъективности:

Субъект все в меньшей степени понимается как «человек мыслящий» и в большей степени как «человек наблюдающий». <…> В XIX веке, однако, теоретическая рефлексия постепенно заменяется «синтезом», связанным с узнаванием, памятью, расшифровкой и т. д., то есть операциями, весьма далекими от картезианской геометрии или теории перспективы[64].

Превращение субъекта в наблюдателя сопровождалось сдвигами в практиках зрения и в структуре видения, ставшими в последнее время объектом пристального внимания в визуальных исследованиях культуры. По мнению Дж. Крэри, стабильная до 1830‐х гг. фигура наблюдателя, для которого внешнее и внутреннее было четко разделено и гарантировало истину «реального мира», стала перестраиваться таким образом, что зрение приобрело независимость в отношении других человеческих чувств и внешних критериев истины и стало областью проявления субъективности[65]. Окончательное освобождение видения от требований истины и устойчивого идентитета проявилось в визионерских пейзажах У. Тёрнера уже в 1840‐х гг., намного раньше модернистской живописи, которая, как принято считать, утвердила субъективное видение как исток нового искусства[66].

В контексте истории наблюдателя география – с ее визуальными практиками исследования и распространения знания – предстает как область заинтересованного научного взгляда и соответствующих техник, нашедших выражение в географических картах и пейзажах. Именно в таком аспекте она осмыслена в работах географа Д. Косгроува, соотнесшего познание мира и его репрезентации в географии с живописью Возрождения[67]. Когда Грегори в «Географических воображениях» начал деконструкцию географического дискурса Нового времени как дискурса, основанного на визуальных практиках и интерпретациях видимости, он продолжил тему Косгроува, считавшего, что техники наблюдения и репрезентации, выработанные в ренессансной живописи, были перенесены в область географии, как раз в это же время интенсивно осваивавшей Новый Свет. В своем труде Грегори соотнес проблематику Косгроува с визуальными исследованиями Крэри и тем самым вписал субъекта географии в историю наблюдателя[68].

В исследовании техник наблюдателя у Крэри взгляд географа не выделяется как специфический, однако именно он является предметом анализа двух картин Я. Вермеера – «Астроном» (1668) и «Географ» (ок. 1668–1669). Для проекта о смене наблюдателя в XIX в., который осуществляет Крэри, в этих картинах важно подчеркнуть веру двух ученых мужей XVII в. в возможность правдивой репрезентации в виде визуального образа: «…внешний мир познается не через непосредственное чувственное изучение, а через ментальный обзор его „ясной и отчетливой“ репрезентации» – проекции на двухмерной поверхности географической карты и астрономического чертежа, соотносимых автором с camera obscura[69]. В контексте истории живописи Крэри отмечает вытеснение подобного наблюдателя иным, взгляд которого был определен новыми техниками XIX в. Однако в географии, вплоть до самого недавнего времени, взгляд и подход к миру у вермееровских Географа и Астронома сохраняли значимость научного инструмента и знания, как и не подвергалась сомнению их уверенность в правдивости картографического образа[70].

Другой случай географической оптики у Крэри, которую можно соотнести с наблюдением, свойственным географии, – картоподобнoe «Изображениe Венеции» Я. де Барбари (1500), послужившее ему примером в описании различия между двумя взглядами на город. Различие определяется через понятия ихнографии (геометрической проекции, представляющей план любого здания, увиденного как бы с высоты птичьего полета) и сценографии (пластического образа пространства сцены, наблюдаемого со стороны), введенные Г. В. Лейбницем для обозначения разных способов, каким тело является для Бога и для человека. Венеция Барбари предполагает свойственный Богу ихнографический взгляд и по его образцу строит своего наблюдателя[71]. Крэри противопоставляет ихнографический взгляд взгляду монадического наблюдателя, каким, например, является художник, рисующий отдельные сцены внутреннего пространства города (примером Крэри служат городские пейзажи Каналетто). Сцена может представить только одну из множества перспектив города, общий вид которого может быть дан только с высоты птичьего полета[72].

Когда Гумбольдт в своих географических сочинениях стал сегментировать и описывать земное пространство как «картины/виды природы», он постоянно играл сменой перспектив: от сценографического наблюдения пейзажей переходил к ихнографическому взгляду, изначально присущему картографии. Именно карта (реальная или ментальная) позволяла ему проводить сравнительный географический анализ разных частей света и делать обобщения на уровне всего земного шара, а также быть уверенным, что читатель его поймет. Гоголь – уже в области художественной литературы – наследовал техникам географического описания у Гумбольдта, которые применил в статьях по истории в «Арабесках» и в повести «Тарас Бульба». Поэтому я вернусь к более подробному описанию географического взгляда в последующих главах. Здесь же мне хотелось показать, что географический наблюдатель – в своих основных позициях картографа и субъекта описания географического пейзажа – оказался причастным к общей истории наблюдателя XIX в., а это, в свою очередь, означает изначальную причастность географического дискурса к бурному периоду становления современной визуальной цивилизации с ее многообразными способами видеть, репрезентировать, понимать и толковать мир. Причастным к ней оказался и географический дискурс Гоголя.

В этом исследовании я намерена показать, что географическая тема Гоголя резонирует с указанными теоретическими контекстами географии: она 1) отражает момент смены старой и новой парадигм; 2) развивает гердеровское представление об истории и культуре как результате взаимоотношений людей с окружающей их природой, т. е. является причастной к европейскому географическому воображению современности; и 3) подчеркивает зрелищную основу науки, работающей с географической видимостью мира. Гоголевская статья «Несколько мыслей о преподавании детям географии» могла бы служить наглядной иллюстрацией построенного на зрительных практиках географического дискурса, который подвергается критике, например, в трудах классика постколониальных исследований Э. Саида, автора понятия воображаемые географии[73], в уже указанных работах Косгроува и Грегори или в разработке понятия имперского пейзажа в исследованиях У. Дж. Т. Митчелла[74]. В статье Гоголь создает типичные ориенталистские образы людей, обитающих в Азии и Африке, рисует впечатляющие картины их невежества на фоне соответствующей дикой природы и с наивным достоинством европейца своего времени говорит о «зрелости» и «мужестве» Европы. Тем не менее он не изобретает эти образы, а берет их из современных географических источников. Наглядный ориентализм является только частью большой темы писателя – темы зрения, которая универсальна для географической статьи и «Арабесок» в целом[75], и именно она находит созвучие с обширной проблематикой мира как видимости в культурной географии конца ХХ – начала ХХI в. [76]

Другой аспект проблематики географического воображения в творчестве Гоголя раскрывается в связи с его географической оптикой. Приступая к анализу европейской традиции пейзажа в аспекте заключенного в нем знания и власти, Косгроув писал: «Мы признаем географическую реальность, потому что можем ее видеть. Смотреть означает что-нибудь видеть и интеллектуально понимать одновременно. Способ, каким люди видят мир, неразрывно связан с тем, как они понимают мир и относятся к нему. Между 1400 и 1900 гг. европейцы значительно изменили свои способы смотреть. Один индикатор их видения есть идея пейзажа»[77]. Именно в такой связи мотив зрения оформляется в географическом дискурсе Гоголя, где зрение является способом понимать мир, а визуальные образы – его репрезентировать. В статье «Мысли о географии» он писал: «Величину земель, государств, никогда нельзя заучивать исчислением квадратных миль. Нужно только смотреть на карту – вот одно средство узнать ее» (VIII, 104). Я намерена показать, что в оформлении обширной гоголевской темы зрения географические источники сыграли свою немаловажную роль и что как раз в контексте зрения и зрительных образов география у Гоголя приобрела свою независимую ценность в отношении истории – главного предмета романтической мысли о человеке. Более того, унаследованная от географического дискурса оптика Гоголя определила жанр пейзажа в его художественной прозе. В этом смысле гоголевский пейзаж закольцевал взаимообращение идей между областью эстетики и географии: из первой – в трудах Гумбольдта – идея пейзажа попала в географию, из которой – в пейзаже Гоголя – она вернулась в эстетику.

Само понятие географической оптики выбрано с оглядкой на оптику истории (и по аналогии с ней), в рамках которой в исследовании Т. И. Смоляровой «Зримая лирика. Державин» (2011) анализируются изменения в историческом и художественном повествовании на рубеже XVIII–XIX вв. Характерное для эпохи ощущение изменчивости, нестабильности, иллюзорности мира находило выражение в языке театра: в труде Э. Берка «Размышления о революции во Франции» (1790) театрализованной стала недавняя история, в то время как в поздней лирике Г. Р. Державина через театральную метафорику осмыслялась личная жизнь и судьба[78]. Театральная оптика истории и личной экзистенции, как показывает Смолярова, одновременно оказалась путем, которым в державинскую поэзию с ее архаическим «русским стилем» пришли «принципиально новые метафоры и сравнения, выражавшие европейское мироощущение первых лет XIX века»[79]. Я делаю предположение, что в случае Гоголя способом создания новых образов пространства в его прозе явилась, в частности, географическая оптика, определенная научными источниками его времени. Если оптика истории предполагала взгляд на исторические события и события личной судьбы как на театрализованное действо, то оптика географии – взгляд на мир в ракурсе географического воображения, которое строило и объясняло мир как великий организм, включающий людей и их природную среду и получивший выражение в тотальных картинах природы.

В полемике с существующими интерпретациями темы географии и ее следов в художественных текстах Гоголя я указывала, что один из подходов к этой проблематике слишком обобщал ее, возводя к мировоззрению писателя и к духу эпохи, а другой – слишком сужал, низводя до конкретного факта географизма. Предлагаемое мною понятие географической оптики представляет срединный между названными подходами путь, который, с одной стороны, учитывает конкретные географические источники и их следы в конкретных текстах, а с другой – соотносит всю эту конкретику с той системой научной географии и ее картиной мира, которая складывалась в начале XIX в. и для определения которой было найдено понятие географического воображения.

Проблематика географической оптики пересекается со многими аспектами изучения Гоголя – с уже упомянутой темой взгляда и зрения[80], с причудливыми перспективами гоголевского описания, определенными Андреем Белым в отношении каждой из фаз творческого наследия писателя[81], с вопросами структуры художественного пространства, которые были определены в фундаментальной по этой теме работе Ю. М. Лотмана и подробно исследованы Р. А. Магуайром[82], с проблемой гоголевского барокко в историческом и типологическом срезах[83], с разноаспектным вопросом о «живописности» и экфрастичности гоголевского письма[84], исчерпывающе представленном в сравнительно недавнем исследовании Е. Е. Дмитриевой[85], и с гоголевской «иронией стиля», неожиданно сближающей далекие понятия и явления, которую раскрыл М. Н. Эпштейн[86].

Тем не менее исследование географической оптики предполагает свой отдельный подход: вычленить географическую оптику как специфический способ наблюдения в общем потоке зрительных образов у Гоголя можно только на основе интертекстуальных пересечений с доступными писателю географическими и картографическими источниками. Те же источники позволяют определить объем географического материала, который Гоголь освоил и привлекал в создании художественного образа – литературного пейзажа. Через географические и картографические источники пейзаж Гоголя соотносится с географическим знанием. Таким образом, география и создаваемое ею представление о Земле оказались вовлеченными в процесс построения художественного пространства и стали смыслопорождающими элементами литературного текста. Этот внутренний сюжет гоголевской прозы – основной предмет предлагаемого исследования.

О материале исследования и структурe книги

В общих чертах в книге предпринимаются дальнейшие шаги в исследовании и интерпретации географических источников Гоголя, сопоставление их с историческим контекстом географии и концептуализация географического пейзажа как результата географической оптики писателя. В первой части восстанавливается концепция географии Гоголя на фоне эпохи, во второй описывается связанная с этой концепцией и географическими источниками драматургия взгляда в его пейзажах.

Центральное место в текстологическом и контекстуальном анализе занимает статья Гоголя «Несколько мыслей о преподавании детям географии», напечатанная в первом номере «Литературной газеты» за 1831 г. Это была первая публикация писателя под собственным именем[87], которая послужила в качестве рекомендации, когда П. А. Плетнев представлял Гоголя А. С. Пушкину как «молодого писателя, который обещает что-то очень хорошее»[88]. Географическая тема писателя в статье предстает «в чистом виде» – здесь он еще не решает вопрос о границе между географией и историей, как будет это делать в «Арабесках», и всю обширную область, изучающую Землю и людей, называет географией. Тем не менее первая редакция статьи никогда не удостаивалась специального внимания как самостоятельный текст: к ней обращались только ретроспективно – как к первому варианту вошедшей в «Арабески» статьи «Мысли о географии». Я предпринимаю обратный ход: рассматриваю ее как основной источник для археологии географических идей Гоголя.

Непричастность статьи «Несколько мыслей о преподавании детям географии» к «Арабескам» и ее «независимая» ценность от них важны и для выяснения корпуса источников географических идей Гоголя. В источниковедческих комментариях к «Мыслям о географии» в «Арабесках» существуют различия, которые можно объяснить разными подходами исследователей. Одни рассматривают статью как в основном педагогическую (С. Н. Киселев, И. А. Виноградов, В. Д. Денисов), другие – как географическую, отражающую общую геоисторическую концепцию писателя (Ю. В. Манн, С. Фуссо, Л. В. Дерюгина). Однако невероятное количество установленных и гипотетических источников заставляет задуматься о том, не рассуждаем ли мы о каком-то фантастическом и, в сущности, невозможном для выполнения замысле Гоголя. Как может быть, что в процессе подготовки статьи для «Литературной газеты» писатель за короткое время (месяц или два) овладел огромным философско-теоретическим материалом на разных языках, смог составить для себя представление о географии, которое предвосхитило географию ХХ – ХXI вв., и написал статью, которая должна быть признана первым на русском языке концептуальным изложением географических идей эпохи романтизма?

Разобраться в отмеченном парадоксальном несоответствии между тем, какое ограниченное время Гоголь мог посвятить изучению указываемых источников, и тем, в каком солидном объеме новая география была представлена в его статье, – одна из задач предлагаемого здесь исследования. В этом случае можно говорить об интеллектуальной интуиции Гоголя, о которой писал и Семенов-Тян-Шанский, однако она проявилась именно как интеллектуальная – в феноменальном гоголевском чувстве гравитации разрозненных идей, собранных из разных источников и синтезированных до цельной концепции. Чтобы оценить интуицию писателя, следует соотнести выступление Гоголя по вопросам преподавания географии с контекстом географического дискурса в эпоху романтизма – как с местным российским, так и с немецким, в рамках которого вырабатывалась новая парадигма науки. Именно на таком фоне можно понять энтузиазм молодого писателя при открытии для себя совершенно нового горизонта для мышления о мире и ощутить его мощную синтезирующую мысль, по осколкам воссоздающую теорию науки.

Поэтому в первой части книги предпринимается медленное чтение статьи Гоголя «Несколько мыслей о преподавании детям географии» и реконструкция ее контекста. Поскольку текст этой первой редакции статьи мало известен и малодоступен читателю, в нашем исследовании он воспроизводится полностью по публикации в «Литературной газете», с нумерацией параграфов, введенной нами для удобства отсылок, и с короткими комментариями, в которых отмечены основные географические идеи Гоголя и указаны их возможные источники. Три главы первой части представляют статью в разных интертекстуальных срезах: в ее отношении к немецкой географии, на фоне российского географического дискурса того времени и в контексте гоголевских «Арабесок». Первая глава посвящена парадигме новой немецкой географии, в формировании которой участвовали не только географические сочинения, но и тексты романтической литературы, философии и эстетики. В начертании этого фона для статьи Гоголя упор сделан на философских и эстетических сторонах новой географии, которые могли привлекать романтически настроенного Гоголя, а также на ее конкретном влиянии на литературу или созвучии с нею. В анализе материала предпочтения отдавались текстам на русском языке, которые с наибольшей вероятностью могли быть доступны писателю.

Вторая глава представляет фрагментарный российский дискурс географии, соответствовавший определенным аспектам немецкой романтической географии, а также характеризует тот формат географии, который был описан в статье Гоголя. Здесь восстанавливается карта тех очагов новой географической мысли, которые были доступны Гоголю и могли служить посредниками в его увлечении географией. Такими очагами оказались два значительных литературных журнала того времени – издаваемый Полевым «Московский телеграф» и «Московский вестник» Погодина. К ним следует отнести и возможное общение Гоголя с В. А. Жуковским, который участвовал в устроении педагогической карьеры Гоголя и именно ко времени их знакомства был учителем в царской семье и увлекался вопросами преподавания географии, ставшими, собственно, предметом гоголевской статьи. В этой главе определяется корпус географических (и не только) источников, который был выявлен в соответствии с парадигмой новой географии, описанной в исследовании Танга «Географическое воображение современности…», и ограничен его концепцией. Такой подход позволил не рассматривать в качестве источников Гоголя современные ему учебники географии, которые к новой парадигме науки имели самое малое отношение (конспект из учебника Арсеньева привлекается в качестве отрицательного примера), и не входить в подробности школьного преподавания географии[89].

Пространные цитаты из журналов и книг начала XIX в. приводятся с двойной целью: с одной стороны, чтобы зазвучал исторический голос науки, который значительно отличается от современного научного дискурса. С другой – чтобы дать почувствовать, на какой высоте ясности мысли и стиля формулировал свои идеи Гоголь по сравнению с переводными текстами того времени. Красота и прозрачность стиля статьи, несомненно, стали причиной того, что ее не признали научной.

Третья глава первой части посвящена сравнению двух редакций географической статьи Гоголя (1830 и 1834) и тем новшествам, которые появились в статье «Мысли о географии» в «Арабесках». Главное из них состоит в том, что именно во второй редакции была выработана гоголевская концепция географической оптики: описаны способы наблюдения карт и мысленного наблюдения «картин в речах учителя». Проведенный Дерюгиной сравнительный анализ гоголевских статей «Несколько мыслей о преподавании детям географии», «Мысли о географии» и «О преподавании всеобщей истории» показал, что историческая статья создавалась писателем как палимпсест на первой географической. Заимствования были такие существенные, что позволяют предположить намерение Гоголя к ней вовсе не возвращаться. По мнению комментатора, основные значительные идеи Гоголя о преподавании географии были отданы истории, а статья стала более узкой по своей проблематике[90]. Тем не менее географическую статью писатель сохранил. Следовательно, ее вторая редакция («Мысли о географии») после выделения из нее идей для преподавания истории должна была отражать суть гоголевской географии как таковой и выявлять, какие специфические функции Гоголь отводил географии и как они соотносились с его творческими замыслами. Анализ показывает, что отданные истории идеи первой статьи были компенсированы во второй развитием темы зрения и географического воображения. В этой же главе раскрывается гоголевская концепция географического пейзажа как метода исторического анализа жизни народа, который он применил в статье о составлении Украины, а потом в исторических повестях. В отдельной подглавке рассмотрен один любопытный педагогический источник Гоголя, работа И. М. Ястребцова «Об умственном воспитании детского возраста». Соотношение с ней гоголевской статьи позволяет убедиться в степени самостоятельности и свободе творческого подхода писателя к новейшим вопросам преподавания, в частности о значении зрения в обучении.

Вторая часть исследования представляет анализ пейзажей Гоголя с точки зрения привлеченных к ним географических источников. Всей второй части предшествует теоретическое введение, в котором понятие пейзажа концептуализировано как общее для разных областей искусства и знания: живописи, географии, литературы, ландшафтного дизайна, объединенных основным условием пейзажа – присутствием субъекта, который наблюдает и творит пейзаж. В силу вариативности жанра географического пейзажа в прозе Гоголя в отношении наблюдателя к анализу пейзажей привлекается репертуар скопических режимов современности, описанный в хрестоматийной статье М. Джея[91]. Репертуар включает три режима: итальянский перспективизм, картографический взгляд голландского пейзажа и барочный взгляд, свойственный нашей эпохе в не меньшей мере, чем XVII в. Все три режима присущи гоголевским природоописаниям, не проявляясь в них в чистом виде, однако с явным преобладанием одного или другого типа. Смена режимов наблюдения позволяет нащупать переломные моменты в практиках наблюдения и репрезентации пространства, которые создают некий тайный сюжет зрелищности в прозе Гоголя. Такими моментами являются: 1) появление картографического режима в «Страшной мести» и последующих украинских повестях с историческим содержанием; 2) переход к символическому пространству в первом томе «Мертвых душ» и в «Выбранных местах из переписки с друзьями»; 3) внедрение итальянского перспективизма во втором томе поэмы. Обнаружение последнего режима позволяет ретроспективно выявить и оценить барочный взгляд Гоголя в украинских повестях. Барочная перспектива сочеталась у писателя с картографическим импульсом и участвовала в процессе приобщения географических источников. Роль последних в пейзажах, отмеченных сменой режима зрения (первый и третий случаи), не одинаковая, но в обоих случаях решающая.

Каждой главе второй части предшествуют фрагменты из тех произведений Гоголя, которые в этих главах анализируются, тексты сопровождены примечаниями, направленными на раскрытие источников и пунктирное обозначение ключевых понятий и параллелей.

Первая глава второй части «Картографический импульс в пейзаже „Страшной мести“» посвящена анализу картографической основы пейзажей в этой повести, написанной сразу после публикации статьи «Несколько мыслей о преподавании детям географии». По сравнению с ранее созданными повестями «Вечеров…» «Страшная месть» обладает совершенно иной точкой зрения повествователя, чем повести, написанные до нее, «Сорочинская ярмарка» и «Майская ночь». В последних природоописания Гоголя строились таким образом, что позиция наблюдателя помещалась внутри пространства, которое охватывало его куполообразной сферой. В «Страшной мести» появляется нефиксированный взгляд сверху вниз, который блуждает по поверхности Земли, наблюдаемой с такого расстояния, что напоминает рассматривание карты в большей степени, чем описание пейзажа. В главе рассматривается возможность обращения Гоголя к картографическим источникам – «Картам…» Риттера и «Карте Украины» Г. Л. де Боплана. Главу иллюстрирует копия барельефного изображения Европы Риттера (ил. 1), сделанная графиком Гедрюсом Йонайтисом по публикации оригинальной карты Риттера в книге «Искусство и картография»[92]. Копия весьма близка к тому изображению, которое видел Гоголь. Карта Украины Боплана (ил. 2) взята из «Истории Малороссии» кн. Д. Н. Бантыш-Каменского.

Картографический пейзаж Гоголя впервые появился в повести, которая в цикле «Вечеров…» выделяется наиболее явным историческим контекстом: географический аспект пейзажа конкретизирует исторический фон «Страшной мести», что соответствует мысли писателя о том, что «география должна разгадать многое, без нее неизъяснимое в истории» (VIII, 27–28). Этому же принципу Гоголь следовал и в исторической повести «Тарас Бульба», пейзажу которой посвящена вторая глава второй части книги «История Украины и степь». Упоминания о степи появляются уже в «Вечерах…», однако концептуальное значение образ степи приобретает только в статьях по истории Малороссии в «Арабесках» и в знаменитом пейзаже в «Тарасе Бульбе», где она выступает как пространственный аналог истории украинского народа. Гоголь сохраняет взгляд на просторы Украины с картографической точки зрения, свойственной «Страшной мести», но также описывает степную природу с перспективы непосредственного наблюдателя. Оба режима восходят к географическим источникам – главе «О степях» из книги Гумбольдта «Картины природы» и к «Описанию Украины» Боплана, который в XVII в. в составе отряда польского войска отправился вдоль Днепра к Азовскому морю по тому же пути, которым следует Тарас с сыновьями на Сечь. Анализ текста в отношении этих источников представлен в основной части главы. Вместе с тем предполагается, что в «Тарасе Бульбе» присутствует и личный опыт Гоголя, который можно идентифицировать по повторяющимся деталям в его украинских пейзажах, а также поэтическая традиция в лице А. Мицкевича с его «Аккерманскими степями». Выразителен, в отношении романтической концепции географии Гоголя, факт пренебрежения писателем определенными источниками и мотивами в описании степи, которые должны были быть ему известны, но остались обойденными. Неявный спор Гоголя с имперской концепцией Украины, представленной в книге И. Г. Кулжинского «Малороссийская деревня» (1826), также имеет любопытные географические аспекты.

Третья глава второй части «Драма взгляда[93] в географическом пейзаже Гоголя» посвящена сдвигу в репертуаре скопических режимов Гоголя от картографического/барочного к итальянскому перспективизму в пейзаже, открывающем второй том «Мертвых душ». Глава начинается с обзора тех особенностей в пейзажах Гоголя, которые позволяют соотнести их с барочным искусством и барочным режимом наблюдения, для которого характерны недоверие к видимости, аллегоричность, темнота смысла и, следственно, особая герменевтика. Пейзаж фантазии (термин К. Кларка), которым открывается второй том «Мертвых душ», обладает явными географическими чертами, восходящими к «Путешествию по разным провинциям Российской империи» Палласа и к гоголевскому конспекту этого сочинения. Однако географические детали описания только помогают уличить Гоголя в фантастическом построении пейзажа, совместившего три географических образа гор, как это показано на карте Российской империи 1745 г. (ил. 3). Отличительной чертой этого пейзажа является итальянская перспектива, особо выделяющаяся на фоне барочных пространственных образов Гоголя. Здесь рассматривается и иконографическая связь гоголевского пейзажа с живописной традицией Возрождения XVI в., которая попутно оговаривается. Интригу описания местности в начале второго тома создает его дублированная репрезентация – один и тот же пейзаж представлен дважды: в разной последовательности объектов и в разных режимах наблюдения, на основе которых можно проследить меняющееся отношение Гоголя к изображаемой действительности. Анализ открывает весьма неожиданный для писателя поворот к научной картине мира, управляемой самоуверенным картезианским субъектом, что противоречит как многочисленным интерпретациям гоголевского творчества, так и, надо полагать, замыслу самого писателя.

В заключении фрагментарно прослежена дальнейшая судьба географического воображения романтизма в русской литературе. Уже в следующем поколении писателей пейзаж Гоголя и тема географии получили продолжение в творчестве И. С. Тургенева и И. А. Гончарова. Если Тургенев построил свои русские пейзажи в «Записках охотника» как ответ Гоголю на его пейзажи в «Мертвых душах» и как контрапункт украинским природоописаниям, то Гончаров в первой главе книги очерков «Фрегат „Паллада“» продолжил тему влияния географии на воображение детей, которая составила основной пафос гоголевской статьи. Наследником этого пафоса в конце XIX – начале ХХ в. стал Н. С. Гумилев. Африканские стихи Гумилева могут служить свидетельством жизнеспособности того географического образотворчества земель и людей, которое характеризует статьи из «Арабесок». Последний фрагмент этого беглого обзора касается географического и поэтического творчества современного российского автора Д. Н. Замятина.

Произведения Гоголя цитируются по Полному собранию сочинений в 14 томах; ссылки приводятся в тексте с указанием номера тома и страницы.

Ссылки на новое академическое издание – Полное собрание сочинений и писем в 23 томах – даются в тексте сокращенно: ПССП, с указанием номера тома и страницы.

Текст статьи Гоголя, который приводится полностью перед первой частью по публикации в «Литературной газете», цитируется со ссылкой на номер параграфа.

При цитировании источников XIX в. предпринимается минимальная модернизация орфографии: заменяются устаревшие буквы на современные, убирается – ъ в конце слов, окончания родительного падежа единственного числа прилагательных – аго/-яго заменяются на – ого/-его, окончание прилагательных множественного числа – ыя заменяется на – ые, написания типа восраста заменяются на соответствующие современным орфографическим правилам (возраста). Употребление прописных букв сохраняется такое, как в цитируемых источниках.

Часть I

Статья Гoголя «Несколько мыслей о преподавании детям географии» на фоне географического дискурса эпохи

Н. В. Гоголь

Несколько мыслей о преподавании детям географии

(1) Велика и поразительна область Географии: край, где кипит Юг и каждое творение бьется двойною жизнью, и край, где в искаженных чертах природы прочитывается ужас и земля превращается в оледенелый труп; исполины-горы, парящие в небо, наброшенный небрежною кистью очаровательный, полный разнообразия вид, и раскаленные пустыни и степи, оторванный кусок земли посреди безграничного моря; люди и искусство, и предел всего живущего![94] – Где найдутся предметы, сильнее говорящие юному воображению! Какая другая наука может быть прекраснее для детей, может быстрее возвысить поэзию младенческой души их![95] И не больно ли, если показывают им вместо всего этого, какой-то безжизненный, сухой скелет[96], холодно говоря: «Вот земля, на которой живем мы, вот тот прекрасный мир, подаренный нам Непостижимым его Зодчим!»[97] – Этого мало: его совершенно скрывают от них и дают им вместо того грызть политическое тело, превышающее мир их понятий и несвязное даже для ума, обладающего высшими идеями[98]. – Невольно при этом приходит на мысль: неужели великий Гумбольдт[99] и те отважные исследователи, принесшие так много сведений в область науки, истолковавшие дивные иероглифы[100], коими покрыт мир наш, – должны быть доступны немногому числу Ученых? а возраст, более других нуждающийся в ясности и определительности, должен видеть перед собою одни непонятные изображения?

(2) Детский возраст есть еще одна жажда, одно безотчетное стремление к познанию. Он всего требует, все хочет узнать[101]. Но удовлетворять этому любопытству нужно с большою осторожностью; подавать то наперед, что ближе к нему, без чего нельзя проразуметь другого, вести его на лестницу самого с первой ступени, а не переносить через несколько ступеней разом. И потому Физическая География, как ближайшая[102], должна более занять его; Политическая же войти только общим очерком своим.

(3) Во многих заведениях наших, по невозможности воспитанников узнать в один год всей Географии, читают ее в двух и даже в трех классах. Это хорошо, и География стóит, чтобы ее проходили не в одном классе; но преподаватели впадают в большую ошибку: размежевывают земной шар на две или, смотря по классам, на три части и самому начальному классу достается Европа[103], рассматриваемая обыкновенно в политическом отношении с подробнейшими подробностями, тогда как высшие классы блуждают по степям и пескам Африканским и беседуют с дикарями. Не говоря уже о безрассудности и странной форме такого преподавания, нужно иметь необыкновенную память, чтобы удержать в ней всю эту нестройную массу. Если же и допустить такой феномен в природе, то в голове этого феномена никогда не удержится одно прекрасное целое. Это будут тщательно отделанные, разрозненные части, которыми не управляет одна мощная жизнь, бьющая ровным пульсом по всем жилам[104]. Это народ, созданный для Монархического правления и утративший eго в буре политических потрясений.

География, по моему мнению, должна быть преподаваема воспитанникам в два различные возраста их детства. В первом классе должен быть наброшен весь эскиз мира; все части земного шара должны составить одно целое, одну прекрасную поэму, в которой выразилась идея Великого Творца[105]. В поэме этой все должно быть ясно, все поставлено, утверждено на своем месте; в ней все должно быть живо, ярко, всякая часть должна соответствовать прочим, и ни одна не должна принимать окончательной, мелкой отделки. – В другом классе или возрасте, эта идея, начертанная в голове воспитанника, только раздвигается. Тут он рассматривает в микроскоп тот самый мир, который схватил он доселе простым взглядом. Тут уже политическая География может более войти в состав поэмы; юный ум ознакомливается короче с техническими терминами и положениями науки.

(4) Преподаватель более всего должен стараться, чтобы дитя удержало в памяти своей вид, фигуру земли. Для этого нужно заставлять его чаще чертить наизусть такую-то землю, такое-то море[106]; а чтобы облегчить трудность, сопряженную с таким занятием, он должен замечать ему сходство такой-то земли с видимым физическим предметом (Европы, например, с сидящей на коленях женщиною[107] или летящим драконом) и т. п.

(5) Порядок частей Света должен быть для воспитанника расположен таким образом: первое место должна занимать Азия, как колыбель человечества[108]; второе Африка, – как жаркое юношество[109]; третье Европа – зрелость и мужество[110]; четвертое Америка и наконец разрозненные по необозримому Океану острова. Такое разделение для него кажется естественнейшее[111]: в это время своего возраста, воспитанник обыкновенно проходит начало Древней Истории, и уже ознакомлен с священными событиями Ветхого Завета, которые все совершались в Азии. – Дитя наперед всего должно непременно составить себе общее характеристическое понятие о каждой из сих частей света. Во-первых, об Азии, где так все велико и обширно, где люди так важны, так холодны с вида и вдруг кипят неукротимыми страстями; при детском уме своем думают, что они умнее всех; где все гордость и рабство; где все одевается и вооружается легко и свободно, все наездничает[112]; где Турок рад просидеть целый век, поджав ноги и куря кальян свой, и где Бедуин как вихорь мчится по пустыне; где вера переходит в фанатизм и вся страна – страна вероисповеданий, разлившихся отсюда по всему миру. Об Африке, где солнце жжет и океаны песчаных степей[113] растягиваются на неизмеримое пространство; львы, тигры, кокосы, пальмы, и человек, мало чем разнящийся и наружностью, и своими чувственными наклонностями, от обезьян, кочующих по ней ордами[114]; и т. далее.

(6) Начертив вид части Света, воспитанник указывает все высочайшие и низменные места на ней, рассказывает, как разветвляются по ней горы и протягивают свои длинные, безобразные цепи[115]. В этом смысле можно с пользою употреблять Риттерово барельефное изображение Европы[116], хотя оно не совсем еще удобно для детей, по причине неясного отделения света от теней. Всего бы лучше на этот случай отлить из крепкой глины или из металла настоящий барельеф. Тогда воспитаннику стоило бы только взглянуть на него, чтобы сохранить навсегда в памяти все высокие и низменные места.

(7) Так как горы сообщили форму всей земле[117], то познание их должно составить, так сказать, начало всей Географии. Показав разветвление их по лицу земли, преподаватель показывает вид их, форму, состав, образование и наконец характер и отличие каждой цепи, высочайшие точки, примечательные явления на них, и высоту, до которой подымался человек[118].

(8) Преподаватель должен показать процесс и расселение растительной силы по земле на карте, лестницею градусов[119]: где растение Юга хозяин, куда перешло оно, как гость, под каким градусом умирает, где начинается растение Севера, где и оно наконец гибнет, прозябание прекращается, природа обмирает в объятиях студеного Океана и чудный полюс закутывается недоступными для человека льдами. Таким же образом и расселение животных. Но почва требует другого разделения земли – по полосам, из которых каждая должна заключать в себе особенный вид ее.

Ил. 1. Гедрюс Йонайтис. Барельефное изображение Европы из «Шести Карт Европы» Карла Риттера (1806). Кабинет графики Научной библиотеки Вильнюсского университета

(9) Весьма полезны для детей карты, изображающие расселение просвещения по земному шару. Эта польза превращается в необходимость, когда проходят они Европу[120]. Но как у нас нет таких карт, то преподавателю небольшого труда будет стоить сделать оные самому. Места, где просвещение достигло высочайшей степени, означать светом и бросать легкие тени, где оно ниже. Тени сии становятся, чем далее, тем крепче, и наконец превращаются в мрак, по мере того, как природа дичает и человек оканчивается бездушным Эскимосом[121].

История географии[122] должна необходимо войти некоторыми фактами своими в состав преподавания. Нельзя пропустить, говоря об Америке, времени и обстоятельств открытия оной; об Африке – отважных путешествий, совершенных во внутренность ее, для сорвания с нее покрывала неизвестности; о северных экспедициях, о пути в Индию и проч. и проч. Разумеется, что все это должно быть не так пространно, не так учено, как требуется для возрастов высших; но так, чтобы воспитанник видел, какие величайшие усилия, какие неимоверные, благородные подвиги[123] были производимы для того, чтобы доставить ему верные сведения о земле нашей.

(10) Слог преподавателя должен быть увлекающий, живописный; все поразительные местоположения, великие явления природы, должны быть окинуты огненными красками[124]. Что действует сильно на воображение, то нескоро выбьется из головы. Преподаватель должен пользоваться всеми такими мгновениями и привязывать к ним сведения, кои без того были бы сухими; но только искусно, в противном случае они развяжутся сами и улетят из памяти. – Богатый для сего запас заключается в описаниях Путешественников[125], которых множество, и из которых, кажется, доныне в этом отношении мало умели извлекать пользы.

(11) Преподаватель должен быть обилен сравнениями, потому что первоначальный возраст более прочих возрастов жаждет примеров и подобий. В эти примеры, в эти уподобления должны входить предметы, сколько можно ближайшие к еще ограниченным его понятиям, и ни одною чертою, ни одним порывом не должны они вырываться из области детского мира[126].

Самые же факты науки должны возвышаться постепенно; но до такой только высоты, до которой может подняться дитя со своими бережно развивающимися понятиями. Перешагнув эту заповедную черту, педагог облечется в туман и неясность.

(12) При исчислении народов, преподаватель необходимо обязан показать каждого физиогномию и те отпечатки, которые принял его характер, так сказать, от географических причин: от климата, от положения земли, как величественная, разительная природа подымает человека до идеальности и деятельного стремления духа, как роскошная и упоительная, вдыхает в него чувственные наклонности[127]. – Верное познание физиогномии каждого народа, сколько любопытно для воспитанника в начале, столько и важно по последствиям: оно объяснит ему потом, от чего одному народу необходим такой именно, другому иной образ правления[128].

(13) [129] Понятие о величине земли каждого Государства, должно внушать воспитаннику так, чтобы оно навсегда врезалось в память его; исчисление квадратных миль и мeханическое затверживание их никогда не будет иметь успеха, наведет скуку, смешается, растеряется – и из единиц и десятков останутся только нули в голове его. Чтоб избегнуть этого, я полагаю взять одну землю за среднюю пропорциональную, и по ней определять величину прочих. Положим: я беру Францию; говорю: она имеет столько то квад. миль; но Россия больше ее во столько раз, Пруссия меньше столько-то, к Италии не достает целой половины, чтобы сделаться по величине равною Франции. Небесполезно при этом показывать воспитаннику вырезанное из картонной бумаги каждое Государство, которое, будучи сложено с другими, составило бы одну плотную массу земли. Положив одно Государство на другое, например, Францию на Россию, он тотчас увидит, сколько раз содержится она в России. —

(14) Означив на карте, им же начертанной, место главного города[130], воспитанник должен узнать его положение, вид, и резкими, сильными и немногими чертами обозначить характер его. Воспитатель обязан исторгнуть из обширного материала все, что бросает на город отличие и отменяет его от множества других. Пусть дитя знает, что такое Рим, что Париж, что Петербург. Пусть не меряет своим масштабом, составившимся в его понятиях при виде Петербурга, – других городов Европы. Все общее городам должно быть исключено в определении отдельно каждого города. Во многих наших Географиях, в определениях Губернского города рассказывается, что в нем есть гимназия, соборная церковь; уездного, что в нем есть уездное училище и то. под. К чему? Воспитаннику довольно сказать сначала, что у нас гимназии во всех Губернских городах, церкви также. Но Кремля, Ватикана, Пале-рояля, Фальконетова Петра, Киевопечерской Лавры, Кингс-Бенча, нет других в мире. Об них дитя верно потребует подробного сведения. Не нужно заниматься ничтожным и скучным для воспитанника вычислением числа домов, церквей, разве токмо в таком случае, когда оно по своей величине или отрицательно, выходит из категории обыкновенного. Вместо этого, можно занять его архитектурой города, в каком вкусе он выстроен, колоссальны ли, прекрасны ли его строения. Если он древний, то как величественна даже в самой странности своей его старинная, повитая столетиями и на чудо взлелеянная самими потрясениями архитектура, и как напротив того легка и изящна архитектура другого города, созданного одним столетием. При мысли о каком-нибудь Германском городке, ученик тотчас должен представить себе тесные улицы, небольшие, узенькие и высокие домики, где все так просто, так мило, так буколически, и рядом с ними угловатые, просекающие острием воздух шпицы церквей. При мысли о Риме, где глухо отозвался весь канувший в пучину стoлетий древний мир, у него должна быть неразлучна с тем мысль о зданиях-исполинах, которые, свободно поднявшись от земли и опершись на стройные портики и гигантские колонны, дряхлеют, как бы размышляя об утекших событиях великой своей юности. Для этого не мешает приносить с собою в класс фасады примечательнейших зданий: необыкновенный вид их врежется в память навеки[131]; при том это послужит вместе и лучшим средством к образованию юного вкуса.

(15) История изредка должна только озарять воспоминаниями географический мир их[132]. Протекшее должно быть слишком разительно, должно иметь сильное влияние на судьбу мира, чтобы заставить вызывать его. Но если воспитанник проходит в это время и Историю, тогда ему необходимо показать область его действия[133]; – тогда География сливается и составляет одно тело с Историей.

(16) Леность и непонятливость воспитанника обращаются в вину педагога и суть только вывески его собственного нерадения; он не умел, он не хотел овладеть вниманием своих юных слушателей; он заставил их с отвращением принимать горькие свои пилюли. Совершенной неспособности невозможно предполагать в дитяти[134]. Мне часто случалось быть свидетелем, как ребенок, признанный за неспособного ни к чему, обиженного природою, – слушал с неразвлекаемым вниманием страшную сказку и на лице его, почти бездушном, неоживляемом до того никаким чувством участия, попеременно прорывались черты беспокойства и боязни. Неужели нельзя задобрить такого внимания в пользу науки?

(Продолжение обещано)

Г. Янов.

1. Философские и эстетические аспекты немецкой географии

Гоголевский пафос новизны: критика дескриптивной географии

Свежесть географических идей Гоголя и новизна указанного им направления в преподавании географии становятся очевидными на фоне того состояния дисциплины, которое он подвергал справедливой критике в своей статье. Для более ясного представления, что являлось предметом критики писателя, ниже приводится в фрагментах конспект начальных глав весьма популярного в то время учебника К. И. Арсеньева «Краткая всеобщая география», переизданного с 1818 по 1849 г. 20 раз. По мнению С. Н. Киселева, этот, как и другие учебники гоголевской эпохи, отражал обычный порядок подачи материала, сосредоточенного на географических наименованиях, преподносимых в форме справочника и предполагавших их зазубривание[135].

ГЕОГРАФИЯ

Введение в Географию

География, или Землеописание, есть наука, показывающая состояние Земли

Землю можно рассматривать в трех различных отношениях:

I. Земля наша, как планета, занимает место в Системе солнечной. Определение вида Земли, относительной величины ее, движения и разных явлений, от того происходящих, – составляет предмет Географии Математической, или Астрономической.

II. Земля есть тело, состоящее из вод и из материка, или из жидких и твердых веществ. Разделение материка и вод, различные явления в Атмосфере, произведения естественные, в недрах земли, или на поверхности ее находящиеся, и человек – яко животное, по физическим признакам рассматриваемый, – вот предметы, входящие в состав Физической или Естественной Географии.

III. Земля есть обиталище рода человеческого. Описание людей живущих как в диком или пастушеском состоянии их, так и в устроенных гражданских обществах, разные образы правления Государств, вероисповедание народов, их населенность, образованность, промышленность, торговые и политические связи одного народа с другим, – вот предметы Гражданской или Политической Географии.

Следственно География естественным образом разделяется на три части:

а) Математическая География рассматривает Землю, как планету, по ее положению, движению, виду и величине.

b) Физическая География рассматривает Землю по составным ее частям и со всеми произведениями ее, как в недрах, так и на поверхности оной находящимися.

c) Политическая География рассматривает Землю, как жилище человеческого рода, с важнейшими переменами, оным произведенными.

А. Начальные понятия о математической географии

1. О движении земли

По системе Коперника, признанной справедливою, Солнце стоит неподвижно.

Ежели бы и Земля наша стояла также неподвижно, то бы часть оной, которая обращена к Солнцу, имела всегда день и вечное лето <…>

2. О виде земли

I. Земля наша объезжаема была кругом многими знаменитыми мореходцами. <…>

B. Начала Физической Географии

Физическая География имеет своим предметом объяснение вод, суши, воздуха, естественных произведений и самого человека, в физическом отношении рассматриваемого.

I. О водах

Матерая Земля занимает около ¼ всего Земного Шара; все же прочее, т. е. почти ¾ покрыто водами. Воды разделяются на большие и малые <…>

Воды морские суть: океаны, моря, заливы и проливы.

Океан есть великое собрание горьких и соленых вод, обтекающих весь Земной Шар. По странам света разделяется он на четыре части, именно: Северный, Восточный, Западный и Южный.

Северный Океан омывает Северные берега Европы, Азии и Америки,

Восточный, или Великий Океан находится между восточными берегами Азии <…>

Море есть часть Океана, омывающая известную часть матерой Земли.

1. Моря (части) Северного Океана:

Немецкое с Балтийским, Норвежское <…>

2. Moря Восточного Океана:

Анадырское, Камчатское, Охотское <…>

II. О Суше

Суша или материк есть возвышенная и твердая часть Земного Шара, находящаяся выше поверхности воды.

Часть материка, простирающаеся на значительное расстояние без всяких возвышенностей, называется равниною.

Большое возвышение земли именуется горою.

Не столь значительное возвышение земной поверхности называется холм.

Страна ровная, заключенная между горами, есть долина.

Горы занимают великое пространство земной поверхности.

Цепь гор есть соединение многих между собою; н. п. Альпы.

Гряда гор есть многие горы идущие в одну сторону и прерываемые долинами, н. п. Ливанские горы. <…>

Система гор

<…>

Острова

Продолжение гор матерой земли заметно и среди вод. Сии более или менее примечательные своею величиною материки, окруженные со всех сторон водою, называются островами. Островов небольших чрезвычайное множество. К большим же островам должно причислить в Европе: Великобританию; в Азии: Борнео <…>

Качество матерой земли

Матерая земля имеет качество плодоносное или бесплодное, сухое или влажное.

Плодоносная земля есть <…>

О воздухе

Воздух есть вещество тонкое, тяжелое, упругое, прозрачное. Сим веществом, которое до известной высоты называется атмосферою, окружен весь Земной Шар.

В воздухе, или атмосфере происходят <…>

O климате

Физический климат есть различное растворение воздуха в разных местах Земного Шара. Его определяют <…>

IV. O естественных произведениях

Естественные произведения суть дары, доставляемые человеку самою природою или без всякого содействия нашего, или с малым содействием.

Роды сих произведений бесчисленны и многообразны. Для облегчения памяти при изложении оных разделяют их на статьи называемые царствами природы. Царствa природы три: ископаемое, прозябаемое и животное. <…>

1. Царство ископаемое

<…>

V. O человеке

Телесные, а более душевные преимущества поставляют человека выше всех тварей Земного Шара.

Физическая география, не касаясь главного отличия человека, состоящего в разумной душе, способной познавать и чтить Творца вселенной, замечает только, что человек может один переносить все воздушные перемены и жить во всех климатах <…>

C. Начала политической географии

Политическая или Гражданская География имеет своим предметом: а) разделение Политическое всего Земного Шара, b) обозрение жителей всех Частей Света по числу их, образу жизни и вероисповеданию, c) понятие о Государстве и разных Образах Правления.

1. Политическое разделение всего Земного Шара

<…>

ЕВРОПА

Общее обозрение Европы

Пределы:

a) Математические

<…>

b) Физические

<…>

Пространство

Европа простирается на 180,000 квадр. немецких миль.

Воды

1) Океаны: Северный и Западный Океан.

2) Моря: Белое море, Норвежское море, Немецкое, Балтийское, Атлантическое <…>

Местоположение

В Европе находятся многие высокие горы и обширные равнины.

а) Горы

Центром или средоточием всех Европейских гор полагаются Альпийские горы в Швейцарии. От сих простираются прочие горы в виде отраслей во все стороны, а именно:

1) К северу от Альп идут горы Шварцвалд в Виртембергском Королевстве и Сосновая гора или Фихтельберг в Богемии <…>

Острова

<…>

Полуострова

<…>

Долины

<…>[136]

Учебник Арсеньева иллюстрирует порядок, который с XVI столетия применялся в Европе для организации географического знания. Явления подвергались классификации и распределялись по трем областям географии: математической, физической/естественной и политической. Эти области репрезентировали пространство в его разных аспектах и соответственно его описывали. Как видно из конспекта учебника Арсеньева, математическая география описывала землю как космическое тело, физическая – реки, горы, океаны, пустыни и т. д., политическая – страны, города, достижения культуры. Все эти области существовали сами по себе, не пересекались, не входили в общую систему взаимоотношений, которая между ними и не предполагалась. Данная парадигма географии получила название дескриптивной – описывающей, но не объясняющей, не раскрывающей причинно-следственные связи между землей и обитающим на ней человеком. До Гоголя дескриптивную географию критиковал Н. А. Полевой, который в 1827 г. писал об имеющихся в России учебниках, что они

не дают никаких общих главных идей <…> в них нет центра, на котором должно обращаться знание, нет развития частностей из целого, успехи совершенствования их не достигают. Это старинные коробочки, в которых без порядка складены имена государств, городов, географические слова <…> и вся эта складка произведена с большими или меньшими ошибками[137].

Изучение такой географии означало овладение разными областями географических сведений, что на самом деле было запоминанием отдельных тематических полей с помощью разных мнемонических практик, отзвуки которых есть и в первой редакции гоголевской статьи (§ 13)[138]. Именно основанное на классификациях обучение имеет в виду Гоголь, когда пишет:

Не говоря уже о безрассудности и странной форме такого преподавания, нужно иметь необыкновенную память, чтобы удержать в ней всю эту нестройную массу. Если же и допустить такой феномен в природе, то в голове этого феномена никогда не удержится одно прекрасное целое. Это будут тщательно отделанные, разрозненные части, которыми не управляет одна мощная жизнь, бьющая ровным пульсом по всем жилам (§ 3; курсив мой. – И. В.).

Новая парадигма географии и ее истоки в философии Гердера

Гоголевское выражение «мощная жизнь, бьющая ровным пульсом по всем жилам» – метафора, отсылающая к пониманию земли как единого организма природы и человека, обуславливающих друг друга – и друг на друга влияющих в едином потоке жизни. Откуда эта метафора появилась у Гоголя, трудно сказать, но следует учитывать, что над таким пониманием земли с середины XVIII в. трудилась в первую очередь философская мысль, от которой оно было усвоено и географией.

За всем списком имен, которыe названы комментаторами в качестве источников статьи Гоголя (И. Г. Гердер, А. Гумбольдт, К. Риттер, Ф. Шеллинг), стоял к тому времени уже сложившийся в немецкой философии, литературе и географии геоисторический дискурс, который Гоголь в статье и воспроизводил. Как можно судить по исследованию Н. Г. Суховой о судьбе идей Риттера и его труда «Землеведение» в России на протяжении XIX в., период, когда влияние Риттера на российскую географию стало более ощутимым, начинается на десятилетие позже, чем была опубликована статья Гоголя, оказавшегося в числе немногих почитателей немецкого ученого[139]. Работа Суховой написана с позиции историка географии и представляет роль Риттера с точки зрения внедрения его идей в среду географов. При таком подходе Риттер предстает основной фигурой новой географии, можно сказать, ее идеологическим центром. Именно так его воспринимали и в России в начале XIX в. Когда заговорили о новой географии в 1825 г., а первым это сделал Полевой в «Московском телеграфе»[140], то заговорили о «Землеведении» Риттера. И несмотря на то что Гумбольдт уже в 1818 г. был избран почетным членом Петербургской академии наук и в связи с этим появились его некоторые публикации, в российском дискурсе новой географии он не фигурировал и попал в него только благодаря статье Гоголя. Прорыв к пониманию философской глубины науки в России совершился в 1827 г., когда в «Московском вестнике» М. П. Погодина под рубрикой «Науки. География» появилась первая публикация первой главы труда Гердера «Идеи к философии истории человечества»[141]. Оценить этот факт помогает исследование Ч. Танга «Географическое воображение современности».

Танг представляет другую, чем в книге Суховой, историческую перспективу, в которой «Землеведение» Риттера оказывается не центром, а результатом развития не только географической мысли, но общего потока идей на рубеже XVIII–XIX вв. В этом потоке география, натурфилософия, антропология и эстетика, сплоченные междисциплинарным йенским романтизмом, решали те же вопросы об отношениях между человеком и окружающей его природой[142]. Идеи немецкого романтизма мощно повлияли на самоопределение географии – сперва в сочинениях Гумбольдта, посвященных его путешествию в Америку, которые он начал издавать по-французски в 1805 г., а потом – и в трудах Риттера, систематизировавшего географию как область в «Землеведении», первый том которого появился в 1818 г. Поэтому исследование Танга начинается с анализа связей между географией, философией, эстетикой, педагогикой, литературой и живописью.

При таком подходе центральной фигурой и наиболее влиятельным субъектом философского геоисторического дискурса предстает Гердер. Согласно Тангу, решающее значение в развитии идей об отношении между человеком и природой имело несогласие Гердера с противопоставлением мира и мыслящего субъекта, который возвышался над природой и управлял ею с высоты своего интеллекта, в философии И. Канта. Для Гердера, а потом и для Шеллинга существенной была связь субъекта с природой, из которой он происходит и которой определяется, составляя с нею единую систему земли, a также укорененность субъективного сознания во всеобъемлющей самовоспроизводящейся природе[143].

Будучи частью природы, человек все-таки организован таким образом, что может мыслить и обладает языком. Мышление и язык обособляют человека от природы и других животных, утверждал Гердер в трактате «О возникновении языка» (1772). Однако язык невозможен без коммуникации людей между собой. Народ – это сообщество, определяемое через язык, на котором оно говорит, и через этот язык противостоящее природе. С другой стороны, эта же природа воздействует на общество и определяет характер его индивидов. Поэтому каждый регион земли создает свой народ и одновременно сам создается этим народом[144].

Танг раскрывает, что землю и все на ней живущее Гердер представлял как единую систему по образцу Г. В. Лейбница. Это саморазвивающийся, динамичный организм, «громадная мастерская», где органические тела развиваются от примитивного до самого высоко уровня, на котором появляется человек. Момент появления человека – порог в развитии природы, так как человек обладает сознанием, через которое может рефлексировать свою связь с нею. Эта рефлексия и приобретенная за ее счет способность контролировать природу наделяют человека свободой, возвышающей его над земным законом необходимости. Благодаря этой свободе человек создает науки, искусства, политические системы, облагораживает обычаи и повседневность, становится культурным существом. Культура также является продолжением природного развития. Она формируется природой не механически, а в интеракции: культура – это эффект, который возникает от бесконечного взаимовоздействия между человеком и обитаемой им землей[145]. Согласно Тангу, понятие взаимосвязи между природой и культурой отделяет Гердера от климатической теории и обеспечивает ему звание предшественника современной географии[146].

Гердер сам преподавал географию, обучение которой в его времена, да и долго после него, предполагало отдельное изучение земли и обитающего на ней народа: земля рассматривалась в пределах физической географии, народ – в пределах политической. Геофилософская концепция Гердера предполагала, что народ и земля, на которой он обитает, составляют одно целое и поэтому изучаться они должны как части целого. Критику дескриптивной географии и свое представление о принципах преподавания географии он высказал в школьной речи 1784 г. «О привлекательности, полезности и необходимости изучения географии» («Von der Annehmlichkeit, Nützlichkeit und Notwendigkeit der Geographie»). Эта речь совпала по времени с публикацией первых томов «Идей…», философски обосновывающих предложенную им систему обучения. В речи Гердер говорил, что современные ему учебники по истории и географии представляют собой не более как каталоги рек, земель, городов, королей, боев и мирных договоров, являясь только сырым материалом для будущих построений. Для преподавания географии он предлагал два решения: во-первых, начинать ее изучение с физической географии и в связи с натуральной историей, чтобы у студентов сложилась «обширная картина земли»[147]. Во-вторых, география должна изучаться вместе с историей, чтобы студенты изучали землю как место обитания народов и сцену, на которой они совершают свои деяния. Вместе с этим они должны понять, как земное пространство с его почвой, водами, горами и долинами, растениями и животными соотносится с обычаями, религией, способом правления народа и с искусствами и наукой, создаваемыми отдельными индивидами. В такой географии описание земли переплетается с историей народа: «Место объясняет время, время объясняет место, согласованные местные условия определяют действующие силы, новые действующие силы показывают, как земля, регионы, природа и люди изменились – все переплетается и становится единой картиной»[148].

В анализе работ Риттера Танг раскрывает, что именно гердеровские понятия, определяющие его концепцию земли и человека, – система сил, система земли, динамический организм, мастерская земли – легли в основу географического словаря Риттера[149]. В своих лекциях Риттер говорил:

Эта совокупность тел природы с силами ее, пространством и временем представляется нам единой, великой системой. Природа неодушевленная обыкновенно называется неорганическою в противоположность одушевленной, называемой органическою. Противоположность эта, однако же, не есть абсолютная: в обоих царствах существует постоянная деятельность; нет застоя, но существует космическая жизнь в высшем и обширнейшем значении слова; все представляет собою великий организм, и в этом организме так называемая неорганическая природа является основанием и условием для природы одушевленной (курсив мой. – И. В.)[150].

В духе Гердера и более определенно, чем он, Риттер формулировал мысль о взаимообусловленности человека и окружающей его природной среды, которая не только создает физический облик человека, но и влияет на его дух, на культуру и мораль. И наоборот: в теле человека можно читать о природных силах, его породивших:

Относительно обитателей своих, одаренных разумом, земля есть не только почва, колыбель, жилище, но и великое заведение, где воспитывается род человеческий. Это весьма ясно обнаруживается наблюдателю из истории человечества. Оказывается, что земля, как планета, кроме своего существования имеет и гораздо высшее назначение: – оказывать влияние на духовный мир. <…> только телу человеческому, человеческому образу свойствен аналогический этический характер с его землею.

<…> каждый человек в пространстве также служит зеркалом своей местности. <…> есть представитель своего природного жилища, где он родился и воспитывался. В народах отражается их отечество. Местные влияния ландшафтов на характеристику их жителей, на образ их и телосложение, на форму черепа, на цвет, темперамент, язык и духовное развитие, неоспоримо. <…> Историк, занимаясь судьбами народов, только бегло обозревает землю; географ выходит из свойства стран и вопрошает народные судьбины. <…>

Существование человека совершенно связано с землею, скреплено с нею тысячами неразрывных корней <…>[151].

Своеобразие географического дискурса Риттера составляет его открыто выраженная религиозность. Сухова отмечала, что «в трудах Риттера – глубоко верующего человека – находим представление о земле как творении божьем или выражении божественного откровения, о высшем назначении земли, об организации земли как отражении божественного провидения и т. п.»[152] В этой черте научного дискурса Риттера также выразилась его близость к «Идеям…» Гердера, который осмыслял историю земли и людей как результат божественного Творения.

Kак представляется, присутствие подобных идей в контексте научной дисциплины подсказало Гоголю саму возможность в статье о географии открыто говорить о ее духовной сути и инспирировало соответствующие формулировки: о мире как даре «Непостижимого Зодчего» (§ 1) или поэме, в которой выразилась «идея Великого Творца» (§ 3). Этот пафос Творения в географическом дискурсе Гоголя вызывает суждения о статье как о «художественной», в то время как он-то и восходил к авторитетному географическому источнику – «Введению» к «Землеведению» Риттера, скорее всего, воспринятому Гоголем с подачи В. А. Жуковского.

Натурфилософия Шеллинга и связь географии с искусством

Шеллинг называл Гердера гением, проложившим дорогу натурфилософии, хотя философский контекст, в котором он развивал свои идеи, был другим[153]. В споре с дуализмом субъекта – объекта у Канта и субъективизмом И. Г. Фихте Шеллинг утверждал, что в начальной фазе развития объект и субъект, природа и человек пребывают в досознательном единстве. Человек укоренен в природе, из которой он произрастает, а потом, рефлексируя свою связь с ней, от нее объективируется. Согласно Тангу, натурфилософия выработала уникальную модель субъективности, в которой отделение субъекта от объекта, приобретение человеком дистанции от природы рассматриваются как исходящие от природы и ею самой предопределенные. Самосознание субъекта и является назначением, целью и интенцией природы. Поэтому сознательный субъект воспринимает развитие природы как собственное «трансцендентальное прошлое», а окончательные продукты природы – как «монументы, воспоминания» о пути, которым он «пришел к самосознанию». Эти монументы весьма важны для субъекта, который только с их помощью может восстановить свое прошлое, так как его «трансцендентальная память» должна постоянно освежаться «видимыми вещами»[154].

Спекулятивная идея Шеллинга о первобытном единстве субъективного и объективного, человека и природы совершенно по-новому представила землю, которая оказалась одушевленной тем же духом, что и человек, даже если в земле этот дух бездейственный, а в человеке рефлексирующий. Все природные предметы являются памятниками/монументами на пути души к самосознанию и свидетельствуют о единстве человека и земли. Как манифестация духа, они наделены смыслом. Но поскольку душа развивается в них бессознательно, смысл их скрыт и нуждается в интерпретации. Наиболее к смыслу природы приближается поэзия, которая, будучи неконцептуальным, нерефлексивным выражением духа, может быть соотнесена с самой природой – тем, в чем дух живет бессознательно. В «Системе трансцендентального идеализма» (1800) Шеллинг писал:

Воззрение на природу, составляемое философом искусственно, для искусства естественно и первично. Именуемое нами природой – лишь поэма, скрытая под оболочкой чудесной тайнописи. Но таинственность эта станет доступной для разоблачения, если только мы постигнем Одиссею духа, который влекомый изумительными наваждениями, себя же теряет. Ибо через чувственный мир, как сквозь смысл слова, лишь проглядывает словно полуокутанная дымкой тумана та земля обетованная, которую рисует нам наша фантазия. Лучезарные ее очертания встают перед нашим взором, ибо как бы рассеивается незримое средостение, служившее рубежом между миром действительным и миром идеальным, превращаясь в тот просвет, который в прямом зрении дает нам образы и очертания мира фантазии, ранее едва просвечивавшего сквозь покров действительности. Природа для художника уже не то, чем она была для философа <…>[155]

Согласно трактовке позиции Шеллинга его учеником Г. Стеффенсом, «земная природа является вечным иероглифом, в котором заключенo то, что недоступно земному пониманию»[156]. Однако философ и в еще большей мере поэт обладают интерпретативной властью это значение выявить: для них земля – «книга, которая только кажется закрытой»[157]. Как считает Танг, в начале XIX в. предполагалось, что прочитать эту книгу могут не только поэты и философы, но и географы[158]. Такими географами были Гумбольдт и Риттер.

Риттер, подхватывая идею Шеллинга о первичной связи объективного и субъективного в природе и о ее явлениях как о памятниках на пути к человеческому самопознанию, во вступлении к «Землеведению» писал о первобытном единстве человека с природой, которая стала впоследствии для него тайной, и говорил о «монументах» и «иероглифах», которые должны быть декодированы:

Земля независима от человека; она и до него и без него есть театр явлений природы; следовательно от него закон ее форм и произведений исходить не может. В науке о земле нужно в ней самой доискиваться ее законов. Воздвигнутые на ней природою монументы должны быть рассмотрены и описаны, их иероглифические надписи и конструкция – разобраны (курсив мой. – И. В.)[159].

Более того, Риттер был убежден, что география обладает теми же силами проникновения в тайнyю структуру мира, что и гениальная интуиция поэзии. Она постигает «общий закон, посредством которого можно овладеть этим разнообразием опытного и материального и направить его к высшей цели»:

Но не только общий закон одной формы, а всех существенных форм, под которыми является природа на поверхности земного шара, как в самых крупных размерах, так и в самых мелких на каждой отдельной точке этой поверхности, должен быть здесь предметом исследования, ибо только из совокупности общих законов всех, как одушевленных, так и неодушевленных, коренных и главных типов земной поверхности – можно схватить гармонию всего, полного мира явлений (курсив мой. – И. В.)[160].

Риттер утверждал, что восстановленная в географии гармония всего мира приблизит человечество к такому состоянию знания, которое сможет «наперед указать сам собою вытекающий, необходимый путь развития для каждого отдельного народа на известном, определенном месте земли, по которому должно идти для достижения благоденствия, назначенного вечно справедливым Промыслом в удел каждому верному народу»[161]. Мысль о связи природных условий с образом правления характерна и для статьи Гоголя, в двенадцатом параграфе которой излагается мысль о связи государственного устройства с «физиогномией» народа, обусловленной природными и климатическими причинами.

Для Гумбольдта, согласно Тангу, идеи Шеллинга стали откровением, побудившим его взять на себя обязанность открыть значения «камней, растений, животных» и «всей земли»[162]. Верный духу Шеллинга, он считал, что исследование природы должно сочетаться с чувством красоты и любовью к искусству. Ученый вел переписку с И. В. Гёте, принимавшим участие в воспитании братьев Гумбольдтов, был знаком с Ф. Шиллером, увлекался живописью, рисовал, увлеченно рассказывал и легко писал. Он относился к природе как исследователь – рассматривал ее как объект для измерения, наблюдения, классификации, анализа. Но в восприятии природы Гумбольдт следовал искусству: в письме к Гёте, зная, что будет понят и оценен, он писал про необходимость эмоционального отношения к природе: тот, кто ее только исчисляет и измеряет, также может думать, что описывает природу, но природа останется в стороне от него[163].

Гумбольдт считал искусство наиболее адекватным средством для постижения смысла природы. В книге «О физиогномике растений» (русский перевод издан в 1823 г.) лейтмотивом проходит сожаление о невозможности словами выразить разнообразие и красоту «сей стареющей нашей планеты»[164] и о том, что «только одному художнику предоставлено распределить группы, и одна только его творческая рука, подобно писаным сочинениям человеческим, может оживить в небольшом числе простых изображений великое и очаровательное творение природы»[165]. Метод распределения растений на шесть групп по их физиогномике (внешним чертам) Гумбольдт построил на опыте живописца, который судит о ландшафте как о взаимосвязанной структуре отдельных больших групп, а не как о совокупности разрозненных деталей: «Живописец (и именно один такой, который одарен тонким чувствованием красоты природы), отличает в средине и задней части ландшафта сосновые или пальмовые рощи от буков, а не сии последние от других листьями одетых дерев»[166]. Тем, что Гумбольдт понимал под физиогномикой растений и, шире, под физиогномикой природы (иногда «портретом» природы), был, конечно же, пейзаж.

Подход к изучению природы в географии в понятиях эстетического пейзажа и связанные с этим трудности были оговорены в предисловии к «Картинам природы» (1808):

Со страхом передаю я публике ряд статей, коих содержание родилось в голове моей при виде великих картин природы на океане, в лесах, покрывающих берега Ориноко, в степях Венецуэлы, на пустынных горах Перуанских и Мексиканских. <…> каждая статья должна составить одно, в самом себе, замкнутое целое; во всех их равномерно должно высказываться одно и то же стремление. Такая изящная обработка предметов Естественной Истории представляет большие затруднения, несмотря на всю величественную силу и гибкость языка. Богатство природы заставляет схватывать вдруг много образов, а такое собрание нарушает спокойствие и общее впечатление картины. При действии чувства и воображения слог превращается в поэтическое повествование[167].

В «Картинах природы» Гумбольдт ставил себе двойную цель: с одной стороны, «бросить общий взгляд на всю природу, доказать общее действие сил, ее оживляющих», а с другой – «возобновить наслаждение, получаемое чувствительным человеком при непосредственном воззрении на тропические страны»[168]. Сочетание научно-эстетических целей соответствовало представлению ученого о том, что наслаждение, получаемое при созерцании красоты природы, еще увеличивается, когда к нему добавляется «рассматривание внутреннего отношения сил природы»[169]. Танг считает, что описания разных ландшафтов в «Картинах природы» были построены как пейзажи настроения, и раскрывает использованные для научного дискурса техники, взятые Гумбольдтом из области пейзажной живописи. Работая над основными структурными чертами, сообщающими вегетации одного или другого региона индивидуальный облик, Гумбольдт оговаривал разнообразие или однообразие растений, их контрасты и сочетания, относительные величины растительных масс и т. п. К тому же он описывал профили гор, цвет неба, формы облаков, яркость света, прозрачность воздуха, животных. Танг считает, что целью Гумбольдта была настолько верная репрезентация индивидуальности пейзажа, как если бы это был портрет, по которому опознается личность[170]. Поэтому исследователь предполагает двойной подход к пейзажу Гумбольдта – с точки зрения эстетики и науки одновременно. Сказанное может объяснить, почему Гоголь, создавая свой концептуальный пейзаж в «Тарасе Бульбе», обратился к описанию степей в «Картинах природы» Гумбольдта, о чем речь пойдет в следующих главах книги.

Свойственное Гумбольдту на протяжении всей жизни убеждение в том, что анализу видимых форм природы географ должен учиться у живописца и что живопись является важным источником науки о земле, нашло полное выражение в его «Космосе» (1845–1862). В этом итоговом произведении ученый посвятил пейзажу большую отдельную главу «Средства, побуждающие к изучению природы», в которой был дан исторический анализ двух наиболее важных для него областей искусства – поэзии и живописи – в их отношении к географии[171]. Рассмотрение поэтического пейзажа Гумбольдт начинает с исследования отражений чувства природы у разных народов и в разные эпохи от Гомера и античных авторов до Г. Форстера – своего учителя, участника второй экспедиции капитана Дж. Кука, которую Форстер описал в «Путешествии вокруг света» (1777). Интересно отметить, что, превознося Форстера как писателя-путешественника, «одаренного эстетическим чувством», «свежо сохраняющего в себе впечатления природы», он противопоставляет его Ж. Делилю – как поэту, не обладавшему чувством природы. Умозрительная поэзия Делиля, при всем «утонченном искусстве языка», по словам Гумбольдта, не может считаться «поэтическим воспроизведением природы», «чужда вдохновению» и «лишена поэтической почвы»[172]. «Поэтическое» в словаре Гумбольдта предполагало живое чувство природы, достигаемое только в непосредственном контакте с ней, что приближало поэзию к географии, а географию делало поэзией.

Отношение Гумбольдта к пейзажу в живописи было таким же, как и к пейзажу литературному. Рассматривая в «Космосе» развитие жанра с Античности до начала XIX в., он указал на величайших его представителей в XVII в. и проницательно определил переломные моменты в его истории, которые были вызваны географическими открытиями заморских стран. Согласно со своими научными интересами, в XIX в. он отметил не выдающиеся труды оригинальных художников (такими, например, были К. Д. Фридрих и О. Ф. Рунге), но панорамы, изображающие экзотические ландшафты таким совершенным способом, что их обозрение могло заменить реальные путешествия[173].

По мнению Танга, верность Гумбольдта художественному пейзажу сыграла решающую роль в его научных прорывах и открытиях, которые он совершил в области географии. Ведомый эстетическим понятием пейзажа, он смог посмотреть на природу как состоящую из отдельных, внутренне цельных и автономных, индивидуальных пространственных единиц, которые как таковые нужно подвергать научному исследованию. Этим он не только изменил метод географического анализа, но и определил для географии новую область исследования, существующую по сей день[174].

Научно-эстетический подход Гумбольдта вдохновил автора эстетического трактата «Девять писем о пейзажной живописи» (1815–1824) К. Г. Каруса. Дилетант в эстетике, как и в живописи, бравший уроки у Фридриха, Карус писал, что жанр пейзажа требует не только искусства, но и высокой степени образованности и опыта, способности к абстрагированию и философскому мышлению, которых достиг человек только в XIX в. Повторяя за романтиками, что природа – язык Бога, он считал, что художник сначала должен научиться этому языку, «развить чувство природы», чтобы потом средствами искусства молиться «на том же языке»[175]. В неоригинальной концепции Каруса пейзаж, с одной стороны, является аналогом музыки, но с другой – граничит с научным знанием. Поэтому он ставил в пример «Картины природы» Гумбольдта, в которых отразился опыт географа и биолога, а также считал, что для пейзажиста, изображающего горы, необходимы серьезные познания в геологии[176]. Задачи, которые Карус ставил перед пейзажной живописью, выходили за рамки живописи как таковой и не могли быть достигнуты[177]. Но сама тенденция мысли Каруса к объединению искусства и науки характерна для его времени; этим же путем шел и Гоголь.

Гумбольдт с его апологией чувства природы ориентировался на пейзаж настроения: уже в «Физиогномике растений» он писал о мрачности северных лесов и веселости южных пейзажей. В то же время Риттер, осмысляя единство природы в духе Я. Бёме, Лейбница и Гердера, предпочитал видеть в пейзаже аллегории божественных истин. В этом он был близок воскресшей в немецком романтизме трактовке пейзажа как языка Бога, нашедшей, например, отражение в «Фантазиях об искусстве» В. Г. Ваккенродера, переведенных на русский язык в 1826 г.: «Природа, сколько ее видеть может око смертного, подобна несвязным проречениям из уст Всевышнего»[178]. Подобная мысль скрыта и в пейзажах Фридриха и Рунге[179], и в описаниях леса в «Странствиях Франца Штернбальда» Л. Тика[180]. В русской романтической живописи выделяют аллегорический пейзаж О. А. Кипренского[181].

Тем не менее, как полагает Танг, традиция эстетики пейзажа в трудах Риттера, в отличие от Гумбольдта, может быть прослежена только на структурном уровне его географического мышления[182]. Риттер понимал географию как дискурс, строящий своего рода аллегорический пейзаж: она стремится организовать натуральные феномены и явления человеческой культуры в единство, в котором может раскрыться цель Божественного замысла земли. География должна трансформировать видимый хаос явлений в смысловые единицы – «большие земные особи»[183], которые, как полагает Танг, есть не что иное, как пейзажи, структурированные волей географа, и вся совокупность которых составляет единую индивидуальность земли – глобальный пейзаж[184]. Так, описание Азии, с которой начиналось «Землеведение» Риттера, открывалось обозрением ее огромнейшего пространства, формы морских берегов, связей между возвышенностями и низменными местами, горных систем, которые должны были составить некую общую умозрительную картину-пейзаж всего континента. Ученый выделил 24 различных региона, в которых рельеф, флора и фауна определили жизнь и историю человека, родившегося в их окружении. Со времен Гердера Азия считалась колыбелью человечества. Исследуя географию континента, бывшего, по словам Риттера, домом для человечества в его детском возрасте, география ставила задачу понять исторические судьбы его будущего[185].

Таким образом, немецкая география начала XIX в. отразила наиболее актуальные вопросы духовной жизни эпохи: она разделяла идеи геоантропологии Гердера и натурфилософии Шеллинга, была открыта художественным методам освоения мира и стремилась к раскрытию связей человека с природой, о которых, благодаря географическим открытиям и путешествиям, могла сказать несравненно больше, чем старая наука. Разница между двумя парадигмами наглядно раскрывается в сравнении цитаты из учебника «Всеобщей географии» Арсеньева, которая открывает эту главу, и теми выдержками из трудов Гумбольдта и Риттера, которые здесь в таком обилии приводятся – с надеждой, что это обилие будет оправдано целью наглядно иллюстрировать тот новый дискурс географии, за популяризацию которого взялся Гоголь. Как удалось молодому писателю за короткое время и без специальной подготовки, только с опорой на пару географических текстов и разрозненные заметки в печати прийти к концептуальному осмыслению географии в статье «Несколько мыслей о преподавании детям географии», предстоит выяснить в следующей главе.

2. Статья Гоголя и российский контекст новой географии

Статья Гоголя «Несколько мыслей о преподавании детям географии» затронула все основные проблемы новой науки: проблемы ее структуры, объекта, методов, источников и преподавания. Писатель назвал имена обоих выдающихся представителей новой географии[186], определил ее как науку о разнообразии природного мира и соотнес с путешествиями и открытиями новых земель; в духе И. Г. Гердера и К. Риттера осмыслял Землю как Творение Бога, а объект и предмет географии видел в сопоставлении контрастных регионов (в словаре Гоголя регион соответствует «краю») и в описании «картин» – пейзажей, которые создаются словом преподавателя географии. До статьи Гоголя подобного уровня обобщения научных, философских и эстетических аспектов новой географии не было.

Все же Гоголь не проявил особой изобретательности и не был провидцем, как это казалось В. П. Семенову-Тян-Шанскому. Разрозненные тексты новой географии появлялись в печати, были на руках у заинтересованных людей, идеи носились в воздухе. Гоголь сделал последний шаг – он привел в систему разрозненные мысли и источники. Этот процесс синтезирования представлений о земле оказался настолько открытым и продуктивным для художественного воображения писателя, что вывел его к вопросам зрения и географической оптики, которые в географии стали рефлексироваться лишь в конце XX в., а также отразился на построении пространства в его прозе.

Представляемый в этой главе российский контекст новой географии ограничивается горизонтом Гоголя, который, однако, ограниченным не был. Статья «Несколько мыслей о преподавании детям географии» была написана в конце 1830 г. в связи с планами получения места учителя истории и географии в Патриотическом институте и напечатана в первом номере «Литературной газеты» за 1831 г. Работа над статьей шла в течение двух месяцев, на протяжении которых создавались и повести «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Очевидно, что этот срок был слишком коротким для того, чтобы овладеть тем количеством философского и географического материала, который указан комментаторами в качестве источников статьи «Мысли о географии» в «Арабесках». Следует предположить, что Гоголь должен был руководствоваться некими общими концептуальными представлениями о дисциплине и, с другой стороны, иметь источник для систематизации разных аспектов географического знания в предлагаемом им процессе преподавания.

Доступные Гоголю географические идеи в тогдашней интеллектуальной жизни распределялись по нескольким очагам, соотносимым с авторитетными институтами и фигурами культурного поля. К ним можно отнести В. А. Жуковского, «Московский телеграф» Н. А. Полевого и «Московский вестник» М. П. Погодина.

Жуковский – почитатель Гердера, воспитатель цесаревича

Факту появления статьи в «Литературной газете» Гоголь во многом обязан встрече с Жуковским и П. А. Плетневым в конце 1830 г.[187] Оба они принадлежали к избранному кругу Пушкина, мало того, Жуковский был наставником наследника престола, а Плетнев учил русской словесности членов царской семьи. О том, что Гоголю, желавшему покончить с чиновничьей службой, удалось убедить их в своем призвании педагога, свидетельствует письмо Плетнева Пушкину, которому он представлял Гоголя как автора отрывка исторического романа и статьи о географии, а также говорил о его призвании учителя: «Сперва он пошел было по гражданской службе, но страсть к педагогике привела его под мои знамена: он перешел также в учители»[188]. Таким образом, статья могла послужить заявкой Гоголя на место учителя истории и географии в Патриотическом институте, которое он получил в марте 1831 г. [189]

Встреча Гоголя с Жуковским в конце 1830 г. выросла в духовную близость и дружбу на всю жизнь[190]. В то время Жуковский уже несколько лет был воспитателем будущего царя. Несомненно, что его статус при дворе производил впечатление на начинающего автора, который тогда еще искал свой путь. По всей очевидности, преподавательская карьера казалась в тот момент Гоголю более реальной, чем писательская, и наставник цесаревича Жуковский должен был быть для Гоголя авторитетом[191]. Тем не менее сам факт знакомства с преподавателем царской семьи является внешним по отношению к изложенным в гоголевской статье географическим идеям и приобретает значение лишь в свете предполагаемого разговора Гоголя с Жуковским, который мог касаться вопросов преподавания географии. Основание для такого разговора было.

В 1827 г. Жуковский готовил «Проект плана учения Его Императорского Высочества Государя Великого Князя Наследника Цесаревича», в котором отводил себе преподавание русской грамматики, физики, истории человека, истории и географии[192]. Этим распределением можно объяснить и собрание учебников и научных трудов по географии в его личной библиотеке, среди которых были: «Курс всеобщей географии» И. П. Шульгина, «Краткая физическая география» К. Макларена, труды Гумбольдта и Риттера[193]. В «Проекте плана учения» говорилось о необходимости «гравировать или литографировать карты и таблицы», а также мотивировалось выделение ежегодной суммы на «покупку вновь выходящих книг, иностранных и русских, также и журналов»: «Мы имеем теперь все для нас нужное; но мы должны не отставать от Европы в ее литературе. Все новое, лучшее, должно входить в состав нашей библиотеки»[194]. Жуковский преподавал наследнику введение в общую географию[195], а для дальнейшего преподавания истории, статистики и географии России был приглашен К. И. Арсеньев, автор уже упоминавшегося популярного учебника, которому лично покровительствовал император[196].

Арсеньев был «последователем школы камеральной статистики, делавшей упор на изучении государства», а не на физико-географическом описании, и можно предполагать, что он был далек от философско-художественного осмысления природы, близкого Жуковскому[197]. Его учебник, как уже говорилось, отражал дескриптивный подход к географии и подвергался Гоголем критике. Гоголь не называл имен, но и не оговаривал исключений из общей грустной картины преподавания («И не больно ли…», § 1). Можно предполагать, что уверенность Гоголя в правоте своей критики должна была подкрепляться авторитетным мнением, и с большой вероятностью можно предположить, что это мнение принадлежало Жуковскому. Поэтому круг географических интересов Жуковского заслуживает отдельного разговора.

Осведомленность Жуковского в новой географии можно определить в основном по описи его библиотеки, где представлены основные авторитетные имена в этой области, а также – по современным исследованиям связей Жуковского с немецкой литературой и философией. «Идеи к философии истории человечества» Гердера, как и его трактат «О происхождении языка», были прочитаны Жуковским тщательнейшим образом. По наблюдениям Н. Б. Реморовой, в принадлежавшем Жуковскому экземпляре «Идей…» сохранились пометы в значительной части текста первой и второй глав первой книги, где речь идет о соответствии строения человека строению Земли, в то время как при чтении трактата «О происхождении языка» Жуковский постоянно выделял мысль Гердера о неразрывной связи человека с миром природы[198].

О близости мировоззрения Жуковского к философии Гердера свидетельствует и издававшийся им придворный журнал «Собиратель», два номера которого вышло в 1829 г. Оба они буквально пронизаны просветительскими идеями Гердера и Ж. Л. Л. де Бюффона, относящимися к осмыслению взаимосвязей человека с землей и космосом. А статью «Взгляд на мир и на человека», открывающую первый номер журнала и воспроизводящую базовые идеи Гердера из первой книги «Идей…», исследователи прозы Жуковского рассматривают как отражение его собственной космической картины мира с ее физическими и нравственными законами[199].

В библиотеке Жуковского был и 12‐й том Собрания сочинений Гердера, изданных Коттой в 1810 г., в котором под общим названием «Софрон» были опубликованы школьные речи Гердера, в числе которых и речь «О привлекательности, полезности и необходимости изучения географии». Среди книг библиотеки поэта находим проникнутые натурфилософским пафосом «Странствия Франца Штернбальда» Л. Тика – экземпляр с правками автора, лично подарившего его Жуковскому[200]. О заинтересованности Жуковского вопросами отношений между природой и искусством свидетельствует и его переписка с наиболее известным немецким пейзажистом того времени К. Д. Фридрихом, с которым он, в частности, обсуждал возможность соединения в пейзаже живописи и музыки[201] – мотив, восходящий к романтической эстетике Ф. Шиллера, К. Л. Фернова, А. Шлегеля и др. [202]

Собственно география представлена в библиотеке Жуковского основными сочинениями Гумбольдта и Риттера. У поэта былo второе (дополненное и исправленное) издание «Землеведения» Риттера 1822 г.[203], которое, по мнению авторитетных комментаторов, повлияло на статью Гоголя[204]. Правомернее, пожалуй, говорить о знакомстве Гоголя с «Введением» в «Землеведение», излагавшим мысли о высоком предназначении географии, которые, однако, могли быть Гоголю пересказаны и Жуковским: они воспроизведены писателем в самом общем виде, но с характерными понятиями «иероглифа» и «шифра» природы.

Жуковский был лично знаком с Гумбольдтом, несомненно наиболее яркой звездой географии того времени, а для круга «Литературной газеты» – и символом европейской культуры[205]. Встреча Жуковского с Гумбольдтом состоялась за границей, до приезда ученого в Россию в 1829 г. В библиотеке поэта хранились книги немецкого исследователя с дарственными надписями от автора: «Картины природы» на немецком языке, изданные в 1826 г., и текст французской речи Гумбольдта на чрезвычайном собрании Академии наук в 1829 г. [206]

Чтение Жуковским «Картин природы» отразилось в его небольшой дидактической статье «Климат физический и нравственный», опубликованной в упоминавшемся придворном журнале «Собиратель» в 1829 г. Почерпнутая у Гумбольдта географическая характеристика пальмы в южноамериканской степи стала поучительной аллегорией о влиянии души государя на нравственную жизнь народа: «Степи Южной Америки были бы также безлюдны: но там расцветает гостеприимная пальма; целый народ теснится вокруг нее, она дает ему жилище, одежду, прохладу, пищу и питие»[207]. У Гумбольдта в «Картинах природы» образный ряд, связанный с пальмой, более натуралистический, но не менее впечатляющий: «Tаким образом, в нижней степени образованности человеческой, мы видим существование целого народа, зависящее от одного дерева, подобно жизни насекомых, питающихся одною частью цветка»[208]. О сохранении интереса к научному творчеству Гумбольдта свидетельствуют пометки Жуковского при чтении первого тома «Космоса» (1845)[209].

Таким образом, Жуковский, которому была близка геоантропология Гердера, не только был знаком с основными положениями новой географии по труду Риттера, но и владел ее философским обоснованием. Он был знаком с наиболее известным практиком географии в лице Гумбольдта и его сочинениями. Осведомленность Жуковского в новой географии и личная практика преподавания позволяли ему самому выступить с критикой школьной географии. Тем не менее такое выступление взял на себя молодой Гоголь. В этом проявилась как свобода начинающего писателя, которой не обладал придворный воспитатель Жуковский, так и его желание активно включиться в умственную жизнь эпохи. Однако сделать этот шаг без наводящей мысли Жуковского и без его осведомленности в преподавании географии Гоголю было бы трудно.

Александр Гумбольдт: слава путешественника и география степей

Первым известным путешественником и географом в статье Гоголя назван Гумбольдт[210]. В 1818 г. он был избран почетным членом Петербургской Академии наук. Тогда же в «Соревнователе просвещения и благотворения» был напечатан текст его лекции о водопадах Ориноко[211]. В 1823 г. появился перевод его книги «О физиогномике растений», во вступительных частях которой были выражены принципы нового подхода к освоению мира в географии. Эта небольшая книга Гумбольдта предваряла его «Картины природы» и будущий пятитомный синтетический труд «Космос», в котором он обобщал свой многолетний опыт исследования природы и размышлений над ее законами. Тем не менее нет сведений, чтобы издание 1823 г. было кем-нибудь замечено из заинтересованных географией людей.

В 1829 г. Гумбольдт приехал в Россию с целью совершить путешествие по Азии. Визит всемирно известного географа вызвал большое оживление в печати. В Академии наук в его честь устроили торжественное собрание[212]. «Московский телеграф» напечатал две его статьи – главу «О степях» из «Картин природы» и аллегорический рассказ «Жизненная сила, или Гений Родосский»[213]. Журнальные публикации могли быть известны молодому Гоголю, что можно утверждать с большей уверенностью, если учесть, что статья Гумбольдта «О степях» представляла собой наиболее авторитетный пример жанра путешествий, на который Гоголь указывал как на образец для преподавателя географии: «Богатый для сего (имеется в виду умение преподавателя рассказывать. – И. В.) запас заключается в описаниях Путешественников, которых множество, и из которых, кажется, доныне в этом отношении мало умели извлекать пользы» (§ 10).

Натурфилософский этюд «Жизненная сила, или Гений Родосский», как представляется, не нашел отражения в статье Гоголя. Также было бы трудно доказать, что писатель был знаком с книгой «О физиогномике растений». Тем не менее выраженная здесь мысль Гумбольдта о том, что пейзажи в творчестве поэтов и путешественников не только имеют эстетическое значение, но и дают возможность составить более верное представление о природе и ее влиянии на быт, нравы, образование и психологический облик народа, вела уже к гоголевской идее географических «картин», о которых в его статье сказано, что они должны создаваться из речей преподавателя в мыслях учеников.

Другая важная для географии идея книги Гумбольдта восходила к Гердеру, однако ко времени возможного ее чтения Гоголем была уже общим местом у немецких и французских историков, а также в географии Риттера. Гумбольдт писал:

Поэтические творения Греков и сумрачные песнопения первобытных народов Севера всеконечно обязаны своим отличительным характером виду растений и животных, горным долинам, окружавшим поэтов, и воздуху, которым они дышали[214].

Это как раз один из тех случаев, когда геоантропологические идеи Гердера, пропущенные через фильтр натурфилософии Ф. Шеллинга, развивались уже вне зависимости от первоисточника.

В разговоре об источниках первой редакции статьи Гоголя о географии самое серьезное внимание следует обратить на главу «О степях» из «Картин природы». В ней мы встречаем важные принципы новой географии – холистический подход к земле, деление ее на большие регионы, сравнительный метод и философское осмысление законов природы[215]. Здесь же был определен новый тип исследователя географии, опирающегося на собственный опыт пространства.

Основную часть публикации Гумбольдта составляет описание южноамериканских степей – лланосов и пампасов, как это переведено Полевым. Статья начинается с панорамной картины Мексиканского залива, в которую автор включает мотив наиболее древней земной геологической истории:

От подошвы гранитных гор, устоявших против усиленного действия вод, когда в первые веки нашей планеты их вторжение в материк образовало залив Мексиканский, начинается обширная равнина[216].

Данная временная перспектива сопрягается с пространственной: как название статьи («О степях», без уточнения каких и где находящихся), так и ее содержание раскрывают установку Гумбольдта обобщить особый тип земного пространства, дать характеристику степям Нового мира на фоне других:

Природа, во всех поясах земли, представляет взорам сии обширные равнины; под всеми широтами имеют они отличительный характер и собственные облики, определенные их возвышением над поверхностью морей и различием почвы и климата[217].

Он сравнивает южноамериканские степи со степями Северной Америки, Азии и Африки, размышляет о причинах различия между ними, ищет им объяснения. В ходе сравнительно-аналитического описания степей кристаллизируется сравнительный метод географии, который может быть осуществлен только на уровне всей планеты:

Сравнение физических свойств наиотдаленнейших стран и изложение в немногих словах результатов сей поверки, есть весьма занимательная и между тем трудная работа во всеобщей Географии[218] (курсив мой. – И. В.).

Отвечая на вопрос, почему, например, Африка и Южная Америка, будучи похожими по форме и находящиеся примерно в тех же широтах, все же разительно отличаются в отношении климатических условий, растений, животного мира, Гумбольдт находит объяснение этому в близком соседстве Африки с Азией с ее безмерными земными пространствами и для подкрепления такого взгляда ссылается на авторитет Геродота, который

уже был проникнут сим чувством, побуждающим наблюдать природу в великих ее действиях, и изобразил, в виде беспрерывного песчаного моря, степи Северной Африки, пустыни Иемена, Кермана, Мехрана (древней Гедрозии) и даже равнины Мултана в Индии[219].

В описании степей свое место находит и философско-эстетическое осмысление природы в категориях Шеллинга:

Степи, подобно океану, погружают ум в чувство бесконечного. Но воззрение на море услаждается беспрерывным движением пенистых волн, между тем как степь, в неизмеримом ее пространстве, подобно камню обнаженному, оболочке разрушенной планеты, являет только безмолвие и смерть[220].

Завершает статью созвучная Гердеру мысль о вечных законах природы, которые можно познать, наблюдая мирную жизнь растений или светил небесных, «кои, покорствуя неизменяемым законам стройности, протекают вечное свое поприще»[221].

В создаваемом Гумбольдтом типе географического дискурса весь комплекс знаний, относящийся к степям, основан на опыте очевидца – путешественника (иногда мореплавателя), знание которого восходит к непосредственным ощущениям, эмоциям, размышлениям и их анализу. Географический субъект является наиболее достоверным источником информации – он видел, ощущал, испытал и свидетельствует:

Сии висящие жилища отчасти покрываются глиною. На сей влажной постилке женщины разводят огонь, нужный для хозяйства, и путешественник, плывущий ночью по реке, усматривает длинные ряды огней на воздухе, совершенно отделенные от земли[222].

Взгляд путешественника продуцирует «картины», которые впоследствии получают географическое объяснение:

В глазах наблюдателя, занимательность сей картины состоит единственно в том, что заимствовано оною от самой природы. В степях Американских мы не найдем ни оазисов, напоминающих о древних поселенцах, ни иссечений в камнях, ни плодоносных дерев, свидетельствующих о трудах поколений давно минувших. Сия часть мира, как будто чуждая судеб рода человеческого, являет зрелище независимого существования животных и растений[223].

Мотивы взаимодействия человека с природой и зависимости хозяйственной деятельности людей от природных условий пронизывают все повествование о степях. Например, в сравнении степей Европы и Америки Гумбольдт отмечает, что «употребление молока и сыра, равно как и возделывание нивных произрастаний, есть одна из отличительных черт, характеризующих oбитателей Старого света»[224].

Таким образом, глава «О степях» из «Картин природы» Гумбольдта отражала основные сдвиги в парадигме географии: ее отход от классификаций и перечислений, ориентацию на повествование наблюдателя «картин» и, следовательно, субъективный взгляд на связь между человеком и землей в ее историческом аспекте. Как покажет дальнейший анализ, Гоголь оказался особенно чутким к человеческому фактору в пространстве, но, с другой стороны – и к картографическому взгляду, который охватывает целое земли и может с такой перспективы сравнивать ее отдельные участки. Не совпадая с текстом Гумбольдта в выражениях, статья писателя воспроизводила пафос всеобщей сравнительной географии, которым был вдохновлен немецкий исследователь.

Карл Риттер: систематизатор науки и автор «Шести карт Европы»

В статье Гоголя нет прямых указаний на то, что он отводил Риттеру выдающуюся роль систематизатора новой парадигмы географии, несмотря на то что об этом трубили два авторитетных для него журнала, о которых речь пойдет дальше. Риттер упоминался писателем как автор не удовлетворяющего барельефного изображения Европы, которое «не совсем еще удобно для детей, по причине неясного отделения света от теней» (§ 6), и которое можно усовершенствовать с помощью переведения двухмерного картографического образа в трехмерный настоящий барельеф, изготовив его «из крепкой глины или из металла» (§ 6).

Барельефное изображение Европы было одной из карт в картографическом издании Риттера «Шесть карт Европы с объяснениями» (на самом деле барельефное изображение было седьмой картой), которые в Германии были опубликованы в 1806 г. В 1828 г. Погодин издал перевод «Карт…» на русский язык. Суть этого издания состояла в том, чтобы информацию о разных сторонах географии Европы наглядно распределить по тематическим картам, которые показывали 1) европейские горные хребты, 2) высоту гор, 3) распространение диких и 4) хозяйственных растений, 5) животных и 6) расселение народов в Европе. Пять из этих карт составлялись на основе карты Европы, высота гор представлялась в виде графика и показывала горы в профиль (этот график также был назван картой).

Каждая карта сопровождалась статистическими объяснениями, за исключением барельефного изображения Европы, которое предваряло весь текст и не объяснялось, но для Гоголя, судя по всему, составляло наибольший интерес. Карты были большего формата, чем сама книга, и помещались сложенные в конце книги. На сегодняшний день в библиотеках России сохранилось весьма ограниченное количество экземпляров этого издания, которыми обладают Научная библиотека МГУ, Российская национальная библиотека и Библиотека Академии наук в Санкт-Петербурге. В нашей монографии воспроизводится копия барельефного изображения Европы, которую график Г. Йонайтис сделал с публикации оригинальной карты Риттера в сборнике «Искусство и картография» [225](ил. 1 на с. 57). Копия близка к тому изображению, которое видел Гоголь, предлагая сделать из него настоящий барельеф, и описал в «Страшной мести».

Будучи замечательным образцом картографического искусства, «Карты…» Риттера были и новым шагом в систематизации географического знания: с помощью карт отдельные тематические поля дисциплины приводились к единству на основе визуального образа земли. Последнее слово в разговоре о наглядных средствах в преподавании географии Гоголь оставил за собой – предложил изготовить «настоящий барельеф» вместо барельефного изображения Риттера, однако предлагаемую им систему обучения полностью построил на структуре «Карт…» Риттера. К такому решению подводила и дискуссия, которая после публикации «Карт…» имела место в авторитетной для Гоголя печати.

Погодин публиковал отдельные главы своего перевода «Карт…» Риттера в «Сыне отечества», «Московском вестнике» и «Вестнике Европы». С этими публикациями Гоголь мог познакомиться еще в школе[226]. Однако в периодике сами карты не приводились, в то время как именно они и составляли наибольшую ценность издания 1828 г. и в научном, и в эстетическом отношении. В профессиональном отзыве Полевого в «Московском телеграфе», написанном с точки зрения будущих достижений Риттера и в первую очередь с точки зрения его «Землеведения», отмечено, что «Риттеровы изъяснения только в совокупности с картами его важны, а без них они ничто иное, как легкие статистические и к Физической Географии относящиеся заметки»[227].

Полевой отметил, что книга Риттера достойна внимания всех изучающих географию, но особенно тех, кто ее преподает, что издание хорошее и что карты не уступают немецким. Представляя в рецензии идеи Риттера, Полевой одновременно обосновал и сам картографический подход в обучении:

Мысль Риттера состояла в том, что при самом начале изучения Географии должно представлять учащимся общее обозрение земного шара и частей света, с разных сторон. Он полагал, что если приучить учеников к систематике разных частей Географии, когда в то же время они занимаются и подробностями ее, то это будет иметь благие следствия, удалив от односторонности, мелкости ученья, показав целые части сведений и сводя внимание учащихся в общность науки большими отделами. Ничего не может быть справедливее. Взгляд на целый земной шар, в геологическом, например, отношении, врежет, так сказать, в память учащегося отношения Геологии к другим предметам географическим гораздо удобнее, нежели перебор государств, с указанием при каждом почвы земли, образования гор и проч.[228]

В рецензии Полевого было с одобрением отмечено, что при публикации перевода Погодин изменил оригинальное распределение материала, каким оно было в немецких изданиях Риттера 1806 и 1820 гг.:

В подлиннике, карты не в таком порядке <…> в Русском переводе размещение гораздо лучше. Рельеф Европы ведет к горам, распределение прозябений на горах к суждению о земной атмосфере и растительности. Здесь переход к животным, и наконец к человеку[229].

С другой стороны, Полевой указал на ошибки Риттера, особенно – в отношении карты народонаселения, и предупредил, что, будучи большим подспорьем учителям в преподавании географии, карты нуждаются в разъяснениях и уточнениях: «…для них (учителей. – И. В.) должна быть важна только идея Риттера; подробности, они могут и должны сами составить»[230].

Если «Введение» в «Землеведение» Риттера обосновывало философский план географии и давало пример свободного сочетания категорий Непостижимого Зодчего земли с наукой, ее изучающей, то «Карты…» Риттера в переводе Погодина сообщили статье Гоголя ее научно-географический словарь, определили основные аспекты физической географии и указали как на сам картографический метод изучения, так и на последовательность тем в обучении географии, которую Гоголь предложил. Иными словами: «Карты…», в той последовательности, в которой они представлены в русском переводе Погодина, послужили писателю образцом для матрицы в систематизации и распределении географического материала. В этом он последовал совету издателя «Московского телеграфа» Полевого.

Здесь же можно отметить исключительную приверженность к картографическим методам распространения географической информации у переводчика «Карт…» Риттера – Погодина, увлеченность которого наглядными средствами географии передалась и молодому Гоголю, внимательно читавшему погодинский «Московский вестник». Например, в статье «Как писать историю географии» Погодин выдвинул идею представить на картах историю географии, предлагая соотнести ее с постепенным открытием земель:

Очень ясно, кажется, можно бы было представить такую Историю Географии на карте: снимите поверхность с глобуса и разложите ее по Меркаторову изобретению на четверо-угольной плоскости, – вся земля перед глазами. – Означьте первые узнанные, т. е. описанные места каким нибудь самым темным, или самым светлым цветом, – пусть этот самый темный или самый светлый цвет переходит в противный, представляя тем постепенность открытий. Направление открытий можно представить чертами. Время должно оставить для другой карты, или что еще было бы лучше, оставить на той же, ухитрясь как-нибудь приставить годы к градусам, или другим каким-нибудь образом, с объяснительною таблицею на поле[231].

В статье Гоголя «Несколько мыслей о преподавании детям географии» есть фрагмент о картах просвещения, который восходит к одному «картографическому» предисловию Погодина в «Московском вестнике», однако на его примере можно показать, насколько самостоятельно Гоголь смотрел на идеи, предлагаемые авторитетным изданием. В своей статье, соответственно логике картографического взгляда на землю, писатель развивает мысль о том, что «весьма полезны для детей карты, изображающие расселение просвещения по земному шару. Эта польза превращается в необходимость, когда проходят они Европу» (§ 9). Гоголь советует преподавателю сделать такие карты самому. Эту мысль ему внушила статья «Нечто о Париже (отрывок из письма Дюпена к редактору „Journal des Debats“)»[232], где говорилось о парадоксальном сосуществовании в Париже высокой культуры и поразительного невежества. Статья сопровождалась припиской Погодина, в которой сообщалось, что «г. Дюпень составил карту Франции, на коей разными оттенками цветов белого и черного изобразил степени просвещения, а с оным промышленности и проч.»[233]

Тем не менее Гоголь не следует Дюпену буквально: во-первых, он предлагает сделать карту всего земного шара, а не отдельного региона, как Франции у Дюпена, и, во-вторых, принцип, на основе которого его карта должна быть построена, предполагает, что существует пропорциональная зависимость образованности от природных условий, что в отношении одной страны, той же Франции, не имело бы смысла:

Места, где просвещение достигло высочайшей степени, означать светом и бросать легкие тени, где оно ниже. Тени сии становятся чем далее, тем крепче и, наконец, превращаются в мрак, по мере того, как природа дичает и человек оканчивается бездушным Эскимосом (§ 9).

Таким образом, гоголевская карта не столько социологическая, сколько географическая – она должна отразить не человеческие достижения в области просвещения, а те природные обстоятельства, которые неизбежно влияют на духовную жизнь человека. В этом предположении сквозит климатическая теория толкования связи человека с природой[234], но сам формат карты восходит к тематическим картам Риттера. Предложенная писателем карта просвещения является логическим доведением до конца принципа давать ученикам на первых порах только самые общие знания о земле и одновременно показывает работу его творческой мысли, направленной на внутреннее единство и цельность концепции.

«Московский телеграф» и «Московский вестник» – форум новой географии

Издатель «Московского телеграфа» Полевой был активным популяризатором географического знания как такового. Эта область его деятельности была отдельно отмечена в программе журнала:

Кроме известий географических и статистических о России и описания различных многочисленных обитателей нашего отечества, будут помещаемы лучшие географические статьи из иностранных журналов и новейших сочинений; исследования ученых мужей и новые путешествия по всем частям света[235].

Обещания издателя были исполнены – «Телеграф» стал настоящей сокровищницей географии, для которой отводилась отдельная рубрика журнала «Науки. География». Здесь помещались сведения о путешествиях и открытиях, обзоры географических иностранных и российских книг, карт и учебников, рассказы путешественников. Особой заботой Полевого были материалы по географии России: статьи о малоисследованных областях империи – Сибири, Камчатке, Кавказе, Бессарабии, Татарских степях. Когда в критическом обзоре трех русских географических учебников Полевой писал, что «с некоторого времени в Русских журналах появилось довольно замечаний на географические сочинения и довольно материалов для Географии»[236], он мог в первую очередь указать на свой собственный журнал.

Полевой принадлежал поколению страстных приверженцев философии Шеллинга[237]. Нет сведений, по которым можно было бы судить, что Полевой обнаруживал в географии Риттера ее несомненный натурфилософский пласт. Тем не менее рвение, с которым Полевой выступал за новое отношение к географии, во многом может быть отнесено на счет его философских пристрастий и рационального системного подхода к природе, которому учила философия Шеллинга. В своем журнале Полевой поместил и перевод большой статьи о Гердере (в качестве источника назван некий швейцарский журнал)[238]. В ней, в частности, речь шла о том перевороте, который совершил Гердер в воззрениях на природу, введя в оборот понятие организма земли:

Другие целость природы холодно почитали механическою громадою; Гердер вдохнул в нее органическую жизнь и пролил во все сердца теплое чувство своего сердца. Другие по пальцам пересчитывали бесконечный ряд частных явлений природы: он видел в сих явлениях члены одного организма, и возвысил каждое <…> [239]

Благодаря Полевому, а также «Библиографическим листам» П. И. Кеппена в 1825 г. в России узнали имя Риттера, услышали о его лекциях в Берлине и об основном труде – «Землеведении»[240]. Как показывают критические разборы географических книг, Полевой был последовательным адептом новой географии, понимал ее суть и значение и с ее точки зрения критиковал состояние российской географии. Так, статью о новых переизданиях старых географических учебников Полевой начинал с риторического вопроса, зачем переиздавать старые учебники, если новых сведений достаточно для написания новых книг, и не пора ли подумать о новых методах:

…особливо когда об этом напоминала критика. Но критика хоть говори, хоть нет, у наших сочинителей Географии как было расположение географической книги, так и остается, как были в ней факты, так они и перепечатываются снова, с поверхностным прибавлением кое-чего, кое-где[241].

Лучшим учебником по географии Полевой считал учебник Шульгина[242], тем не менее и это издание страдало от многих недостатков старой школы. Полевой считал, что самое определение географии, которое дается в учебниках, не дает представления о ней как о науке: «…наука, описывающая земной шар», «доставляющая познание», но не исследующая, не анализирующая. С другой стороны, продолжал он в критическом запале, если считать, что география является наукой, которая описывает, например, физическую географию, можно ли в этих учебниках найти физическое (геологическое, фитологическое, зоологическое, минералогическое) описание? «Ничего не бывало: Сочинители говорят, что такое мыс, гора, река»[243].

Полевой познакомил с «Землеведением» Риттера будущего издателя «Московского вестника» Погодина. В 1825 г. в рецензии «Московского телеграфа» на осуществленный Погодиным перевод книги П. Ф. Нича о древней географии было сказано, что сочинение Нича принадлежит «к книгам старой школы, когда все достоинство поставляли в многочисленности собственных имен и мало думали о методе, о способах изложения, о собственном взгляде на науку»[244]. Полевой указал на «Землеведение» Риттера как на образец научной географии и поставил перед переводчиком цель: «Пусть Переводчик сделает верный, хороший выбор из Маннертовой и других Географий, пусть расположит его по системе Риттера, и – он окажет важную, большую услугу соотечественникам»[245]. Задача была вряд ли исполнимой, но Погодин принял вызов: он одолжил у Полевого «Землеведение» Риттера, которое, по его записи в дневнике, прочел с восхищением[246]. Несмотря на то что он не стал переводить «Землеведение», а остановил свой выбор на «Шести картах Европы с объяснениями», интерес к географии Риттера он сохранил надолго, в 1835 г. посещал его лекции в Берлине, убеждал министра просвещения С. С. Уварова в состоятельности географии как университетского курса[247]. Этот интерес Погодина отразился и на тематике публикаций в «Московском вестнике», который он стал издавать в 1827 г.

Отводимое для географии место в «Московском вестнике» уступало таковому в «Московском телеграфе», однако «Вестник…» был в глазах молодого Гоголя большим авторитетом[248], что, пожалуй, способствовало более внимательному отношению к его материалам. Установлено, что приводимые в его статье сведения о королевской тюрьме Лондона Кингс-Бенч, торгово-развлекательном центре Пале-Рояль в Париже, а также идею о карте просвещения он почерпнул именно из сообщений в «Московском вестнике»[249]. Тем не менее должно считать, что более важное значение для Гоголя имели две концептуальные для новой географии публикации – глава из «Идей…» Гердера и статья o жителях разных частей света Н. Мёллера, взятая из газеты Шеллинга.

Глава из первой книги «Идей…» Гердера в переводе С. П. Шевырева («Планета, нами обитаемая, есть непрерывная цепь гор, возвышающаяся над поверхностью водною») была напечатана в «Московском вестнике» под знаменательной рубрикой «Науки. География» и создавала значительный философский контекст осмысления дисциплины. Взгляд Гердера в первой книге его труда охватывает всю Землю, которая предстает как Божественное творение и театр человеческой истории: «…природа, своими цепями и реками, напояющими землю, обрисовала грубый, но прочный чертеж для всех ее переворотов»[250]; «…если мы рассматриваем землю, как сцену истории человеческой: то должны согласиться, что Творец весьма мудро не в движении шара положил причину образования гор, но уставил для сего другой закон, нами еще не открытый»[251]. Действующими лицами на сцене истории являются как человек, так и земля – в их взаимодействии:

Дело текущей Истории рода человеческого, равно как и Естественной, разрешить следующие вопросы: каким образом здесь и там втеснились народы и открыли дальнейшие страны? Как простерлись они вдоль по рекам и на плодоносных равнинах построили хижины, села и города? Как они заключали себя в среде гор и пустынь, у берегов рек, и называли своими эти углы земли, определенные им природою и привычкою? Как отселе, смотря по свойству страны, возникли различные образы жизни, государства, пока род человеческий не достиг наконец пределов земли – и презрев бесплодные берега, не пустился в море – искать на нем себе пищи? Одна горная высота возлелеяла звероловцев, воспитала и укоренила в них дикость; другая, более обширная, в климате умеренном, отверзла тучные поля для пастырей и сдружила с ними мирных животных; третья высота облегчила и даже сделала необходимым земледелие; четвертая высота, примыкавшая к обильным водам, заставила плавать, ловить рыбу и напоследок породила торговлю: вот периоды, необходимость которых проистекает из различных свойств нашей земли и ее изменений. Во многих странах в продолжение тысячелетий сохранились одни и те же нравы и образ жизни; в других, напротив того, они часто были изменяемы, большею частию внешними причинами; но всегда и всюду сии перемены зависят от положения той страны, отколе они происходят, равно и той – где они совершаются. Сама природа назначила моря, цепи горные и реки гранями для стран, для народов, их образа жизни, для языков и государств; во всех великих переворотах бытия человеческого они служили путями направления, или лучше сказать, пределами для всемирной Истории. Пусть иначе прострутся горы, польются реки, улягутся моря – и другую, совершенно другую картину раскроет нам шумное зрелище народов[252].

В 1828 г. вышел перевод первой части «Идей…», содержавший первые пять книг труда Гердера и получивший резкий и не вполне справедливый критический отзыв Полевого: «Русского переводчика „Идей“ Гердеровых единственно за доброе намерение поблагодарить можно, а более ни за что»[253]. В рецензии верно было определено значение Гердера и его сочинения, которое принадлежит «к тем великим, редким знамениям, коими человечество напоминает от времени до времени о божественности своего начала, образе Божием, проявляющемся в творениях гениев, составляющих эпохи умственной деятельности нашей»[254].

Публикация Гердера в «Московском вестнике» под рубрикой «География» должна была подействовать на представление Гоголя об идеологической глубине дисциплины. Несомненно, что именно под влиянием Гердера писатель так много внимания уделил горам как основе земли и человеческой истории, что нашло отражение не только в статье, но и в написанной позже «Страшной мести». В этом фрагменте «Идей…» было обосновано представление об Азии как месте появления человеческого рода и Европе как месте его наибольшего разнообразия, которое возникло под влиянием разнообразия рельефа.

Другая важная для статьи Гоголя публикация в «Московском вестнике» – «Опыт характеристики четырех частей света (соч. Мёллера.) Из Шеллинговой всеобщей газеты для немцев 1813 г.»[255] Именно к «Опыту…» Мёллера восходят ориенталистские образы людей Азии и Африки в статье Гоголя. Публикация имела авторитетную для Гоголя рекомендацию Погодина, в очередной раз указавшего и на несостоятельность преподавания географии в школе:

В предлагаемом отрывке читатели не найдут полного, ученого обозрения; но некоторые новые мысли и соображения Автора (кажется, молодого человека, который не сделался еще хозяином своего предмета) заслуживают общее внимание, особливо у нас, где с подобных сторон и не заглядывали на географию, низверженную в низшие детские классы[256].

В статье Мёллера четыре части света соотнесены с характером и культурным развитием обитающих там людей, которые предстают и как результат деятельности окружающей их природы, и как параллель к ее состоянию. Статья представляет наглядный образец географического воображения, описанного Ч. Тангом и подверженного критике Д. Грегори: наблюдаемые европейцами внешние различия между ними и туземцами в колониальных странах интерпретируются автором как исторические различия в категориях отсталости и неразвитости[257]. Мёллер писал:

…высокомерие и гордость, сия внутренняя глубочайшая, непобедимая почти, склонность нашей испорченной природы, есть самая явственная и характеристическая недобродетель, главный порок Азии[258].

В гордом самодовольстве они запирают, где могут, свои границы от чуждых народов, и презираемый Европеец едва осмеливается преступить за священные пределы Китая и Японии. <…> ни за какие познания не оставят своего отечества, чтобы познакомиться с презренными царствами, искусствами, науками иностранцев; и на какую низкую ступень образования, на какую плачевную нищету духа, осудили себя <…>. Впрочем, они любят еще брать учительский тон… [259]

С каким неподражаемым проворством мчатся Арабы, Киргис-Кайсаки и другие Татарские степные народы на своих конях, быстрых как серны…[260]

В статье Гоголя эти характеристики смягчены и значительно укорочены: «важны», «холодны с вида и вдруг кипят неукротимыми страстями», «при детском уме своем думают, что они умнее всех»; «где все гордость и рабство; где все одевается и вооружается легко и свободно, все наездничает» (§ 5).

Об Африке Мёллер говорил как о земле чувственности, где природа «заставляет и человека преклониться пред своим скипетром»:

Окруженные дремлющею природою, ослабевают в Африке благородные силы духа, Науки исчезают совершенно, Искусства большею частию. Духовное образование человека превращается опять в животное. Лицо, выражение и зеркало души, сходствует с лицом обезьяны, чувственного, похотливого рода[261].

Гоголь лаконично обобщает: «…человек, мало чем разнящийся и наружностью, и своими чувственными наклонностями, от обезьян, кочующих по ней ордами» (§ 5).

Европейцам, которых никто никогда не покорил (имеется в виду центральная часть Европы), по представлениям Мёллера, более всего свойственны и «крепость, и сила. И потому в добре и зле раздражимость и мощь (Zorn und Kraft)»[262]. У Гоголя характеристика менее «психологизирована» и удалена от контекста Мёллера: он определяет Европу как «зрелость и мужество» (§ 5).

Гоголевское представление о Европе будет развито в статье «О преподавании всеобщей истории», где признак зрелости отнесен к внутренним силам человека – развитию ума, приведшему к идее христианства[263]. Любопытно отметить, что сама формула «зрелость и мужество» восходит к другой публикации «Московского вестника» – к анонимной статье «Четыре возраста естественной истории», напечатанной под рубрикой «Науки», в которой постепенное созревание науки соотнесено с периодами человеческой жизни, а о периоде зрелости сказано: «…и на пределах юношества расцветает сильное, зрелое мужество, которое в свою очередь сменяется старостью»[264].

Таким образом, формула «зрелость и мужество» в первой редакции статьи Гоголя о географии относится не к уму, изобретшему христианство, а к уму научному: в статье «О четырех возрастах естественной истории» зрелость соотнесена с научной систематизацией К. Линнея. Европа как место науки в первичной концепции Гоголя противопоставлена Азии, жители которой, согласно Мёллеру, «ни за какие познания не оставят своего отечества, чтобы познакомиться с презренными царствами, искусствами, науками иностранцев»[265], и Африке, где «науки исчезают совершенно»[266].

Идея возрастов человечества восходила к Гердеру[267]. Однако в начале XIX в. она получила развитие и в географии. Ср. в статье Мёллера:

Взглянув теперь на все представленные черты, мы видим, что четыре части света, Азия, Африка, Европа, Америка, соответствуют в некотором отношении четырем темпераментам Древних: холерическому и сангвиническому, меланхолическому и флегматическому. Недавно профессор Стеффенс заметил, что есть соответствие между сими темпераментами и возрастами каждого человека, младенческим, юношеским, мужеским и старческим: такая же аналогия приметна и здесь. К утру (Востоку). Где первее явилась на свет, так сказать, История, люди обилуют чувством, пиитической силою; племена набожны, легковерны, склонны к фантастическому величию и пышности. Азию называют еще колыбелию человечества, и в некоторых отношениях Азиатцы остались еще младенцами. В Африке находим мы чувственно наслаждающегося юношу, в Европе доброго, предприимчивого, смышленого и глубокомысленного мужа. Америка, отделенная от прочего света, выходит поздно, в последнем возрасте мира, на сцену, и может быть, человечество в сей великой, прекрасной, отдельной части света доживет до спокойной счастливой старости, смотря на игры, радости, действия и глупости веков предшествовавших[268].

Примечательно, что Гоголь не воспользовался мёллеровским образом Европы, предпочитая ему источник, в котором Европа соотнесена с развитием науки. Собственным изобретением Гоголя, скорее всего, было найденное им для Африки «жаркое юношество» – многозначное определение, которое, с одной стороны, сохраняет «чувственно наслаждающегося юношу» Мёллера, а с другой – указывает на африканские климатические условия[269]. Для Азии Гоголь сохранил гердеровское выражение «колыбель человечества», повторенное и Мёллером[270]. Сама идея соотношения частей света с периодами человеческой жизни также восходит к статье последнего. У Мёллера была рекомендация Погодина, которому Гоголь доверял, однако, скорее всего, научно-художественная интуиция писателя, его способность видеть за разрозненными идеями целостность позволяли достигать синтеза географической концепции, общие очертания которой были даны во «Введении» к «Землеведению» Риттера.

Наблюдения над интертекстуальными связями статьи Гоголя позволяют усомниться в решающем значении для нее непосредственного знакомства с «Идеями…» Гердера, на которые обычно указывают комментаторы статьи «Мысли о географии» в «Арабесках», а также публикуемого обычно с ними гоголевского «Отрывка детской книги по географии». «Отрывок» написан примерно в то же время, что и статья для «Литературной газеты»[271] и, по моим наблюдениям, воспроизводит базовые образы Мёллера в описании Африки[272] и те же, что в статье, характеристики эскимосов, которые противоположны интерпретации Гердера.

Возможно, что ко времени создания второй редакции статьи Гоголь знал «Идеи…» лучше, но в статье в «Литературной газете» знакомство с ними трудно обнаружить[273]. Гоголевские «Несколько мыслей о преподавании детям географии» выстроены на идеях Гердера, как на них выстроена вся новая парадигма географии. Величественная гердеровская картина истории земли и человека содержалась в главе «Идей…», опубликованной в «Московском вестнике», но она же легла в основу и холистических картин мира в творчестве Гумбольдта, и описаний узоров целых континентов в «Землеведении» Риттера, а также обосновала подход к земле во всеобщей истории. Поэтому гердеровский взгляд на мир как на одно целое в статьях Гоголя мог быть опосредован как раз географическими источниками.

В таком же отношении находится статья Гоголя и с другим философским контекстом – натурфилософией Шеллинга. К Шеллингу в статье отсылает высказывание о «дивных иероглифах, коими покрыт мир наш»[274], однако предположение знакомства Гоголя с «Системой трансцендентального идеализма», где есть примерно такое изречение, маловероятно, а немногочисленные толкования философии Шеллинга А. И. Галичем этого аспекта не включают. Поэтому остается думать, что в случае Шеллинга осуществлялась обратная связь: именно география стала посредником в знакомстве Гоголя с понятиями его натурфилософии[275].

Шеллингианский контекст у Гоголя, скорее всего, опосредован «Введением» в «Землеведение» Риттера, в котором говорилось о том, что география призвана разобрать «иероглифические надписи» и рассмотреть «воздвигнутые <…> природою монументы»[276]. То, что иероглифы у Гоголя соотнесены не с Риттером, а с Гумбольдтом, можно объяснить тем, что в общем представлении Риттер был прежде всего кабинетным ученым, а не географом-исследователем. Гумбольдт же оказался тем «отважным путешественником», который проникся натурфилософским и научным пафосом, а в статье «О степях» писал в выражениях близких Шеллингу: «великие изображения первоначального мира», «оболочка разрушенной планеты»[277].

Обобщая наблюдения над российским контекстом гоголевской статьи, следует сказать, что ко времени ее создания на интеллектуальном горизонте Гоголя оказались если не все, то большинство новых географических идей и вопросов, которые часто получали концептуальные формулировки в текстах Полевого и Погодина. Этот географический материал имел внутреннюю связь, однако она не выходила на поверхность. Полевой и Погодин превозносили работы Риттера, однако не видели их связи с исследованиями Гумбольдта и не соотносили с антропологией Гердера и философией Шеллинга. Гумбольдт на страницах их журналов выступал в качестве путешественника и исследователя, однако созвучия его научной статьи «О степях» с методом Риттера не замечал даже пропагандировавший их обоих Полевой. Это объясняется тем, что для Полевого, как и для Погодина, география оставалась отдельной областью знания, наукой, которая должна иметь свой отдельный язык, не смешиваемый с языками философии или литературы, что в принципе противоречило многоязычию новой географии.

Наиболее близким к пониманию новой географии должен был быть Жуковский: он ценил Гердера и следовал ему в своей философской прозе, Жуковскому была близка ранняя романтическая эстетика пейзажа, он читал сочинения Гумбольдта, преподавал введение в географию, имел «Землеведение» Риттера. Таким образом, он владел языками новой географии – языком гердеровской геоантропологии, языком Гумбольдта и теоретическим языком Риттера, опосредованно – через Тика, Фридриха, Новалиса – языком натурфилософии Шеллинга. К тому же Жуковский и Гоголь в это время жили в одном городе, и обстоятельства так совпали, что для обоих оказались актуальными вопросы преподавания географии.

То, что сделал в своей статье Гоголь, было следующим шагом в развитии российского географического дискурса. Писатель синтезировал идеи, представил философский, научный и эстетический аспекты новой географии в их связи и сделал это через объединение ее разных языков: он говорил вдохновенно как поэт, представлял систематизацию как ученый и раскрывал смысл дисциплины в терминах философии того времени. Так получилось, что Гоголь первым в России обобщил географию как философский художественно-научный проект. То, что совершили Жуковский, Полевой и Погодин, было деятельностью первостепенной важности, но не они, а Гоголь сделал последний шаг и этот процесс завершил.

География Гоголя и педагогические идеи его времени

Eсть еще одно обстоятельство, своеобразно оттеняющее географические интересы писателя. Гоголь был вдохновлен пафосом молодого преподавателя, может быть, даже новатора в области педагогики. Он желал доказать свою осведомленность перед покровителями – Жуковским и Плетневым, убежденными в его призвании быть учителем[278]. Тот факт, что он выбрал критику географии, можно объяснить тем, что состояние ее школьного преподавания по сравнению с престижем географии, который создавался в авторитетной для Гоголя печати и который она могла иметь в глазах Жуковского, совершенно не соответствовали друг другу. География, которой учили детей, не имела ничего общего с тем, что о ней писал Гумбольдт или Риттер, о чем постоянно напоминали Полевой и Погодин. Гоголь об этом прямо говорит в статье:

…неужели великий Гумбольдт и те отважные исследователи, принесшие так много сведений в область науки, истолковавшие дивные иероглифы, коими покрыт мир наш, – должны быть доступны немногому числу Ученых? а возраст, более других нуждающийся в ясности и определенности, должен видеть перед собою одни непонятные изображения? (§ 1)

Н. Г. Сухова отмечает, что не только в начале века, но и на протяжении большей части XIX столетия «постоянно повторялись выводы о чрезвычайно низком уровне преподавания из‐за плохих учебников и учителей, не имеющих специального географического образования, заставляющих заучивать наизусть множество сведений и не умеющих сделать уроки интересными»[279]. В университетах дела обстояли не лучше: географию читали историки, а к 1820‐м гг. она стала вообще исчезать из университетских курсов в связи с низким научным уровнем преподавания. Полевой и Погодин распространяли идеи Риттера как раз в то время, когда лекции по всеобщей географии в университетах прекратились или их заменила статистика. Интересно отметить, что сам Погодин поверил в состоятельность географии как университетского курса только в 1835 г., после того как в Берлине посетил лекции Риттера[280]. На таком фоне выступил Гоголь.

Прорыв Гоголя в понимании вопросов преподавания географии был обоснован не только тем, что он видел связь между идеей о земле как о письменах Бога с открытиями Гумбольдта, но и тем, что в этот период он серьезно интересовался вопросами педагогики и в размышлениях о преподавании географии исходил из конкретных дидактических задач. Основная задача заключалась в том, чтобы «поразительную область географии» сделать доступной детям. Гоголь продолжал критику дескриптивной географии, которую с 1825 г. начал Полевой на страницах «Московского телеграфа» и которой вторил Погодин, в предисловии к переводу «Карт…» Риттера писавший: «…физическая География, коей познание для детей несравненно занимательнее и полезнее политической, у нас в совершенном забвении»[281]. Но Гоголь, в отличие от них, не только критиковал, но и предлагал позитивную программу преподавания.

Исследователями остался не замечен важный и авторитетный для гоголевской статьи источник – работа доктора и педагога И. M. Ястребцова «Об умственном воспитании детского возраста», напечатанная в трех номерах «Московского телеграфа» за 1830 г. [282]

К работе Ястребцова восходят все основные решения Гоголя в области детской педагогики: занимать ребенка тем, что ближе к кругу его интересов; разделить курс на два уровня и от первого ко второму двигаться не по принципу расширения знания, но по принципу его углубления; требовать от преподавателя наглядности, постепенности в обучении и соответствия умственным способностям ребенка. Но, несмотря на отмеченную зависимость, новаторством было само применение идей Ястребцова к географии – дисциплине, чьи качества соответствовали, по Гоголю, принципам новой педагогики. Таким образом, в развитии мыслей о преподавании он пошел дальше Ястребцова.

Ястребцов исходил из предпосылки, что состав изучаемых детьми предметов и способы их изучения не соответствуют как особенностям умственного развития ребенка, так и требованиям современной жизни. Жизнь ориентируется, по его мнению, на «физическое благосостояние, употребляя для сего: 1) усиление промышленности машинами, 2) сообщение с разными краями света и народами, 3) утверждение обязанностей и прав каждого члена общества»[283]. Ястребцов предлагал сократить количество предметов и изменить их состав, отказываясь от истории, понимание которой требует от ребенка жизненного опыта, которым он не обладает, а также «пиитики» и латинского языка, которые мало применимы в практической жизни (в отличие от английского и немецкого языков, обучать которым не принято, хотя они востребованы общением россиян с этими народами).

Опираясь на педагогические открытия Ж.-Ж. Руссо и его последователей, Ястребцов требовал, «чтобы преподаваемые сведения не переходили за границы детского понятия»[284]; «учить детей из какой-нибудь науки только тому, что не превышает их понятия, не затрудняет много ума их»[285]. Это требование Гоголь в своей статье повторяет несколько раз и особенно акцентирует при ее завершении: «В эти примеры, в эти уподобления должны входить предметы, сколько можно ближайшие к еще ограниченным его понятиям, и ни одною чертою, ни одним порывом не должны они вырываться из области детского мира» (§ 11). Ястребцов также требовал постепенного углубления предметов, чтобы «горизонт» ученика распространялся «нечувствительно, но беспрерывно и легко»[286]. Гоголь советовал: «Самые же факты науки должны возвышаться постепенно; но до такой только высоты, до которой может подняться дитя с своими бережно развивающимися понятиями. Перешагнув эту заповедную черту, педагог облечется в туман и неясность» (§ 11).

В отличие от умозрительных педагогических требований, Гоголь показал их применение к конкретному материалу географии: писатель советует разделить курс географии на два класса – сначала давать общие сведения («весь эскиз мира; все части земного шара», § 3; «Дитя наперед всего должно непременно составить себе общее характеристическое понятие о каждой из сих частей света», § 5), а в другом классе «идею, начертанную в голове воспитанника», следует «раздвигать» (§ 3).

Статья Гоголя заканчивается утверждением, что «леность и непонятливость воспитанника обращаются в вину педагога» (§ 16); это утверждение напоминает пространно развитую мысль Ястребцова о том, что применение его системы

требует большого искусства со стороны учителя. Учитель не только должен знать все мели и глубины науки – вещь немаловажная – но и угадывать тотчас всю слабость и силу ученика своего, и поступать, не теряя времени, сообразно с его слабостью или силою: но в этом-то и состоит достоинство сего правила, что оно переносит большую часть тяжести с плеч младенческих на плечи взрослого человека[287].

Наиболее важна для Гоголя была тема зрения, которую Ястребцов развивал в связи с требованием совершенствовать при умственном воспитании и «органы чувств». Свои положения он обосновывал открытиями физиологии:

Между чувствами особенно важно зрение: его впечатления, как физиология доказывает, суть самые ясные и постоянные из всех других чувственных впечатлений; они почти всегда наполняют душу человеческую, даже во сне[288].

Преподавание детям сведений через собственные их чувства, особенно через чувство зрения, которое отличается перед прочими силою своих впечатлений; ибо сведения, переходящие к уму через чувства, не требуют от ума большого внимания, и врезываются в мозгу почти сами собою[289].

Научность статьи Ястребцова повлияла на советы Гоголя: использовать визуальные мнемонические игры, облегчающие запоминание величины государств или «фигуры» земли (§ 13, 4), изготовить барельеф горного массива по образцу барельефного изображения Европы Риттера: «Тогда воспитаннику стоило бы только взглянуть на него, чтобы сохранить навсегда в памяти все высокие и низменные места» (§ 6).

В следующей главе пойдет речь о географической оптике у Гоголя и техниках наблюдения и репрезентациях видимости в географии. Здесь же отмечу, что, когда Гоголь советовал в статье приносить на уроки географии изображения «фасадов зданий» и говорил, что «необыкновенный вид их врежется в память навеки» (§ 14), он повторял выражение, которое в такой же связи употреблялось в статье Ястребцова («врезываются в мозгу почти сами собою») и в рецензии Полевого: «Взгляд на целый земной шар, в геологическом, например, отношении, врежет, так сказать, в память учащегося отношения Геологии к другим предметам географическим гораздо удобнее»[290].

Повторяемость этого мотива указывает на общую проблематику того времени, за которой стояли в высшей степени популярные научные исследования физиологии человеческого тела, не один раз упоминаемые Ястребцовым в его педагогической статье. Гоголевская тема зрения и видения, в дальнейшем ставшая для него универсальным повествовательным лейтмотивом, через свою связь с педагогической работой Ястребцова попадает в контекст научных открытий в области физиологии и примыкает к проблематике видения, актуальной не только для науки, но и для философии и искусства первой половины XIX в.[291]

Последняя явная отсылка к работе Ястребцова у Гоголя появилась уже во второй редакции статьи «Мысли о географии». Чтобы доказать привлекательность географии для детского возраста и ее полезность в умственном развитии, писатель воспользовался метафорой науки-моря:

Да, впрочем, что не интересно в географии? Она такое глубокое море, так раздвигает наши самые действия и, несмотря на то, что показывает границы каждой земли, так скрывает свои собственные, что даже для взрослого представляет философически-увлекательный предмет (VIII, 105).

У Ястребцова подобное сравнение появляется в контексте постепенности в овладении знаниями: «…ибо всякая наука, как море, имеет свои мелкие места, так как и наоборот, всякая имеет свои глубины, даже бездонные»[292].

Тем не менее, руководствуясь основными правилами Ястребцова, Гоголь не считал нужным следовать ему во всем.

География у Ястребцова удостоилась только упоминания в перечне предметов для начального обучения и не оказалась среди тех, которые он советовал изучать. Скорее всего, она существовала для него только как вспомогательная дисциплина для истории, которую ребенку сложно воспринять: «…одни собственные имена, географические названия и хронологические числа составляют только труп, а не живое тело Истории»[293]. К тому же не следует забывать, что география для Ястребцова существовала только в ее старом дескриптивном формате. Основанием первоначального обучения Ястребцов полагал натуральную историю: она «простее других наук, дети охотнее занимаются ею», она «служит физическому и умственному развитию», «совершенствует чувства» – «может приучить глаз к точному суждению о формах, цветах, размерах»[294].

Учитывая, какое значение для гоголевской статьи имела работа Ястребцова, было бы логично ожидать выступления писателя по вопросам преподавания естественной истории. Два конспекта по ее темам (беспомощные на современный взгляд), которые Ястребцов приложил как образцовые в конце своей работы, тем более показывали, как много еще можно сделать в этой области, если в совершенстве владеть «слогом преподавателя», как это представлялось Гоголю (§ 10). Но Гоголь посмотрел творчески на применение принципов новой педагогики, которую, надо полагать, оценил за научную основательность и ориентацию на потребности времени. Он обратился к совершенно чуждому для Ястребцова предмету – географии – и указал на то, что она обладает всеми преимуществами естественной истории, а в развитии чувства зрения – как это представлено у Гоголя – и превосходит естественную историю.

В завершение этой главы остается прояснить факт конспектирования Гоголем учебника по всеобщей географии Арсеньева, которое, как считает публикатор конспекта, осуществлялось после написания Гоголем его провиденциальной статьи[295]. Сам факт конспектирования в этом случае не говорит в пользу того, что Гоголь считал тогдашние учебники Арсеньева или других авторов удовлетворительными. Гоголь должен был преподавать географию и мог бы это делать соответственно со своей системой, но не было книг и карт, которыми он мог бы при этом пользоваться. Н. Г. Сухова отмечает, что только к концу 1830‐х гг. в некоторых учебниках появились первые сведения из книг Риттера, но они, конечно, не разрушали всей устоявшейся системы расположения материала, в которой связь между природой и человеком не учитывалась[296]. Гоголь знал, как надо писать географию, его книга называлась бы «Земля и люди» (письмо к Погодину от 1 февраля 1833 г.)[297]. Под таким же названием в 1872 г. издавать всеобщую географию стал ученик Риттера, французский географ Ж.-Ж. Э. Реклю. А. О. Смирнова-Россет вспоминала, как в Риме Гоголь говорил о том, что «всегда думал написать географию», в которой «можно было бы видеть, как писать историю»[298], а конспекты писателя из П. С. Палласа и этнографических источников, сделанные в конце жизни, показывают, что предполагаемую географию России он хотел выстроить, демонстрируя обоюдное влияние человека и земли.

В защиту Гоголя, знавшего, как география должна преподаваться, но конспектировавшего учебник, который сам критиковал, можно привести пример Гердера. Гердер выступил с критикой дескриптивной географии, первым выдвинул идею о соединении физической и политической географии и предлагал изучать ее вместе с историей народов. Тем не менее как педагог он привлекал классификаторскую модель географии. В составляемых им программах для школ он предложил на первом курсе изучать физическую географию, а на втором – политическую, надеясь, что порядок изучения поможет студентам составить представление о связи между физическим пространством и человеческой деятельностью, однако соответствующего учебника географии не написал[299]. Тем более этого не мог сделать Гоголь, который в свободное от преподавания время писал «Арабески» и «Миргород».

Наиболее оригинальной в статье Гоголя «Несколько мыслей о преподавании детям географии» оказалась тема географической оптики. Она восходила к новым педагогическим идеям, изложенным в работе Ястребцова, но и уходила от них, ведя мысль писателя к художественному воображению, которое для Ястребцова не представляло научного интереса.

3. Географическая оптика Гоголя: карта и пейзаж

География Нового времени брала свое начало в описаниях европейских путешественников XVIII в. и построила себя как науку о мире, увиденном и – как считалось до недавнего времени – через видение познанном человеком[300]. Согласно Д. Грегори, визуальность географии определена ее классическими истоками в оптических практиках картографии и анализом пространственных структур в терминах пейзажа[301]. Гоголь, работая над статьей для «Литературной газеты», а потом переделывая ее для «Арабесок», пришел к пониманию существенности визуальных аспектов географии еще в начале 1830‐х гг., когда методы и средства новой науки еще не были определены. Повторюсь, что на страницах «Московского телеграфа» и «Московского вестника» с энтузиазмом говорилось о «Землеведении» К. Риттера, приветствовались перевод его «Шести карт Европы с объяснениями» и сама идея привлечения картографических источников к урокам географии. Однако ни Н. А. Полевой, ни М. П. Погодин не опознавали другого аналитического средства географии в творчестве А. Гумбольдта, работы которого печатались на страницах тех же изданий. Именно Гоголь впервые соотнес имена Риттера и Гумбольдта и описал в своей статье карту и пейзаж как две разные оптики и техники наблюдения, представляющие два взаимосвязанных метода в последовательном освоении географического знания.

Разделение между историей и географией в «Арабесках»

Гоголевский мотив географической оптики соответствует общей проблематике зрительного восприятия, пронизывающей всю структуру книги «Арабески». С. Фуссо указывала, что книга Гоголя выстроена на соответствии между микро– и макроуровнями, которые определяются двумя способами наблюдения – взглядом через микроскоп и взглядом с башни (как это оговорено в статье «Об архитектуре нынешнего времени»)[302]. Движение между этими уровнями позволяет наблюдать внутреннее единство книги и раскрыть одну из ее основных проблем, состоящую в «необходимости сочетать близкое рассматривание индивидуальных частей с панорамным обозрением всего целого»[303]. Другой визуальный прообраз для книги Гоголя предлагает М. Фрейзиер, рассматривающая «Арабески» в контексте изобретенного А. Шлегелем романтического жанра, который получает выражение в форме фрагмента, разворачивающегося перед внутренними глазами читателя как драматическая пьеса[304]. По ее мнению, драматические в таком смысле сцены Гоголя представляют собой пантомиму, так как в них нет диалогов, «актеры почти всегда молчат, как подсмотренные в маленькое окошко, они представляют феномены видимые, но не слышимые <…> воображение Гоголя видит, но не слышит»[305]. Эту особенность гоголевского воображения исследователь объясняет тем, что писатель в «Арабесках» выполняет двоякую роль: он и автор, и аудитория, для которой дается представление, и поэтому знает слова, произносимые актерами, не нуждаясь в их озвучивании.

В исследованиях темы зрения у Гоголя отмечалось, что она объединяет позднее и раннее творчество писателя, что некоторые ее мотивы отсылают читателя от «Выбранных мест из переписки с друзьями» к статьям «Арабесок», «Мыслям о географии» в том числе[306]. Р. А. Магуайр, например, считал, что проблематика зрения особенно заостряется во второй период творчества Гоголя, с 1842 г., когда он переделывает «Портрет» и пишет «Рим», повести в разных отношениях исследующие природу и функции взгляда в искусстве[307]. Я намерена показать, что Гоголь начинает разрабатывать проблематику зрения уже в статье «Несколько мыслей о преподавании детям географии», в которой он, опираясь на работы Риттера и Гумбольдта, а также на их комментаторов в периодике, определяет визуальные средства обучения и оговаривает предполагаемую ими оптику и, таким образом, вводит сквозную для себя тему наблюдения и зрительных образов не в «Арабесках» с их системой оптических мотивов и не в связи с историческими статьями, как обычно полагается, а именно в области географии и на основе ее источников. В ранней редакции статьи уже есть требование начинать изучение географии с тотального вида Земли как «одного прекрасного целого» и только потом переходить к анализу отдельных частей, рассматривая их «в микроскоп» (§ 3). Здесь также акцентировано значение зрения для памяти и обоснованы мнемонические практики в изучении географии (§ 4, 6). Даже педагогический принцип Гоголя, согласно Фрейзиер, «сосредоточить внимание не на мире за закрытыми дверями, а на ключе, с помощью которого дверь открывается»[308], т. е. не на объекте, а на методе познания, который обосновал романтический жанр в «Арабесках», был изобретен уже в этой ранней статье (§ 14). Поэтому есть основание полагать, что географические и картографические источники не только оказали значительное влияние на определение тематики зрения и оптических техник, но и послужили посредниками романтизма, ярким образцом которого явились «Арабески» в целом.

Во второй редакции статьи, в «Мыслях о географии» в «Арабесках», содержательный вес мотива зрения усиливается. Здесь Гоголь предлагает вовсе отказаться от учебника, работать только с картами и «картинами в речах преподавателя» (VIII, 100) и для разъяснения методов работы с этими визуальными средствами вводит в статью новые параграфы. Эти новшества позволяют предположить, что усиление мотива географического зрения произошло вследствие процесса разведения истории и географии по разным статьям в общей структуре книги, в которой вопросы зрения и оптики стали признаком именно географической проблематики.

Уже отмечалось, что Гоголь «особенно неясен в разделении между историей и географией» и что, похоже, он склонен считать, что вторая весьма сильно тяготеет замещать первую[309]. Можно предположить, что подобный эффект возникает в силу того, что первая историческая статья Гоголя «О преподавании всеобщей истории» была сделана на основе статьи «Несколько мыслей о преподавании детям географии», послужившей ей «в качестве образца и даже источника»[310]. Согласно Л. В. Дерюгиной, сопоставившей статьи, Гоголь в них аналогично определил сверхзадачи истории и географии – показать мир и события как выражение Божественного Промысла, – а также выбрал для их описания одну и ту же точку зрения, при которой мир и история предстают как «одно прекрасное целое»[311]. С другой стороны, Гоголь «уводил» из географической статьи в историческую «наиболее значимые для него формулировки, а заодно и отдельные слова», а из обзора частей света исчезла важная для Гоголя тема Священной истории. Комментатор считает, что в результате работы над этими двумя текстами центр тяжести перешел в новую статью о преподавании истории, а статья о географии замкнулась в сравнительно узком круге проблем, что отчасти было компенсировано введением новых фрагментов – например, о подземной географии[312].

Подобное впечатление от сравнения двух текстов, как представляется, происходит от того, что широкая геоисторическая концепция освоения знания о земле и людях, которая была описана Гоголем в статье «Несколько мыслей о преподавании детям географии» и восходила к универсальному взгляду на мир и историю человечества у Гердера, в статьях «Арабесок» разделилась между двумя дисциплинами – историей и географией. Об этом говорит и легкость, с которой Гоголь переводит географический дискурс на исторический. Одновременно это означает, что та географическая картина, которую писатель набросал уже в 1830 г., подразумевала и историческую глубину, «историю человечества», в контексте которой география у него, вслед за Гердером, определялась. В структуре «Арабесок» серия исторических статей вызывает тематический резонанс, и статья «О преподавании всеобщей истории» звучит сильнее, чем «Мысли о географии». Однако в генетическом отношении значение географической статьи иное. Тем более что можно обнаружить прямую связь ее образов с пространством в художественной прозе Гоголя, созданной в это же время.

К тому же с точки зрения проблем и вопросов новой географии вторая редакция статьи сохранила все, что было в первой. Более того, в «Арабесках» концепция географии была уточнена и избавлена от элементов, напоминающих методы старой дескриптивной географии. Так, например, были удалены или переосмыслены ранние советы о том, что для запоминания формы частей мира нужно сравнивать их с какой-нибудь фигурой, для запоминания величины государств – «показывать воспитаннику вырезанное из картонной бумаги каждое Государство» (§ 13) в соотношении с другим или «заставлять его (ученика. – И. В.) чаще чертить наизусть такую-то землю, такое-то море» (§ 4)[313].

В новой редакции статьи черчение получило противоположную оценку: «Черчение карт, над которым заставляют воспитанников трудиться, мало приносит пользы» (VIII, 100; курсив мой. – И. В.). Вместо изготовления картонных лекал определенной величины в виде государств, наложением которых можно было бы сравнивать их величину, появилось предложение «только смотреть на карту» (VIII, 104). Последний сдвиг в педагогических практиках отражает и иллюстрирует общую тенденцию статьи к разным аспектам визуальности самой дисциплины, о которых речь пойдет дальше. Здесь же пока ограничусь предположением, что географическая оптика, описанная в статье, – практика взгляда на мир, опосредованного картой, «картинами в речах преподавателя» и воображением, – стала той исключительной темой, которая, по замыслу Гоголя, отделила географию от истории и позволила ему сохранить «Мысли о географии» после всех заимствований из нее для статьи «О преподавании всеобщей истории».

Гоголевское открытие карты

Карта предполагает взгляд, требование которого у Гоголя во второй редакции статьи усилено: воспитанник «должен узнать один только великий очерк всего мира» (VIII, 99), «Ничего в подробности; но только одни резкие черты <…>» (VIII, 99); «Множество мелких подробностей, множество отдельных государств может только в голове их (воспитанников. – И. В.) уничтожиться одно другим. Гораздо лучше дать им прежде сильную, резкую идею о виде земли <…>» (VIII, 100); «Гораздо лучше проходить вначале разом весь мир, глядеть разом на все части света <…>» (VIII, 100). Все эти фразы были нововведениями в редакции статьи в «Арабесках».

Фуссо отмечала, что картографический взгляд Гоголя на мир в «Арабесках» был заимствован им у историков – И. Г. Гердера и А. Л. Шлёцера. Провиденциальная теория Гердера предполагала скрытый смысл и цели исторических событий на земле и считала географию определяющим фактором судьбы народа. Шлёцер предлагал смотреть на историю универсальным взглядом, который охватывает все, трансформируя сумму в систему[314]. Примером такого взгляда служит высотная точка зрения на город: «Можно знать порознь все улицы какого-либо города и не быть в состоянии представить себе положения оного без чертежа или воззрения на оный с возвышенного места»[315].

Однако такой же взгляд и с опорой на тот же источник – на Гердера – был свойственен и географам Гумбольдту и Риттеру. Взгляд Гердера Гоголь описал, сравнивая его с воззрением на историю Шлёцера и Г. Ф. Миллера и выделяя как духовный, всемирный и вдохновенный:

Он видит уже совершенно духовными глазами. У него владычество идеи вовсе поглощает осязательные формы. Везде он видит одного человека как представителя всего человечества. Он выпытывает глубоко, вдохновенно, как брамин природы, – название, которое придают ему немцы. У него крупнее группируются события; его мысли все высоки, глубоки и всемирны. Они у него являются мало соединенными с видимою природою и как будто извлеченными из одного только чистого ее горнила. Оттого они у него не имеют исторической осязательности и видимости (VIII, 88).

Полное отрицание Гоголем «осязательных форм» и «видимости» в историческом дискурсе Гердера контрастирует с его собственным последовательным требованием смотреть и видеть, характерным как для исторической, так и для географической статьи[316]. Этот факт позволяет предполагать, что универсальный взгляд на мир Гоголю предложил не Гердер, а новая география Гумбольдта и Риттера, работавшая с видимостью мира и ставшая для Гоголя транслятором философского взгляда Гердера[317].

В «Картах…» Риттера есть фрагмент, наглядно раскрывающий технику картографического взгляда как удаления от наблюдаемого объекта. Комментируя карту европейского рельефа, Риттер отмечает, что иные горные массивы Европы, разделяемые водой, состоят из одной и той же породы камня, указывающей на их общее происхождение. Но такая общность может существовать и между отдельными континентами, обозреваемыми уже на карте мира, которая, по сравнению с картой Европы, предполагает вынесение позиции наблюдателя вверх: «Если мы станем еще на высшую точку, то увидим, что великие исполинские хребты пролагаются чрез моря до других частей света, и выходят инде из-под глубины морской»[318].

Дистанцированный картографический взгляд Риттера вторит историко-философской перспективе Гердера, чьи мысли, согласно Гоголю, «все высоки, глубоки и всемирны». В первой редакции гоголевской статьи предусмотрены оба подхода: философию Гердера можно обнаружить в религиозном осмыслении земли как результата Творения, а научный картографический взгляд Риттера – в требовании «все поставить на свое место»:

В первом классе должен быть наброшен весь эскиз мира; все части земного шара должны составить одно целое, одну прекрасную поэму, в которой выразилась идея Великого Творца. В поэме этой все должно быть ясно, все поставлено, утверждено на своем месте (§ 3; курсив мой. – И. В.).

Понятия «весь эскиз мира», «одно целое мира», «одна прекрасная поэма» отсылают к философскому взгляду Гердера. Требование «все поставить и утвердить на своем месте» раскрывает картографический импульс Гоголя. Ощутить картографическую основу предлагаемого Гоголем проекта в первой редакции статьи трудно, однако «Мысли о географии» в «Арабесках» не оставляют в этом сомнений. Здесь Гоголь отказывается от понятия «поэмы», которое он переносит в историческую статью, а требование все географические явления «укрепить на месте» развивает в отдельный параграф, полностью посвященный значению карт в обучении географии.

Появившийся новый параграф включает радикальное требование Гоголя отказаться от «книги», т. е. от учебника географии. Единственным средством в ознакомлении с физическим пространством земли является карта:

Воспитанник не должен иметь вовсе у себя книги. Она, какая бы ни была, будет сжимать его и умерщвлять воображение: перед ним должна быть одна только карта. Ни одного географического явления не нужно объяснять, не укрепивши на месте, хотя бы это было только яркое, живописное описание (VIII, 100).

К мотиву картографического наблюдения относится большинство новых фрагментов, появившихся во второй редакции статьи в «Арабесках». Перед общей характеристикой частей света в отношении населяющих их людей в § 6 возникли внушительные формулировки о необходимости тотального охвата мира, которые в первой редакции статьи отсутствовали:

Гораздо лучше проходить вначале разом весь мир, глядеть разом на все части света, чрез это очевиднее будут их взаимные противуположности. Заметивши их в общей массе, они могут тогда погрузиться глубже в каждую часть света (VIII, 100–101).

Не будучи новы в контексте всей статьи, эти перифразы Гоголя усиливают мотив визуальной основы географии, которая в его концепции осваивается исключительно зрительными средствами:

Множество мелких подробностей, множество отдельных государств может только в голове их уничтожиться одно другим. Гораздо лучше дать им прежде сильную, резкую идею о виде земли: для этого я бы советовал сделать всю воду белою и всю землю черною, чтобы они совершенно отделились, резкостью своею невольно вторгнулись в мысли их и преследовали бы их неотступно неправильною своею фигурою (VIII, 100).

Мотив картографического наблюдения во второй редакции статьи Гоголя имеет тенденцию заменять собой тему географии как школьной дисциплины. Это могло бы произойти, если бы не другой мотив географической оптики – пейзаж, который, с одной стороны, ограничивает картографический принцип, а с другой – существенно его продолжает и развивает.

Система географической оптики Гоголя

В предыдущей главе говорилось, что обоснование картографической наглядности на уроках географии Гоголь заимствовал у Погодина и Полевого, писавших в этом ключе о «Картах…» Риттера, а с другой стороны – развивал независимо от них, под воздействием принципа наглядности в педагогике и в связи с научными исследованиями зрения в физиологии. Сочетание обоих мотивов важно для дальнейшего развития гоголевской теории географической оптики и (географического) воображения.

После требования отказаться от книги и опираться только на карту писатель предложил свое понимание взаимодействия на уроке визуальных и словесных способов обучения:

Ни одного географического явления не нужно объяснять, не укрепивши на месте, хотя бы это было только яркое, живописное описание. Чтобы воспитанник, внимая ему, глядел на место в своей карте и чтобы эта маленькая точка как бы раздвигалась перед ним и вместила бы в себе все те картины, которые он видит в речах преподавателя. Тогда можно быть уверенным, что они останутся в памяти его вечно: и, взглянувши на скелетный очерк земли, он его вмиг наполнит красками (VIII, 100).

Описанная Гоголем диалектика точки на карте и картин в речах преподавателя является диалектикой соотношения между картой и пейзажем – географическим описанием земли. Если карта предполагает взгляд физических глаз, то картина – мысленных, требующих воображения. Картографический образ, который в начале статьи назван «сухим скелетом», в концепции Гоголя обязательно должен быть дополнен «картинами» или «ярким, живописным описанием», зрелищная природа которых противостоит классификациям в учебнике. По этой причине для такого подхода весьма большое значение приобретает качество «речей преподавателя», служащих соединяющим звеном между картой и землей, которую карта репрезентирует. Эти речи преподавателя и есть гео-графия, которая в отличие от картографии или пейзажной живописи представляет логоцентристский дискурс, несмотря на то что производит мысленные визуальные эффекты в виде картин природы[319].

Уже в первой редакции статьи Гоголь требует, чтобы слог преподавателя был «увлекающий, живописный» («все поразительные местоположения, великие явления природы должны быть окинуты огненными красками» (§ 10), «преподаватель должен быть обилен сравнениями» (§ 11)), и советует за примерами обращаться к описаниям путешественников, «которых множество и из которых, кажется, доныне в этом отношении мало умели извлекать пользы» (§ 10). Пример такого слога Гоголь дает в статье и сам, когда передает свои впечатления о тесных улицах «в каком-нибудь германском городке», которые вывез из своего в то время единственного путешествия за границу[320].

В «Арабесках» уже не упоминаются сравнения как риторический прием преподавателя, а «огненные краски» заменяются «яркими» (VIII, 105): эпитет «огненные» уходит в статью о преподавании истории[321]. К тому же вместо «прекрасной поэмы», в которую должен превратиться мир на уроках географии, появляется поэма «живописная» (VIII, 99), указывающая, как и «яркие краски», на зрительный формат предмета. В этих незначительных, казалось бы, изменениях все же можно усмотреть общую тенденцию Гоголя к разведению двух типов дискурса – словесного и визуального, или исторического и географического, или, как выяснится к концу статьи, к разведению слова повествующего и описывающего: «Дитя только тогда удерживает систему, когда не видит ее глазами, когда она искусно скрыта от него. Его система – интерес, нить происшествий или нить описаний» (VIII, 105; курсив мой. – И. В.). Две возможности слова – повествование и описание – в этом случае соотносятся с двумя дисциплинами – историей и географией; последняя выступает как зрительная, воображаемая и описательная наука per se.

Требование «огненных красок» в речи преподавателя в первой редакции статьи сопровождалось объяснением значения риторических средств для воздействия на воображение и в конечном результате на память:

Что действует сильно на воображение, то нескоро выбьется из головы. Преподаватель должен пользоваться всеми такими мгновениями и привязывать к ним сведения, кои без того были бы сухими; но только искусно, в противном случае они развяжутся сами и улетят из памяти (§ 10).

В редакции «Арабесок» все географические сведения должны быть привязаны к карте, запоминание отступает перед воображением, а дальнейшее развитие тем в речах преподавателя превращает точку на карте в «картину», которая уже сама собой «живет» в памяти воспитанника.

С. Фуссо указала на связь гоголевской «раздвигающейся точки» с похожей образностью у Гердера, который считал, что, пробиваясь к истокам вещей, мы можем найти «мельчайшую точку», в которой уже есть законы дальнейшего развития[322]. В интерпретации, которая у Фуссо сосредоточена на историческом дискурсе Гоголя, раздвигающаяся точка соотнесена с панорамным видом истории, какой представляет метафора книги-окошка в гоголевской характеристике «Всеобщей истории» Шлёцера: «…ее можно сравнить с небольшим окошком, к которому приставивши глаз поближе, можно увидеть весь мир» (VIII, 86; см. схему на рис. 1а). Однако несмотря на сходство «окошка на весь мир» и раздвигающейся точки на географической карте, они не являются тождественными в охвате пространства. Весь мир – панорама – соотносим со всей картой, с которой панорама обнаруживает историческую близость в области живописи[323], в то время как появляющаяся в речах преподавателя картина соответствует только той точке на карте, из которой развилась (см. схему на рис. 1б). K точке на карте ближе другой процесс исторического воображения, которое «горит, расширяется и дополняет все по такому же самому закону, который определил Шлёцер одним всемогущим словом» (VIII, 86), но в этом случае речь идет не о картинах или панорамах, а о мышлении по аналогии.

Рис. 1

В «Мыслях о географии» Гоголь обращается к метафоре микроскопа, с помощью которого осуществляется переход от общего вида земли, скорее всего на карте мира, к более детализованной картине отдельного региона: «Тут он рассматривает в микроскоп тот самый мир, который схватил он доселе простым взглядом. Тут уже политическая География может более войти в состав поэмы» (§ 3; политическая география подразумевает сведения о человеке). Микроскоп направлен на точку, которая способна стать большим миром, но только в пределах той же точки. Поэтому географическая и историческая оптики у Гоголя не совпадают – там, где история способна охватить весь мир, география преображает его в отдельные картины. Источник географических картин у Гоголя – «Картины природы» Гумбольдта. Гумбольдт – и тот единственный путешественник, которого Гоголь называет в статье и которого, надо полагать, подразумевает, когда советует учителю обратиться за образцом речей к рассказам путешественников.

Геоисторический пейзаж Гоголя

М. Фрейзиер считает, что «Арабески» представляют собой зачаток, потенциальное произведение, которое должно быть реализовано через встречу с читателем, и определяет это впечатление с помощью географической образности: «Целые миры лежат наполовину скрытые в каждой статье, отмеченные только определенным набором терминов»[324]. Согласно ее чтению, педагогические статьи Гоголя наполнены обещаниями, что детали будут сообщены потом, но, к сожалению, это «потом» так и не наступает[325]. «Мысли о географии» не составляют исключения: изложив требования к работе учителя по созданию умственных картин, сам писатель не дает более развернутых географических описаний, ограничившись контрастными короткими блицами в начале статьи и более развитым и на самом деле новаторским параграфом о географии города. Зарисовка «тесных улиц» немецкого городка, «небольших, узеньких и высоких домиков», «где все так просто, так мило, так буколически», в этом месте статьи сопоставлена с торжественной классической архитектурой Рима[326]. Также в «Мыслях о географии» не получил применения выработанный здесь же переход от картографического образа пространства к географическому пейзажу: техники наблюдения карты с ее «раздвигающейся точкой» и принципы живописного описания местности оставлены писателем на уровне теории.

Практическую реализацию географическая оптика Гоголя получила в его художественной прозе, о чем речь пойдет в следующих главах, и в исторических статьях «Арабесок», где он создал жанр геоисторического пейзажа. Последний соответствовал требованиям, выработанным в «Мыслях о географии», и был применен писателем в качестве инструмента исторического анализа, созданного в процессе работы с историческими источниками.

В литературе отмечалось, что исторические пейзажи Гоголя могут рассматриваться в контексте двух философско-исторических подходов к вопросу о значении природы для изучения истории. Один из них восходил к Гердеру, утверждавшему прямое влияние природной среды на облик и культуру народа, другой основывался на мысли Ф. Шеллинга о тождестве между человеком и его природным окружением. Оба подхода обсуждались французскими романтическими историками, которые (например, Ж. Мишле) включали описание пейзажа в качестве аналога выдающихся событий в повествование истории[327].

Пейзажи в исторических статьях Гоголя отражают оба философских подхода, однако соотносимы не столько с ними, сколько с конкретными географическими и историческими источниками, оказавшимися в кругозоре писателя. Гердеровский взгляд на землю у Гоголя отразился в наиболее обобщенных пейзажах отдельных частей света. Например, в статье «О движении народов в конце V века» (общая основа которой – две книги «Идей к философии истории человечества» Гердера[328]) сопоставление племен кочевников с европейскими народами соответствует контрастам в описании картографических образов Средней Азии и Европы,

…где цветущее разнообразие природы, почвы, произведений, смесь земли и моря, куча бесчисленных островов, мысов, заливов, казалось, были созданы нарочно для того, чтобы быстро развить деятельность и ум человека. Природа Средней Азии совершенно другого рода: она однообразна и неизмерима. Степи ее безбрежны, как-то огромно ровны, как будто похожи на пустынный океан, нигде не останавливаемый островом. Неподвижные озера беспредельных равнин не могли возбудить никакой деятельности. Казалось, сама природа определила эту землю народам пастушеским <…>. Неизмеримость равнин не могла внушить человеку никакой идеи о постоянном жилище, которая обыкновенно возрождается у него при виде утесистой горы, берега, моря, острова <…>. Где же природа усыплена и недвижима, там и человек беспечен <…> (VIII, 115–116).

Шеллингианская идея тождества между фазой исторического развития народа и природой, его окружающей, была выражена Гоголем в его «ориенталистских» пассажах уже в первой редакции «Мыслей о географии»[329], а в «Арабесках» была применена к пейзажам Украины и восходила, скорее всего, к сочинению Мёллера «Опыт характеристики четырех частей света». Таким образом, справедливее было бы утверждать, что чтение географических источников помогло Гоголю познакомиться с натурфилософией Шеллинга, чем предполагать заимствование идей из философии. Провести четкую границу между гердеровским и шеллингианским подходами к историческому пейзажу у Гоголя нет возможности, так как в историографии и географии (у Риттера, Гумбольдта, Мёллера и др.) эти подходы совмещались как взаимосвязанные и взаимодополняющие. Как таковые они были привлечены Гоголем в качестве образцов для развития и доказательства собственных размышлений на тему связи народа с его землей, в ходе которых и был выработан жанр геоисторического пейзажа.

Наиболее последовательно пейзаж как средство анализа истории народа был применен Гоголем в статье «Взгляд на составление Малороссии», в которой характер и культура украинцев представлены как результат особого географического положения и природных условий жизни.

В отличие от статей по всеобщей истории, которые охватывают огромные пространства земной поверхности, воображаемые с помощью карты, пейзаж в статье о Малороссии сочетает картографическую перспективу с собственно пейзажной, подразумевающей субъективный взгляд и определенную степень конкретного телесного опыта. Примером такого сочетания перспектив Гоголю послужила статья Гумбольдта «О степях», в которой обозрение земной поверхности на карте реализует сравнительный метод географии, в то время как описание путешествия по южноамериканским пампам способствует созиданию географического пейзажа.

Таким образом, пример структуры для географического анализа у Гоголя был, но он нуждался в материале, которым эту структуру можно было заполнить. Конечно, Гоголь мог опираться на собственные впечатления и, несомненно, это делал, особенно в художественном творчестве. Однако его непосредственное знакомство с огромной территорией Украины было все-таки ограниченным и, возможно, трудно поддающимся артикуляции в историческом дискурсе, которого требовал жанр научной статьи. Личный опыт Гоголя в статьях о Малороссии проступает не столько субстанционально, сколько эмоционально, и в этом отношении является опытом блаженства, получившего географические определения юга, лета, тепла, чистого неба, прекрасных видов и т. п., уловимые в летних пейзажах «Вечеров на хуторе близ Диканьки» или «Миргорода». Эти географические детали несут в себе неприятие Петербурга, с одной стороны[330], и попадают в унисон с последующими итальянскими впечатлениями писателя, обретшего в Риме потерянный рай, – с другой[331]. Для анализа исторических процессов, который является предметом «Взгляда на составление Малоросии», такой опыт мог казаться Гоголю неадекватным. Этим обстоятельством можно объяснить обращение писателя к географическому источнику, которым, как и следует ожидать, оказалось географическое путешествие –  «Описание Украины» Г. Л. де Боплана.

Французский инженер де Боплан в первой половине XVII в. служил польскому королю Яну Казимиру Вазе и в составе войска отправился из Киева вниз по правому берегу Днепра к устью реки, где располагалась Запорожская Сечь. По дороге он составлял карту Днепра, ставшую основой для генеральной карты всей Украины. Вернувшись домой во Францию, Боплан издал «Описание Украины» (1-е издание вышло в 1651 г., 2-е дополненное – в 1660 г.), русский перевод которого был опубликован в 1832 г. В поле зрения читающей публики имя Боплана попало раньше благодаря «Истории Малороссии» (1830) князя Д. Н. Бантыш-Каменского, ссылавшегося на «Описание…» в характеристике казаков, крымских татар, а также в подробном изложении о порогах Днепра. «Описание Украины» обычно указывается как исторический и этнографический источник «Тараса Бульбы».

Сохранились заметки писателя при чтении «Описания», позволившие исследователям раскрыть восходящие к нему этнографические и бытовые детали в повести[332]. Однако, по моим сведениям, еще не отмечалось, что труд Боплана и его карта послужили Гоголю источниками в создании украинского пейзажа. О том, что Гоголь считал их именно географическими источниками, свидетельствует черновой вариант статьи «Взгляд на составление Малороссии», где писателем высказано сожаление о том, что исторические события, которые могли быть записаны в ХVII в. еще с большой долей достоверности, не привлекали «французских инженеров», описавших «большею частью <1 нрзб> географию в настоящем тогдашнем виде»[333].

К жанру путешествия можно отнести только первую часть «Описания…», которая посвящена пути Боплана от Киева до устьев Днепра. Здесь он последовательно отмечает маршрут, называет подряд географические пункты, описывает климат, растения, животных, «прекрасные виды» и дает антропологическую и этнографическую характеристику казаков. Боплан опирается на им же составленную карту Украины (ил. 2 на с. 208–209), на которую ссылается, когда нужно конкретизировать локализацию события или географического объекта. Маршрутом Боплана можно объяснить южную ориентацию его карты, соответствующую направлению его пути из Киева на юг, а также центральное место на ней Днепра, на который, как на нить, нанизываются «виды» и впечатления, производимые ими на повествователя.

Наиболее развитым гоголевским описанием пейзажа в статье «Взгляд на составление Малороссии» является картина летней украинской природы, которая служит Гоголю доказательством идеи тождества народа и окружающей его среды (в духе Шеллинга и его последователей):

Народ, как бы понимая сам свою ничтожность, оставлял те места, где разновидная природа начинает становиться изобретательницею; где она раскинула степи прекрасные, вольные, с бесчисленным множеством трав почти гигантского роста, часто неожиданно среди них опрокинула косогор, убранный дикими вишнями, черешнями, или обрушила рытвину, всю в цветах, и по всем вьющимся лентам рек разбросала очаровательные виды, протянула во всю длину Днепр с ненасытными порогами, с величественными гористыми берегами и неизмеримыми лугами, и все это согрела умеренным дыханием юга. Он оставлял эти места <…>. Как будто бы этим подтвердилось правило, что только народ, сильный жизнью и характером, ищет мощных местоположений или что только смелые и поразительные местоположения образуют смелый, страстный, характерный народ (VIII, 42).

В этом пейзаже картографическая перспектива, которая охватывает степи, ленту Днепра и все пространство, сочетается с перспективой путешественника. Этим путешественником является Боплан. Казавшаяся весьма загадочной такая деталь гоголевского описания, как «дикие вишни», восходит к «Описанию…» Боплана, в котором говорится о рощах карликовых вишен, до сих пор растущих в урочище Вишневая Гора. Боплан взял ростки вишен с собой во Францию, и они дали еще более вкусные плоды[334]. Контекст, в котором появляется образ вишен, показывает, что наблюдаемое природное зрелище Боплан оценивает эстетически:

Вокруг них (озер на стороне Руси. – И. В.) я видел вишни-карлики, высотой в два с половиной фута или около того, приносящие очень сладкие вишни, величиной в сливу, которые созревают только в начале августа. Встречаются небольшие, чрезвычайно густые, сплошь состоящие из этих невысоких вишневых деревцев, лески [занимающие] иногда более полулье в длину, но не более двухсот-трехсот шагов в ширину. Следует признать, что в это время года такие маленькие вишневые рощицы выглядят чрезвычайно приятно; их довольно много в полях и более всего в глубине долин[335].

Таким образом, именно взгляду французского инженера, привыкшего оценивать окружающую природу в категориях «приятных видов» уже в XVII в., статья Гоголя обязана упоминанием об «очаровательных видах», образцы которых приведены рядом: «косогор, убранный вишнями», «рытвина, вся в цветах», «величественные гористые берега». Эстетические оценки Боплана определены и его профессиональным интересом: будучи инженером, свои наблюдения над прекрасными видами и местами он связывал с возможностью построить город или крепость:

Несколько ниже, на стороне Московии виден Кременчов (Kremierczow), где находится древнее разрушенное строение, на месте которого я заложил замок в 1635 г. Это место очень красиво и удобно для поселения. Это также последний город на [Днепре], ибо ниже за ним тянется безлюдная земля[336].

Спускаясь еще ниже, вы встречаете Романов (Romanow), большой холм, где иногда сходятся казаки для проведения Рады (Conseil) и сбора своих войск. Это место было бы очень красивое и удобное для постройки (или возведения) города[337].

Далее вниз, на русской стороне находится местность, называемая Таренский Рог (Tarensky Rog). Это одно из самых прекрасных для поселения мест, какие я когда-либо встречал[338].

Можно только гадать, насколько этот интерес Боплана отразился в статье Гоголя «Об архитектуре нынешнего времени», где, в частности, говорится:

При построении городов нужно обращать внимание на положение земли. Города строятся или на возвышении и холмах, или на равнинах. Город на возвышении менее требует искусства, потому что там природа работает уже сама <…>. Там мало нужно искусства, где природа одолевает искусство; там искусство, только для того, чтобы украсить ее (VIII, 72–73).

Установленная связь гоголевской статьи с «Описанием Украины» Боплана на уровне пейзажных деталей позволяет ощутить завязавшуюся дискуссию Гоголя с Бопланом о тех следах, которые географические условия оставили в истории народа. Эта дискуссия примечательна тем, что Гоголь черпает материал для своих аргументов из источника, с которым и ведет спор, – каких-то других книг по географии Малороссии, кроме боплановских карты и «Описания…», у него не было. Однако заинтересованность предметом у Гоголя и Боплана была разная, и, соответственно, наметились разные подходы к одному и тому же материалу. Подробные географические описания Боплана заканчивались его свободными рассуждениями постороннего наблюдателя, в то время как Гоголь, заинтересованный раскрыть условия образования отдельного украинского народа, стремился к выводам на уровне исторических концепций своего времени. Боплан, например, считал, что природные условия, осложняющие сообщение Украины с другими странами, отрицательно повлияли на отношение казаков к труду:

Плодородие почвы дает им зерно в таком изобилии, что нередко они не знают, что с ним делать, тем более, что не имеется судоходных рек, впадающих в море, за исключением Борисфена, навигация на котором прекращается в 50 лье ниже Киева (Kiov) вследствие находящихся там тринадцати водопадов; последний из них удален от первого на добрых семь лье, что составляет целый день пути, как это видно на карте. Это и препятствует [казакам] вывозить их хлеб в Константинополь, а отсюда происходит их леность и то, что они не хотят вовсе работать[339].

Гоголя вывод Боплана не устраивал. Только сравнение их текстов дает возможность воссоздать ситуацию полемики, в которую вступает Гоголь. Согласно ему, серьезные последствия несудоходности рек проявились не в отдельной черте характера (например, лености), а в образе занятий и в хозяйственной жизни народа:

В Днепр впадает только одна судоходная река, Десна, проходящая в северной Украине, с лесистыми берегами, почти с обеих сторон потопляемыми водою; но и эта река только в некоторых местах судоходна. Кроме того на севере Остер и часть Сейма, на юге Сула, Псел, с цепью видов, Хорол и другие; но ни одна из них не судоходна. Сообщения никакого нет; произведения не могли взаимно размениваться – и потому здесь не мог и возникнуть торговый народ (VIII, 45).

Таким образом, анализ картографического образа Украины и ее географического описания в тексте путешествия Боплана позволил Гоголю делать выводы и обобщения об исторических закономерностях жизни народа, изложенные им в статье «Взгляд на составление Малороссии».

Результаты работы писателя с материалом «Описания Украины» Боплана были отражены и во второй редакции статьи «Мысли о географии». В первой редакции статьи отдельный параграф отводился истории самой дисциплины. Эта идея была внушена публикацией Погодина «История географии. Мысли, как писать историю географии» в «Московском вестнике». Ко времени второй редакции статьи история дисциплины лишилась в глазах Гоголя привлекательности и ушла на второй план. Она упомянута вскользь в одной фразе о «постоянном открытии земель» и подключена к характеристике частей света: «Но в порядке частей света я бы советовал лучше следовать за постепенным развитием человека, стало быть вместе и за постоянным открытием земли» (VIII, 101; курсив мой. – И. В.). Прежнюю похвалу «величайшим усилиям» географов в сообщении «верных сведений о земле нашей» (§ 9) в «Арабесках» заменила критика современной Гоголю географии, которая, по его мнению, на тот момент была неспособна соединить физическую и политическую части дисциплины и поэтому не могла объяснить связи между землей и «произведениями искусства» («ремесел»[340]). В этом новом параграфе явно слышны отзвуки чтения Боплана и самостоятельные выводы автора:

Перехода нет никакого от природы к произведениям человека. Они отрублены как топором от своего источника. Я уже не говорю о том, что у них не представлен вовсе этот брачный союз человека с природой, от которого рождается мануфактурность. Итак, прежде нежели воспитанник приступит к обозрению мануфактур и произведений рук человека, нужно, чтобы он был приуготовлен к тому произведениями земли, чтобы он сам собою мог вывесть, какие мануфактуры должны быть в таком-то государстве; если же встретится исключение, тогда необходимо показать, отчего оно произошло, может быть, беспечный характер народа, может, сторонние обстоятельства: или излишнее богатство соседей, или невозможность дальнейших сообщений, или другие подобные им, воспрепятствовали. Приуготовивший себя мануфактурностью, он может уже переходить к торговле, которая без того будет тоже незанимательна и непонятна (VIII, 102–103).

Несмотря на то что идея такой области истории, как происхождение и развитие ремесел, восходит к Шлёцеру, мысль о связях «произведений искусства» с физической географией Гоголь вывел и сформулировал самостоятельно. Он исходил из своего несогласия с Бопланом о последствиях географического положения Малороссии для истории народа. В «Мыслях о географии», служащих теоретическим обобщением по вопросу связи человека с природой, писатель приводил оба возможных объяснения, почему «мануфактурность» не свойственна хозяйственной деятельности казаков: «беспечный характер народа» (ср. «леность» у Боплана) и «невозможность дальнейших сообщений», на которую Гоголь, вслед за Бопланом, указывал как на основную географическую причину отсутствия развитой торговли у казаков.

За этим значительным, хотя и не слишком развитым, изменением во второй редакции статьи стояла окрепшая к этому времени мысль Гоголя о значении географии в изучении истории. В статье «Взгляд на составление Малороссии» позиция Гоголя-историка декларируется открыто: «Но прежде всего нужно бросить взгляд на географическое положение этой страны, что непременно должно предшествовать всему, ибо от вида земли зависит образ жизни и даже характер народа. Многое в истории разрешает география» (VIII, 45). Та же мысль есть в статье «О преподавании истории» и в «Мыслях о географии»: «При исчислении народов преподаватель необходимо обязан показать каждого физиогномию и те отпечатки, которые принял его характер, так сказать, от географических причин» (VIII, 103). И. А. Виноградов отмечал, что

мысль о тесной связи истории с географией не была введена в научный оборот Гоголем; на эту связь указывали едва ли не все современные ему историки. Совместное преподавание истории и географии, в том числе «священной истории Ветхого и Нового Завета и географии Обетованной земли», практиковалось, в частности, в Нежинской гимназии высших наук. <…> Положение это было воспринято Гоголем и стало для него принципиальным[341].

Здесь можно добавить, что принципиальная связь истории с географией у Гоголя не ограничилась декларациями: в статьях о Малороссии он создал географический пейзаж, который применил в качестве средства исторического анализа.

(Географическое) воображение

Отличительной чертой представлений Гоголя о географии является его убеждение в том, что она в высшей степени обладает способностью «говорить юному воображению» и «действовать <…> на воображение» (§ 1, 10). Оригинальность гоголевского акцента на воображении в преподавании географии раскрывается в сравнении его позиции с высказываниями по этому поводу Полевого и Погодина. Первый особо акцентировал отсутствие системности и концептуальности в школьном обучении географии, а карты Риттера хвалил за наглядность, с помощью которой можно обнаружить внутреннюю связанность области, что облегчает запоминание. Переводчик «Карт…» Риттера Погодин значение труда немецкого географа видел в развитии «умственных способностей» учеников:

…представляя глазам ученика, и следовательно удобнее запечатлевая в его памяти, предметы, они приучают его вместе к соображению, сравнению, облегчают взгляд на целое, и таким образом изощряют умственные способности[342].

Между тем Гоголь пользу географической карты видит в том, что с ее помощью, как и с помощью картин в речах преподавателя, к процессу обучения подключается воображение учащихся.

В «Арабесках» понятие воображения чаще всего встречается в связи с темой Востока, в частности восточной архитектуры, и в этом смысле является наиболее ярким признаком гоголевского ориентализма. Как следует ожидать, восточное воображение составляет противоположность уму: Гоголь, например, говорит о «…пламенной природе араба, у которого воображение слишком потопляло тощие выводы холодного ума» (VIII, 79). В этом значении оно четыре раза повторено в статье «Ал-Мамун». Но с другой стороны, восточное воображение является источником великолепных архитектурных произведений, которые у Гоголя выступают как образец для современных европейских городов (в первую очередь для Петербурга): «…архитектура восточная <…> создана одним только воображением, воображением восточным, горячим, чудесным, облекшимся в гиперболу и аллегорию, пролетевшим мимо жизни и прозаических нужд ее» (VIII, 67).

В статье «Об архитектуре нынешнего времени», в которой это слово повторяется тринадцать раз, воображение синонимично вдохновению и творчеству – например, о башне Кутуб-Минар сказано: «Я не знаю в мире башни, которая бы при простоте почти аттической столько дышала глубиною красоты, где бы воображение вылилось так чисто и величаво» (VIII, 68). Среди европейских стилей только готика удостаивается связей с воображением: «Готическая архитектура, та готическая архитектура, которая образовалась пред окончанием средних веков, есть явление такое, какого еще никогда не производил вкус и воображение человека» (XIII, 57). В контексте восточных дворцов, «великолепие которых изумительно» (VIII, 67), мотив воображения сближает готику с Востоком. Поэтому когда в статье «Последний день Помпеи» в характеристике кисти К. И. Брюллова появляется восточная образность, она воспринимается как продолжение той же восточной темы воображения: «В создании их он так же крепко и сильно правит своим воображением, как житель пустыни арабским бегуном своим» (VIII, 111).

Другой контекст понятия воображения – психологические и ментальные способности, «наше воображение», с помощью которого мы создаем новые образы, понимаем, удивляемся, как, например, в статье «Несколько слов о Пушкине»: «…то, что мы реже видим, всегда сильнее поражает наше воображение <…>» (VIII, 53), или продолжаем развивать чужую мысль: «…собственное воображение горит, расширяется и дополняет всё по такому же самому закону, который определил Шлецер одним всемогущим словом, иногда оно стремится еще далее, потому что ему указана смелая дорога» (VIII, 86).

В первой редакции статьи «Мысли о географии» понятие воображение встречается два раза: в начале статьи, где идет речь о контрастах географического мира, которые должны «сильно говорить юному воображению» (§ 1), во второй раз – в связи с качеством речей преподавателя:

Слог преподавателя должен быть увлекающий, живописный; все поразительные местоположения, великие явления природы, должны быть окинуты огненными красками. Что действует сильно на воображение, то нескоро выбьется из головы (§ 10).

Во второй редакции статьи в «Арабесках» понятие воображение встречается уже четыре раза и соотносится 1) с тем же описанием контрастных «видов» севера и юга, моря и острова и т. п., как в первой редакции статьи; 2) с тем же требованием к слогу преподавателя; 3) с новым требованием отказаться от учебника («книги») в пользу карты и 4) с новой темой подземной географии: «Часть этих явлений, будучи слегка открыта юному воспитаннику, нельзя чтоб не тронула его воображения» (VIII, 102).

Если в первой редакции статьи появление воображения было определено «ориенталистскими» истоками новой географии как таковой – контрасты мира подразумевались как контрасты Запада и Востока в широком смысле, то во второй редакции появившиеся два новых случая соотнесены с двумя новыми темами статьи – картографией и «подземной географией». Обе они были призваны в «Арабесках» восполнить потери, которые географическая статья потерпела в связи с отпочкованием от нее статьи «О преподавании всеобщей истории». Таким образом, новые темы географии появились как выражение чисто географической проблематики, и обе были связаны с визуальными аспектами географии: картографическими изображениями и картинами в речах преподавателя, которые давались только с помощью воображения.

Случай подземной географии, пожалуй, является наиболее известным фрагментом статьи «Мысли о географии» и представляет апофеоз географического и исторического воображения писателя: «Тут лежат погребенными целые цепи подземных лесов. Тут лежит в глубоком уединении раковина и уже превращается в мрамор. Тут дышат вечные огни, и от взрыва их изменяется поверхность земли» (VIII, 102). История земли, которую можно читать по геологическим слоям, понималась как наиболее древний период творения, и Гоголь с возвышенным пафосом говорит, что «душа сильнее чувствует великие дела творца» (VIII, 102).

Тема подземных исследований была очень популярной в начале XIX в. Например, в 12‐м выпуске «Московского вестника» за 1828 г. была напечатана рецензия на вышедшую в том же году в Лейпциге книгу «Подземный мир, или Основные мнения об удобообитаемой и обитаемой внутренности земного шара», где излагались различные научные теории о внутреннем содержании земного шара:

Если сравнить все догадки упомянутых ученых об истинном свойстве земного шара, то без сомнения надобно будет согласиться с безымянным сочинителем, что они все еще не понятны. Один думает, что планета наша наполнена камнями, гранитом, алмазом, магнитом, железом; другой заключает во внутренности ее огонь или воду, обнаруживающиеся во время землетрясений и вулканических извержений; иной находит в ней пустоту, а в самом центре ее – центральное солнце, или четверозвездие взаимно тяготеющих астероид, и сим объясняет уклонение магнитной стрелки[343].

Среди наиболее влиятельных источников мотива подземной географии у Гоголя указывают Гердера и французских историков[344]. Фраза «цепи подземных лесов» восходит к «Всеобщей истории для детей» Шлёцера[345]. В «Арабесках» эта тема созвучна темe подземной архитектуры в статье «Об архитектуре нынешнего времени»[346]. А. Дуккон предполагает ее связь с Книгой Иова, которому Бог озаряет грандиозные картины творения[347].

Вместе с тем можно предположить и независимую географическую основу мотива, которая раскрывается в связи с параграфом о горах, предшествующим «подземной географии»[348]. В изучении гор Гоголь предлагает коснуться внутреннего состава горных цепей и дает пример возможного описания свойств и цвета камней и руд, которого в первой редакции статьи не было:

…показать <…> характер и отличие каждой цепи, все это не сухо, не с подробною ученостью, но так, чтобы он знал, что такая-то цепь из темных и твердых гранитов, что внутренность другой белая, известковая или глинистая, рыхлая, желтая, темная, красная или наконец самых ярких цветов земель и камней. Можно даже рассказать, как в них лежат металлы и руды и в каком виде – и можно рассказать занимательно (VIII, 102).

Разноцветная картина «земель и камней», как представляется, восходила к научному источнику. На эту мысль наводит объяснение, которое Н. Я. Берковский дал увлечению Новалиса минералогией А.-Г. Вернера:

В минералогии Вернера забушевали краски, которыми так скудна была культура XVIII века, – бушевание это вошло в нее не через искусство, но, как ни удивительно, через классификацию явлений, принятую в одной из наук. Думаем, что именно с этой стороны живописной своей минералогии, утонченностью созерцания и наблюдения стал дорог Новалису Вернер[349].

Вряд ли Гоголь мог знать о научных пристрастиях Новалиса, но несомненно, что его, как и немецкого поэта, увлекла возможность синтеза науки и искусства[350]. Новая география, которая оформлялась как рассказ о дальних путешествиях и «картинах природы» в творчестве Гумбольдта и создавала грандиозные образы континентов в трудах Риттера, также открывала мир в его видимости – полноте красок, фактур и необычной образности. Гоголь оказался наиболее чутким именно к зрелищной стороне географии и, соответственно, представлял ее как последовательную систему практик наблюдения карт и созидания умозрительных картин, которые в общем потоке воображения творили новую географическую реальность. Как сказал современный философ, следуя В. Стивенсу, литературный пейзаж является гео‐графией в высшей степени, поскольку «в пейзаже земля становится видимой. <…> Такое письмо есть космическое письмо в прямом смысле: оно создает мир произведения»[351]. Гоголь раскрыл этот творческий потенциал географии и применил в своем художественном творчестве. Географическое письмо в конечном счете оказалось художественным письмом, а географическая оптика – средством художественного видения.

Часть II

Географический пейзаж в прозе Гоголя

Введение: географическая оптика и скопические режимы

В междисциплинарных исследованиях пейзаж признается «культурным образом и изобразительным способом репрезентировать, структурировать или символизировать окружающий мир»[352]. Понятие предполагает, что пейзажи разнятся по признаку материального воплощения – они могут быть написаны красками на полотне, описаны чернилами на бумаге, созданы из земли, камня, воды и растений на земной поверхности. Основной акцент этого подхода состоит в том, что пейзаж – это культурный конструкт: «…пейзажный парк может быть более осязаемый, но не более реальный и не менее воображаемый, чем пейзаж в живописи или в поэзии»[353]. Для того чтобы понять один вид пейзажа, скажем описание картин природы в творчестве Гумбольдта, понадобится познакомиться с романтическим пейзажем настроения, принадлежащим той же эпохе и отражающим свойственные ей отношения между человеком и природой[354]. Основная проблема междисциплинарного анализа пейзажа заключается в том, чтобы определить основу, на которой может быть осуществлен сравнительный анализ репрезентаций. Задача данного раздела исследования – обосновать подход к пейзажу с точки зрения наблюдателя, вариативности его взгляда и оптических техник наблюдения.

Обычно пейзаж воспринимается как визуальный образ, даже в тех случаях, когда речь идет о пейзаже, описанном словами или воспроизведенном звуками музыки, как, например, в «Пасторальной симфонии» Л. ван Бетховена. В современных междисциплинарных дискуссиях наблюдается поворот от критической (неомарксистской) теории, предложенной культурными географами, к феноменологии пейзажа, акцентирующей субъективный телесный опыт[355], который усиливает его значение как зрительного образа[356]. Степень реальности/условности видения в теории пейзажа не играет значительной роли. Как было показано в классической работе о пейзаже Э. Х. Гомбриха, видеть пейзаж в природе человек учился у искусства, предлагавшего свои правила смотреть[357]. Примером этому утверждению могут служить как «воображаемые географии» XIX в., исследованные в «Ориентализме» Э. Саида, так и описания больших континентов в «Землеведении» К. Риттера, которые показывают, что телесный опыт пейзажа не является обязательным для его репрезентации в литературе или географии, где они возникают из воображения, воспоминания или создаются «из ничего».

Эстетика романтического пейзажа начала XIX в. и современные работы по теме согласны в том, что первым условием пейзажа являются субъект и его взгляд, который видит и через видение структурирует пейзаж, выделяет его из окружающего мира и наполняет его смыслом. Поэтому можно предполагать, что, если пейзажи разнятся в отношении репрезентации, это происходит потому, что наблюдатель пейзажа (субъект репрезентации) и его техники являются разными. Как показал Дж. Крэри, развитие техник наблюдателя и эксперименты над человеческим зрением в XIX в. привели живопись к «визионерским» пейзажам У. Тёрнера значительно раньше, чем субъективное видение было признано характеристикой модернистского искусства[358]. Поэтому можно предположить, что история пейзажной живописи не только отмечает «этапы в нашем восприятии природы»[359], как предполагал К. Кларк, но и отражает сдвиги в способе ее наблюдать и репрезентировать.

Существует общее представление о том, что Новое время является по преимуществу окуляроцентристским, а культура развивается в сторону все более доминирующей визуальности. Осмысление этого процесса и его эффектов в живописи позволило М. Джею поставить и начать решать вопрос о вариативности способов зрения/наблюдения, которыми Новое время зрит и понимает мир[360]. На основе анализа визуальных искусств Джей выделил три «субкультуры» в зрительных практиках, или три скопических режима, свойственных современности, которые помогают понять множественность эстетических, философских, социальных и политических импликаций визуальных образов. В 1988 г., когда работа Джея была опубликована, ему казалось, что в иерархии скопических режимов происходит радикальная смена, в ходе которой картезианский перспективизм, доминировавший в европейском искусстве с XV столетия, был заменен «безумным» барочным взглядом, свойственным современности в не меньшей степени, чем XVII в.[361] Третий скопический режим в системе Джея представлял картографический взгляд, характерный для карт и голландской пейзажной живописи XVII в. Как будет видно из анализа пейзажей Гоголя, ему присущи все три разновидности взгляда, однако с доминированием одних или других черт в определенный период творчества. Для понимания инструментария, который я собираюсь применить в анализе гоголевской прозы, здесь вкратце оговаривается весь репертуар возможных скопических режимов Джея и даются отсылки к некоторым другим важным теоретическим работам по этому вопросу.

1. Наиболее популярным и долгое время считавшимся единственным скопическим режимом является картезианский перспективизм, сформировавшийся в процессе введения и обоснования прямой перспективы в живописи итальянского Возрождения. В философии, по мнению Джея, перспективизм соотносим с рациональным субъектом Р. Декарта и с научной картиной мира. В силу этой связи с научным подходом к миру перспективизм долгое время считался «естественным» опытом взгляда, а перспектива рассматривалась не только как техника создания иллюзии реальности, но и как реальность сама по себе. Иллюзия перспективизма была разрушена Э. Панофским, показавшим, что перспектива – лишь одна из конвенций символических форм искусства[362].

Гомбрих отмечал, что становление теории пейзажа в эпоху Возрождения было связано с настенными рисунками, представлявшими виды природы, с одной стороны, и театральными декорациями – с другой. Согласно античному архитектору Витрувию, декорации трагедий должны воспроизводить «царские» атрибуты – колонны, фронтоны, статуи; декорации комедий – обычные места, например частные дома, а сатировские драмы должны представляться на сцене с деревьями, пещерами, горами и другими атрибутами сельского пейзажа[363]. В обсуждении вопроса об идее пейзажа в географии Д. Косгроув воспользовался этим любопытным сближением между пейзажем и сценографией и обратил внимание на то, что появление пейзажа в живописи по времени совпало с моментом образования регулярного театра со свойственным им обоим контролем пространства: перспективная живопись представляла природу с точки зрения внешнего наблюдателя таким же образом, как в театре человеческие действия помещались в контролируемое взглядом пространство сцены. В тот же исторический период география – в процессе репрезентации новооткрытых земель – стала описывать экзотические «сцены» мира, на которых появляются чужие народы и культуры, наблюдаемые с внешней точки зрения. Все три дискурсивные практики подчеркивали значение связей и отношений видимости и контроль над пространством, в котором может быть поддержана иллюзия порядка: реальность замораживалась в специфическом моменте, изымалась из течения времени и отдавалась во владение зрителю[364]. По мнению Косгроува, все эти параллели демонстрируют попытку европейцев прояснить для себя новую концепцию пространства (которая стала складываться около 1400‐х гг. и преобладала до 1900‐х гг.) как когерентной визуальной структуры, в которую можно поместить человеческую жизнь в условиях порядка и контроля[365].

2. Другой скопический режим современности восходит к дескриптивному картографическому взгляду, анализ которого был представлен С. Альперс в книге «Искусство описания» и в отдельной большой статье «Картографический импульс в голландском искусстве»[366]. Альперс подвергла анализу пересечение двух медиа – живописи и картографии – в голландском искусстве XVII столетия, результатом которого стал оригинальный жанр голландского пейзажа. Близость живописи и картографии в эту эпоху отражена в эмблематической картине Я. Вермеера «Искусство живописи» (1665–1668), которая воспроизводит сцену с художником и его моделью в роли музы истории Клио на фоне реальной карты Голландии того времени, занимающей всю заднюю стену комнаты. Согласно Aльперс, в картине выражена мысль о том, что искусство живописи – это искусство описания: слово descriptio вписано художником в правой части верхней ленты, обрамляющей нарисованную карту. Только голландцы применяли это понятие к живописи, заимствовав его у картографии (не случайно оно появляется на карте), бывшей искусством и наукой одновременно и предназначенной для воспроизведения и организации знаний о мире. Для определения сути живописи Вермеер привлекает карту, а на большинстве своих полотен, представляющих интерьер комнат, рисует настенные карты, воспроизводя summa cartographica того времени[367]. Этот факт говорит о том, что для людей XVII в. карта и ее способы воспроизведения сведений о земле, как и сами эти сведения, имели большой авторитет и являлись образцом для других типов репрезентации. Тем более это положение актуально для голландского пейзажа, появление и расцвет которого падает на этот же век.

Э. С. Кейси, размышляя над проведенным Альперс анализом голландского пейзажа, делает еще более радикальный вывод: для возникновения пейзажа как самостоятельного жанра – не фона и не повода, а основного предмета живописания – картография имела принципиальное значение. Пример карты подсказал художникам идею самоценности пейзажа как темы и одновременно раскрыл значимость описательности в живописи как таковой, вне связи изображения с «мистикой» истории и времени[368].

Голландский пейзаж сближается с картой не только своей тематикой (описанием земли) и функцией передачи определенного количества актуальной информации, но и особой перспективой наблюдения, которая отличается от перспективы в живописи итальянского Возрождения. С помощью последней строилась картина, которая воспроизводила вид, как будто наблюдаемый из окна, стабильный и интегрированный взглядом субъекта. Голландский пейзаж XVII в. берет за прообраз не вид из окна, а карту, которая заставляет взгляд наблюдателя перемещаться по поверхности изображения[369]. Картографический взгляд сосредоточен на чтении поверхности и не претендует на объяснения или аллегорию. Если перспектива предполагала властный взгляд субъекта, то здесь позиция субъекта вообще может отсутствовать или находиться в любой точке. Границы и рамы имеют относительную значимость, и образ, который не зависит от позиции наблюдателя, кажется, простирается за пределы его видимости. Джей предполагал, что философский коррелят к искусству Северного Возрождения и барокко – это ориентированный на зрительный опыт эмпиризм Ф. Бэкона[370]. В XVII в. он представлял альтернативу перспективизму, а в XIX в., как считает Джей, возродился в фотографии и в двухмерной живописи у импрессионистов[371].

С другой стороны, в интерпретации картографического режима следует учитывать переосмысление картографических практик, которое совершилось после публикаций Альперс за последнюю четверть века. За это время карты были «уличены» в нормализации и репрезентации властных отношений, а их стремление к точности и объективности оказалось в неизбежной связи с художественным (географическим) воображением и художественными практиками, проявляющимися, например, в выборе дизайна и цветовой палитры карт. Следствием подобных открытий стало осознание того обстоятельства, что картографирование является только первым шагом в географической репрезентации мира, а следующие шаги связаны с толкованием, контекстом, целями, определяющими стратегии чтения картографических изображений[372].

В свете переосмысления картографической практики связанный с ними режим наблюдения теряет свою «невинность» относительно наблюдаемого пространства. Взгляд, блуждающий по карте, также реализует определенный интерес, связанный с «эротическим эффектом знания» и «экстазом чтения пространства», согласно М. де Серто[373], поэтому он радикально не отличается от перспективизма[374]. Картографический взгляд будет отличаться от перспективного подвижностью и бóльшим охватом пространства, который доступен блуждающему по поверхности взгляду.

3. Третий скопический режим – барочный или безумный режим наблюдения, который описала К. Бюси-Глюксман в книге «Безумие зрения» («La Folie du voir. Une esthétique du virtuel») и который был включен Джеем в классификацию скопических режимов. Безумие зрения проявляется в нарушении и смешении границ между образами возможной и невозможной видимости, как на картине Тинторетто «Видение Святого Петра» (1556), когда художник заставляет зрителя наблюдать процесс наблюдения Св. Петром за плывущими в воздухе четырьмя, физически весьма реальными, ангелами, несущими его будущий крест[375]. Слово folie может означать и страсть: «страсть к зрению» также обозначает то чувственное наваждение, которое в интерпретации Глюксман предстает как барочная драма зрения.

Барочный взгляд абсолютизирует самое зрение/видение, однако не доверяет тому, что выступает на поверхности. В этом смысле он является наиболее радикальной альтернативой как перспективному, так и картографическому режимам наблюдения. Он противостоит монокулярному геометризму картезианской традиции с ее иллюзией гомогенного трехмерного пространства: если живопись является зеркалом, которое, как считали художники Возрождения, на своей плоской поверхности отражает трехмерный мир, то это зеркало в искусстве барокко становится вогнутым или выпуклым и деформирует визуальный образ. Барочный скопический режим создает избыток динамических, экстатических, эмоциональных образов, сближает красоту с уродливостью, низменное с высоким. В отличие от идеального визуального образа в итальянской живописи Возрождения барочный образ обладает ярко выраженными тактильными свойствами.

Картографическому взгляду барочный режим противостоит в том, что не разделяет его спокойной уверенности в материальной прочности зримого мира и возможности его прочтения/понимания. Барочное сознание упивается напряжением между поверхностью и глубиной, эффектами и темнотой, смакует нерасшифрованность видимости, которую аллегоризирует. В философии барочный режим находит соответствие в плюралистической картине мира в номадологии Г. В. Лейбница, в медитациях Б. Паскаля о парадоксе и в мистицизме католической реформации. Как считает Джей, именно «безумие зрения», значительно потеснив гегемонию перспективизма, является основным скопическим режимом современности[376].

Скопические режимы существуют как альтернативные возможности видения и репрезентации мира, однако не обязательно проявляются в чистом виде, накладываются и перемежаются друг с другом. Сама трехчленность классификации предполагает некое срединное, переходное звено между двумя радикальными противоположностями, которым оказывается картографический режим в отношении итальянской перспективы и барочного взгляда. С другой стороны, матрица режимов позволяет выявить доминирующий взгляд и свойственные ему порядки знания, иерархии дискурсов и символические практики, определяющие более или менее устойчивые предпочтения в пределах, скажем, наследия одного художника, одной школы, эпохи или периода, как в случае перспективизма в эпоху Ренессанса или барочного взгляда – в искусстве барокко и современности. И все же можно предположить случай, когда скопические режимы будут проявляться как альтернативные друг другу в рамках одного визуального ряда и тем самым будут предлагать разное прочтение видимости, например в постмодернистской игре цитатами разных эпох. В таких случаях применение трехчленной системы взгляда в качестве аналитического средства поможет раскрыть моменты сдвига, разрыва или перехода в скопических практиках и стоящих за ними представлениях и верованиях.

Пейзаж Гоголя в его развитии от «Вечеров на хуторе близ Диканьки» к «Мертвым душам» как раз представляет такой случай. Взгляд, строящий его, варьируется от описания к описанию и создает некий тайный сюжет зрелищности гоголевской прозы. Применив к этому развитию тернарную систему режимов наблюдения, можно определить моменты сдвига в практиках наблюдения и репрезентациях пространства у Гоголя. Этих моментов три: появление картографического режима в «Страшной мести», создание символического пространства в первом томе «Мертвых душ» и в «Выбранных местах из переписки с друзьями» и переход к итальянскому перспективизму во втором томе поэмы. Первый и третий случаи восходят к географическим источникам и построенной на них оптикe Гоголя.

Сами по себе географические источники, как и целый географический дискурс, также могут быть подвержены анализу с точки зрения классификации Джея. Подобный анализ выявит в первую очередь использование перспективного и картографического режимов зрения. Созданные ими образы пространства уже подвергались анализу в трудах Косгроува вне тернарной схемы Джея[377]. Наиболее радикальную альтернативу научному географическому взгляду представляет барочный скопический режим, наличие которого в географии тем не менее можно предположить в связи с барочной аллегоризацией видимости и концепцией мира-театра в XVII в., нашедших отражение и в пышных картах эпохи барокко с их синтезом науки и искусства. Современные цифровые технологии картографии также создают образы, которые легко поддаются (нео)барочной интерпретации пространства. Поэтому ограничений в игре режимами наблюдения в географическом дискурсе, по крайней мере в исторической перспективе, не существует.

Изначально можно предположить аналогичную ситуацию с применением географической оптики и в творчестве Гоголя. Следует отметить, что обращение к географическим источникам не было последовательной стратегией писателя и во многом зависело от актуальности для него в тот или иной период научных вопросов географии. Поэтому моменты приобщения географических источников к созданию художественного пейзажа относятся к первой половине 1830‐х гг., когда он публикует в «Литературной газете» статью «Несколько мыслей о преподавании детям географии», и к последним годам жизни, когда он работал над продолжением «Мертвых душ», конспектировал «Путешествие…» П. С. Палласа и источники по этнографии и собирался писать географию России. Конкретному анализу будут подвергнуты следующие моменты в репрезентациях пейзажа в прозе Гоголя:

1) сдвиг в гоголевском пейзаже в конце 1830-го – начале 1831 г. и появление в результате этого сдвига картографического режима наблюдения в «Страшной мести», работа над которой совпала с написанием статьи «Несколько мыслей о преподавании детям географии»;

2) географический пейзаж степи как результат системы географической и исторической оптики в статьях «Арабесок» и в повести «Тарас Бульба»;

3) конкурирование скопических режимов в пейзаже, открывающем второй том «Мертвых душ».

Гоголь откликнулся именно на оптическую проблематику географии, которую представил в своей статье как науку исключительно зрительную, основанную на картах и словесных картинах. Насколько описанная в статье Гоголя географическая оптика нашла отражение в его художественной практике, предстоит выяснить в этой части книги. Исходной предпосылкой для такого исследования является установление географических источников гоголевского пейзажа, изучение предлагавшегося ими репертуара режимов зрения и обнаружение динамики внутри системы скопических режимов в прозе Гоголя.

Н. В. Гоголь

«Страшная месть» (фрагмент)

Далеко от Украинского края, проехавши Польшу, минуя и многолюдный город Лемберг, идут рядами высоковерхие горы. Гора за горою, будто каменными цепями[378], перекидывают они вправо и влево землю и обковывают ее каменною толщей, чтобы не прососало шумное и буйное море[379]. Идут каменные цепи в Валахию и в Седмиградскую область[380], и громадою стали в виде подковы между галичским и венгерским народом. Нет таких гор в нашей стороне. Глаз не смеет оглянуть их; а на вершину иных не заходила и нога человечья[381]. Чуден и вид их: не задорное ли море выбежало в бурю из широких берегов, вскинуло вихрем безобразные волны, и они, окаменев, остались недвижимы в воздухе?[382] Не оборвались ли с неба тяжелые тучи и загромоздили собою землю? ибо и на них такой же серый цвет, а белая верхушка блестит и искрится при солнце. Еще до Карпатских гор услышишь русскую молвь, и за горами еще, кой-где, отзовется как будто родное слово; а там уже и вера не та, и речь не та. Живет не малолюдный народ венгерский[383]; ездит на конях, рубится и пьет не хуже козака; а за конную сбрую и дорогие кафтаны не скупится вынимать из кармана червонцы. Раздольны и велики есть между горами озера. Как стекло, недвижимы они и, как зеркало, отдают в себе голые вершины гор и зеленые их подошвы[384] (I, 271–272).

1. Картографический импульс в пейзаже «Страшной мести»

Основным объектом исследования в этой главе будет пейзаж, открывающий XII главу повести «Страшная месть»; созданный в нем образ Карпат подан с «нечеловеческой» точки зрения и обладает чертами, позволяющими говорить о его картографической основе:

Далеко от Украинского края, проехавши Польшу, минуя и многолюдный город Лемберг, идут рядами высоковерхие горы… (I, 271).

Работа Гоголя над статьей «Несколько мыслей о преподавании детям географии» вклинилась в творческий процесс создания «Вечеров на хуторе близ Диканьки», и это отклонение писателя в сторону географии не прошло бесследно. Как будет показано, основной генератор статьи – «Шесть карт Европы…» К. Риттера – стал не только источником и визуальным прообразом художественного пространства в «Страшной мести», но и проводником картографического режима наблюдения, впервые проявившегося в этой повести.

Пейзажи до «Страшной мести»

Для того чтобы ощутить своеобразие картографического режима в пейзаже «Страшной мести», достаточно сравнить его с картинами природы, созданными Гоголем до этой повести.

Замысел «Страшной мести», согласно комментаторам, возник еще во время работы Гоголя над первой книжкой «Вечеров…»[385], а основная работа шла весной – летом 1831 г.[386] До «Страшной мести» были созданы все повести первой части «Вечеров…», среди которых – «Сорочинская ярмарка», «Майская ночь», а также вошедшая во вторую часть книги повесть «Ночь перед Рождеством»[387]. Первые две из названных повестей обладают развернутыми пейзажными описаниями, которые соответствуют категории открытых – безграничных – волшебных пространств в классификации Ю. М. Лотмана, однако источник этой безграничности – вынесенная вверх точка зрения – в них не обнаруживается. Два наиболее известных и много раз проанализированных описания полудня и ночи в Малороссии обычно воспринимаются как два варианта одного и того же пейзажа, как инвариант общей пространственной структуры повестей, рассказанных «паничем в гороховом кафтане»[388].

Кроме общности восторженного условно-романтического тона, «бьющей на эффект красивости»[389], пейзажи сходны и в отношении позиции их наблюдателя, в восприятии которого они напоминают вытянутую вверх полусферу: купол в «Сорочинской ярмарке» и свод – в «Майской ночи». Собранность пространства в форму купола, как и указанный пространственный центр (полдень подразумевает верхнюю кульминацию солнца, а в ночном пейзаже собирающий пространство центр соотнесен с месяцем, который «посереди неба»), создает впечатление единого интегрального мира с признаком отграниченности от остального пространства. Его границы совпадают с географическими пределами Украины, с которой соотнесены день и ночь в открывающих описание восклицаниях: «Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии!» (I, 111); «Знаете ли вы украинскую ночь?» (I, 159). Даже при указании на безмерность пространства («неизмеримый океан, сладострастным куполом нагнувшийся над землею» (I, 111); «Необъятный небесный свод раздался, раздвинулся еще необъятнее» (I, 159)), оно должно уместиться в форме купола или свода.

Рис. 2

Подобная структура мира и его репрезентация отлична как от пейзажа Карпатских гор в начале XII главы «Страшной мести», так и от некоего бездонного враждебного космоса, который появится у Гоголя в «Вие»[390]. Куполообразная вселенная «Вечеров…» создается взглядом человека, на позицию которого указал Андрей Белый: «Когда океан воздуха обнимает „прекрасную в воздушных своих объятиях“ землю (СЯ), я вижу метафору восприятия перспективы; и тоже, когда пруд „держал… в объятиях своих… небо“ (МН); первое восприятие – закид головы, второе – наклон головы»[391] (см. схему на рис. 2а – 2б). «Закид головы» предполагает, что субъект пейзажа находится внутри его куполообразного универсума, в описании Гоголя напоминающего храм[392], и подвержен синэстетическому воздействию природы (сливанию визуальных, звуковых и космических ощущений)[393].

Такую позицию субъекта подразумевала и традиция сентиментального путешествия, связь с которой в этих описаниях Гоголя можно обнаружить[394]. С другой стороны, если учитывать то обстоятельство, что природное пространство в «Сорочинской ярмарке» не является местом развития сюжета и предстает как нарисованный на театральных кулисах пейзаж (на это указал Лотман[395]), в сводчатой структуре мира[396] можно усмотреть образ сцены с предполагаемой ею точкой зрения. Тогда перед нами частное проявление отмечаемого театрального субстрата ранних повестей Гоголя, страстно увлекавшегося театром в первые годы пребывания в Петербурге и имевшего возможность видеть «целый ряд пьес, так или иначе связанных с украинской темой»[397].

В тех же обстоятельствах шла работа над «Ночью перед Рождеством», в которой, как и в предыдущих повестях, Гоголь, впервые поднимая своего героя ввысь в полете над землей, тем не менее не сообщает ему взгляда сверху вниз, который способствовал бы эффекту расширяющегося безграничного пространства. На это отступление от общего принципа обратил внимание Лотман:

Правда <…> описанное нами разделение пространства проводилось с известной непоследовательностью. Так, в «Ночи перед Рождеством» поведение чертей и ведьм строится еще по тем же законам, что и бытовое поведение людей, а момент полета не связан с расширением и деформацией земного пространства (более того, точка зрения повествователя не совмещена с летящим Вакулой, а неподвижна и находится на земле; ср.: «Пролетел как муха под самым месяцем», где летящий кузнец – не точка зрения, а объект наблюдения, которое направлено снизу вверх). Эти особенности «Ночи перед Рождеством», совпадая с некоторыми другими чертами этого произведения, поддерживают текстологическое наблюдение Н. С. Тихонравова о том, что «повесть была вписана автором в эту записную книгу ранее всех предшествующих ей набросков», возможно, в 1830 г.[398]

Лотман полагает, что эта особенность «Ночи перед Рождеством» может быть объяснена гетерогенной жанровой природой «народной поэзии» в представлениях Гоголя[399]. Не оспаривая предположения Лотмана, которое указывает на важный аспект гоголевской поэтики, я предлагаю отсутствие вынесенной точки зрения героя ввысь объяснять и тем обстоятельством, что возможность подобной перспективы была в момент создания «Ночи перед Рождеством» еще не осознана Гоголем, так как проблематика картографии с ее особой позицией наблюдателя пока не попала в поле его внимания. Появление этой проблематики результирует в появлении картографического режима, которым ни одна из повестей, созданных до 1831 г., не обладала.

Kартографический режим в пейзаже «Страшной мести»

В начале XII главы воспроизводится космический пейзаж Карпатских гор: «…громадою стали в виде подковы между галичским и венгерским народом» (I, 271; курсив мой. – И. В.), – как его можно увидеть на карте. В исследовательской литературе этому пейзажу не уделялось особого внимания. Лотман иллюстрировал его фрагментом фантастическое беспредельное пространство с характерным для него «передвигающимся наблюдателем», движение которого «будет проявляться как движение неподвижных предметов», в данном случае «идут рядами высоковерхие горы»[400]. Допустив фантастичность как изначальный признак пространства и его наблюдателя, Лотман, естественно, не ставил вопрос о технических возможностях подняться на высоту, соответствующую той, что описана Гоголем. Л. Стилман в случае панорамных картин усматривал попытку Гоголя воссоздать перспективу всевидящего Бога и не рассматривал источник таких картин[401]. Р. А. Магуайр соотнес прием вынесения точки зрения с эстетикой барокко и считал, что на воображение Гоголя могли подействовать архитектурно-ландшафтные ансамбли церквей XVII в., начальные строки XIII книги «Илиады» об обозревающем земные события Зевсе и пейзажи в одах М. В. Ломоносова. Отсутствие в этом ряду живописных образцов объяснялось тем, что в русской барочной живописи пейзаж не был представлен[402].

Определить форму и расположение горного массива в начале XIX в. можно было с помощью рельефной карты. Именно такая карта Европы открывала «Карты…» Риттера, и ее Гоголь упоминал в § 6 своей статьи. Чтение карты подразумевает движение взгляда по траектории, соответствующей очертаниям картографического образа. Такой взгляд описан Гоголем в «Мыслях о географии»:

Начертив вид части света, воспитанник указывает все высочайшие и низменные места на ней, рассказывает, как разветвляются по ней горы и протягивают свои длинные, безобразные цепи (VIII, 101).

С такой же перспективы ведется и рассказ о Карпатах в начале XII главы «Страшной мести»: «…идут рядами высоковерхие горы. Гора за горою <…>. Идут каменные цепи в Валахию и в Седмиградскую область…» (I, 271).

В описании Карпат выделяются две повествовательные стратегии. С одной стороны, воспроизводится процесс наблюдения (я полагаю, наблюдения карты, которому соответствует описание «идущих гор»). С другой стороны, дается географический комментарий к явлениям, которые встречаются на пути взгляда. Подобная структура у Гоголя восходит к описанию Карпатских гор в «Картах…» Риттера:

Карпатские горы простираются с своими высокими гранитными утесами по возвышенному основанию, от 1000 до 1200 ф. над морем, на запад в непрерывной цепи до Буковины, а на юг своими продолжениями чрез Седмиградскую область и Валахию по Дунаю до Гема. К высочайшим принадлежат так называемые пограничные Альпы Татра, с Ломницер-шпицер (8100 ф.), и высокий Криван (7818 ф.): они голы, имеют большие озера и водохранилища (Wasserbehälter), большую часть года покрыты снегом, который перезимовывает только в ложбинах. К их южному краю примыкаются богатые рудные горы Венгерские, кои опускаются плодоноснейшими долинами[403] (курсив мой. – И. В.).

Выделенные курсивом слова повторены Гоголем в описании Карпат и могут служить опорой для установления совпадений уже на уровне структуры описания: упоминание Седмиградской области и Валахии относится к пути картографического взгляда, образы озер и голых вершин – к географическому комментарию. Последовательность описания одна и та же – от характеристики фигуры горной цепи к стабильному образу озер. В обоих случаях путь взгляда определяет очертания картографического ландшафта, который наполняется информацией и становится географическим (в случае Риттера) и художественным (в случае Гоголя) образом Карпат.

Рассмотрение художественно-стилистических особенностей описания горного пейзажа Карпат в повести Гоголя не входят в цели этой главы, однако важно отметить, что они не вступают в противоречие с географической основой пейзажа и часто опираются на детали географического характера. Большинство последних почерпнуты из «Карт…» Риттера, а именно из главы «Объяснение карты, изображающей главные горные хребты в Европе, их связи и мысы»[404]. Здесь совпадения будут представлены в том порядке, в каком они выходят на поверхность в гоголевском пейзаже.

Уже первое предложение «Карт…» Риттера, излагающее теорию образования земли, нашло отражение у Гоголя. Риттер пишет:

Главные горы с своими отраслями и ветвями во время переворотов древнего мира противостояли напору моря и сообщили странам их форму. Все выдающиеся клины (hervorsprigende Spitzen) и мысы суть развалины гор, которые борятся еще с волнами[405].

В пейзаже Карпат Гоголя: «…перекидывают они вправо и влево землю и обковывают ее каменною толщей, чтобы не прососало шумное и буйное море» (I, 271). Географическая научная аллюзия, если ее уловить, только усиливает впечатление мифологичности описанных Гоголем процессов образования земной тверди. Подобный художественный эффект можно объяснить тождеством функционирования науки и мифологии: им обеим свойственно объяснять происхождение явлений мира и мир как целостность, что в эпоху романтизма находило отражение как в поэтической/литературной мифологии (например, у Л. Тика, Новалиса), так и в географии Риттера.

Эмоционально окрашенное описание чуждости горного пространства в повести («глаз не смеет оглянуть их; а на вершину иных не заходила и нога человечья») отсылает к карте Риттера, «изображающей высоту гор Европейских без отношения к основной линии <…>»[406], а вместе с тем – и к статье Гоголя, в которой последовательность изучения учениками гор воспроизводит последовательность карт с объяснениями Риттера. В статье Гоголь писал:

Так как горы сообщили форму всей земле, то познание их должно составить, так сказать, начало всей Географии. Показав разветвление их по лицу земли, преподаватель показывает вид их, форму, состав, образование и наконец характер и отличие каждой цепи, высочайшие точки, примечательные явления на них, и высоту, до которой подымался человек (§ 7; курсив мой. – И. В.).

Таким образом, отчужденный, «внечеловечный»[407] характер пейзажа в «Страшной мести» восходит к географическому дискурсу, имевшему в то время сильный привкус приключенческой романтики. В объяснениях к карте, относящихся к высоте гор, Риттер приводил пример А. фон Гумбольдта, поднимавшегося на самую высокую гору мира (как тогда думали) Чимборассо в Кордильерах и испытавшего при этом физические расстройства: «Здесь почувствовал он тошноту, и кровь пошла из носу и губ»[408]. Тем не менее финал главы у Риттера оптимистический:

Но человек, неутомимо испытующий, поднимался еще выше гор – в воздух, и распространил царство деятельности и с этой стороны. Отважный дух прорывается чрез границы, коими материя приковала его к земле[409].

Скорее всего, эпизод с Гумбольдтом или подобные ему имел в виду Гоголь в первой редакции своей статьи, высказывая мысль о том, что учеников надо знакомить с историей географии, «чтобы воспитанник видел, какие величайшие усилия, какие неимоверные, благородные подвиги были производимы для того, чтобы доставить ему верные сведения о земле нашей» (§ 9); это же могло подсказать ему сочетать в пейзаже «Страшной мести» мифологический и географический аспекты горного дискурса.

Метафорический ряд, который выстраивает Гоголь для описания «чудного вида» гор в пейзаже Карпат в «Страшной мести», также находит свое соответствие в «Картах…» Риттера. У Гоголя: «…не задорное ли море выбежало в бурю из широких берегов, вскинуло вихрем безобразные волны, и они, окаменев, остались недвижимы в воздухе»; «…белая верхушка блестит и искрится при солнце» (I, 272). У Риттера аналогия гор с морем отнесена к Шведо-Норвежским горам, или Северным Альпам: «Голая их поверхность сияет блестящею синевою; сей цвет, равно как и многие снежные бугры (Schneeflecken) и неправильные маковки (Spitzen), сообщает им вид морских волн, которые поднялись бурею и внезапно замерзли»[410].

Восходящая к Риттеру географическая образность в пейзаже Карпатских гор, как и фрагменты статьи, посвященные изучению рельефа, говорят в пользу того факта, что Гоголь воспринял картографию и сопутствующее ей описание как естественную составляющую литературного дискурса, вбирающего в себя и в себе образно перерабатывающего научную информацию. О подобном переплетении географической и художественной мысли свидетельствует еще одно текстуальное совпадение в статье Гоголя и в повести «Страшная месть», уже отмеченное исследователями[411]. Для определения несоответствия между увлекательной областью географии и устарелым ее преподаванием писатель использовал в статье образ, отсылающий к финалу «Страшной мести», – грызущие кости мертвецы. В статье Гоголя говорится:

И не больно ли, если показывают им вместо всего этого, какой-то безжизненный, сухой скелет, холодно говоря: «Вот земля, на которой живем мы, вот тот прекрасный мир, подаренный нам Непостижимым его Зодчим!» – Этого мало: его совершенно скрывают от них и дают вместо того грызть политическое тело, превышающее мир их понятий и несвязное даже для ума, обладающего высшими идеями (§ 1; курсив мой. – И. В.).

Под «безжизненным, сухим скелетом» Гоголь подразумевает физическую карту (скорее всего, это та же карта рельефа Европы из собрания Риттера, которую он в дальнейшем подвергает критике), схематически отражающую поверхность земли. В статье этот «скелет» противопоставлен разнообразным видам природы, с описания которых текст начинается и которые должны обосновать положение о том, что область географии «велика и поразительна».

Сам образ земли как скелета, понятие «скелетного очерка земли», которое встречается в статье два раза, может восходить к «Картам…» Риттера, где о горах, в частности, говорилось: «Везде отделяются от них отрасли, как ребра в остове»[412]. Впрочем, и Риттер здесь не был изобретателем метонимического сближения, а только повторял И. Г. Гердера: «Земля направляет свои оконечности и члены по направлению хребта горного; посему мы в праве назвать ее многоразличною массой, которая в многообразных слоях, примкнутых к своему скелету, образовалась и впоследствии стала обитаемою»[413] (курсив мой. – И. В.). Выражение Гоголя «грызть политическое тело», таким образом, относится к теме картографических и географических образов, как и картографических практик, и является первичным в отношении «мертвецов, грызущих мертвеца» (I, 278). Интересно, что параллельно возникающая аналогично оформленная образность в «Страшной мести» появляется также в контексте «горного дискурса». Здесь Карпатские горы мифологизированы, однако в их описании есть и географические смыслы:

Слышится часто по Карпату свист, как будто тысяча мельниц шумит колесами на воде. То, в безвыходной пропасти, которой не видал еще ни один человек, страшащийся проходить мимо, мертвецы грызут мертвеца. Нередко бывало по всему миру, что земля тряслась от одного конца до другого; то оттого делается, толкуют грамотные люди, что есть где-то, близ моря, гора, из которой выхватывается пламя и текут горящие реки. Но старики, которые живут и в Венгрии, и в Галичской земле, лучше знают это и говорят: что то хочет подняться выросший в земле великий, великий мертвец и трясет землю (I, 278).

Если «грамотные люди» объясняют подвижность земли извержением вулкана у моря и землетрясением, то старики тоже толкуют о геологическом явлении, только в терминах мифологических представлений. Это геологическое явление описано в «Картаx…» Риттера:

Восточнейшие продолжения Карпатских гор простираются гранитными плоскостями до Черного моря, не составляя собственных гор. <…> По мнению Палласа, горы сии должны быть вершиною какого-нибудь погрязшего гранитного хребта[414].

В контексте статьи Гоголя, где обыгрывается метафора скелета земли, географические аллюзии «Страшной мести» кажутся обоснованными: «великий, великий мертвец» – это и есть тот когда-то «погрязший гранитный хребет», который «старики» персонифицируют в сказочном образе, создавая целостную мифологическую картину[415]. Здесь перед нами явный случай художественной переработки сведений, почерпнутых из географического источника.

Картографический скопический режим причастен и к такому «странному явлению стиля» Гоголя, как насыщенность пейзажа глаголами движения, придающими ему антропоморфную подвижность. Ю. М. Лотман объясняет это явление «передвигающимся наблюдателем»[416]. Однако такой наблюдатель и его взгляд характерны и для «Карт…» Риттера, где горы обычно выступают в качестве субъекта, существующего независимо от наблюдателя: «Альпы <…> ставят грань Адриатическому морю»[417], одно из ответвлений цепи «спускается в море», «погружается в Средиземное море», горы «поднимаются»[418], цепь «упирается»[419], «севернейшая из сих цепей отправляет многочисленные свои воды в Рейн»[420]. Горы «простираются» и «идут» – эти глаголы движения не нуждаются в дополнительной метафоризации, так как они изначально метафоричны в географическом описании, которое Гоголь на наших глазах превращает в описание художественное[421].

Привлечение карты де Боплана

Картографический режим наблюдения в оформлении пространства в «Страшной мести» ощущается как последовательная стратегия Гоголя. Наряду с рельефной картой Риттера писатель обращается и к «Карте, представляющей Малороссию под владением Польским, составленной в начале XVII века инженером Бопланом, на Российский язык переложенной Дмитрием Бантыш-Каменским 1829 года» (ил. 2 на с. 208–209). Карта Г. Л. де Боплана была приложена к «Истории Малороссии» Д. Н. Бантыш-Каменского, явившейся одним из исторических источников «Вечеров…»[422]. Карта «переворачивает» обычный для современного взгляда картографический образ: Киев на ней помещен внизу листа, а Черное море и Крым – наверху. Карта представляет всю Украину вне ее отношения к России. Исторический ее аспект – «Малоросия под владением Польским» – совпадает с предполагаемым историческим временем «Страшной мести»[423]. Велика вероятность того, что на основе этой карты описано знаменитое географическое «чудо»:

…вдруг стало видимо далеко во все концы света. Вдали засинел Лиман, за Лиманом разливалось Черное море. Бывалые люди узнали и Крым, горою подымавшийся из моря, и болотный Сиваш. По левую руку видна была земля Галичская (I, 275).

На карте Боплана Киев приближен к наблюдателю, а разворачивающийся ввысь картографический пейзаж открывает обширную перспективу Днепра и Черного моря. Здесь обозначены абсолютно все географические объекты, упомянутые Гоголем в описании «чуда» (Лиман, Черное море, Крым, Сиваш, Галичская земля), а также – все пункты, с помощью которых писатель представляет роковое блуждание колдуна по пространству Украины в финале повести:

Вскочивши на коня, поехал он прямо в Канев, думая оттуда через Черкасы направить путь к татарам прямо в Крым, сам не зная для чего. Едет он уже день, другой, а Канева все нет. Дорога та самая; пора бы ему уже давно показаться, но Канева не видно. Вдали блеснули верхушки церквей. Но это не Канев, а Шумск. Изумился колдун, видя, что он заехал совсем в другую сторону. Погнал коня назад к Киеву, и через день показался город; но не Киев, а Галич, город еще далее от Киева, чем Шумск, и уже недалеко от венгров (I, 277).

Л. А. Софронова считает, что блуждание колдуна – «единственный пример того, как Гоголь преобразует географическое пространство в мифологическом ключе», когда герой «движется, на первый взгляд, в реальных измерениях, но попадает <…> в мифологическое пространство», а «географическая заданность оборачивается невозможностью вырваться из пространства, противодействующего герою»[424]. Думается, что именно соотнесениe географического/картографического и мифологического аспектов в одном образе пространства рождает «сюрреализм» «Страшной мести» в целом: одно дело, когда мифологическое обладает собственным пространством – неопределенным лесом, болотом, поднебесными горами, и совсем другое – когда оно внедрено в конкретную территорию. Все случаи, в которых есть возможность соотнесения художественного пространства с отмеченным на карте местом, чреваты этим амбивалентным пространственным смыслом, поэтому блуждание колдуна – не единственный пример выхода из географического в мифическое: другие примеры в «Страшной мести» – это Карпатские горы и место «чуда».

Толчком к работе с картой для Гоголя мог стать текст А. Ф. Вельтмана – опубликованный в XX номере «Московского телеграфа» за 1830 г. отрывок из романа под заглавием «Странник, или Путешествие по географическим картам». Текст предваряло стихотворное четверостишие:

Смотрите пристально на карту:

Вот Бессарабия, вот свет!

Я в нем, чуть-чуть не десять лет,

Как шар катался по бильярду…[425]

В пояснении издателя журнала говорилось: «Мысль прекрасная и новая: Автор путешествует сидя в кабинете, и только разложа перед собою географическую карту»[426]. Позиция Вельтмана другая, чем у Гоголя: Вельтман был профессиональным военным картографом, поэтому карты для него – дело будничное, особенно если вспомнить эпизоды с разлитым чаем на Испанию и Италию, взятую «за концы» Европу, закрытую локтем Подолию и т. п. С другой стороны, карта является средством игры с читательским ожиданием и восприятием: «путешествие по карте», на самом деле, сочетает картографический и реальный опыт пространства и не поддается окончательному определению своей сути, что приводило к противоположным трактовкам произведения современниками[427]. Таким образом, использование карты в литературном путешествии Вельтмана – частный случай романтической иронии[428], игра с читателем, с условностями литературного текста, а также – проявление всемогущества автора (по сути, тоже ироничное):

Вот… лицо Земли перед нами… счастливой дороги! <…> Взоры наши отправляются вдоль по широкой карте. Вот я вожу по ней указательным пальцем. Он могуществен, как перст времени. Хотите ли, подобно ему, я сотру с лица Земли грады, горы, границы царств!.. хотите ли, зажгу Ледовитый океан, обращу Белое море в Черное?[429]

Эпическая дистанция в повествовании «Страшной мести» не позволяла Гоголю быть настолько откровенным в отношении своих источников. Тем более что он не был склонен их обнародовать: карта для него не является средством авторской игры, она – прообраз художественного мира, источник картографической информации и генератор визуальных смыслов. Но если вчитаться в описание мысленного жеста, который желал бы сделать колдун в окончательном своем исступлении перед смертью, то в нем можно увидеть и вельтмановскую романтическую свободу обращения с картой: «Его жгло, пекло, ему хотелось бы весь свет вытоптать конем своим, взять всю землю от Киева до Галича с людьми, со всем и затопить ее в Черном море» (I, 277; курсив мой. – И. В.).

Если мы сочтем возможным влияние карты на творческое воображение Гоголя, то сможем увидеть картографическую перспективу и в знаменитом гоголевском описании Днепра: «…вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои», «…будто голубая зеркальная дорога, без меры в ширину, без конца в длину, реет и вьется по зеленому миру», «Нет ничего в мире, что бы могло прикрыть Днепр» (I, 268–269). Сам масштаб реки в гоголевской репрезентации восходит к впечатлению о ней на карте Боплана, где Днепр со своими притоками предстает как образ древа мира, аxis mundi Украины. Е. И. Анненкова отмечала, что «гоголевский взгляд в этой повести – в немалой степени взгляд с точки зрения вечности, длящихся бесконечных веков. Природа здесь – вечная природа земли»[430].

Думается, что подобное впечатление о пространстве в «Страшной мести» возникает в силу той дистанции, которая устанавливается между субъектом и объектом описания, и эта дистанция, и сам взгляд совпадают со взглядом картографа, а может быть, и со взглядом Создателя, как полагал известный Гоголю В. Г. Ваккенродер[431] или автор голландского трактата об искусстве XVII в., писавший, что на хорошей карте, благодаря искусству рисования, можно созерцать мир как будто из «другого мира»[432].

О гоголевских техниках картографического взгляда и его смыслах

Указанные случаи обращения Гоголя к картографическим источникам в создании горного пейзажа, а также воспроизведение пространства Украины в ее полном картографическом объеме в «Страшной мести» свидетельствуют о приобретенной писателем перспективe, восходящей к картографическому режиму зрения со свойственными ему признаками: неестественно увеличенной дистанцией между объектом и субъектом описания, блуждающим взглядом и отсутствием интегрального природного «вида». Это качество образа Карпат как одного в ряду других можно ощутить при сравнении описания Карпат с перспективной пейзажной зарисовкой, например, в повести «Вий»:

Селение вместе с отлогостью скатывалось на равнину. Необозримые луга открывались на далекое пространство; яркая зелень их темнела по мере отдаления, и целые ряды селений синели вдали, хотя расстояние их было более, нежели на двадцать верст. С правой стороны этих лугов тянулись горы, и чуть заметною вдали полосою горел и темнел Днепр (II, 195).

Здесь дано интегрированное пространство, объекты которого связаны между собой и получают свою связь в глазах субъекта. Это он видит, как переходят краски и тона в отдалении, с которой стороны горы и на каком расстоянии Днепр. В то же время в описании Карпат субъект имеет перед собой картографический образ гор, на основе которого дает их характеристику, перечисляя свойственные им черты: вид горной подковы, направление образующих ее цепей, высоту вершин, горные озера, – все объекты в форме перечня, а не в отношениях друг к другу, как в интегрированной карте.

Необычность гоголевской перспективы отмечал Андрей Белый, который проницательно противопоставил ее перспективе итальянской живописи и сблизил с перспективой японского пейзажа: «Ландшафт выглядит не имеющим перспективы, „снуется перед глазами“ (СЯ), отчего предмет приближен, преувеличен и вычерчен независимо от расстояния»[433]. Белый связывал перспективу с положением наблюдателя – с тем, в каком отношении с пейзажем находится его субъект:

Итальянцы рисовали предмет, несколько приподымая его пред собой и фиксируя его снизу вверх: неподвижно; японцы, – утопляя его в море воздуха под собой и разглядывая в плавных движениях переменяющего свои положения тела, отчего стирается «итальянский» рельеф, или один из рельефов, считаемый нами за рельеф собственно[434].

Описанный Андреем Белым процесс наблюдения пейзажа «японцами» исключительно точно воспроизводит аналогичный процесс в гоголевском пейзаже Карпат, в котором первичный картографический режим включает и другие позиции наблюдателя, предусмотренные другими географическими аспектами Карпатских гор, – с подножья гор, когда речь идет об их высоте, и опять сверху, когда видны их отражения в водах озер. Зная, что источником Гоголю служат «Карты…» Риттера, можно говорить, что «японская» перспектива Белого совпадает с перспективой картографической. Эта аналогия кажется тем более убедительной, если учитывать близость карт и пейзажей в искусстве древней Японии[435].

Дистанция наблюдения в «Страшной мести» меняется в зависимости от лежащих в основе образа карт. Карта рельефа Европы Риттера, обосновавшая описание Карпат, отстраняет наблюдателя от исторической реальности, от «политического тела» Европы и предлагает взгляд sub speciе aeternitatis. Карта Боплана, наоборот, представляет взгляду исторически и географически конкретный образ Украины. При соотнесении этих двух ракурсов (карт) Украина предстает как приближенный к взгляду наблюдателя участок общего рельефа Европы, один из ее пейзажей в тотальном пейзаже мира, как это представлялось Гердеру и географам начала XIX в. Получается, что географический пейзаж Европы был тем большим фоном, на котором в начале 1830‐х гг. вырисовывалась для Гоголя его Малороссия. Способ ее репрезентации был предусмотрен в «Нескольких мыслях о преподавании…»: описание Карпат, пейзаж долины Днепра представляют собой те «раздвигающиеся точки», которые должны стать «картинами» в «речах преподавателя» и в воображении учащихся.

С. Альперс отмечала, что в голландском искусстве обращение художников к картам было обусловлено высокой значимостью информации, которая на них запечатлевалась. Если посмотреть с этой точки зрения на картографический образ Карпат Гоголя, то вопрос об информации осложняется интенсивной переработкой научного пейзажа в художественный. И все же пейзаж Карпат сохраняет за собой функции географического описания: он начинается с обозрения всего горного массива Карпат с «нечеловеческой» картографической перспективы, а потом этот картографический ландшафт насыщается сведениями, почерпнутыми из авторитетных для того времени источников. В этом отношении к «Картам…» Риттера следует добавить этнографический материал о «венгерском народе», который Гоголь должен был знать от своего учителя И. С. Орлая[436].

В статье «Несколько мыслей о преподавании…», по горячим следам которой Гоголь создавал «Страшную месть», утверждалось:

При исчислении народов, преподаватель необходимо обязан показать каждого физиогномию и те отпечатки, которые принял его характер, так сказать, от географических причин: от климата, от положения земли, как величественная, разительная природа подымает человека до идеальности и деятельного стремления духа, как роскошная и упоительная, вдыхает в него чувственные наклонности (§ 12).

Восходящее к философии Гердера и Ф. Шеллинга и к географии Риттера представление Гоголя о связи между народом и его природным окружением позволяет увидеть в пейзаже Карпат создаваемый им географический аналог историческому повествованию, на которое ориентирован сказ «Страшной мести». Карпатские горы не только и не столько место сюжета, сколько его первопричина: как неизбежный географический фактор, как театр для истории народа они порождают эту историю и ее мотивируют: сюжет повести опирается на противопоставление реки и гор, на которых лежит печать нечеловеческих событий времен творения и за которыми обитают чужие племена. Герои этой повести соответствуют «величественной, разительной природе», как писал Гоголь в статье, их конфликты – отзвук конфликтов, разыгрывающихся в теллурическом слое. За всем этим смысловым пластом стоит история и география Украины.

Таким образом, в «Страшной мести» – повести с наиболее явно выраженным историческим контекстом во всех «Вечерах…»[437] – Гоголь делает первую попытку художественной геоисторической концепции, выстроенной соответственно европейскому географическому воображению современности. Эта концепция сочетала природный детерминизм Гердера, натурфилософию Шеллинга и географию Риттера[438]. Ход гоголевской мысли для 1830‐х гг. не был нов, по крайней мере среди западноевропейских историков[439]. Однако Гоголь перенес эту мысль в область литературы: исторический панорамный пейзаж Украины в «Страшной мести» был создан на вполне научной для того времени основе. Поворот к необычным источникам в повести «Страшная месть» определил появление в репертуаре скопических режимов писателя картографического взгляда, с которым для него актуализировались некоторые важные географические и картографические идеи его времени: о Божественном плане творения земли, на которой природа и человек развиваются в единой системе взаимоотношений, о зависимости народа и его судьбы от природного театра его жизни и о значительности той информации, которую несут картографические источники. Все эти идеи сохранили свое значение на протяжении всего творческого пути Гоголя.

Н. В. Гоголь

«Тарас Бульба» (фрагменты)

А между тем степь уже давно приняла их всех в свои зеленые объятия, и высокая трава, обступивши, скрыла их, и только козачьи черные шапки одни мелькали между ее колосьями. <…>

И козаки, прилегши несколько к коням, пропали в траве. Уже и черных шапок нельзя было видеть; одна только быстрая молния сжимаемой травы показывала бег их.

Солнце выглянуло давно на расчищенном небе и живительным, теплотворным светом своим облило степь. Все, что смутно и сонно было на душе у козаков, вмиг слетело; сердца их встрепенулись, как птицы.

Степь, чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря, было зеленою, девственною пустынею[440]. Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений. Одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытоптывали их[441]. Ничто в природе не могло быть лучше их. Вся поверхность земли представлялася зелено-золотым океаном[442], по которому брызнули миллионы разных цветов. Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые волошки; желтый дрок выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесенный бог знает откуда колос пшеницы наливался в гуще. Под тонкими их корнями шныряли куропатки, вытянув свои шеи. Воздух был наполнен тысячью разных птичьих свистов. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву. Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался бог знает в каком дальнем озере. Из травы подымалась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха. Вон она пропала в вышине и только мелькает одною черною точкою. Вон она перевернулась крылами и блеснула перед солнцем. Чорт вас возьми, степи, как вы хороши! Наши путешественники несколько минут только останавливались для обеда, причем ехавший с ними отряд из десяти козаков слезал с лошадей, отвязывал деревянные баклажки с горелкою и тыквы, употребляемые вместо сосудов. Ели только хлеб с салом или коржи, пили только по одной чарке, единственно для подкрепления, потому что Тарас Бульба не позволял никогда напиваться в дороге, и продолжали путь до вечера. Вечером вся степь совершенно переменялась. Все пестрое пространство ее охватывалось последним ярким отблеском солнца и постепенно темнело, так что видно было, как тень перебегала по ним, и они становились темно-зелеными; испарения подымались гуще; каждый цветок, каждая травка испускала амбру, и вся степь курилась благовонием. По небу, изголуба-темному, как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками легкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался к щекам. Вся музыка, наполнявшая день, утихала и сменялась другою. Пестрые овражки выползывали из нор своих, становились на задние лапки и оглашали степь свистом[443]. Трещание кузнечиков становилось слышнее. Иногда слышался из какого-нибудь уединенного озера крик лебедя и, как серебро, отдавался в воздухе. Путешественники, остановившись среди полей, избирали ночлег, раскладывали огонь и ставили на него котел, в котором варили себе кулиш; пар отделялся и косвенно дымился на воздухе. Поужинав, козаки ложились спать, пустивши по траве спутанных коней своих. Они раскидывались на свитках. На них прямо глядели ночные звезды. Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, наполнявших траву: весь их треск, свист, краканье; все это звучно раздавалось среди ночи, очищалось в свежем ночном воздухе и доходило до слуха гармоническим. Если же кто-нибудь из них подымался и вставал на время, то ему представлялась степь усеянною блестящими искрами светящихся червей[444]. Иногда ночное небо в разных местах освещалось дальним заревом от выжигаемого по лугам и рекам сухого тростника, и темная вереница лебедей, летевших на север, вдруг освещалась серебряно-розовым светом, и тогда казалось, что красные платки летели по темному небу.

Путешественники ехали без всяких приключений. Нигде не попадались им деревья, все та же бесконечная, вольная, прекрасная степь. По временам только в стороне синели верхушки отдаленнаго леса, тянувшегося по берегам Днепра. Один только раз Тарас указал сыновьям на маленькую, черневшую в дальней траве точку, сказавши: «Смотрите, детки, вон скачет татарин!» Маленькая головка с усами уставила издали прямо на них узенькие глаза свои, понюхала воздух, как гончая собака[445], и, как серна, пропала, увидевши, что козаков было тринадцать человек. «А ну, дети, попробуйте догнать татарина!.. и не пробуйте – вовеки не поймаете: у него конь быстрее моего Чорта»[446]. Однако ж, Бульба взял предосторожность, опасаясь где-нибудь скрывшейся засады. Они прискакали к небольшой речке, называвшейся Татаркою, впадающей в Днепр, кинулись в воду с конями своими и долго плыли по ней, чтобы скрыть след свой, и тогда уже, выбравшись на берег, они продолжали далее путь. Чрез три дни после этого они были уже недалеко от места, служившего предметом их поездки. В воздухе вдруг захолодело; они почувствовали близость Днепра. Вот он сверкает вдали и темною полосою отделился от горизонта. Он веял холодными волнами и расстилался ближе, ближе, и, наконец, обхватил половину всей поверхности земли. Это было то место Днепра, где он, дотоле спертый порогами, брал, наконец, свое и шумел, как море, разлившись по воле; где брошенные в средину его острова вытесняли его еще далее из берегов, и волны его стлались по самой земле, не встречая ни утесов, ни возвышений[447]. Козаки сошли с коней своих, взошли на паром и чрез три часа плавания были уже у берегов острова Хортицы[448], где была тогда Сечь, так часто переменявшая свое жилище (II: 58–61).

2. История Украины и степь

«Тарас Бульба» венчал интересы и занятия Гоголя историей Малороссии, которую он изучал и рассматривал на большом фоне всемирной истории[449]. Географическим образом, соотнесенным с историческим прошлым Украины, у Гоголя стала степь. Генезис и связанную с ним жанровую природу описания степи в исторических статьях и в повести «Тарас Бульба» предстоит выяснить в этой главе.

В истории восприятия, изучения, освоения и последовавшего разрушения экологической системы южных степей России и Украины, которую восстанавливает Д. Мун в недавнем исследовании «Плуг, который разрушил степь», Гоголь оказывается за пределами периода, когда стало вырабатываться научное отношение к степному региону и появились системные его описания. Только во второй половине XIX в. степь была осознана как особый географический феномен, настолько исключительный, что ботаник В. М. Черняев определил его как совершенно «отдельный мир»[450]. Для иллюстрации отсутствия степей в российском географическом воображении Мун привлекает детскую книгу «Сказки о Боге, Человеке и Природе», которую в 1849 г. издали В. Ф. Одоевский и А. П. Заблоцкий-Десятoвский и которая знакомила детей с природой, повествуя о прогулках с учителем в сад, лес, в огород и в поле. Степей в репертуаре «Сказок…» не оказалось, хотя его авторам этот регион был хорошо знаком (каждому – в связи с его личными жизненными обстоятельствами), и они могли рассказать, например, о красоте весеннего цветения в степи и о волнах диких растений[451]. Таким образом, в географическом дискурсе России даже в середине XIX в. образ степей отсутствовал, и педагогическая книга, предназначенная для популярного изложения научных и практических сведений, о степях не сообщала.

Картину освоения степей несколько уточняют редкие, но типичные литературные тексты. Например, в «Moсковском вестнике» в 1829 г. было напечатано стихотворение философа и поэта А. С. Хомякова «Степи», которое, как представляется, отражало процесс освоения степей русскими переселенцами или расширение обрабатываемых земель за счет степей русскими землевладельцами, а с другой стороны, воспроизводило набор стереотипных представлений о степях, отчасти и фольклорного характера.

Ах! Я хотел бы быть в степях

Один с ружьем неотразимым,

С гнедым конем неутомимым

И с серым псом при стременах.

Куда ни взглянешь, нет селенья,

Молчат безбрежные поля,

И так, как в первый день творенья,

Цветет свободная земля.

Там не просек ее межами

Людей бессмысленный закон;

Людей безумными трудами

Там божий мир не искажен;

Но смертных ждет святая доля:

Труды, здоровие, покой,

Беспечный мир, восторг живой,

Степей кочующая воля.

Ах! для чего ж я не в степях

Один с ружьем неотразимым,

С гнедым конем неутомимым

И с серым псом при стременах?[452]

Бодрый тон стихотворения, миф о просторном, безлюдном, естественном природном мире, свободном от условностей и обязанностей обществу, наслаждение одиночеством охотника в «диком» пространстве – все эти мотивы воспроизводили, скорее всего, некое общее представление о степях, бытовавшее в тогдашней образованной среде.

Тем не менее стихотворение Хомякова было одним из немногих, и Гоголю, поставившему перед собой задачу создать образ степей как историко-географический образ Украины, оно мало чем могло помочь. Эту задачу он решал в поиске и изучении источников. Опираться только на собственные впечатления, которые, несомненно, присутствуют в описаниях степи, писатель не мог, так как в его личном опыте не было тех обширных пространств, о которых он рассказывал[453].

В качестве географического аналога истории Украины образ степи в творческом сознании Гоголя оформился не сразу. В «Страшной мести», для которой важны контексты истории и географии, писатель сосредоточил взгляд на западной границе Украины – Карпатских горах, и на ее центральной географической оси – на Днепре. В других повестях «Вечеров на хуторе близ Диканьки» есть только упоминания степи, однако в отдельную пейзажную тему они не складываются и по значению не могут быть поставлены рядом с образами Днепра или Карпат. Только в статьях о Малороссии и в «Тарасе Бульбе» происходит явное переосмысление Гоголем географических аспектов украинской истории, и степь начинает функционировать как решающий фактор жизни и судьбы народа, а также – как географический образ, этой судьбе параллельный.

Все тексты по истории Украины были написаны Гоголем в конце 1833-го – первой половине 1834 г. и восходят к замыслу написать «Историю Малороссии» «от начала до конца» «или в шести малых, иль в четырех больших томах»[454]. Параллельно обдумывался план «общей истории и общей географии» под названием «Земля и люди». Название этого труда отражает характерный для Гоголя-историка принцип мыслить геоисторическими единицами или «пятнами эпох», как считал Л. В. Пумпянский на основе статьи писателя «Мысли о географии»[455]. Гоголевские описания степей оказались в поле игры этих двух перспектив, за которыми стоял к тому времени уже описанный географический пейзаж степей всего мира в «Картинах природы» А. фон Гумбольдта.

Степь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки»: интрига наблюдателя

Развитие образа степи у Гоголя отправляется от семантически нейтральных упоминаний о ней в «Вечерах…», где степь является наименованием места, продолжающего пространство сельской повседневности, находящегося рядом, за домами, огородами и полями, которые иногда синонимически замещает. В повести «Майская ночь» степь оказывается в едином космосе, который озвучен «громом украинского соловья»: «Очаровательная ночь! И вдруг все ожило: и леса, и пруды, и степи» (I, 159). В «Вечере накануне Ивана Купала» степь – в пределе досягаемости искр, поднимающихся и распространяющихся с дымом, идущим из трубы развалившегося шинка: «Из закоптевшей трубы столбом валился дым и, поднявшись высоко, так, что посмотреть – шапка валилась, рассыпался горячими угольями по всей степи» (I, 152).

С другой стороны, будучи пространством близким к человеку и продолжая освоенные им поля, степь все же не обладает ограничениями – каким-нибудь известным, познанным пределом, – и поэтому пространство степи – это и безграничный внешний мир. В «Вечерах…» подобное значение образа не акцентировано, его, скорее, можно ощутить как возможность пространства, готового к разным волшебным превращениям, которые описал Ю. М. Лотман[456]. Впечатление огромного пространства создается мотивами распространяющегося по степи звука («грома» соловья в «Майской ночи»), эха («…звонкий голос перепела отдается в степи» (I, 111; «Сорочинская ярмарка»)) или необычными зрительными эффектами, которые предполагают удаленного наблюдателя: «В степях закраснело» (I, 149; «Вечер накануне Ивана Купала»), «…степь краснеет, синеет и горит цветами» (I, 294; «Иван Федорович Шпонька и его тетушка»).

Последний пример взят из единственной развернутой картины степи в повести о Шпоньке, которая подана как результат ощущений, испытываемых находящимся в необычном экстазе героем:

…спокойный, чистый вечер, и что за вечер! как волен и свеж воздух! как тогда оживлено все: степь краснеет, синеет и горит цветами; перепелы, дрофы, чайки, кузнечики, тысячи насекомых, и от них свист, жужжание, треск, крик и вдруг стройный хор; и все не молчит ни на минуту. А солнце садится и кроется. У! как свежо и хорошо! По полю, то там, то там, раскладываются огни и ставят котлы, и вкруг котлов садятся усатые косари. Пар от галушек несется. Сумерки сереют… Трудно рассказать, что делалось тогда с Иваном Федоровичем. Он забывал, присоединясь к косарям, отведать их галушек, которые очень любил, и стоял недвижимо на одном месте, следя глазами пропадавшую в небе чайку, или считая копы нажатого хлеба, унизывавшие поле (I, 294–295).

Этот несколько парадоксальный лирический фрагмент, по поводу которого Андрей Белый писал, что Гоголь заставляет «испытывать мистические экстазы, как испытывает у него экстаз одна из редек – Шпонька, глядя на вечереющий луг»[457], может быть прояснен неожиданным гоголевским соотнесением Шпоньки с И. Г. Кулжинским – школьным учителем писателя, автором книги «Малороссийская деревня», которая была одним из наиболее важных этнографических и фольклорных источников «Вечеров…»[458]. Здесь я намерена показать, что Кулжинский оказался и автором той концепции истории Украины (а в связи с историей – и географии), с которой Гоголь вступал в яростный спор в статьях «Арабесок» и в повести «Тарас Бульба».

О Кулжинском как прообразе Шпоньки позволяет судить глава его «Малороссийской деревни», в которой повествуется o сельской свадьбе. Глава начинается лирической дигрессией, явно созвучной главной жизненной проблеме гоголевского Шпоньки, который не может справиться с мыслью о женитьбе:

Из одного сделаться в двух… <…> Вступление в супружество есть такая минута человеческой жизни, в которую ум наш передает все дела свои сердцу, а сам, отказавшись от неприятности рассуждать, большею частию весь изливается в горьких и сладких слезах… Не спрашивайте жениха новобрачного – от чего он плачет? Он знает только, что ему хочется плакать, и сего уже довольно к тому, чтобы вообразить вам всю тягость души, исполненной и страшных предчувствий, и безотчетных мечтаний!..[459]

Пассаж о состоянии новобрачного в описании малороссийской свадьбы работает на создание образа чувствительного повествователя, который дополняют и другие лирические фрагменты Кулжинского, в том числе и его описание дня сентиментального помещика от первого лица:

С каким удовольствием, стоя на высоком крыльце, я провожал бы глазами моих жнецов, поспешающих в поле! С какою радостию смотрел бы на них, идущих через плотину <…>. Вот уже начало вечереть, и солнце утекает за рощу. Прохладный ветерок сперва тихомолком, потом громче и громче навевает в мой слух веселые песни жнецов, возвращающихся с поля.

Вот уже близко к деревне, и напряженное ухо различает самые слова песни: Ой паноньку наш! Обжиночек час!..[460]

Если Кулжинский и созданный им повествователь, передавая состояние сентиментального помещика, отдаются наплыву чувств, которые можно идентифицировать и назвать («удовольствие», «радость»), то Гоголь, создавая образ Шпоньки с его вечерними экстазами, от него дистанцируется, не посягает на аутентичность знания («Трудно рассказать, что делалось тогда с Иваном Федоровичем») и описывает только внешние проявления героя («забывал отведать галушек», «следил глазами за чайкой» или «считал копы нажатого хлеба»). Вследствие этой дистанции субъектом насыщенного красотой вечернего пейзажа является не Шпонька-Кулжинский, а повествователь.

С другой стороны, Кулжинский в достаточной степени владеет стилистическими регистрами повествования и из своей сентиментальности легко переходит в комическое и ироническое настроение в шутках о стереотипных этнических чертах малороссиянина. В таких случаях он опирается на украинскую комическую традицию вертепа, интерлюдий и комедий XVIII в., близкую и к скaзу Гоголя в «Вечерах…»[461]. Примером иронии Кулжинского могло бы служить открывающее «Малороссийскую деревню» Кулжинского описание украинской зимы. Сам поворот климатической темы от малороссийского лета к зиме уже имеет иронический заряд, усиливаемый ироническими интонациями сказа:

За то уже посмотрите, как приятно в тихом приюте наслаждаться зимним покоем! – Беспечный любитель сладостной неги – Малороссиянин чрез целую зиму заключал себя в объятиях теплей печки, и никакие явления природы его не возмущали. <…> А ежели и случалось, что Малороссиянин отваживался выходить на мороз, то к этому подвигу побуждало его или семейство, имевшее нужду в продовольствии, или – вероятнее – собственная охота проходиться в ближайшую винокурню. Красный огонек и удовольствие лучшего общества вознаграждали его за трудное путешествие, а на возвратном пути опять ожидала его теплая хата и любопытные слушатели, пред которыми он мог со всем красноречием рассказывать о новостях соседней винокурни…

<…> то драгоценное время, в которое все его труды ограничивались проходкою на винокурню, или смелым путешествием до ближайшей мельницы…Вооружись терпением, питомец неги и счастия! – Человеческий род привык мучить себя утомительною деятельностью, и для многих, без сомнения, покажется смешным такое спокойное расположение твоего духа; но леность всегда бывала и будет подругою добродетели[462].

Повествование здесь близко тем игривым интонациям, с которыми Гоголь рассказывает о походах и подвигах своих героев в комических повестях «Вечеров…», особенно – в «Ночи перед Рождеством», близкой к описанию Кулжинского и темой зимы, однако у Гоголя ирония присутствует только в описании типа любвеобильного казака, а Кулжинский эту иронию направляет на весь народ.

О книге Кулжинского Гоголь отозвался как о «литературном уроде» (письмо Г. И. Высоцкому от 19 марта 1827 г.), хотя в дальнейшем интенсивно ею пользовался[463]. Можно предположить, что основанием для такой резкой оценки ему служил выраженный в ней взгляд на Украину и ее историю, с которым он вступал в спор.

Последнее объясняет и совмещения «недалекого» Шпоньки с автором «Малороссийской деревни». Установлено, что, будучи повестью о современности, «Шпонька…» обнаруживает «неявную соотнесенность» с героическим прошлым казаков, о котором повествует, в частности, «Страшная месть»[464]. Кулжинский также выступает в роли толкователя истории Украины, но делает это в противоположном Гоголю ключе (по крайней мере Гоголю 1830‐х гг.). В статьях «Взгляд на составление Малороссии», «О малороссийских песнях», в повестях «Страшная месть» и «Тарас Бульба» писатель создавал образ воинственного, своеобразного, высокоодаренного народа, который в силу исторических обстоятельств отделился от Руси и попал в состав «Литвы» под властью «дикого Гедимина», но все равно сохранил свою духовную независимость, в то время как Кулжинский в «Малороссийской деревне» представляет украинцев в роли младшего блудного сына, который достоин порицания за отсутствие «народной гордости», но может быть оправдан «мягкостью характера», «добродушной леностью» и т. п.:

Жаль, что Южные Россияне не могли в сем подражать своим Северным братьям! – Не уступая им в храбрости и любви к Отечеству, они отстали от них в народной гордости, и не разделяясь в духе, начали разделяться в языке… Может быть, причина сего несчастия заключалась в той мягкости характера и добродушной лености, которою всегда отличались предки нынешних Малороссиян от жителей Северных Княжеств России. Может быть, миролюбивая их непредосторожность не могла приметить, что варварский язык будет со временем иметь влияние на самый их нравственный характер. – И кроткий пастырь степей Малороссийских, бродя с унылою душею по своим пажитям – единственно для того, чтобы по крайней мере не сидячего татаре взяли – не примечал, что его песни – отголосок прежней свободы – начинали отзываться дикими криками жителей Орды!.. <…>

Предлагая в залог своих добрых намерений чувство родства и дружбы, Литовцы ворвались в Южные Княжества России, и в то время, как оратай Малороссийский простирал свои объятия навстречу гостям, – сии вероломные гости оковали его дружелюбные руки поносными цепями рабства. <…> Малороссия, как робкая дева, разлученная с своею матерью, с ужасом увидела себя в объятиях чуждых, и сии объятия были для нее хладны, как объятия смерти![465]

Имперский дискурс «младшего брата», «робкой девы», «кроткого пастыря» в отношении Украины, с логикой которого и сам Кулжинский не справляется (в конечном счете у него оказалось, что вся прелесть украинского языка происходит от влияния польской речи), был несовместим с той версией малороссийской истории, которая была актуальна для Гоголя – настоящего патриота Украины в то время, когда он еще думал быть историком и мечтал получить кафедру Киевского университета[466]. Поэтому представляется оправданным, что портрет робкого Шпоньки в незаконченной повести о его женитьбе отсылает как к российскому имперскому дискурсу, так и к чувствительному Кулжинскому, этот дискурс развивавшему.

В книгах 1835 г. Гоголь создает образ и историю Украины, во многом оспаривая Кулжинского – как в представлениях о характере народа и его судьбе, так и в образах исторической географии. Нет в них ни «робких пастырей» Кулжинского, ни умиления и неги, как во вступительных словах «Малороссийской деревни»: «Много есть деревень на свете, но под кротким небом Малороссии всякая деревня есть сокращенный эдем»[467]. Спор с имперским дискурсом Украины завязывался уже в повести о Шпоньке.

Картина степи, в которую погружается созерцатель Шпонька, может быть увидена и прочувствована только «тренированным» в этом «деле» субъектом. С одной стороны, она создается с интонациями Кулжинского, П. И. Шаликова, В. В. Измайлова («чистый вечер», «свеж воздух», «стройный хор» звуков), свойственными «Вечерам…» в целом. Однако, с другой, здесь раскрывается профессиональный взгляд пейзажиста, сознательно выделяющего эффекты света (снижающееся солнце позволяет видеть на горизонте смену разных оттенков дальнего плана, яркость картины сохраняется с помощью освещения, исходящего от огней костров) и ритмические акценты пространства, удерживающие его в единстве, – копы сжатого хлеба по горизонтали и одна чайка на вертикальной оси. Такие мотивы пейзажа в «Шпоньке…», как смена времени суток и соответствующие ей изменения в освещении степи, появление необычных цветовых оттенков пространства, перечисление пород животных и видов насекомых, описание создаваемого ими шума, переходящего в «стройный хор», а также образ чайки, за которой следят глаза героя, – все это предвещает описание степи в «Тарасе Бульбе», где степь представлена днем, вечером и ночью, названы растения, животные, насекомые, птицы и среди прочих – чайка, которая «роскошно купалась в синих волнах воздуха» (II, 59)[468].

Можно допустить, что некоторые природные детали в украинских пейзажах Гоголя и порожденные ими созвучия между образами степи в «Шпоньке…» и в повести «Тарас Бульба» могут воспроизводить его личные впечатления и воспоминания, которые повторяются из описания в описание в силу истинности личного опыта, о чем дополнительно свидетельствуют впечатления посетивших гоголевские родные места очевидцев[469]. В более ранней повести о Шпоньке личный опыт Гоголя оформляется в жанровую сценку сельской жизни, а в более поздней – в «Тарасе Бульбе» – включается в виде деталей в пространное географическое описание.

К таким детaлям следует отнести максимально приближенную к наблюдателю картину степных цветов, названия которых не встречаются в «Путешествии…» П. С. Палласа, хотя в то время это был единственный и наиболее авторитетный ботанический источник. Паллас отмечал весеннее цветение ирисов, анемонов и тюльпанов, что повторялось и у последующих исследователей степной флоры. Наиболее распространенными видами степной травы считаются ковыль, типчак и полынь, без которых Гоголь также обходится[470]. Следует полагать, что названные им в «Тарасе Бульбе» цветы отсылают к «степному домашнему» словарю Гоголя:

Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые волошки; желтый дрок выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесенный Бог знает откуда колос пшеницы наливался в гуще (II, 59).

К пласту личного опыта пространства у Гоголя можно отнести и детали пернатого мира степи:

Под тонкими их корнями шныряли куропатки, вытянув свои шеи. Воздух был наполнен тысячью разных птичьих свистов. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву. Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался Бог весть в каком дальнем озере. Из травы подымалась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха (II, 59).

Сильными образами этого ряда являются журавли, которые упомянуты Гоголем в статье «О малороссийских песнях» («…дикий океан цветов колышется одним налетом ветра; в беспредельной глубине неба тонут лебеди и журавли» (VIII, 91)) и которые, как пронзительный образ совместных воспоминаний о родном крае, отмечала родившаяся в Украине А. О. Смирнова-Россет: «С ним я обыкновенно заводила речь о высоком камыше и бурьяне, о белых журавлях на красных лапках, которые по вечерам прилетают на кровлю знакомых хат…»[471] Правда, журавли «в большом количестве» отмечены и в «Описании Украины» Г. Л. де Боплана[472].

Личный телесный опыт украинского лета, надо полагать, воспроизведен в идиллической картине степи в статье «О малороссийских песнях»:

Но лучшие песни и голоса слышали только одни украинские степи: только там, под сенью низеньких глиняных хат, увенчанных шелковицами и черешнями, при блеске утра, полудня и вечера, при лимонной желтизне падающих колосьев пшеницы, они раздаются, прерываемые одними степными чайками, вереницами жаворонков и стенящими иволгами (VIII, 90).

Степь, у Гоголя «прирученная», обработанная и украшенная человеческими руками, услышанная в многообразии голосов певчих птиц, – это знакомая ему «украинская степь». Однако этот слой в историческом степном дискурсе Гоголя является тонким, а сам образ – периферийным. Основной состав степной образности в исторических текстах Гоголя все-таки восходит к географическим (и не только) источникам.

Картографический образ степи: Гумбольдт, Боплан, Гоголь

Доминирующим образом в гоголевских статьях по истории являются степи, увиденные как огромные территории, на которых совершались большие исторические события. Таковы степи Азии – «народовержущего вулкана», как в статье «О движении народов в конце V века»:

Патриархальные обитатели степей питались только молоком, сыром, доставляемыми их полудикими животными, и редко питались мясом. Оттого стада их множились необыкновенным образом; владельцы их чаще должны были переходить с места на место; степей требовалось с каждым годом более и более – и те земли, которые ужасают доныне своею неизмеримостью, земли, бывшие вдвое более тогдашнего образованного мира, земли, с которыми бы земледельцы всего света не знали, что делать – эти земли сделались тесными (VIII, 116).

Или в статье «О средних веках»:

Ил. 2. Карта, представляющая Малороссию под владением Польским, составленная в начале XVII века инженером Бопланом. Источник: Бантыш-Каменский Д. Н. История Малой России, со времен присоединения оной к Российскому государству при царе Алексее Михайловиче, с кратким обозрением первобытного состояния сего края: [В 4 ч.] М., 1822

Необъятная внутренность Азии, которая была скрыта от глаз всех народов, осветилась вдруг в самом страшном величии. Эти степи, которым нет конца, озера и пустыни исполинского размера, где все раздалось в ширину и беспредельную равнину, где человек встречается как будто для того, чтобы собою увеличить еще более окружающее пространство <…> эти степи увидели среди себя Чингис-Хана, давшего обет перед толпами своих узкоглазых, плосколицых, широкоплечих, малорослых монголов завоевать мир (VIII, 20).

В статье «О преподавании всеобщей истории»: «…между тем неведомые степи Средней Азии извергают толпы неведомых народов, которые теснят и гонят пред собою других, вгоняют их в Европу» (VIII, 31).

Взгляд, которым эти исторические процессы увидены, – взгляд картографический, усвоенный Гоголем уже в статье 1831 г. «Несколько мыслей о преподавании детям географии». Пример описания степей Азии давал Гумбольдт:

Возвышенные и обширнейшие степи нашей планеты простираются на расстояния двух тысяч миль, по хребту средоточных возвышений Азии, между Золотою горою или Алтаем и Тцунг-Лингом, от Китайской стены за Небесные горы и до Аральского озера. Некоторые из этих равнин покрыты злаками, другие усеяны вечно зеленеющими растениями[473].

У Гумбольдта (как и у Гердера, который первым применил взгляд на историю человечества на фоне мирового пейзажа) географическое описание переходит к человеческой истории, превращая степи Азии в огромный исторический театр. Этот театр Гоголь воспроизводит в статье «О движении народов в конце V века». Свойственный географу картографический режим мысленного наблюдения пространства особенно ощутим при совпадении темы:

Но не в одном сем отношении должно дееписание взирать на степи Азиатские. Сколько раз бедствия и опустошения были ими рассеяваемы по лицу земли! Пастушеские племена, на них обитавшие, каковы были Авары, Монголы, Аланы и Узы, колебали весь мир. Если в древнейшие веки первое образование ума, подобно животворящему светилу дня, совершало путь свой от востока к западу, то в ближайшую к нам эпоху варварство и невежество, следуя тому же направлению, угрожали омрачением всей Европе. <…> Сии вытеснения народов беспрестанно распространялись до Урала и в древний край Финов: оттоле возникли Гунны, Хазары, Авары и произошли многочисленные смешения народов Азиатских. Полчища Гуннов сначала появились на Волге, потом в Панонии, на берегах Луары, и наконец показались на берегах По, опустошая прекрасные страны, так богато возделанные, страны, в коих со времен Антенора труды человеков сооружили памятники. Таким образом из степей Монголии провеяло смертоносное дыхание, погубившее на почве Чизальпинской нежный цвет искусств, в течение многих лет старательно возращаемый[474].

Статья Гумбольдта демонстрировала пересечение всеобщей истории с картографией, которое обосновало взгляд И. Г. Гердера. Это пересечение Гоголь мог уловить и из объяснения А. Л. Шлёцера, соотносившего взгляд всеобщей истории с картой города, которая дает представление о его совокупности, тогда как знание отдельных улиц нам ничего о городе не говорит[475]. Только карта (реальная или ментальная) позволяет соединить такие удаленные географические объекты, как Волга, Луара, По, в единую сцену исторического события или увидеть движение народов как единый процесс. Рассказ Гумбольдта предполагает наличие у читателя мысленной карты мира, по которой он должен следовать соответственно повествованию. Подобная установка автора выходит на поверхность, например, при сравнении южноамериканских степей со степями Африки: Гумбольдт указывает на сходство двух континентов, которое проявляется в их форме и в расположении относительно меридиана[476].

Картографический скопический режим сближает степи Гумбольдта с «Описанием Украины» Боплана, которое, наряду с текстом Гумбольдта, послужило Гоголю важным географическим источником в статьях по истории. Боплан строит свое повествование, ориентируясь на им самим созданную карту, вставляя постоянно фразы типа «как можно видеть на карте», «что прекрасно видно на карте» и т. п. Этот картографический источник Гоголь использует, описывая географию Украины в статьях и структурируя художественное пространство в повести «Тарас Бульба».

История казаков, «целого народа», «набросавшего» «свой характер и, можно сказать, колорит на всю Украину» (VIII, 46), предстает как результат особого географического положения Украины, в котором степи не разделяли, а соединяли с «ужасным кочевым народом» (VIII, 43):

Это была земля страха; и потому в ней мог образоваться только народ воинственный, сильный своим соединением, народ отчаянный, которого вся жизнь была бы повита и взлелеяна войною. И вот выходцы вольные и невольные, бездомные, те, которым нечего было терять, которым жизнь – копейка, которых буйная воля не могла терпеть законов и власти, которым везде грозила виселица, расположились и выбрали самое опасное место в виду азиатских завоевателей – татар и турков (VIII, 46).

Граница между Русью и степями Азии, которой не было в физическом пространстве, но которая, надо полагать, существовала в культурном сознании, в геоисторическом повествовании Гоголя стирается. Украинские и азиатские степи представлены Гоголем через одни и те же образы. О степях Азии говорится:

…степи, шумящие хлебом, никем не сеянным и не собираемым, травою, почти равняющеюся ростом с деревьями, степи, где пасутся табуны и стада, которых от века никто не считал, и сами владельцы не знают настоящего количества <…> (VIII, 20).

Те же черты характерны и для Украины:

…южная вся открыта, вся из степей, кипевших плодородием, но только изредка засевавшихся хлебом. Девственная и могучая почва их своевольно произращала бесчисленное множество трав. Эти степи кипели стадами сайг, оленей и диких лошадей, бродивших табунами (VIII, 45).

Медиаторами пространства между Азией и Украиной выступают казаки: они уходят в степь и живут в степи, которая противопоставлена «тишине и беспечности жизни домовитой» (VIII, 91). Несмотря на просьбы матери и возлюбленной, казак «спешит в степи, в вольницу товарищей» (VIII, 91).

В анализе одного фольклорного образца в статье «О малороссийских песнях» Гоголь представляет мысленному взору читателя сцену с умирающим казаком на пышном фоне огромного пространства степи. Вынесенная точка зрения и вид земли в ее охвате в песне, которую Гоголь цитирует, естественно, отсутствует: впечатляющая картина степи существует только в воображении автора статьи и является географической интерпретацией происходящего:

Сверкает Черное море; вся чудесная, неизмеримая степь от Тамана до Дуная – дикий океан цветов колышется одним налетом ветра; в беспредельной глубине неба тонут лебеди и журавли; умирающий козак лежит среди этой свежести девственной природы и собирает все силы, чтоб не умереть, не взглянув еще раз на своих товарищей (VIII, 91).

Даже если названные топонимы взяты Гоголем из песенных текстов[477], все равно картина степи, обрамленная Черным морем, Таманским полуостровом (между Черным и Азовским морями) и Дунаем, – это почти та же попытка «закручивания пространства» (Лотман) и создания географического «чуда» (если представить, что описанный масштаб пространства актуален для «умирающего козака»), что и в «Страшной мести», когда народ в Киеве увидел Черное море и прибрежные объекты, находимые на карте Боплана. Соотнесенные с картиной «девственной природы», на которой умирает казак, топонимы песенной географии отсылают читателя к реальному пространству, известному ему по картографическому источнику.

По карте Боплана, только с конкретизацией в отношении современного Гоголю административного деления, построено и начало описания степи в «Тарасе Бульбе»:

Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря, было зеленою, девственною пустынею (II, 58).

Тот же картографический источник можно предположить и в завершении рассказа о переезде Тараса с сыновьями в Запорожскую Сечь: на карте Боплана легко проследить их путь, который определяется по упомянутой Гоголем реке Татарке, нанесенной на карту, и пролегает по левобережной стороне Днепра: «Они прискакали к небольшой речке, называвшейся Татаркою, впадающей в Днепр, кинулись в воду с конями своими и долго плыли по ней, чтобы скрыть след свой, и тогда уже, выбравшись на берег, они продолжали далее путь» (II, 61). Место Сечи также можно определить на карте Боплана по описанию у Гоголя (и у Боплана) Днепра:

Это было то место Днепра, где он, дотоле спертый порогами, брал, наконец, свое и шумел, как море, разлившись по воле; где брошенные в средину его острова вытесняли его еще далее из берегов, и волны его стлались по самой земле, не встречая ни утесов, ни возвышений. Козаки сошли с коней своих, взошли на паром и чрез три часа плавания были уже у берегов острова Хортицы, где была тогда Сечь, так часто переменявшая свое жилище (II, 61).

Для гоголевских текстов по украинской истории принципиальным средством построения пространства является игра точками зрения, соотносящая высотную перспективу с картографическим режимом наблюдения. К примеру, песенный мотив последнего взгляда казака на товарищей венчает и гоголевскую повесть о жизни и смерти Тараса Бульбы, финал которой не лишен интриги пространственного плана. Для совершения казни над Тарасом поляки поднимают его на дерево, откуда перед ним открывается картина с отстреливающимися и уходящими казаками: «…ему с высоты все было видно, как на ладони» (II, 170). В этой особенности сюжета Лотман усматривал один из свойственных Гоголю способов создания безграничности пространства, которое определяет характер и поведение казаков в типичном эпическом locus’е[478]. Как другой случай вынесения точки зрения вверх в повести исследователь приводил описание путешествия Тараса с сыновьями в Сечь: «И козаки, прилегши несколько к коням, пропали в траве. Уже и черных шапок нельзя было видеть; одна только быстрая молния сжимаемой травы показывала бег их» (II, 58)[479].

С точки зрения масштабирования картографических источников взгляд повествователя и взгляд героя при создании образа пространства не могут функционировать в одном режиме. Лотман указывал, что в отношении «Вечеров…» необходима внутренняя градация в типологии безмерного пространства, основанная на принципе «чем интенсивнее фантастичность пространства, тем – относительно к другим – оно безмернее»[480]. Представляется, что для «Тараса Бульбы» актуальна градация по признаку возможности или невозможности соотнесения образа пространства с его картографической проекцией. Когда перед глазами «сверкает Черное море» и степь расстилается от Тамана до Дуная (как в статье «О малороссийских песнях»), или когда степь приравнена «всему югу», «всему тому пространству», «которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря» (II, 58, «Тарас Бульба»), в таких случаях мы имеем дело с пространством, восприятие которого возможно лишь в соотнесении его с картографическим образом (см. схему на рис. 3а). Когда же передается чувственно-конкретный зрительный образ пространства («быстрая молния сжимаемой травы», «куропатки с вытянутыми шеями» или стоящие в небе ястребы), его границы определяются естественными возможностями человеческого взгляда (см. схему на рис. 3б). Игра дистанциями и стоящими за ними образами пространства (картографическими, пейзажными и, как в случае сцены с умирающим Тарасом, неким срединным панорамно-пейзажным), как и точками зрения наблюдателя, создает многоперспективный пространственный континуум, который работает на своеобразие гоголевского образа степи.

Рис. 3

Взгляд, который, в противоположность картографическому, создает конкретные чувственные образы, в гоголевском описании степи принадлежит путешественнику.

Своеобразие путешествия по степи

В исследовании «Эта бедная природа» К. Эли отмечает, что Гоголь в пейзаже степи в «Тарасе Бульбе» изобрел новый способ изображения природы, который состоит не столько в обозрении, сколько в переживании, буквальном погружении читателя в степь при помощи мастерского описания слуховых, обонятельных, вкусовых ощущений[481]. Эли указывает на близость степного пейзажа Гоголя к техникам пейзажа у В. Скотта, например в романе «Айвенго», отмечая оригинальный географический характер гоголевского описания степи, его насыщенность географическими сведениями, однако вопроса об источниках этих сведений не ставит[482]. Я предполагаю, что новизна гоголевского пейзажа во многом была определена жанром географического путешествия, на который писатель вышел в поиске источников.

Два основных доступных Гоголю источника – «Описание Украины» Боплана и глава «О степях» из книги Гумбольдта «Картины природы» – не совпадали по времени написания, по целям, которые ставили авторы, по их интересам, занятиям и мировоззрению, однако совпадали в теме путешествия по степи. «Описание…» Боплана можно считать образцом сочинений, которые с XVI в. наводнили европейский книжный рынок, – повествований о новооткрытых экзотических землях и странах. Цель у таких изданий была в первую очередь практическая – они стремились дать как можно больше полезных сведений, однако новизна материала обеспечивала им и ценность развлекательного чтения, о чем авторы, как представляется, заботились. Например, Боплан, после подробного рассказа о Днепре, его порогах, лежащих вокруг местностях и островах, отдельную часть посвящает явлениям, вызвавшим его любопытство, которую начинает словами: «Перейдем теперь к тому, что я нашел наиболее замечательного по ту сторону Днепра, где протекают две речки, одна из которых называется Сула (Sula), a другая Супой (Supoy); обе впадают в Днепр»[483]. В целом во взгляде Боплана преобладает практический интерес (как жить, общаться, воевать, выживать, как и где строить), а в его повествовании – соответствующие рассказы (как живут, как воюют, что может случиться, как и что строят). Его отношение к местным жителям характеризуют любопытство и явная ориентация на экзотичность человеческого образа, быта, обычаев и нравов. В отношении к природе можно выделить три аспекта: практический, эстетический и занимательный, которые будут свойственны и Гумбольдту. Эпизоды «Описания…», связанные с двумя последними, послужили Гоголю источником сведений о пейзаже украинской степи.

Глава «О степях» из «Картин природы» Гумбольдта представляет научное описание южноамериканских памп на фоне географической панорамы степей всего мира. Практический аспект описания Гумбольдта, по сравнению с Бопланом, совсем незначительный, его не интересует, как можно применить в жизни те или другие сведения, обретенные в дороге через степь. Гумбольдт занят углублением знания как такового, а также общим смыслом всего того, что он видит. Научное исследование у него соотнесено с философским и эстетическим осмыслением видов Нового Света. В лондонском издании книги 1850 г. на английском языке появился подзаголовок, в целом соответствовавший замыслу автора: «Картины природы, или Размышления о возвышенных феноменах творения; с научными иллюстрациями»[484]. Эстетический аспект «Картин…» выражался в ориентации Гумбольдта на живописный пейзаж и в открытой эмоциональности повествования.

Последние качества сочинения Гумбольдта, пожалуй, могли бы предложить ответ М. Б. Ямпольскому, который, рассуждая о целях автора в «Картинах природы» «сложить общую картину мироздания и истории»[485] средствами путешествия, отмечал сложность такого предприятия, связанную с тем, что

…картина и путешествия находятся в отношениях взаимоисключения. В пейзаже невозможно прокладывать маршруты и двигаться по ним. Дело в том, что пейзаж в культуре возникает как результат радикального отчуждения от природы. До тех пор, пока человек живет в природе, он не может видеть пейзаж[486].

Все же следует отметить, что в географическом пейзаже можно прокладывать маршрут, так как он является пейзажем не столько на уровне «картины», сколько на уровне осмысления и структуры: Гумбольдт описывает пампы как целую, внутренне взаимосвязанную единицу земного пространства, увидеть которую одним взглядом можно только на карте. Географический пейзаж создается из множества видов, но все они соотнесены друг с другом посредством одного и того же наблюдателя, который гарантирует единство общей картины на формальном и смысловом уровнях. Неизменное присутствие наблюдателя ощутимо через ярко выраженную субъективность его взгляда и слова, чему Гумбольдт учился у И. В. Гёте, родоначальника поэтического пейзажа в немецкой литературе[487]. В поэзии пейзаж служил медиатором отношения субъекта к природе и предусматривал передачу телесного опыта пространства, как и артикуляцию его эмоционального и интеллектуального отношения. Гумбольдт перевел поэтическую субъективность в географическую, в которой исследование и переживание сплетались в единой структуре. Именно такая структура пейзажа послужила Гоголю образцом в описании степи, в то время как содержание, наполняющее структуру, было почерпнуто им у Боплана.

Обоим авторам путешествий свойственна смена режимов зрения от картографического к перспективным «видам» и обратно, соответствующая охвату пространства, о котором идет речь. Гумбольдт начинает повествование с впечатляющей картины Мексиканского залива, переходит к обзору степей всего земного шара, а потом сосредотачивается на южноамериканских пампах, наблюдаемых во время путешествия. В «Описании Украины» Боплана преобладает наземный взгляд путешественника. Однако автор часто делает отсылки к своей генеральной карте Украины (например, «как видно на карте»), поэтому в восприятии читателя, следящего за картой в процессе чтения, существенны обе перспективы. Об этом, в частности, свидетельствует и обращение к этой же карте в текстах Гоголя – читателя Боплана, когда он, например, отмечает маршрут Бульбы и сыновей на Сечь.

Описание собственно пейзажа степи у обоих авторов распадается на отдельные виды и картины. У Гумбольдта это связано с уже оговоренным характером географического пейзажа, который путешественник пересекает с целью исследовать регион, не сильно заботясь отмечать траекторию пути. В случае Боплана, который даже не стремится к некоему объединению материала и следует привычным образцам своего времени, характеристика степей, как и региона в целом, изъята из путешествия вниз по Днепру и дана отдельными тематическими пятнами во второй части: о климате, о саранче, о крымских татарах, о байбаках и т. п. Если сравнивать сочинения Гумбольдта и Боплана с литературными травелогами, которые стремятся к иллюзии документальности и постоянно отмечают пункты на мысленной или реальной карте, передают связанные с ними происшествия, описания пейзажей, портреты людей, то географические путешествия кажутся в этом смысле небрежными – они не заняты развитием сюжета. Как сказал бы Гоголь, их интригу составляет описание, которое все время должно преодолевать монотонность и однообразие огромных пространств, о которых повествует.

Д. Мун отмечает, что сильнейшее впечатление на пришедших в степь производил ее плоский и единообразный ландшафт. Как писал путешествующий немецкий профессор в начале ХХ в., степь производит впечатление бесконечности, которое порождается исключительным однообразием ландшафта. Глаза путешественника, проезжающего день и ночь на поезде или сотни верст на повозке, блуждают по равнине, не находя ни холма, ни леса, ничего, что бы ограничивало горизонт[488]. В русской культуре, по мнению Муна, степь осознавалась через отсутствие образа русского леса, а нагнетание признака отсутствия деревьев в сознании переселенцев в степи из других стран, например из Германии, объяснялось привычными природными условиями – лесом и родным холмистым ландшафтом[489]. Сам Мун, которого предостерегали от чувства тошноты при виде плоского пейзажа без деревьев, описал ошеломляющее первое впечатление от степи как от двухмерного пространства и свое чувство дезориентации под бескрайним небом[490].

Отдельно степного пейзажа в русской традиции касается и Эли, который отмечает, что, перенимая пейзаж из западного искусства, русские художники долгое время следили за образцами французского и итальянского искусства и развивали традиции живописного (picturesque) пейзажа, который, наложенный на русскую действительность, приближал ее к иностранным прообразам. Однако пейзаж степи никак не поддавался изображению в режиме живописности[491]. Как пример Эли приводит главу «Картины степей» из второй книги В. В. Пассека «Очерки России» (1838), которую он же и издал. Пассек попытался дать живописное описание степной природы и, как замечает Эли, столкнулся с непреодолимым препятствием – отсутствием холмов, которое не позволяло выстроить перспективное углубленное описание и представить многообразие природы. Решая эту проблему, Пассек обратился к степным оврагам, которые, на его взгляд, представляют перевернутый вид гор, уходящих вглубь земли. И все же описание не удавалось, и Пассек перешел к статистической характеристике региона[492].

Гоголь, по мнению Эли, решил проблему монотонности степи, отказываясь от панорамных картин и добавляя к зрительным образам описание впечатлений других чувств. Таких его решений можно найти и больше, например игру перспективами, включение любопытных мелких деталей, создание символических значений и открыто выраженную субъективность описания. В основном эти приемы были знакомы Гоголю из его источников, которые раньше, чем он, стали бороться с однообразием ландшафта как с однообразием дискурса и изoбретали новые стратегии повествования.

Боплан – любопытный французский офицер, герой «Тараса Бульбы»

В сюжете «Тараса Бульбы» роль «французского инженера» незначительна (II, 132, 135), однако именно на его сведения о степях, жизни казаков и крымских татар Гоголь опирается в создании исторически и этнографически верной картины жизни XVII в. Боплан сегментирует описание степи по отдельным тематическим полям: жители, климат, животный мир. Его взгляд прикован к частностям – например, к свадьбе казаков, к болезни coltоn (колтун), к способам ведения войны с татарами, к диким лошадям, к байбакам. Все подобные зарисовки делают его текст выразительным примером тогдашней географии, ориентированной на исключительное, необычное, курьезное как характеристики чужого края.

Интертекстуальные связи повести Гоголя с «Описанием Украины» (с самим текстом, а не картой, о которой уже шла речь) можно обнаружить именно на уровне характерных частных деталей – от степной природы до человеческого образа, с ней связанного. Гоголь включил в описание степи всех представителей животного мира, о которых Боплан пишет более подробно. Так, образ «девственной пустыни» с неимоверно высокими растениями Гоголь усиливает упоминанием о том, что «одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытоптывали их» (II, 58). Эта деталь отсылает к подробному описанию диких лошадей у Боплана и к его обобщающему выводу о связи этих животных с человеком:

В этих же местах водятся <…> дикие лошади, живущие табунами по 50–60 [голов], которые довольно часто вызывали у нас тревогу, так как издали мы принимали их за татар. Лошади эти не способны к труду; даже будучи приручены смолоду, они не годятся для работы, а только для пищи; мясо их очень мягкое, нежнее телячьего, но на мой вкус оно не так приятно и [даже] бесвкусно. Местные жители, которые едят перец так, как мы горох, приправляют его таким образом, что эта пресность теряется. <…> у них (лошадей. – И. В.) бывают испорчены ноги, ибо копыта очень сильно сдавливают их, поскольку подошва копыта не расчищена, они не могут хорошо бегать. Это ясно указывает на провидение Божье, по которому это животное предназначено для служения человеку, и без его помощи оно становится как бы бессильным и неспособным к бегу[493].

В этом ряду можно привести и упоминание о «сугаках», которое появляется в статье Гоголя «Взгляд на составление Малороссии»: «Около порогов водился род диких коз – сугаки с белыми лоснящимися рогами, с мягкою, атласною шерстью» (VIII, 45). Это короткое выразительное определение у Гоголя построено на описании Боплана:

В Диком поле, близ порогов, по течению Днепра, я встречал также некое животное, ростом с козу, но с очень тонкой и короткой шерстью, после линьки гладкой почти как атлас <…>. Это животное носит пару белых, очень блестящих рогов <…> рога, которые я сохранил как редкость, отличаются белизной, гладкостью и блеском[494].

Наиболее увлекательным в повествовании Боплана является рассказ о байбаках, степных сусликах, которых он впервые увидел в Украине. Именно этот рассказ предваряется вступлением автора: «Перейдем теперь к тому, что я нашел наиболее замечательного по ту сторону Днепра, где протекают две речки, одна из которых называется Сула (Sula), a другая Супой (Supoy); обе впадают в Днепр»[495] (достаточно близко к родным местам Гоголя). Далее Боплан сообщает о маленьких зверьках, которых местные называют байбаками (bobaques), они величиной с «барбарийских кроликов», как и те, живут в норах, с четырьмя зубами, зимуют в земле, «долго спят; очень экономны, инстинктивно заботясь о заготовке припасов»[496]. Среди них есть байбаки-«рабы»; такого «раба» другие байбаки, повалив на спину, используют в качестве санок и тянут за хвост в нору, нагрузив на его живот припасы, которые тот держит лапками, как руками. Боплан пишет, что это настолько увлекательное зрелище, что он целыми днями смотрел, как они «хозяйничают», и даже разрыл землю посмотреть, как устроены «их жилища». Результаты эксперимента были не менее интересны:

Я нашел много нор, разделенных наподобие маленьких комнаток; одни служат им кладовыми, другие – кладбищами и усыпальницами, куда они относят своих мертвецов; есть еще комнатки, имеющие какое-то специальное назначение. Зверьки селятся по 8–10 семейств вместе, каждое [семейство] имеет отдельное помещение, где они живут очень цивилизованно. Их общность ни в чем не уступает общности пчел и муравьев <…>[497].

По собственному опыту Боплан узнал, что байбаки легко приручаются: «…они красивы в доме и доставляют столько же удовольствия, сколько обезьяна или же белка»[498]. Гоголь в описании степи вкратце упоминает «пестрые овражки» (то же, что суслик или байбак), которые вечером «выползывали из нор своих, становились на задние лапки и оглашали степь свистом» (II, 60). Эта деталь напоминает описание у Боплана сторожевой системы байбаков: перед тем как выйти на поверхность земли, они посылают «часового», которого «ставят на каком-либо возвышении, чтобы предупреждать [об опасности] других, пока те пасутся. Как только страж заметит кого-либо, он становится на задние лапки и свистит»[499].

В ряд подобных природных редкостей в степи Гоголя попадает и татарин:

Маленькая головка с усами уставила издали прямо на них узенькие глаза свои, понюхала воздух, как гончая собака, и, как серна, пропала, увидевши, что козаков было тринадцать человек. «А ну, дети, попробуйте догнать татарина!.. и не пробуйте – вовеки не поймаете: у него конь быстрее моего Чорта» (II, 60).

У Боплана есть пространное описание крымских татар: лица, телосложения, одеяний, образа жизни и проведения набегов, в которых первостепенное значение приобретает совершенное владение искусством верховой езды, о котором Боплан рассказывает не без восхищения. Упоминает он и об их жестокости в обращении с пленными[500]. В миниатюре Гоголя появляются только самые характерные черты образа татарина, но сам факт его присутствия сближает два описания степи, как и отмечаемые комментаторами заимствования Гоголем этнографических сведений о казаках.

Гумбольдт – путешественник, романтический созерцатель природы

Если «Описание…» Боплана сообщило Гоголю выразительные детали животного мира степи, то сама структура повествования о пути Тараса с сыновьями через степь и подход Гоголя к задаче изображения степи были усвоены им от Гумбольдта. К структурным принципам повествования Гумбольдта относятся: деление описания на дневные, вечерние и ночные картины, фиксирование необычных зрительных эффектов и общее философское осмысление видимости. Данные структурные особенности описания, как и сравнительный анализ степей в разных частях света и вкрапления исторического повествования даже о местах, где не проживает человек, работают на преодоление однообразия степного пространства и на превращение его в предмет развивающегося дискурса.

Процесс созидания картины степи у Гоголя во многом проявляется как дискуссия и даже спор с Гумбольдтом и его образом степей, однако спор на темы Гумбольдта. Дискуссия начинается уже с введения в описание, которое у Гоголя звучит в бодром, упоительном тоне: «Солнце выглянуло давно на расчищенном небе и живительным, теплотворным светом своим облило степь. Все, что смутно и сонно было на душе у козаков, вмиг слетело; сердца их встрепенулись, как птицы. Степь, чем далее, тем становилась прекраснее» (II, 58). За этим общим впечатлением следует многоцветная (и разнокалиберная) картина мира цветов, диких животных и птиц. В то же время у Гумбольдта описание летней степи представляет ее как чуждое и враждебное человеку пространство:

Когда вертикальным действием солнечных лучей <…> сожженная трава превращается в пепел, а отвердевшая почва лопается, как будто от сильного землетрясения, тогда <…> степь представляет необычайное зрелище. <…> Небо, по-видимому понизившееся, изливает мутный багровый свет на опустошаемую равнину. Мгновенно стесняется небосклон, стесняя степь и сердце человека. <…> Засуха повсюду знаменует смерть, и везде преследует путешественника, томимого жаждою и обманываемого отражением лучей света, которые являют призраки струящейся поверхности воды[501].

Миражи с водоемами, как и другие зримые, но обманчивые образы, создают в повествовании Гумбольдта целый пласт пейзажа, в котором видимость и реальность не совпадают: «облака в виде гор», «темное место Креста» (имеется в виду созвездие), «дрожащий свет, не похожий на блеск планет»[502]. С такой двусмысленной картины – и одновременно понятия (степи/мели) – начинается описание путешествия:

Покидая места, где природа расточает жизнь органическую, путешественник, пораженный удивлением, вступает в степь, лишенную прозябения. Ни один холм, ни один утес не возвышаются подобно острову, среди сей неизмеримой пустыни. Там и сям усматривает он изрытые горизонтальные гряды, не редко занимающие пространство двух сот квадратных миль и приметным образом возвышающиеся над окрестностями. Туземцы называют их мелями, и сим выражением, по-видимому, означают первобытное состояние земли, когда сии возвышения образовывали собою отмели всеобщего океана, коего дном были степи[503].

У Гумбольдта преобладает взгляд, направленный к горизонту («неизмеримая пустыня»), который, скорее всего, и является характерным взглядом путешественника. Гоголь предлагает другой ракурс взгляда: он или приближает взгляд к мельчайшим природным деталям, таким как цветы (желтый дрок с «пирамидальною верхушкою», белая кашка с «зонтикообразными шапками»), или возносит вверх, где он ловит «стоящих» в небе ястребов или купающуюся в блеске солнца чайку.

Особенно гоголевская стратегия замены перспективы Гумбольдта своей собственной видна в описании ночи с ее удивительными зрительными эффектами. Гумбольдт сохраняет свой унылый тон и взгляд, направленный к горизонту:

До сих пор ночные признаки весьма часто являют нам сии великие изображения первоначального мира. Когда звезды, при восхождении и захождении своем, освещают края равнины, или когда в нижайшем слое испарений мерцающее сияние оных представляет их в двойном виде, то кажется что видишь безбрежное море. Но воззрение на море услаждается беспрерывным движением пенистых волн, между тем как степь, в неизмеримом ее пространстве, подобно камню обнаженному, оболочке разрушенной планеты, являет только безмолвие и смерть[504].

Взгляду вдаль Гоголь предлагает альтернативу взгляда вверх и вниз, и царству смерти южноамериканских памп противопоставляет наполненное ночной жизнью пространство:

Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, наполнявших траву, весь их треск, свист, краканье; – все это звучно раздавалось среди ночи, очищалось в свежем ночном воздухе и доходило до слуха гармоническим. Если же кто-нибудь из них подымался и вставал на время, то ему представлялась степь усеянною блестящими искрами светящихся червей (II, 60).

Безмолвию степей у Гумбольдта, который в этом случае говорит о всех степях мира, Гоголь противопоставляет «музыку» степей, которая только меняется от времени суток: «Вся музыка, наполнявшая день, утихала и сменялась другою. Пестрые овражки <…> оглашали степь свистом. Трещание кузнечиков становилось слышнее. Иногда слышался из какого-нибудь уединенного озера крик лебедя и, как серебро, отдавался в воздухе» (II, 59–60). У Гумбольдта же описание перехода дня к ночи дано в контексте непрекращающейся пытки степных животных насекомыми и летучими мышами-вампирами[505].

Гумбольдт завершает свои картины степей философским обобщением, которое во многом объясняет настроение всего текста:

В степи тигры и крокодилы сражаются с волами, и лошадьми, на пределах оной, обильных лесами, и в диких странах Гвияны, люди бывают в беспрерывной войне с подобными себе. Там, с неистовою жадностью, целые орды пьют кровь своих неприятелей; другие умерщвляют их без оружия, с помощью яда, коим намазывают ноготь большого пальца. По сим причинам, народы бессильные, вступая в песчаную степь, изглаживают руками следы своего робкого шествия.

Таким-то образом человек и в состоянии невежества, уподобляющем его животным, и на возвышеннейшей степени, доставляемой ему наружным блеском образования, равномерно приготовляет себе жизнь мятежную и бурную. Путешественник, обтекающий земной шар, историк, углубляющийся в мрак веков минувших, беспрестанно встречают единообразную картину раздоров рода человеческого. А посему, кто среди несогласий народов ищет успокоения духом, тот охотно обращает взоры свои на мирную жизнь растений и изучает пружины, действующие во вселенной, или предаваясь благородному побуждению, всегда подстрекающему сердце человеческое, с непонятным предчувствием возносит взоры к светилам небесным, кои, покорствуя неизменяемым законам стройности, протекают вечное свое поприще[506].

Познание жизни в ее географическом многообразии не утешает человека, который стремится к гармонии мира. Интересно отметить, что Гумбольдт гармонию связывает как раз с тем взглядом, который, оппонируя ему в описании степей, предлагал Гоголь: смотреть на цветок или на бескрайнее небо над головой. В заключительных словах Гумбольдта о небесной гармонии звучат мысли Г. В. Лейбница и Гердера, у которого, можно полагать, учился ощущать гармонию мира и Гоголь.

Субъект гоголевского пейзажа, в отличие от романтико-географического субъекта Гумбольдта, ограничен конвенциями эпического повествования и не может, согласно им, открыто появиться в тексте, тем не менее он это делает при помощи фразы: «Чoрт вас возьми, степи, как вы хороши!» (II, 59). Пожалуй, именно это восклицание и есть главное событие в сюжете описания пейзажа гоголевской степи. Оно служит средством смещения центра тяжести с предмета описания на точку зрения и на ее субъекта. Это своего рода лирическое признание Гоголя, значение которого выходит за границы географических источников, хотя и было спровоцировано последними.

Приведенными сопоставлениями имевшихся у Гоголя географических сочинений с его повестью «Тарас Бульба» следы этих источников не исчерпываются, однако они достаточны для того, чтобы утверждать, что Гоголь усвоил основные принципы и стратегии описания степи, предложенные Бопланом и Гумбольдтом, и – одновременно – что в описании степи в повести «Тарас Бульба» он эти принципы развил и расширил, что в конечном счете привело его к новым открытиям пейзажа не только в области литературы, но и в области географии, о чем будет речь в следующей главке.

Поэтический опыт степи и степь Гоголя

Наряду с научными трудами о географическом регионе степей, которыми пользовался Гоголь, следует указать на источник, который, не будучи географическим, тем не менее передавал достаточное количество географического материала, поданного с точки зрения романтического путешественника/изгнанника. Это сонет А. Мицкевича «Аккерманские степи», перевод которого на русский язык в то время появился в двух вариантах – в 1828 г. в «Московском телеграфе» [507]и в 1829 г. в «Московском вестнике»[508]. Перевод Ю. И. Познанского в «Московском вестнике» не удался, зато вполне точный перевод И. И. Козлова воспроизводил не только семантический, но и ритмико-эмоциональный строй шедевра Мицкевича:

Аккерманские степи

В пространстве я плыву сухого Океана;

Ныряя в зелени, тону в ее волнах;

Среди шумящих нив я зыблюся в цветах,

Минуя бережно багровый куст бурьяна.

Уж сумрак; нет нигде тропинки, ни кургана;

Ищу моей ладье вожатую в звездах;

Вот облако блестит: заря на небесах…

О, нет! То светлый Днестр, то лампа Аккермана.

Как тихо! Постоим; далеко слышу я,

Как вьются журавли: в них сокол не вглядится;

Мне слышно, мотылек на травке шевелится;

Как грудью скользкою в цветах ползет змея!

Жду голоса с Литвы… туда мой слух проникнет…

Но едем… тихо все! Никто меня не кликнет.

Мицкевич строит образ степи на метафоре сухого океана, по которому плывет его повозка-ладья. В переводе Козлова, особенно в начальных строках сонета, можно обнаружить его образное созвучие с гоголевскими определениями степи: «зеленая, девственная пустыня», «неизмеримые волны диких растений», «зелено-золотой океан, по которому брызнули миллионы разных цветов» (II, 58–59). За образом степи Мицкевича, возможно, стояла поэма Дж. Байрона «Мазепа», в которой о степи написано: «…никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений»[509]. Байрон, скорее всего, опирался на Геродота, у которого много рассказано о диких степях Скифии[510], a такой знаток античной литературы, как Мицкевич, несомненно, эти рассказы тоже знал. С другой стороны, Гоголь мог опираться и на Н. М. Карамзина, который сведения Геродота о степях приводил в самом начале «Истории Государства Российского»[511]. Как отмечает Д. Мун, сравнение степи с волнами является общим местом во многих описаниях[512]. Однако значение сонета польского поэта заключается не только в этом образе.

Аккерманские степи Мицкевича существуют на грани миров – реального и символического: движение через пустынную степь – метафора жизненного блуждания и пути одновременно, так как «вожатый» – в звездах. Основное событие сонета, всплеск тоски по другому пространству – Литве, соотнесено с конкретным местом – Аккерманскими степями, давшими название сонету. Мицкевич довольно точно определяет географическую характеристику региона, которую воспроизводит через ощущения передвигающегося в пространстве человека – его взгляда, слуха, тактильных ощущений. Вначале физический опыт приобретается от зрения (зелень, багровый) и тактильных ощущений, на которые указывают глаголы плыть, нырять, тонуть, образы волн и ветра. В определенный момент зрение отключается, и внимание сосредоточивается на слухе, которому становятся доступными почти недоступные звуки: «вьются журавли», «мотылек на травке шевелится», «ползет змея» (в оригинале: «słyszę ciągnące żurawie», «motyl kołysa na trawie», «wąż śliską piersią dotyka się zioła»). Напряженное состояние субъекта разрешается разочарованием, однако в этом кульминационном моменте абсолютной тишины преодолевается порог между физическим и метафизическим в образе степей: они становятся местом поэзии.

Уже отмечалось, что основное событие в описании степи в «Тарасе Бульбе» – это перенесение смысловой нагрузки с объекта на точку зрения – проявление субъекта. Кто он?

Существует свидетельство П. В. Нащокина о том, что включить в повествование «Тараса Бульбы» описание степи Гоголю «внушил» А. С. Пушкин: «Пушкину какой-то знакомый господин очень живо описывал в разговоре степи. Пушкин дал Н. Гоголю послушать и внушил ему вставить в Бульбу описание степи»[513]. Кажется, что некоторые детали из рассказа очевидца степей Гоголь на самом деле использовал, «например, степные пожары и лебеди, летящие в зареве по темному небу, как красные платки»[514]. Эти детали работали на создание эффекта непосредственного наблюдения пейзажа степи. Однако роль Пушкина в степном сюжете Гоголя, как представляется, примечательна и в другом отношении.

Параллельно «Тарасу Бульбе» и статьям по украинской истории пишется статья «Несколько слов о Пушкине»[515], в которой творческий путь поэта выстроен именно как путь в географическом пространстве – от Кавказа к русским равнинам. Кавказу отводится роль вдохновителя и «освободителя» мыслей поэта:

Судьба как нарочно забросила его туда, где границы России отличаются резкою, величавою характерностью; где гладкая неизмеримость России перерывается подоблачными горами и обвевается югом. Исполинский, покрытый вечным снегом Кавказ, среди знойных долин, поразил его; он, можно сказать, вызвал силу души его и разорвал последние цепи, которые еще тяготели на свободных мыслях (VIII, 50–51).

Логика связи между пространством и поэтическим даром, которой руководствуется Гоголь, обосновывает зрительные впечатления поэта в качестве источника творчества. Согласно С. Лейтон, для современников «Кавказский пленник» послужил «открытием Кавказа», стал источником географии, успешно соперничая с научными описаниями[516]. Однако Гоголь делает упор не на том, как Пушкин творит географические образы, а на более скрытых связях между природой и человеком. Эти связи предусмотрены в пределах геоисторической парадигмы, в которой народ и окружающий его природный мир взаимодействуют в одном организме пространственной единицы. Гоголь пишет о народности поэзии Пушкина, ее связи с русским пейзажем, но импульсом к развитию этой поэзии парадоксальным образом оказывается возвышенный пейзаж Кавказа, образ которого согласован в своей возвышенности с идеей Гоголя о том, что «только народ сильный жизнью и характером ищет мощных местоположений или что только смелые и поразительные местоположения образуют смелый, страстный, характерный народ» (VIII, 42). Статья «Взгляд на составление Малороссии», в которой эта мысль сформулирована, в «Арабесках» непосредственно предшествует «Нескольким словам о Пушкине». В одном Гоголь несомненно прав: встреча с географическим чужим позволяет прояснить собственную идентичность[517].

Вместе с тем логика рассуждений Гоголя может быть применена и к его собственному творчеству, и не исключено, что писатель подобную параллель подразумевает. Уже указывалось на особый «лиризм» статьи Гоголя о Пушкине, с которым писатель себя «исподволь отождествляет», чему способствует цепочка чисто гоголевских сравнений и метафор, посредством которых характеристики пушкинских свойств переводятся на гоголевский язык; также отмечалось, что в гоголевском описании предметов поэзии Пушкина можно уловить рефлексию по поводу выбора самого Гоголя, заменившего описания красочных украинских пейзажей менее выразительными русскими просторами[518].

Не оспаривая провидческий талант Гоголя, все же следует заметить, что ко времени написания статьи поворот Гоголя к «менее выразительным русским просторам» еще не осуществился. Не чуждый романтической фантастики город в его петербургских повестях вряд ли может считаться «менее выразительным», тем более что и его осмысление идет от обязательного для городской мифологии Гоголя двойного взгляда, который в данном случае осуществляется как взгляд на Петербург из Украины[519]. Представляется, что в контексте «Арабесок» для Гоголя более характерно все же романтическое представление о зависимости между поэтом, его народом и «местоположением». Гоголь пишет о народности Пушкина и о связи духа его поэзии с русской природой. Кавказ был нужен как другой – для осмысления собственной национальной идентичности. В этом моменте, пожалуй, можно уловить, как Гоголь находит параллель между собой и Пушкиным: как окраина Российской империи – горы Кавказа – вызвали «душу» Пушкина, так степи Украины – душу ее певца, Гоголя. Парадоксально, но по-гоголевски логично, что яркий природно-географический образ Малороссии, который писатель создал в первых двух книгах, оказался необходимым географическим чужим для дальнейшего развития его творчества.

Если развить мысли Гоголя о том, что яркая величественная природа способна «вызвать душу» поэта и поэтому малороссийские степи послужили толчком к раскрытию таланта Гоголя, значит, эти степи должны обладать определенными характерными чертами. Гоголь создавал свой собственный географический канон степей, который определяется не только по тому, какие источники он к нему привлек, но и по тому, от каких доступных ему источников он отказался. Конечно, в таких случаях можно предположить незнание или недоступность изданий, и все же сам факт их отсутствия кажется выразительным.

Ко времени работы над историей Украины и созданием ее географического пейзажа Гоголь уже мог знать «Путешествие по разным провинциям Российской империи» Палласа, которое он включил в список литературы, составленный в 1834–1835 гг.[520] Паллас был ученым-натуралистом, который по инициативе Екатерины II совершил путешествие на юг Российской империи, собрал и описал обширные сведения о природе, открыл ботаническое своеобразие степей, долгое время считался первым авторитетом в этой области. Его «Путешествие…» – один из наиболее ценных источников в реконструкции утраченного «девственного» образа степи, упоминаемый наряду с Геродотом[521]. Тем не менее, как представляется, Гоголь обратился к труду Палласа уже после создания текстов на темы украинской истории, a серьезным изучением его труда занялся только в последнее десятилетие своей жизни[522]. Ни в «Тарасе Бульбе», ни в исторических статьях каких-либо явных следов знакомства Гоголя с «Путешествием…» Палласа мне не удалось обнаружить. Возможным объяснением отсутствия ссылок может быть непригодность для целей Гоголя как сведений, так и формы «Путешествия…» Палласа, о котором его современник, автор литературного травелога «Путешествие в полуденную Россию» (1800–1802) В. В. Измайлов писал:

Паллас рожден для глубоких Наук <…> Зато воображение его нелегко воспламеняется огнем того энтузиазма, которой есть источник душевного жара и красноречия; за то в творениях сего великого Натуралиста не блестит великой писатель; за то искусство писать, привлекать ум и сердце читателя, украшать цветами самые отвлеченные понятия, бывает редко искусством глубокоученых людей. Иные из них пренебрегают слогом, как украшением чуждым их предмету; другие не получили от природы того таланта, который в творениях Бюффонов и Боннетов оживляет блестящими красками самую Метафизику. Многие, как Невтон, родятся для одних умозрений[523].

Сам Измайлов был одним из первых сентиментальных путешественников в Украину, совершившим свой вояж летом 1799 г. и описавшим его в уже названном «Путешествии в полуденную Россию». В сравнении с другим травелогом того времени, «Путешествием в Малороссию» князя П. И. Шаликова[524], описывавшего негу малороссийского лета и умилявшегося собственной сентиментальной чувствительности, письма Измайлова, который также играет роль сентиментального путешественника, гораздо информативнее и выше в литературном отношении[525]. То, что Измайлов пишет об украинской степи, в сокращенном виде воспроизводит почти весь набор отмечаемых географами признаков степной природы и климата, который никак нельзя однозначно назвать положительным:

Ужасной вид! Нет нигде следов жизни; поля лежат пустые; одно небо с землею сливается; зелень и трава не приносят удовольствия. Там невольным образом представляешь себе то время, когда хаос царствовал в творении, и живые существа не населяли еще мир наш; или когда воспоследует всеобщее разрушение в природе, и дикие пустыни покроют везде следы живущих ныне людей.

В сих пустынях творения застала меня буря. Ужасный вихрь был ее предтечею; черные облака застилали атмосферу; ветры шумели, воздух колебался, и небо и земля стенали; казалось, что все стихии мира <хот>ят разорвать союз свой и погрузить вселенную в новый беспорядок. <…>

Едва ли можно вообразить, что за сими бесплодными странами живут люди в обществе, в удовольствии, под благословенным климатом. <…>

Херсон <…>. Дорога к нему неприятна, особливо в нынешнее лето, когда трава пожелтела от засухи, и саранча покрывает нагие поля.

Всего любопытнее и всего ужаснее видеть прилив сих насекомых. Мириады прыгают по земле; дорога усеяна ими; они бегут от лошадей во все стороны, но не успевают разбежаться; одне хрустят под колесами, другие валятся полумертвые; желтая полоса стелется по земле от них. И это живые твари от руки Бога! и сии существа составляют одну цепь с другими существами в творении! и сии животные, наполняющие, может быть, пустоту между полипами и лягушками, поглощают плоды трудолюбия в благороднейшем и возвышенном мире! Какие чудеса в природе![526]

Сообщение о саранче звучит в унисон с рассказом, соотносимым с теми же местами недалеко от Херсона, в «Описании…» Боплана:

От мух перейдем к саранче, которой здесь тоже так много, что она напомнила мне о каре, которую Бог некогда послал на Египет, когда хотел наказать фараона. Я видел это бедствие несколько лет подряд, в особенности в 1645 и 1646 годах[527].

Все же этот мотив не вызвал сочувствия Гоголя, хотя совпадение в характерной черте степной природы у двух очевидцев позволяло делать предположение о ее типичности.

Особой чертой гоголевских степей следует считать то, что у них отсутствуют характерные климатические условия – летние периоды сильной жары и страшный холод зимою. Например, о холоде очень выразительно рассказывает Боплан, упоминая и случаи смертей от холода, и то, как сам от него спасался, держа на коленях собаку и натирая лицо и руки спиртом, и заключая: «За время пребывания в этом крае я убедился, что мороз не менее жгуч и могущественен в разрушении всего живого, чем огонь»[528].

Для пейзажа в «Тарасе Бульбе», пожалуй, эти характеристики не являются существенными – речь идет о летнем времени. К тому же, если принять во внимание намечающееся сближение точки зрения повествователя с точкой зрения героев – закаленных и стойких воинов, – упоминания о каких-либо физических неудобствах были бы неуместны. Ср. характеристики казаков у Боплана, которые, как представляется, повлияли на описание характера старшего Бульбы:

Они чрезвычайно крепкого телосложения, легко переносят зной и холод, голод и жажду, неутомимы на войне, мужественны и смелы, а скорее безрассудны, ибо не дорожат своей жизнью[529].

Однако крайности климатических условий степи, которая, по Гоголю, стала колыбелью украинского народа, отсутствуют и в его статьях. Можно предполагать, что о жаре и холоде не говорится по причине их явного контраста с утопически-благоприятным климатом Украины, который Гоголь определяет как «умеренное дыхание юга» (I, 42) и о котором тоскует в Петербурге[530]. Именно «умеренное дыхание юга» никак не может быть соотнесено с реальными степями, однако прекрасно гармонирует с образами вишен, полевых цветов, всем хором певчих птиц и «очаровательными видами».

Тем не менее неточный и субъективный пейзаж степи Гоголя может считаться предвестником географического пейзажа, к которому повернула гуманитарная география в XX в. Согласно Д. Косгроуву, поворот к субъективному элементу в пейзаже в географии был развит в работах американского писателя, художника и ландшафтного дизайнера Дж. Б. Джаксона и особенно в публикациях издаваемого им журнала «Пейзаж». Джаксон рассматривал пейзаж как единство людей и окружающей среды, укорененное в человеческом бытии и предназначенное не для наблюдения, а для жизни. Поэтому те, кто живут и работают в пейзаже, и должны о нем судить[531]. В исследовании пейзажа Джаксон выделял два структурных элемента: индивидуальную жизнь как основной элемент пейзажа и прототип большого мира в культуре и местное наречие пейзажа[532]. Косгроув, определяя свой подход к пейзажу в работе «Социальная формация и идея пейзажа» (1988), считал, что творчество Джаксона, независимо от привлекательности его идей, является недостаточным в отграничении исследовательской позиции от исследуемого объекта. Сам он выбрал подход смотреть на пейзаж как на картину и конструировать ее наблюдателя как находящегося вне ее[533]. Однако позиция Джаксона сохранилась. Как позволяет судить статья Д. Суи, рефлексирующая метафорику географического дискурса, сложившегося к 2000 г., метафоры, концептуализирующие географию как область с доминирующей визуальностью, были потеснены метафорами разговора, диалога, говорения, слушания. Последние предполагали «конкретность, динамизм и субъективность» и расширяли как возможности видеть и понимать мир, так и границы разговора о нем[534]. Этот поворот к субъективности возрождал идеи географического воображения романтизма и, в сущности, повторял поворот географии к искусству, который в свое время осуществил Гумбольдт. На этот раз пейзажи, которые всегда предполагали визуальный опыт, стали восприниматься как место диалога между местными жителями и исследователями, желающими включить их местное наречие в свой анализ пейзажа. В русской культуре одна из первых попыток осуществить такой географический диалог принадлежит Гоголю. В «Тарасе Бульбе» он создал пейзаж степи на основе географических источников и как природную аналогию своим героям, жителям этого пейзажа. Вместе с ними он ввел в пейзаж его местное наречие и преодолел отстраненный взгляд любопытствующего иностранца Боплана и романтического путешественника Гумбольдта. И в очередной раз оказался в авангарде развития не только литературы, но и нового географического мышления.

Н. В. Гоголь

«Мертвые души»

(Второй том, фрагмент)

Как бы исполинской вал какой-то бесконечной крепости, с наугольниками и бойницами, шли, извиваясь, на тысячу слишком верст горные возвышения. Великолепно возносились они над бесконечными пространствами равнин, то отломами, в виде отвесных стен[535], известковато-глинистого свойства, исчерченных проточинами и рытвинами, то миловидно круглившимися зелеными выпуклинами, покрытыми, как мерлушками, молодым кустарником, подымавшимся от срубленных дерев, то, наконец, темными гущами леса, каким-то чудом еще уцелевшими от топора[536]. Река то, верная своим берегам, давала вместе с ними колена и повороты, то отлучалась прочь в луга, затем, чтобы, извившись там в несколько извивов, блеснуть, как огонь перед солнцем, скрыться в рощи берез, осин и ольх и выбежать оттуда в торжестве, в сопровождении мостов, мельниц и плотин, как бы гонявшихся за нею на всяком повороте.

В одном месте крутой бок возвышений убирался гуще в зеленые кудри дерев. Искусственным насаждением, благодаря неровности гористого оврага, север и юг растительного царства собрались сюда вместе. Дуб, ель, лесная груша, клен, вишняк и терновник, чилига и рябина, опутанная хмелем, то помогая друг <другу> в росте, то заглушая друг друга, карабкались по всей горе, от низу до верху. Вверху же, у самого ее темени, примешивались к их зеленым верхушкам красные крышки господских строений, коньки и гребни сзади скрывшихся изб, верхняя надстройка господского дома с резным балконом и большим полукруглым окном. И над всем этим собраньем дерев и крыш возносилась свыше всего своими пятью позлащенными играющими верхушками старинная деревенская церковь. На всех ее главах стояли золотые прорезные кресты, утвержденные золотыми прорезными же цепями, так что издали, казалось, висело на воздухе ничем не поддержанное, сверкавшее горячими червонцами золото. И все это в опрокинутом виде, верхушками, крышками, крестами вниз, миловидно отражалось в реке, где безобразно-дуплистые ивы, [одни] стоя у берегов, другие совсем в воде, опустивши туда и ветви и листья, точно как рассматривали это чудное изображение, где только не мешала им склизкая бодяга с пловучей яркой зеленью желтых кувшинчиков.

Вид был очень хорош, но вид сверху вниз, с надстройки дома на отдаленья, был еще лучше. Равнодушно не мог выстоять на балконе никакой гость и посетитель. От изумленья у него захватывало в груди дух, и он только вскрикивал: «господи, как здесь просторно!» Без конца, без пределов открывались пространства: за лугами, усеянными рощами и водяными мельницами, в несколько зеленых поясов зеленели леса; за лесами, сквозь воздух, уже начинавший становиться мглистым, желтели пески. И вновь леса, уже синевшие, как моря или туман, далеко разливавшийся; и вновь пески, еще бледней, но все желтевшие[537]. На отдаленном небосклоне лежали гребнем меловые горы, блиставшие белизною даже и в ненастное время, как бы освещало их вечное солнце[538]. По ослепительной белизне их у подошв их местами мелькали как бы дымившиеся туманно-сизые пятна. Это были отдаленные деревни; но их уже не мог рассмотреть человеческий глаз. Только вспыхивавшая при солнечном освещении искра золотой церковной маковки давала знать, что это было людное большое селение. Все это облечено было в тишину невозмущаемую, которую не пробуждали даже чуть долетавшие до слуха отголоски соловьев, пропадавшие в пространствах. Гость, стоявший на балконе, и после какого-нибудь двухчасового созерцания ничего другого не мог выговорить, как только: «господи, как здесь просторно!» (VII, 7–9).

3. Драма взгляда в географическом пейзаже Гоголя

Средства географической оптики Гоголя – карта и пейзаж – оформлялись на основе географических источников, фокусировавших взгляд на мир в удаленных картографических oбразах или в более приближенных картинах путешествия. Благодаря включению в природоописания тактильного, обонятельного, вкусового и слухового опыта тела граница между наблюдателем и сценой наблюдения в пейзаже Гоголя размывалась. В отличие от удаленного пейзажа, воспроизводимого прямой перспективой и наблюдаемого через окно или с балкона, как на картинах итальянского Возрождения, в географическом описании субъект вступает в мир природы и «собирает» его отдельные сцены, из которых должна родиться объемная картина. Противоположность этих двух позиций в творчестве Гоголя вышла на поверхность тогда, когда в его прозе появился пейзаж, реализующий классическую модель итальянского перспективизма. Появление этого нового для Гоголя взгляда на мир позволило ощутить и своеобразие до того существовавшего барочно-картографического режима зрения.

Сдвиг в репертуаре скопических режимов, как и предшествовавшая ему конкуренция взглядов, в прозе Гоголя оформляются в пейзаже, открывающем второй том «Мертвых душ». Этим описанием природной картины завершается имманентное гоголевской прозе развитие способов наблюдения на протяжении всего творческого пути писателя. По сути, одного этого пейзажа, ставшего ареной противоборства режимов зрения, достаточно для постановки вопроса о внутренней динамике скопических режимов в прозе Гоголя. Драма зрения в последние годы жизни писателя сопровождается новым всплеском его интереса к географии, который выразился в собирании географической литературы, конспектировании географических источников и планах написать географию России. Этому драматическому сюжету и посвящена последняя глава.

Барокко и географический пейзаж Гоголя: ихнография, купол, складка

В последнем большом пейзаже Гоголя видят возвращение писателя к изображению мира как картины, которое было свойственно пейзажам украинских повестей[539]. Однако с точки зрения наблюдателя этой картины пейзаж второго тома, наоборот, является наиболее чуждым ранним природоописаниям, так как субъект пейзажа в «Мертвых душах» поставлен перед грандиозным видом, разворачивающимся у его ног, и не вступает в описываемое пространство, в то время как в украинских повестях субъект (речь идет о субъекте описания, а не героях) может занимать две позиции: он или наблюдатель географической карты, который обозревает земную поверхность сверху, или становится частью пространства – оказывается включенным в пейзаж, который непосредственно переживает и наблюдает изнутри в разных ракурсах и деталях. Сочетание этих возможностей отношения с пейзажем объясняет Г. В. Лейбниц, который определяет «различие между явлением тела для нас и для Бога» как «различие между сценографией и ихнографией». Дж. Крэри объясняет, что это различие между перспективой и взглядом с высоты птичьего полета, и предлагает видеть пример такого различия в «Виде Венеции» Я. де Барбари 1500 г. и картинах разных городских сцен в живописи Каналетто. Последние будут представлять разные перспективы монадического наблюдателя внутри города, тогда как первый – «обзорное и тотализирующее понимание города как единой сущности»[540].

В пейзаже Гоголя сценография и ихнография сочетаются. Один из наиболее ярких примеров перехода между ними представляет пейзаж степи в повести «Тарас Бульба». Переход определен географическими источниками Гоголя: движение начинается от картографической перспективы А. фон Гумбольдта и переходит к разрозненным деталям познающего степь путешествующего Г. Л. де Боплана. Картина представлена сверху вниз (пространство зелено-золотого океана), в максимальном приближении (мир полевых цветов), снизу вверх (чайка, ястребы, звезды), но одновременно и сверху вниз с помощью взгляда птиц и звезд, опять в максимальном приближении (овражки, кузнечики), и с точки зрения стоящего человека, осматривающегося вокруг себя (светящиеся червяки) и смотрящего вдаль (дальнее зарево). Смена точек зрения происходит в пределах одного предложения: небо дается в ракурсе естественном для человека – снизу вверх: «В небе неподвижно стояли ястребы», – но данная перспектива конкурирует с ихнографической: «В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву».

Эффект головокружительной нестабильности точки зрения уравновешивается формой полусферы или купола, возникающей в читательском представлении в результате изображения траекторий взглядов и рождаемых ими образов пространства, которые последовательно представлены в описании ночной степи: «Они раскидывались на свитках. На них прямо глядели ночные звезды. <…> Если же кто-нибудь из них подымался и вставал на время, то ему представлялась степь усеянная блестящими искрами светящихся червей» (II, 60). Преобладающие в описании ночной степи блеск и гармония звуков создают образ пространства храма, в высях которого – глядящие вниз звезды, а в основании – светящийся и звучный мир насекомых. Вынесенная вверх точка зрения, которая множится и рассыпается в звездах, создает форму небесного купола для находящегося внутри него театра природной жизни.

Обобщая анализ художественного пространства в «Тарасе Бульбе», Ю. М. Лотман соотносил его особенности с «отмеченным С. Ю. Неклюдовым эпическим представлением о действии как функции locus’a», а также добавлял: «Вероятно, возможны и иные интерпретации»[541]. Думается, что одну из них предлагает французский философ Ж. Делёз в исследовании «Складка. Лейбниц и барокко» (1988)[542]. Здесь онтология Лейбница предстает, в частности, как самосознание барочного искусства, которое в XVII в. не обладало соответствующей ему философской системой[543]. Делёз соотносит картину мира Лейбница с искусством барокко и находит полное тождество между нею и тем континуумом форм, которые были созданы до Лейбница в пределах искусства. Рассматривая единение искусств в эпоху барокко как прообраз вселенной Лейбница, Делёз определяет в нем действие закона купола, «фигуры барочной по преимуществу»:

Это мир обширный и плывущий – по крайней мере над своим основанием, сценой или громадной площадкой (плато). Но тот континуум искусств, это совокупно расширяющееся единство преодолевает себя по направлению к совершенно иному единству, точечному, концептуальному: мир как пирамида или конус, связывающий свое широкое материальное основание, которое исчезает в дымке, с некоей остроконечной вершиной, светозарным источником или точкой зрения. Это и есть мир Лейбница <…>. Святая Тереза у Бернини находит свое духовное единство не в стреле маленького сатира, который только распространяет огонь, но в небесном источнике золотых лучей, в высях[544].

В скульптуре изваянное тело отсылает, с одной стороны, к основанию, настоящим бронзовым стихиям, а с другой – к какому-либо вышерасположенному единству, к обелиску, «монстранцу» или занавесу, «из‐за которого на персонажа „падает“ поражающее его событие»[545].

Подобную структуру пространства Гоголь описал в письме М. П. Балабиной из Рима (апрель 1838 г.), в котором передаваемый опыт храмовой архитектуры предвещает герменевтику барочных скульптурнo-архитектурных форм и их смыслов в исследовании Делёза:

Я решился идти сегодня в одну из церквей римских, тех прекрасных церквей, которые вы знаете, где дышит священный сумрак и где солнце, с вышины овального купола, как святой дух, как вдохновение, посещает середину их, где две-три молящиеся на коленях фигуры не только не отвлекают, но, кажется, дают еще крылья молитве и размышлению. Я решился там помолиться за вас (ибо в одном только Риме молятся, в других местах показывают только вид, что молятся) (XI, 140).

И. З. Серман сомневался в глубине выраженного здесь религиозного чувства, считая описанный опыт храма любованием красотой церкви[546], однако Гоголь сосредоточен как раз не на красоте поверхностей, а на структуре пространства – смене сумрака и света, который проникает через отверстия овального купола – формы наибольшего напряжения и динамизма[547], и на том, как эти лучи света концентрируют пространство и человека для более возвышенной (крылатой) молитвы. Интересно отметить, что написанные после римского опыта «Выбранные места из переписки с друзьями», по наблюдениям Т. Д. Кузовкиной, также предусматривают вертикальную перспективу всевидящего Бога: «Всех нас озирает свыше небесный полководец, и ни малейшее наше дело не ускользает от его взора» (VIII, 368). Эту вертикаль исследовательница соотносит с отмеченной Е. А. Смирновой средневековой и барочной моделью пространства, которая, через «Божественную комедию» Данте, должна была обосновать вертикальную структуру «Мертвых душ»[548].

Как показывают наиболее ранние украинские пейзажи полудня и ночи в «Сорочинской ярмарке» и в «Майской ночи», чувство куполообразной формы мира было присуще Гоголю изначально. По наблюдениям А. В. Самышкиной, менее развитые пейзажно-бытовые описания в «Сорочинской ярмарке» выполнены в иконописной цветовой гамме, которая «в соединении с вселенской безграничностью пространства и особенно значительными в этой связи мотивами „купола“, „небесной глубины“, „темной меди“, серебра и золота, драгоценных камней <…> вызывает ассоциации с храмом»[549]. Остается добавить, что в этих пейзажах Гоголя из барочной поэтики рождается барочная онтология, определяющая место и отношение человека и всего мира к божественной перспективе (ихнографии). Корни барочной поэтики Гоголя уходили в украинскую культуру, воспитавшую его художественную индивидуальность и эстетические «инстинкты»[550].

В географическом пейзаже Гоголя, наряду с перспективой сверху вниз, к признакам барочной вселенной относится динамизм природных стихий пространства, который Делёз соотнес с барочным принципом складки: «Kритерий или оперативный концепт стиля барокко – это Складка во всей ее всеохватности и в расширительном толковании: складка к складке»[551]. Принцип складывания/развертывания Делёз видит в барочной живописи, в которой тела потопляются в складках, собранный в складки занавес становится обязательной деталью официального портрета, как небрежно брошенная, сложенная или скомканная скатерть – обязательным элементом натюрмортов. Такими же складками обладают и природные стихии: «…нет нужды вспоминать, что вода и ее реки, воздух и его облака, земля и ее пещеры, свет и его пламя сами по себе являются бесконечными складками, – что показывает живопись Эль Греко»[552].

Если посмотреть на пейзаж степи в «Тарасе Бульбе» в контексте бесконечного складывания как принципа существования барочного мира, то можно обнаружить первопричину того природного динамизма, которым отличается данный пейзаж[553]. Эффект динамики создается изотопией образов природных стихий, которые переходят/переливаются друг в друга. В начале степь уподобляется «зеленой, девственной пустыне», растянувшейся «до самого Черного моря». Из намеченного соприкосновения земли с водой в следующем предложении рождается пограничный образ «неизмеримых волн диких растений». Зашифрованная в этом образе семантика моря реализуется в предполагаемой ею глубине – в этих растениях, «как в лесу» (указание на другую волнуемую ветром стихию), могли скрываться кони. Картину венчает образ «зелено-золотого океана», «по которому брызнули миллионы разных цветов».

Описание волнующейся земной поверхности в дневном пейзаже степи прерывается каллиграфическим рисунком мира полевых цветов (волошки, кашка, дрок), после которого потаенный сюжет стихий переносится с пространства земли/моря к воздушным/морским просторам неба с его «тысячью разных птичьих свистов». Ряд пернатых обитателей степи венчает образ чайки: «Из травы подымалась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха». Заостренные тактильные впечатления, вписанные в образ «синих волн воздуха», в которых купается чайка, отзовутся в сравнении «самого свежего, обольстительного, как морские волны, ветерка», который «едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щек» в рецепции вечерней степи. Метафора «волн воздуха» возвращает к разработанной в начале описания картине океана. Звук птичьих голосов отражается в складках эха: «Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался бог весть в каком дальнем озере». С теми же признаками расширяющегося пространства эхо вписано и в ночной пейзаж степи: «Иногда слышался из какого-нибудь уединенного озера крик лебедя и, как серебро, отдавался в воздухе». Кольцеобразное или складчатое построение мотива моря/океана/волны/звука в картине дневной и ночной степи срабатывает как источник эффекта вечно подвижной земной поверхности.

Географическая тема Гоголя, которая у него восходила к Гумбольдту и К. Риттеру, а через Риттера – к Гердеру и Лейбницу, внесла в барочное эстетическое мирозданье аспект научного освоения мира, при этом не отменяя, а только усиливая его изначальную структуру. Во второй редакции статьи «Мысли о географии», которая появилась после раздела между историей и географией в гоголевской системе гуманитарных наук, представленной в «Арабесках», зрелищная пространственная риторика, создающая образы истинной ихнографии, была еще более активно задействована: мир определялся как «великий, роскошный, пленительный» (VIII, 99), требовалось рассматривать «разом весь мир» (VIII, 100), «в общей массе» (VIII, 101), a задача первого этапа обучения географии была сформулирована как задача показать «всю обширность и колоссальность географического мира» (VIII, 99). Неслучайно, что именно в «географии прозы» Гоголя А. Д. Синявский видел наиболее выразительное проявление его барокко[554].

Появившийся вместе с географией картографический скопический режим также не противоречил барочной картине мира, совпадая с ней в проекции взгляда сверху вниз и в толковании земли как результата божественного творения. Первый современный атлас мира – «Theatrum Orbis Terrarum» («Зрелище шара земного») А. Ортелиуса – был издан в Антверпене в 1570 г. В атласе Ортелиуса под картой мира есть латинская подпись, приписываемая Цицерону: «Что может показаться мгновением в человеческих делах тому, кто держит вечность перед своими глазами и знает масштаб всего мира». Как замечает Д. Косгроув, эта подпись напоминает нам, что в XVI в. карта представляла не только инструмент научного знания или художественный образ, но была и моралистическим текстом, как эмблема, напоминающая людям о незначительности всего человеческого перед лицом вечности[555]. Та же мысль лежала и в основе северной школы пейзажа: созданная Богом природа свидетельствует о его величии, в то время как дела человеческие, как и сам человек, преходящи и тленны[556]. Выдающимся представителем этой школы был П. Брейгель Старший – автор «вселенских (мировых) пейзажей» и один из друзей Ортелиуса. Импульсы к эмблематике в картографии можно наблюдать как на средневековых mappae mundi, так и в других, неевропейских, традициях картографирования. По мнению Косгроува, эти импульсы никогда не исчезали из картографической культуры[557].

«Зрелище шара земного» Ортелиуса на три десятилетия опередило открытие в Лондоне театра Шекспира «Глобус». Сближение во времени этих двух значительных культурных событий выражало дух эпохи, в которой умами владели путешествия, тайны света, зрения и оптики, а связанные с ними метафоры мира-театра и жизни-спектакля структурировали мышление о человеке и вселенной. На замечательных космографических картах, создававшихся в ХVII в. во Франции и в Голландии, представлялась мировая сцена, на которой страны, города, корабли, властители и мифические персонажи находили свое место и значение. Эти карты-зрелища включали столбики текста, математические знаки, рисунки на темы времен года, картинки с изображением «чужих» и своих людей, обычаев, костюмов, образы стихий, виды городов и пейзажей[558]. Картография создавала настоящие произведения искусства, отражавшие барочный синтез искусств с наукой в порождении новых образов и самый взгляд на мир как вселенский театр. Метафора театра, которая стала философским понятием барокко, сохранилась и в научном дискурсе географии первой половины XIX в.: «Земля есть <…> театр не только всех явлений природы, но и всего человеческого существования», – говорил на лекциях Риттер[559].

Таким образом, география и картография сохраняют в себе импульсы барочной репрезентации и герменевтики мира, которые сыграли весьма значительную роль в случае обращения Гоголя к географии. В статье «Несколько мыслей о преподавании детям географии» писатель критиковал барельефное изображение Европы Риттера и предлагал изготовить по его образцу настоящий барельеф, что, по сути, сам и проделал в «Страшной мести», описав хребет Карпатских гор. Как и в пейзаже степи в «Тарасе Бульбе», описание Карпат обладает блуждающей точкой зрения, свойственной картографическому режиму, и «прыжками» взгляда, обозревающего горный массив то с высоты, то сбоку, то опять с птичьего полета.

Зная о картографическом источнике гоголевского образа Карпатских гор, можно проследить сам процесс перевода двухмерного изображения в трехмернoe. Это одна из реализаций барочного единения искусств, в котором, согласно Делёзу, «живопись выходит из своих рамок и реализуется в скульптуре из многоцветного мрамора», а скульптура «преодолевает сама себя и реализуется в архитектуре»[560] и т. д. – до образования «вселенского театра, в котором есть воздух и земля, и даже огонь и вода»[561]. Вселенский театр, этот континуум искусств, – одна тотальная аллегория, барочная репрезентация мира и одновременно сам этот мир, ставший сценой для бесконечного процесса аллегоризации. В творчестве Гоголя эта тенденция к сближению «реальности» с искусством достигает предела в теме географии.

Географические образы в первом пейзаже второго тома «Мертвых душ»

В истории интерпретации пейзажа второго тома «Мертвых душ» наметились два направления. С одной стороны, в силу поражающей зрелищности описания он соотносился с той или иной живописной традицией. Так, Р. Магуайр считал, что Гоголь здесь возвратился к своему раннему дистанцированному видению природы как произведения живописи, которое имело место в его украинских повестях. Одним из признаков такого видения исследователь считал удаленность субъекта от представляемой картины и вынесение точки зрения вверх. Последний прием, по мнению Магуайра, Гоголь заимствовал у барокко, для живописи которого характерны драматические взлеты и падения[562]. К аналогиям с живописью в анализе данного пейзажа обратился и А. В. Крейцер, который обнаружил в нем воплощение свойственной иконописи обратной перспективы, выделил в нем два живописных слоя – средневековый и барочный, соотнес его структуру с принципами хогартовской «линии красоты» и сделал заключение о выраженной в нем идее софийной красоты природы[563].

Другое направление в интерпретации пейзажа во втором томе «Мертвых душ» сосредоточено на его литературных источниках. Изучая скрытые параллели между «Мертвыми душами» и «Божественной комедией» Данте, Е. А. Смирнова определила, что Гоголь в данном фрагменте воспроизводит пейзаж, видимый при приближении к Чистилищу[564]. С. А. Гончаров решающее значение в этом описании придает его связям с учительной традицией, образами рая и монастыря в древнерусских текстах[565]. Анализ синтеза фольклорных (народные величания, обрядовая поэзия) и литературных (Данте, апокрифы) архетипов позволяет А. Х. Гольденбергу выявить в этом пейзаже топос земного рая[566]. Таким образом, большинство интерпретаций направляет свой поиск за пределы описываемой Гоголем «видимости» и трактует пейзаж как метафору или аллегорию метафизических смыслов[567].

Однако у этого пейзажа, как и у других пейзажей второго тома, есть черта, которая не исчерпывается аллегорическим толкованием, – это географическая и ботаническая конкретика, отразившая стремление Гоголя наделить художественное пространство реальными географическими чертами. Как и в исторических украинских повестях, Гоголь создает географический пейзаж как один из аспектов российской действительности, к точному воспроизведению которой он стремился, продолжая «Мертвые души». Метафора земного рая построена на конкретном географическом содержании, которое не следует игнорировать, пробиваясь к многомерности смысла пейзажа.

Географическую составляющую пейзажа можно ощутить по геологическим и биологическим характеристикам горного массива, с которого начинается описание, и по ряду наименований растительного мира, который и по структуре напоминает перечисления пород деревьев, кустов и трав в ботанических справочниках. Тем более географическая основа пейзажа ощутима в его соотнесении с конспектом писателя из «Путешествия по разным провинциям Российской империи» П. С. Палласа. А. О. Смирнова-Россет вспоминала, что Гоголь восхищался познаниями Палласа в геологии и ботанике и был уверен, что с его «Путешествием…» он «точно проехался по России от Питера до Крыма»[568].

Гоголевский конспект охватывает все путешествие Палласа, описание которого начиналось с выезда из Петербурга, через Москву по Волге до Самары, далее в Сибирь до oзера Байкал и на обратном пути заканчивалось зимовкой в Царицыне. По мнению Г. П. Георгиевского, опубликовавшего конспект Гоголя, и Г. М. Фридлендера, написавшего к нему комментарий в академическом Полном собрании сочинений писателя, этот проект был связан с собиранием фактографического материала для продолжения «Мертвых душ», но по ходу продвижения стал оформляться в новый замысел «живой географии России», о котором Гоголь писал в официальном письме в 1850 г.: «Нам нужно живое, а не мертвое изображение России, та существенная, говорящая ее география, начертанная сильным, живым слогом, которая поставила бы русского лицом к России» (XIV, 280)[569]. В письме выражена надежда Гоголя, что книга, которая «зреет» вместе с «Мертвыми душами», выйдет с ними одновременно. Это письмо также свидетельствует, что Гоголь остался верен убеждениям юности о могуществе литературного слова и воображения в приобретении географического знания в виде картин («осталась бы в глазах»), а также сохранил верность методам географии Риттера, считавшего поверхность земли совокупностью местностей/ландшафтов:

<…> только такой писатель, который <…> умеет всякую местность со всеми ее красками поставлять так ярко <и> выставить так живо чтобы она навсегда осталась в глазах, который, наконец, имел бы способность сосредоточить сочиненье в одно слитное целое так, чтобы вся земля от края до края со всей особенностью своих местностей, свойствами кряжей и грунтов врезалась бы как живая в память <…> (XIV, 280).

С помощью гоголевского конспекта из Палласа можно с большой долей вероятности определить, «какая глушь и какой закоулок» (VII, 7) описываются в первом пейзаже второго тома «Мертвых душ»[570]. Критерием поиска явились упоминаемые «меловые горы» с «проточинами и рытвинами» и река, которая, «верная своим берегам, давала вместе с ними колена и повороты». Можно предположить, что это место должно находиться на Волге, а в конспекте Палласа соотносимо с деревней Березовкой и селом Новодевичьим современной Самарской области, как раз в районе Самарской Луки и Жигулевских гор. В гоголевском конспекте Палласа читаем:

Деревня Березовка. Издали видны были высокие Жигулевские горы <…>

Гребень мергельных и меловатых холмов вздымается по Волге, продолжаясь беспрерывно до Новодевичья. К западной степи распростирается сей гребень плоскими увалами, в коих везде еще показывается белый мергель, мел и глина. <…>

16 мая. Новодевичье – большая слобода на берегу Волги между голых меловатых гор. Студеные ключи бьют из мергельного мелу <…> прорывая глубокие рвы до самой Волги (IX, 296; курсив мой. – И. В.).

Вся серная гора обросла густым лесом, а подошва ее изрыта дождевыми ручьями (IX, 297).

Мотив реки – один из наиболее устойчивых в «Путешествии…» Палласа, что объясняется его маршрутами вдоль рек и изучением их берегов и окрестностей, а в процессе чтения создает впечатление плотной сети водных сообщений в России. В то же время лейтмотив меловых гор или холмов свойствен только описанию участка волжского бассейна у Жигулевских гор. Однако этим участком иконография пейзажа Гоголя не ограничивается.

Наиболее явным созвучием между пейзажем Гоголя и его конспектом из Палласа является сравнение горных вершин с крепостным валом. В конспекте из Палласа читаем: «Гряды камней стоят по горам в отвес прямо с востока и запада, имея вид развалин башней и крепостей. Известковый камень желтоват и пепеловиден, тверд» (IХ, 319; курсив мой. – И. В.). Ср. гоголевский пейзаж:

Как бы исполинской вал какой-то бесконечной крепости, с наугольниками и бойницами, шли, извиваясь, на тысячу слишком верст горные возвышения. Великолепно возносились они над бесконечными пространствами равнин, то отломами, в виде отвесных стен, известковато-глинистого свойства, исчерченных проточинами и рытвинами, то миловидно круглившимися зелеными выпуклинами, покрытыми, как мерлушками, молодым кустарником (курсив мой. – И. В.).

В сопоставляемых нами отрывках любопытно неожиданное для типичного научного дискурса Палласа метафорическое сравнение гор с крепостью, которое он, несомненно, позаимствовал из описаний Альпийского горного пейзажа западноевропейскими путешественниками, посещавшими Италию и опиравшимися, в свою очередь, на живописные образцы Ренессанса.

Но намного важнее то, что Гоголь здесь проявляет уникальную свободу в создании географического пейзажа: он сближает Жигулевские горы возле Волги с Уральским хребтом, визионерское впечатление от которого («развалины башней и крепостей») воспроизводит «Путешествие…» Палласа. Менее заметным, но географически парадоксальным является и упоминание рядом отвесных горных стен и миловидных круглых «выпуклин», описаниe флоры которых отсылает к путевым заметкам Палласа, относящимся к европейской части путешествия:

За рекой Клязьмой показываются вдали песчаные холмы с терновыми, можжевеловыми и другими кустами <…> (IX, 280).

Дорога по горным увалам чрез густой мелкий лес. В смешеньи с другими кустами и деревами, илем, терновник, шиповник, листвица и молодой дубняк (IX, 295–296).

Ближе к Волге высокие то оброслые кустами, то голые холмы (IX, 296).

Из еще более отдаленного географического пространства приходит в пейзаж Гоголя последняя подробность – «меловые горы, блиставшие белизною даже и в ненастное время, как бы освещало их вечное солнце». Это описание напоминает изображение Алтайских гор в конспекте из Палласа:

Сверху Осиновой горы представляется грозный вид снежных Алтайских <гор>, называемых, по причине вечной белизны, белками. <…> Видна оттоле другая гора фигуры конической, коея верх подобен великой каменной пирамиде, превышающей облака.

Сия гора так же, как и высокие ее сотоварищи казались еще страшнее от туч и дождевых облаков, которые, спускаясь в долины, снова поднимались к высочайшим верхам (IX, 339; курсив мой. – И. В.).

Сближение Алтая, Урала и Приволжья (ил. 3 на с. 267), надо полагать, происходит по тому же принципу, что и соединение флоры южного и северного регионов в гоголевском пейзаже, где идет речь о месте усадебного дома:

Искусственным насаждением, благодаря неровности гористого оврага, север и юг растительного царства собрались сюда вместе. Дуб, ель, лесная груша, клен, вишняк и терновник, чилига и рябина, опутанная хмелем, то помогая друг <другу> в росте, то заглушая друг друга, карабкались по всей горе, от низу до верху (VII, 8).

Образец садового искусства (т. е. искусственно созданного природного участка), каким является описанная возвышенность с усадебным домом в центральной части, на уровне всего пейзажа соответствует искусственному сближению географически удаленных горных массивов, которое рождает парадоксальный географический пейзаж фантазии.

Данное определение пейзажа восходит к исследованиям живописи Возрождения и обосновано близостью образов описываемой Гоголем картины к тому типу пейзажа, который был выработан в XVI в. художниками маньеризма. Именно для них существенными были «поднятая точка зрения, цепь скалистых гор, отдаленная перспектива реки и морское побережье»[571], изображавшиеся на задниках исторических и библейских сцен, в календарях и в «Месяцах» с живописанием сезонных работ, на фоне портретов и в миниатюрах. Именно эта иконография ожила в слове Гоголя и является наиболее близким ему контекстом визуальной культуры.

Географическое воображение и итальянская живопись Ренессанса

Самостоятельным (тематически самодостаточным) жанром пейзаж становится в XVII в. Однако, как показал Э. Х. Гомбрих, в теории итальянского Возрождения пейзаж начинают упоминать с конца XV в. в связи с картинами северных художников, которые считались мастерами живописать природу, тогда как итальянцы – исторические сюжеты и людей[572]. Установлено, что влияние Я. ван Эйка на итальянских художников распространилось вплоть до пейзажных фонов Леонардо да Винчи[573] и ощущалось до смерти Рафаэля. Однако с середины XVI в. стали проявляться «обратные» влияния, затронувшие, например, творчество фламандских мастеров «мирового» или «вселенского» пейзажа, о котором речь пойдет ниже[574].

В рассуждениях итальянских авторов Возрождения о пейзаже достаточно скоро возник вопрос о соотношении природных видов на их полотнах с географической реальностью. Как утверждал в 1548 г. П. Пино, «северяне показывают исключительный дар в изображении пейзажей, потому что они изображают природу своей родины, которая, в силу своей дикости, предлагает им наиболее подходящие мотивы, в то время как мы, итальянцы, живем в саду мира, который намного приятней созерцать в действительности, нежели в живописи»[575]. Пино, должно быть, верил, что готические формы скал, которые он видел на полотнах И. Патинира и его последователей, существуют на самом деле. Однако и современные исследователи находят доказательства, позволяющие утверждать, что некоторые мотивы в творчестве наиболее одаренных художников, например Альпы у А. Альтдорфера, Х. ван Эйка и П. Брейгеля Старшего или верховье Мозеля у Патинира, являются отражением естественного пейзажа[576].

Размышляя о «реализме» подобного рода, Гомбрих отметил, что сколь достоверными ни были бы элементы изображаемой реальности, они нам ничего не скажут о становлении жанра пейзажа. Примеры обращения к географической реальности показывают лишь то, что путь развития от перцепции к репрезентации долгий и трудный и что пейзажи не являются «видами», но в значительной степени – накоплением индивидуальных черт; они более концептуальны, нежели визуальны, менее зависимы от глаза художника, чем от его воображения. Если Брейгель нашел Альпийские вершины вдохновляющими, это произошло потому, что уже существовала традиция изображения крутых единичных скал, символические формы которых помогли обнаружить их и восхититься ими в природе. По мнению Гомбриха, подобные примеры из XVI в. говорят о том, что именно в тот период началось влияние искусства на восприятие реальных ландшафтов, особенно распространившееся в XVIII в.[577] Эта принципиальная позиция Гомбриха, высказанная им в докладе 1950 г., до сих пор сохраняет актуальность и может быть применена не только к живописи. В терминах современных теорий видимости, пейзаж – не натуральный вид природы, а результат наблюдения и одно из оптических средств видеть и осмыслять мир.

С другой стороны, с точки зрения географического воображения вопрос о деталях физического мира в художественном пейзаже не может быть решен его безоговорочным перенесением в область эстетики и жанровых канонов. Представляется, что выявление элементов пейзажа, восходящих к географии определенной местности и действительным впечатлениям художника, и их соотнесение с художественным каноном как раз и выявляет принципы действия и возможности географического воображения, отразившегося, в частности, и в пейзаже Гоголя.

Выбранное здесь определение жанра гоголевского пейзажа, открывающего второй том «Мертвых душ», как «географического пейзажа фантазии» основывается на классификации пейзажа в исследовании К. Кларка «Пейзаж в живописи». Для подхода Кларка характерно учитывать отношения между изображением природы в живописи и географической реальностью художника, что обусловило отсылки к его исследованиям как в культурной географии[578], так и в феноменологии пейзажа[579], имеющих дело с непосредственным опытом пространства. В случае Гоголя «географический пейзаж» означает опору писателя на географические источники, а через них – на географическую реальность или «факт», в терминологии Кларка. «Пейзаж факта» исследователь соотносит с художниками раннего фламандского Возрождения Х. ван Эйком и Я. ван Эйком (интуитивно нашедшими перспективу до того, как ее описали итальянцы), с пейзажными акварелями А. Дюрера, а также с открывателем научной перспективы Ф. Брунеллески, опыт которого был обобщен Л. Б. Альберти и под влиянием последнего распространился в XV в. в среде флорентийских художников, стремившихся в пейзаже к научному натурализму. Завершает ряд «пейзажа факта» творчество Дж. Беллини, которое одно составило венецианскую пейзажную школу во второй половине XV в. и после которого он в самом конце этого века исчез, если не считать случая П. Брейгеля Старшего, а потом вновь появился в голландском пейзаже XVII в. [580]

Другая часть в определении пейзажа Гоголя – «пейзаж фантазии» – отсылает к традиции, которая начинается в ХV в. на Севере в творчестве М. Грюнeвальда, Альтдорфера и И. Босха, процветает в итальянском Возрождении в живописи Леонардо да Винчи, а позже – в пейзажах Эль Греко и С. Розы[581]. Достаточно полное представление о пейзаже фантазии дают советы Леонардо, которые были воспроизведены В. Г. Ваккенродером в известной Гоголю книге «Об искусстве и художниках» в рассказе о его гениальной изобретательности:

Часто по нескольку часов сряду (что иным смешно покажется) наш Леонардо рассматривал ветхие стены, которые игривая рука времени расписала чудесными узорами или разноцветные камни с странными фигурами. При взгляде на такие предметы у него рождались многие прекрасные мысли: то сельская картина, то военная гроза, то необыкновенные лица и положения. Вот почему он в своей книге предписывает правилом внимательно наблюдать подобные предметы: чудное их смешение, по словам его, возбуждает в духе силу изобретательную[582].

В интерпретации подхода Леонардо к пейзажу Гомбрих выделил прежде всего тему творческой свободы в живописи. Художник является Богом и Создателем – все в его воле: все, что существует во вселенной (потенциально или актуально) или в его воображении, дано ему в руки для создания гармонии, которая повторит гармонию, исконно присущую вещам[583].

С другой стороны, как отмечает К. Кларк, в пейзажах Леонардо виден его научный интерес к природе, в частности к геологии. Об этом свидетельствует странная иконография «Девы Марии в гроте»[584]. Если Ф. Петрарка был первым человеком, который поднялся в горы, то Леонардо был тем, кто первый подверг их научному исследованию. По мнению Кларка, его изображения горных пластов показывают, что художник понимал естественные законы, в результате которых рождалась определенная геологическая структура[585].

Тем не менее научное знание у Леонардо служило его воображению. В описанном им наблюдении фантастического рисунка на старой стене Кларк подчеркивает мотив рождения гармонии космоса из хаоса форм. Природные фоны «Моны Лизы» или «Святой Анны» с ее лунарными стерильными горами показывают, как воля художника вносит порядок в дикую природу. Существует мнение, что ландшафт за Моной Лизой, с его странным сочетанием готической тайны и любопытства человека Нового времени, служит самовыражению внутреннего мира Леонардо так же, как и «непрочитываемое» лицо женщины, для которого пейзаж является фоном[586].

Особый эффект пейзажа фантазии, в частности пейзажа Леонардо, был вызван развитием перспективы как нового, научного способа познания действительности. В истории пейзажа, как она представлена Кларком, появление перспективы соотнесено с пейзажем факта, автор которого пытался как можно вернее отобразить внешний мир ради него самого. Пейзаж факта отражал новое понимание единства пространства, возникшее в связи с развитием научной мысли и возрастающим контролем над природой[587]. Контроль в живописи в основном выражался через перспективу, которую итальянцы считали своим основным достижением в реалистической репрезентации мира. Перспектива рассматривалась не только как техника и визуальное средство, но как сама истина, открытие самой объективной реальности[588]. Пейзаж фантазии, который отказался от фактов действительности, перспективу тем не менее сохранил, и с ее помощью художественный вымысел приобрел статус действительности. Таким образом, научный взгляд на мир, нашедший выражение в техниках прямой перспективы, стал основанием для созидания параллельных действительности миров воображения, навязывая ей свои представления и картины.

Однако в живописи Возрождения перспектива не стала единственным выражением нового взгляда на мир, о чем свидетельствует фламандский жанр вселенского пейзажа, создававшийся около 50 лет в середине XVI в.

Наибольшего расцвета жанр вселенского пейзажа достиг в творчестве П. Брейгеля Старшего, которое в классификации Кларка занимает промежуточное звено между пейзажем факта и пейзажем фантазии. Иконографически пейзажи Брейгеля должны квалифицироваться как пейзажи фантазии с некоторыми вкраплениями реалистических деталей, например скалистых горных цепей, происхождение которых связывают с его рисунками с натуры во время путешествия через Южные Альпы[589]. Брейгель был одним из первых северных художников, сочетавших в своем искусстве отечественную традицию пейзажа с традицией итальянской, развитой до совершенства уже в искусстве Леонардо[590]. К живописи факта у Брейгеля, по мнению Кларка, в первую очередь относится выразившаяся в картинах симпатия к человеческой трудовой и праздничной жизни и умение передавать ее в тесной связи с климатом и временем года – то, что сейчас бы назвали географической чертой пейзажа. Эта особенность искусства Брейгеля настолько убедительна, что, согласно Кларку, желающие передать обоюдную связь человека с природой до сих пор должны обращаться к опыту фламандца[591].

Культивировавшийся Брейгелем и его предшественниками жанр вселенского пейзажа представлял альтернативу итальянскому перспективизму в том, что предлагал вместо единичного взгляда доминирующего субъекта множественность точек зрения и этим реализовал другой, но не менее свойственный Возрождению подход к миру. Этот подход В. С. Гибсон связывает с тем новым горизонтом, который для людей Ренессанса открылся вследствие географических путешествий и сопутствующих им описаний Нового Света[592]. В XVI в. «география завоевала воображение»[593], а с обнаружением в том же веке трудов Птолемея сильный толчок к развитию получила и картография, известнейший представитель которой, Ортелиус, был другом Брейгеля.

По мнению Гибсона, картография и связанная с ней информация о далеких землях повлияли на структуру вселенского пейзажа, формула которого была создана в творчестве Патинира[594]. Основным признаком такого пейзажа является восходящий к картам открытый горизонт, на котором могут быть изображены уходящие в море корабли или острова. Эта даль прозрачна и четко нарисована, она зовет к исследованию – взор наблюдателя пускается в пейзаж как в путешествие. Исключительность такого рассматривания обнаруживается в сравнении как с итальянским пейзажем, на котором даль покрывается дымкой, так и с барочным голландским пейзажем XVII в., в котором также ощутим картографический импульс, однако его наблюдателю хочется отступить назад, чтобы охватить всю картину разом, не пускаясь в подробности изображения[595]. В соответствии со структурой картографических прообразов позиция наблюдателя во вселенских пейзажах вынесена вверх и дан панорамный охват земного пространства, что может быть прочитано как взгляд на мир с высот достижения ренессансного человека, но одновременно – как подчеркивание человеческого ничтожества по сравнению с величием Творения[596]. Как считает М. Роялтон-Киш, в сложившейся к XVI в. иконографической традиции пейзаж воспринимался как идеальная арена, на которой люди и животные противопоставлялись окружающей их природе, а труды человека, преходящие и бессодержательные, – вечному творению Бога. Так пейзаж понимался во всей Европе, так интерпретировались пейзажи Брейгеля[597].

Ил. 3. Генеральная карта Российской Империи (1745). Стрелки показывают собирание географических образов в пейзаж фантазии во втором томе «Мертвых душ». Источник: Атлас Российский, состоящий из девятнадцати специальных карт представляющих Всероссийскую Империю с пограничными землями, сочиненной по правилам Географическим и по новейшим обсервациям. СПб., 1745.

Пейзаж Гоголя – между разными школами живописи Возрождения

Исчерпывающая характеристика предпочтений Гоголя в области живописи, нашедших выражение в текстах писателя, дана в отдельной части исследования Е. Е. Дмитриевой, где предложена классификация гоголевского экфрасиса, колеблющегося между картиной, стилем и вымышленными произведениями искусства. Гоголь реализует сам принцип превращения мира в картину или сцену перед тем, как его описать (на что указывал Ю. М. Лотман)[598]. По наблюдениям Дмитриевой, «свои экфразы Гоголь ориентирует на стиль Рафаэля, Корреджо, Леонардо да Винчи, Тициана»[599]. Среди наиболее ценимых Гоголем итальянских художников только Леонардо уделял внимание эстетике пейзажа, однако писатель ценил его прежде всего как мастера портретов и исторической живописи. К гоголевскому списку любимых им художников можно добавить Беллини, которого называет Смирнова-Россет: «Один Джон Bellini нравился своей бессмертной наивностью»[600]. Беллини был учеником Антонелло да Мессина, наследника традиции Я. ван Эйка и фламандского пейзажа. Согласно К. Кларку, как пейзажист Беллини был наделен величайшим даром: в зрелый период – эмоциональной чуткостью к свету, эффекты которого он сделал движущей силой своего рисунка[601]. Тем не менее вряд ли «бессмертная наивность», которую вспоминает Смирнова-Россет, связана с пейзажем на фонах картин Беллини. Поэтому следует считать, что единственным свидетельством отношения писателя к изображениям природы являются его собственные пейзажи и тот репертуар скопических режимов, который в них отразился.

После барочного космоса украинских повестей первый том «Мертвых душ» особенно наглядно представлял иное отношение к географическому пространству, которое влияло на удаленный и абстрактный характер его образа. В «Мертвых душах» Гоголь ограничился современным и историческим наименованиями государства и указанием на российские столицы и некоторые европейские города. В финальном обращении к Руси (сама отсылка в прошлое запутывала географические координаты) создается образ пространства, близкий к картографическому изображению[602]: «Открыто-пустынно и ровно все в тебе; как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города» (VI, 220). Пространственная поэтика первого тома подчинена общей тенденции символизации, которая, согласно Е. А. Смирновой, должна соотноситься с «Божественной комедией» Данте[603]. По словам В. Ш. Кривоноса, в финале поэмы «представление о пространстве и отношение к пространству утрачивает какой-либо рациональный смысл, но зато резко обнажаются символические координаты сотворенного в поэме образа мира»[604]. Пожалуй, наиболее явное географическое значение в первом томе поэмы имел херсонский проект Чичикова, но и он не отличался особой конкретностью[605].

«Выбранные места из переписки с друзьями», которые изданы Гоголем в 1847 г. вместо ожидаемого второго тома «Мертвых душ», по метафорической пространственной структуре ближе к первому тому поэмы и географическим пейзажем не обладают. Согласно Т. Д. Кузовкиной, в «Выбранных местах…» пространство теряет приближенность к действительности и переходит в область нравственности и метафизики. Вместе с этим здесь «происходит перенос принципов ранней гоголевской поэтики с более сложных уровней организации текста на элементарные»[606], где на уровне тропов, включающих в себя слова с семантикой пространства и движения по горизонтали и вертикали, создается весьма выразительная пространственная модель, напоминающая форму креста: «Центр этой пространственной модели – точка сильного сжатия и собранности духовных сил»[607]. Скорее всего, не будет натяжкой говорить об эмблематическом характере подобной модели, отсылающей как к сфере идеала Гоголя, так и к его самовольно принятому «кресту» пророка и апостола[608].

Возвращение к географии во втором томе «Мертвых душ» происходит вследствие интереса к действительности России и ее народа, поэтому пейзаж здесь должен выразить географические аспекты народного исторического бытия. Открывающий повествование пейзаж служит основанием структуры не только художественного пространства, но и всего мира, о котором Гоголь намерен рассказать, – это географическая сцена для предстоящей человеческой драмы.

Описание окрестностей усадьбы Тентетникова делится на три сегмента. В первом речь идет о горной цепи, которая заполняет наиболее отдаленный план воспроизводимой картины, потом дано описание реки, занимающей более близкий план. В срединном сегменте представлено возвышение, на котором располагаются парк-сад, господский дом, хозяйственные строения и церковь, венчающая весь природно-архитектурный ансамбль. Третий сегмент посвящен описанию вида равнины, открывающегося с балкона господского дома. Таким образом, взгляд субъекта описания «качается» с наиболее отдаленного плана к наиболее близкому – и обратно. Как на близком, так и на отдаленном плане поверхность земли возвышается: гора, на которой расположена усадьба, является площадкой для обозрения гор на горизонте. «Качели» взгляда пролетают над обширной равниной. Траектория полета оформляет вогнутое пространство, способствующее расширению оптического охвата земной поверхности.

Интригу описания создает дублирование репрезентации места: один и тот же сегмент пространства описан дважды – как с разных точек зрения, так и в разных режимах наблюдения. Точка зрения в первом сегменте более удалена – соотносимая с ней позиция позволяет охватить взглядом не только долину и горы, но и то место, откуда будет производиться наблюдение в последнем сегменте, – она вне всего пейзажа и может быть соотнесена с субъектом, творящим/наблюдающим живописное полотно (с автором). Взгляд данного наблюдателя «ощупывает» отдельные объекты, не связанные между собой обязательным отношением: когда цепь гор описана, взгляд начинает анализировать образ реки, однако не говорится о какой-либо ее связи с горами; следующий предмет взгляда – возвышенность с господским домом: «В одном месте крутой бок возвышений убирался гуще в зеленые кудри дерев». До этого о «возвышениях» речь не шла. Может быть, это обозначение подразумевает часть горного массива, но в таком случае неясно, каким образом место дома может быть на склоне гор, которые обозреваются с балкона того же дома в третьем сегменте гоголевского описания. Так что и местоположение зданий остается вне связи с остальными объектами.

Относительное единство данного пространства поддерживается траекторией взгляда, скользящего от одного объекта к другому, как это происходит при наблюдении карт или вселенских пейзажей, жанровые особенности которых восходили к картографическим образцам. С обоими типами изображений пейзаж Гоголя связывает и предполагаемая в нем исключительная прозрачность воздуха. Горы увидены без оптических препятствий и приближены к наблюдателю через детализацию географических особенностей[609]. Подобная прозрачность должна была существовать и в географическом «чуде» в повести «Страшная месть», когда из Киева увидели Черное море, Крым, Лиман и т. д. «Чудо» как раз было построено с оглядкой на карту Боплана, которая стала объектом наблюдения повествователя, перечисляющего географические названия, но не строящего из них пейзажной картины. Наблюдатели чуда в «Страшной мести» находятся на возвышенном краю вогнутого пространства (определено Ю. М. Лотманом[610]), и эта позиция совпадает с точкой зрения фламандского вселенского пейзажа, отсылающего к опыту наблюдения карт.

С фламандским пейзажем второй половины XVI в. Гоголь должен был познакомиться в Венском Бельведере, где была выставлена большая дворцовая коллекция с основными авторами этого периода: Патиниром, П. Брейгелем Старшим, менее известными Лукасом ван Фалькенборхом и его братом Мартеном и талантливейшими последователями Брейгеля в XVII в. – его сыном Я. Брейгелем Старшим и П. П. Рубенсом, которые сохранили основные признаки вселенского пейзажа – его неограниченное пространство и возвышенную точку наблюдения[611]. Свойственное этому типу пейзажа уменьшение человеческих фигур или их полное исключение, а также снижение повествовательных функций изображения подчеркивали значительность самого пространства, репрезентации которого посвящалась картина. Это был тот же смысл, на который указывала подпись под картой мира Ортелиуса: «Что может показаться мгновением в человеческих делах тому, кто держит вечность перед своими глазами и знает масштаб всего мира»[612].

Второе дублирующее описание местности в пейзаже Гоголя воспроизводит ту же иконографию: долина, петли реки, горы, – но с другой точки наблюдения. Субъект вмонтирован в ранее описанное пространство, он находится на балконе дома, с которого обозревает пейзаж, поданный как пространственное синтаксическое единство – «истинный» итальянский пейзаж, создаваемый волей и взглядом наблюдателя. Интегральное пространство расширяется и уходит вдаль секвенциями из одного плана в другой. Наиболее эффектным средством объединения видимости в «настоящий» пейзаж оказывается найденный Гоголем способ передать словами живописное впечатление удаляющегося вида: «…сквозь воздух, уже начинавший становиться мглистым…», «…леса, уже синевшие, как моря или туман, далеко разливавшийся; и вновь пески, еще бледней…» (курсив мой. – И. В.). Искусное воспроизведение удаляющегося вида тем более поразительно, что первый сегмент описания, наоборот, был лишен каких-либо цветовых эффектов удаляющегося вида, представленного с той же интенсивностью, как и первый план. Постепенное исчезновение цвета и погружение в туман, «дымку» – утонченный прием мастеров пейзажа Возрождения, нашедших способы изображения атмосферы и ею порожденных зрительных эффектов, описанных, в частности, Леонардо:

Очень удален горизонт, видимый с побережья Египетского моря <…> три тысячи миль равнины, которая все время повышается вместе с высотою реки, и такая толща воздуха располагается между глазом и эфиопским горизонтом, что каждый предмет делается белым, и поэтому такой горизонт теряет свою распознаваемость. И такие горизонты кажутся очень красивыми в картине. Правда, следует сделать по бокам несколько гор со степенями уменьшенных цветов, как это требует порядок уменьшения цветов на больших расстояниях[613].

Но не только в изображении далей Гоголь оказывается близок Леонардо. Творческое отношение Гоголя к географическому пространству, из фрагментов которого он конструирует свой пейзаж, сохраняя основные признаки географических объектов, объединяемые с классической иконографией пейзажа XVI в., показывает в нем того же художника – создателя мира, каким себя чувствовал и понимал Леонардо, писавший: «Божественность, которой обладает наука живописца, делает так, что дух живописца превращается в подобие божественного духа, так как он свободной властью распоряжается рождением разнообразных сущностей разных животных, растений, плодов, пейзажей, полей, горных обвалов, мест страшных и ужасных, которые пугают своих зрителей <…>»[614]. Таким же творцом новой вселенной предстает и Гоголь, по крайней мере в последнем сегменте описания окрестностей усадьбы Тентетникова. Парадоксально, но с точки зрения режима наблюдения именно научный взгляд на мир, который оформился и торжествовал в итальянской перспективе и воспроизводимых ею эффектах, преобладает в этом описании Гоголя, вопреки всем намерениям его измучившегося сознания.

Таким образом, гоголевское дублированное описание пейзажа представляет борение двух режимов наблюдения: первый сегмент воспроизводит картографический взгляд «безвольного» наблюдателя, исследующего поверхность удаленной от него реальности. Во второй части описания итальянский перспективизм с его творческим подходом к действительности и сознанием неограниченных возможностей художника структурирует мир, подвластный воле человека.

Подобное борение в описании одной и той же местности было представлено в повести «Вий», где описание воспроизводило пейзаж, весьма близкий по структуре и иконографии пейзажу, открывающему второй том «Мертвых душ». Однако в «Вие» он был оспорен и побежден конкурирующим и не доверяющим видимости барочным взглядом:

С северной стороны все заслоняла крутая гора и подошвою своею оканчивалась у самого двора. При взгляде на нее снизу она казалась еще круче, и на высокой верхушке ее торчали кое-где неправильные стебли тощего бурьяна и чернели на светлом небе. Обнаженный глинистый вид ее навевал какое-то уныние. Она была вся изрыта дождевыми промоинами и проточинами. <…> Философ стоял на высшем в дворе месте, и, когда оборотился и глянул в противоположную сторону, ему представился совершенно другой вид. Селение вместе с отлогостью скатывалось на равнину. Необозримые луга открывались на далекое пространство; яркая зелень их темнела по мере отдаления, и целые ряды селений синели вдали, хотя расстояние их было более, нежели на двадцать верст. С правой стороны этих лугов тянулись горы, и чуть заметною вдали полосою горел и темнел Днепр. «Эх, славное место!» сказал философ. «Вот тут бы жить, ловить рыбу в Днепре и в прудах <…>. Да не мешает подумать и о том, как бы улизнуть отсюда» (II, 194–195).

Данное двойственное отношение Хомы Брута к местности Лотман объяснял «нечеловечностью», «космичностью» пространства с его «необычностью ракурсов», когда одна и та же точка поверхности оказывается одновременно выше и ниже остального пейзажа[615], что М. Я. Вайскопф определил как опровергнутое хтоническое пространство с размытой пространственной иерархией[616]. Такое пространство создается «безумным» барочным взглядом, который не только искажает поверхность видимости, но и трактует ее как неустойчивую, обманчивую и скрывающую тайные смыслы даже при наличии сегмента гармонически устроенного мира.

В пейзаже, открывающем второй том «Мертвых душ», драма взглядов получает обратный исход: неопределенный картографический взгляд в начале описания и барочный элемент пейзажа, вкрапленный в его середине, здесь побеждаются гармонической картиной природы и спокойной перспективой наблюдателя просторов мира. Эта победа гармонии над лабиринтом природы в прозе Гоголя осуществилась впервые. Была ли она причастна к последовавшему творческому поражению писателя – вопрос, открытый для интерпретаций.

Заключение

Подводя итоги представленной в книге реконструкции сюжета о приобщении творчества Гоголя, а следовательно – и всей русской литературы, к европейскому дискурсу географического воображения, пунктирно отмечу развитие заданных писателем тем и введенных им техник репрезентации пространства в последующей традиции. Напомню, что в гоголевском варианте этого сюжета можно выделить, условно говоря, два аспекта – философский и зрелищный. Первый отражал идеи И. Г. Гердера и Ф. Шеллинга о взаимной обусловленности человека и природы, в которой он развивается. В творчестве Гоголя они породили цепочку образов представителей расового разнообразия Земли в статье «Несколько мыслей о преподавании детям географии» и в исторических статьях «Арабесок», а также образы казаков в повести «Тарас Бульба». Чуткость Гоголя к визуальной стороне географии – к зрительным методам исследования, к картам и проблематике наблюдения и зрительного освоения мира – нашла выражение в его географических пейзажах, которые были выстроены по образцу жанра в творчестве А. фон Гумбольдта и с опорой на географические и картографические источники. В таком гоголевском формате географическое воображение получило продолжение уже в следующем поколении русской литературы, в творчестве И. С. Тургенева и И. А. Гончарова.

Тургенев, признанный мастер изображения русской природы, в «Записках охотника» взял на вооружение разработанную Гоголем поэтику географического пейзажа, в то же время оспаривая его интерпретацию связи русского ландшафта с характером и жизнью народа. Как полагал К. Эли, Гоголь в становлении русского пейзажа сыграл двоякую роль. С одной стороны, в украинских повестях он создал пасторальный идиллический украинский пейзаж, а в эпическом повествовании «Тараса Бульбы» наделил эту степную Аркадию теми чертами беспредельности и экспансии пространства, которые потом были им перенесены на изображение России в «Мертвых душах» и были переняты последующей традицией литературы и живописи[617]. С другой стороны, в петербургских повестях Гоголь набросал эскиз русского северного пейзажа, «где все мокро, гладко, ровно, бледно, серо, туманно» (III, 16), который нашел развитие в финальном описании российского пространства в «Мертвых душах»:

…бедно, разбросанно и неприютно в тебе <…> Открыто-пустынно и ровно все в тебе; как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе? (VI, 220).

Таким образом, в схеме развития русского пейзажа, которую предлагает Эли, Гоголь стоит у истоков основного направления и усилия русских художников XIX в. создать и описать эстетическую ценность и символическую значимость безграничных и не слишком выразительных в живописном отношении просторов родины[618].

Причастность Гоголя к идеям немецкой романтической географии позволяет внести в схему Эли уточнения относительно связи его географического, а значит, в основном украинского пасторального пейзажа к последующей традиции природоописаний в русской литературе, которая к середине XIX столетия возродила пасторальный пейзаж. Пастораль оказалась актуальной в первую очередь для произведений, которые переносили повествование в детские годы протагонистов, как в «Обломове» Гончарова (IX глава «Сон Обломова»), в «Детстве» Л. Н. Толстого или в автобиографическом романе С. Т. Аксакова «Детские годы Багрова-внука»[619]. К этой же парадигме Эли относит и «Записки охотника», отмечая в них функцию пейзажа служить средством выражения коллективного национального чувства и, в отличие от «Мертвых душ» Гоголя, находить живописные и привлекательные придорожные виды в описании путешествий по русским просторам[620]. Все же художественная полемика Тургенева с Гоголем в «Записках охотника» представляется шире, чем спор о красоте русских придорожных видов, и ведется по линии идей немецкой романтической географии о связи народа и его природного окружения, обоснованных в статьях «Арабесок» и примененных в концептуальных пейзажах «Вечеров на хуторе близ Диканьки» и «Миргорода».

Тургенев был одним из студентов, слушавших лекции Гоголя по всемирной истории в Петербургском университете в 1835 г. В воспоминаниях о Гоголе, написанных через тридцать с лишним лет, он высказал весьма невысокое мнение как о гоголевских лекциях, так и о статьях в «Арабесках», в которые лекции были переработаны[621]. Более того, Тургенев утверждал, что, будучи студентом, даже не догадался, что его преподаватель истории Гоголь-Яновский был тем же человеком, что и автор «Вечеров…»[622]. Поэтому нет возможности утверждать, что Тургенев мог увидеть связь между теоретической установкой Гоголя считать географию средством толкования истории народа, воплощенной и проиллюстрированной им в статье «Взгляд на составление Малороссии», и особым пейзажем в его украинских повестях на исторические темы. Также нет оснований для предположения, что Тургенев задавался вопросом о географических источниках Гоголя или предполагал связь «Тараса Бульбы» с описаниями степей у Гумбольдта. Тем не менее в «Записках охотника» он оспорил применение гоголевской концепции географического детерминизма в отношении русского народа в связи с унылой русской природой и противопоставил восхитительным гоголевским пейзажам Украины не менее восхитительный пейзаж среднероссийской полосы.

В статьях Гоголя, например, утверждалось, что разделение между русскими и украинцами в XIII в. под натиском татар имело соответствие в разделении людей по разным природным зонам. В его формулировке, тогда еще единый народ под угрозой нашествия,

как бы понимая сам свою ничтожность, оставлял те места, где разновидная природа начинает становиться изобретательницею; где она раскинула степи прекрасные, вольные <…> и столплялся в той части России, где местоположение, однообразно гладкое и ровное, везде почти болотистое, истыканное печальными елями и соснами, показывало не жизнь живую, исполненную движения, но какое-то прозябение, поражающее душу мыслящего («Взгляд на составление Малороссии», VIII, 42; курсив мой. – И. В.).

По мысли автора, оставшиеся на «прекрасном» юге Руси будущие казаки стали обладателями совершенно иной, «воинственной», «отчаянной» природы. Однообразный русский ландшафт и спокойная природа с ее «обыкновенными равнинами» (VIII, 52), в представлениях Гоголя, отразился и на русской тематике А. С. Пушкина: «Сочинения Пушкина, где дышит у него русская природа, так же тихи и беспорывны, как русская природа» (VIII, 54). В финале «Мертвых душ» интерпретация равнинного пейзажа получила новый положительный смысл, однако предшествующие XI главе виды русской провинции читателей разочаровали. Как передавал Гоголю в письме К. С. Аксаков, многие сходились на мнении, что «Гоголь не любит России; посмотрите, как хороша Малороссия и какова Россия; прибавляют: заметьте, что самая природа России не пощажена и погода даже все мокрая и грязная»[623].

«Записки охотника» в этом контексте должны восприниматься как спор Тургенева с гоголевским каноном изображения русской природы и, следовательно, с тем романтико-географическим образом русских, который он предполагал. На основе рассказов книги можно создавать тургеневский каталог вариантов русского пейзажа в отношении природных характеристик и техник репрезентации ландшафта в литературе. Пейзажам-картинам гоголевского типа у Тургенева соответствует сравнительно небольшой корпус, который можно определить по интертекстуальным связям на уровне образности, структуры и отсылок к географической реальности. Так, феномену гоголевской степи из «Вечеров…» и «Миргорода» Тургенев противопоставляет российскую лесостепь в очерке «Лес и степь», представляющем зарисовки пейзажей в разное время суток, описание ощущений субъекта и дающем ботаническую детализацию русской природы: «Знаете ли вы, например, какое наслаждение выехать весной до зари?», «А летнее, июльское утро!», «Солнце все выше и выше. <…> колючим зноем пышет неподвижный воздух», «Но вот наступает вечер. Заря запылала пожаром <…>»; «Хороши также летние туманные дни <…>»[624]. Обилие подобных фрагментов работает на создание впечатления великого разнообразия лесостепи, превышающее в этом отношении прославленные Гоголем южные степи. Вместе с тем техника репрезентации географической реальности у Тургенева во многом схожа с повестями Гоголя, а через него – и с географическим пейзажем Гумбольдта. Особенно это заметно на уровне структуры, подразумевающей описание пейзажа в разное время суток, включение в характеристику «физиогномии» неба с его зорями, звездами, облаками, а также специфическое отношение к природе человека, нашедшее выражение в эмоциональных состояниях повествующего субъекта. Последний аспект у Тургенева весьма развит, что позволяет предполагать источник пышного мотива русской природы не только в ней самой, но и в субъекте описания, чуткого к ее разнообразию и переменам, что, кстати, оправдано его занятием охотой.

Интертекстуальный след гоголевского пейзажа в «Записках охотника» более всего ощутим в тех случаях, когда репрезентация совпадает с характерным для Гоголя мотивом наблюдения больших панорам с ключевым для Тургенева понятием «вида»:

Вы взобрались на гору… Какой вид! Река вьется верст на десять, тускло синея сквозь туман; за ней водянисто-зеленые луга; за лугами пологие холмы; вдали чибисы с криком вьются над болотом; сквозь влажный блеск, разлитый в воздухе, ясно выступает даль… не то, что летом. Как вольно дышит грудь, как бодро движутся члены, как крепнет весь человек, охваченный свежим дыханьем весны!..[625] <…>

Глянешь с горы – какой вид! Круглые, низкие холмы, распаханные и засеянные доверху, разбегаются широкими волнами; заросшие кустами овраги вьются между ними; продолговатыми островами разбросаны небольшие рощи; от деревни до деревни бегут узкие дорожки; церкви белеют; между лозниками сверкает речка, в четырех местах перехваченная плотинами; далеко в поле гуськом торчат драхвы; старенький господский дом со своими службами, фруктовым садом и гумном приютился к небольшому пруду. Но далее, далее едете вы. Холмы все мельче и мельче, дерева почти не видать. Вот она наконец – безграничная, необозримая степь! [626]

Последнему приведенному описанию вида в очерке «Лес и степь» предшествует вереница дорожных впечатлений, которые можно прочитать как полемику Тургенева с дорожными видами «Мертвых душ», однако не на уровне образности, которая у обоих сосредоточена на бытовых, иногда комических подробностях, а на уровне отношения субъекта, которое у Гоголя дистанцированное и насмешливо-ироническое, а у Тургенева – сочувственно-небрежно-любовное. Ср. у Гоголя:

Едва только ушел назад город, как уже пошли писать по нашему обычаю чушь и дичь по обеим сторонам дороги: кочки, ельник, низенькие жидкие кусты молодых сосен, обгорелые стволы старых, дикой вереск и тому подобный вздор. Попадались вытянутые по шнурку деревни, постройкою похожие на старые складенные дрова, покрытые серыми крышами с резными деревянными под ними украшениями в виде висячих, шитых узорами утиральников. Несколько мужиков по обыкновению зевали, сидя на лавках перед воротами в своих овчинных тулупах. Бабы с толстыми лицами и перевязанными грудями смотрели из верхних окон; из нижних глядел теленок или высовывала слепую морду свою свинья. Словом, виды известные (VI, 21–22).

У Тургенева:

Верст десять пробирались вы по проселочным дорогам – вот, наконец, большая. Мимо бесконечных обозов, мимо постоялых двориков с шипящим самоваром под навесом, раскрытыми настежь воротами и колодезем, от одного села до другого, через необозримые поля, вдоль зеленых конопляников, долго, долго едете вы. Сороки перелетают с ракиты на ракиту; бабы, с длинными граблями в руках, бредут в поле; прохожий человек в поношенном нанковом кафтане, с котомкой за плечами, плетется усталым шагом; грузная помещичья карета, запряженная шестериком рослых и разбитых лошадей, плывет вам навстречу. Из окна торчит угол подушки, а на запятках, на кульке, придерживаясь за веревочку, сидит боком лакей в шинели, забрызганный до самых бровей. Вот уездный городок с деревянными кривыми домишками, бесконечными заборами, купеческими необитаемыми каменными строениями, старинным мостом над глубоким оврагом <…>[627].

Явной репликой в сторону Гоголя выступает рассказ Тургенева «Бежин луг», в котором пейзаж и описание «русской ночи» затрагивают гоголевские струны «Майской ночи» (читай: украинской ночи. – И. В.) и, пожалуй, ночного фрагмента в пейзаже степи в «Тарасе Бульбе». С последним рассказ Тургенева сближается благодаря романтико-географической установке изображать народ в его природном окружении, нашедшей выражение в жанровых сценах из жизни героев, которые у обоих писателей вмонтированы в описание природного окружения. Эта идея у Гоголя открыто сформулирована в статье «Взгляд на составление Малороссии» и соблюдена в повести. В интерпретациях «Бежина луга», правда, акцент обычно переносится на эти жанровые сцены[628] и пейзаж воспринимается как неизбежный фон для их проявления. Однако при восприятии тургеневского рассказа с учетом описания степи в «Тарасе Бульбе»[629] фокус повествования смещается, и сельские мальчики, окруженные величественным пейзажем реки, начинают выступать не столько как актеры на сцене соответствующей им природы, сколько как производные и обязательные элементы этой сцены.

С «Майской ночью» рассказ Тургенева сближает определение ночи по национальному признаку – украинская vs русская, актуализация чувств обоняния и слуха («океан благоуханий», «гром украинского соловья» у Гоголя; «особенный, томительный и свежий запах – запах русской летней ночи», «внезапная звучность» плеска большой рыбы и шум прибрежного тростника у Тургенева). Созвучны для обоих авторов и мотивы торжественного неба, звезд, месяца/луны, а также театральное оформление пространства с указанием на задники и кулисы сцены («Недвижно, вдохновенно стали леса, полные мрака, и кинули огромную тень от себя. <…> холод и мрак вод их угрюмо заключен в темнозеленые стены садов» у Гоголя; «…далее к небосклону длинными пятнами смутно виднелись холмы и леса» у Тургенева), и на эффекты кьяроскуро: «Еще белее, еще лучше блестят при месяце толпы хат; еще ослепительнее вырезываются из мрака низкие их стены» (Гоголь); «Из освещенного места <…> все казалось задернутым почти черной завесой <…>.» (Тургенев)[630].

С другой стороны, созвучие отдельных мотивов, свидетельствующих о преемственности поэтики, позволяет выявить и разницу в позициях субъекта наблюдения и в описании пейзажа. Барочная куполообразная вселенная Гоголя пронизана и осмыслена божественной вертикалью сверху вниз. Для писателя мир – это большой театр, одухотворенный общим замыслом Творца, наблюдающего свое творение. Тургеневу такой подход чужд. По мнению В. Г. Щукина, он не верит в присутствие души где-нибудь еще, кроме человека. В центре его космоса находится земля, она более всего упорядочена, и, можно полагать, пейзаж является признаком этой упорядоченности. Но небо, как и пугающий подземный мир, – «это темная, таинственная (но не профаническая, а «равнодушная») бездна»[631]. В терминах натурфилософии субъект Тургенева отрицает свою связь с природой как собственным прошлым, считая ее противостоящей человеческой душе, которую «древняя ночь вечно стремится поглотить»[632]. Непосредственный доверительный контакт с природой доступен крестьянским мальчикам, о которых повествует «Бежин луг», но неслучайно лучший из них становится жертвой «равнодушной» смерти. Созерцание «пустого неба» и страх недр земли представляет радикальный уход Тургенева от романтизма отцов современной географии, утверждавших божественное происхождение изучаемого ими предмета.

Гоголь

«Майская ночь»:

Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи! Всмотритесь в нее. С середины неба глядит месяц. Необъятный небесный свод раздался, раздвинулся еще необъятнее. Горит и дышит он. Земля вся в серебряном свете; и чудный воздух и прохладно-душен, и полон неги, и движет океан благоуханий. Божественная ночь! Очаровательная ночь! Недвижно, вдохновенно стали леса, полные мрака, и кинули огромную тень от себя. Тихи и покойны эти пруды; холод и мрак вод их угрюмо заключен в темнозеленые стены садов. Девственные чащи черемух и черешен пугливо протянули свои корни в ключевой холод и изредка лепечут листьями, будто сердясь и негодуя, когда прекрасный ветреник – ночной ветер, подкравшись мгновенно, целует их. Весь ландшафт спит. А вверху все дышит, все дивно, все торжественно. А на душе и необъятно, и чудно, и толпы серебряных видений стройно возникают в ее глубине. Божественная ночь! Очаровательная ночь! И вдруг все ожило: и леса, и пруды, и степи. Сыплется величественный гром украинского соловья, и чудится, что и месяц заслушался его посереди неба… (I, 159)

«Тарас Бульба»:

На них прямо глядели ночные звезды. <…> Если же кто-нибудь из них подымался и вставал на время, то ему представлялась степь усеянною блестящими искрами светящихся червей (II, 60).

Тургенев, «Бежин луг»:

Из освещенного места трудно разглядеть, что делается в потемках, и потому вблизи все казалось задернутым почти черной завесой; но далее к небосклону длинными пятнами смутно виднелись холмы и леса. Темное чистое небо торжественно и необъятно высоко стояло над нами со всем своим таинственным великолепием. Сладко стеснялась грудь, вдыхая тот особенный, томительный и свежий запах – запах русской летней ночи. Кругом не слышалось почти никакого шума… Лишь изредка в близкой реке с внезапной звучностью плеснет большая рыба и прибрежный тростник слабо зашумит, едва поколебленный набежавшей волной… <…>

Я поглядел кругом: торжественно и царственно стояла ночь <…>. Луны не было на небе: она в ту пору поздно всходила. Бесчисленные золотые звезды, казалось, тихо текли все, наперерыв мерцая, по направлению Млечного Пути, и, право, глядя на них, вы как будто смутно чувствовали сами стремительный, безостановочный бег земли…[633]

Если Тургенев вступил в художественную полемику с Гоголем по поводу русского географического пейзажа, то в творчестве Гончарова нашла продолжение романтическая тема «великой и поразительной области географии», пронизывающая всю вводную главу его книги путевых очерков «Фрегат „Паллада“» (1858). В этой главе рассказчик вспоминает о своих первых уроках географии, благодаря которым он загорелся страстью к романтике путешествия, желанием увидеть неизвестные земли и приобщиться к географическим открытиям. Для того чтобы оценить возможное влияние Гоголя и его статьи на этот мотив у Гончарова, нужны дополнительные исследования, однако на уровне интертекстуального созвучия Гончаров буквально вторит гоголевской мысли о том, что для детей не может быть науки, «сильнее говорящей юному воображению», возвышающей «быстрее <…> поэзию младенческой души их» (§ 1):

Я все мечтал – и давно мечтал – об этом вояже, может быть с той минуты, когда учитель сказал мне, что если ехать от какой-нибудь точки безостановочно, то воротишься к ней с другой стороны: мне захотелось поехать с правого берега Волги, на котором я родился, и воротиться с левого; хотелось самому туда, где учитель указывает пальцем быть экватору, полюсам, тропикам. Но когда потом от карты и от учительской указки я перешел к подвигам и приключениям Куков, Ванкуверов, я опечалился: что перед их подвигами Гомеровы герои, Аяксы, Ахиллесы и сам Геркулес? Дети! Робкий ум мальчика, родившегося среди материка и не видавшего никогда моря, цепенел перед ужасами и бедами, которыми наполнен путь пловцов. Но с летами ужасы изглаживались из памяти, и в воображении жили, и пережили молодость, только картины тропических лесов, синего моря, золотого, радужного неба[634].

Воображение Гончарова пестовали сочинения путешественников, которых Гоголь настойчиво рекомендовал в качестве материала и примера слога для учителей. Если Гоголь структурировал дисциплину и ее предмет – весь обширный многообразный мир – на основе фрагментов географических сочинений Гумбольдта, карт К. Риттера и нескольких статей Н. А. Полевого, то у Гончарова уже была возможность читать переведенный «Космос» Гумбольдта. Поэтому его восторженная оценка достижений науки включает романтическое представление о божественной сущности мироздания, которому он, вслед за Гумбольдтом, дает определение «космос»:

Но вот явился человек, мудрец и поэт, и озарил таинственные углы. Он пошел туда с компасом, заступом, циркулем и кистью, с сердцем, полным веры к Творцу и любви к Его мирозданию. Он внес жизнь, разум и опыт в каменные пустыни, в глушь лесов и силою светлого разумения указал путь тысячам за собою. «Космос!» Еще мучительнее прежнего хотелось взглянуть живыми глазами на живой космос[635].

О воздействии на молодое воображение описаний экспедиций в экзотические земли (идея Гоголя) говорит и выбранное Гончаровым направление для собственного путешествия:

Нет, не в Париж хочу, – помните, твердил я вам, – не в Лондон, даже не в Италию <…> – хочу в Бразилию, в Индию, хочу туда, где солнце из камня вызывает жизнь и тут же рядом превращает в камень все, чего коснется своим огнем; где человек, как праотец наш, рвет несеяный плод, где рыщет лев, пресмыкается змей, где царствует вечное лето, – туда, в светлые чертоги Божьего мира, где природа, как баядерка, дышит сладострастием, где душно, страшно и обаятельно жить, где обессиленная фантазия немеет перед готовым созданием, где глаза не устанут смотреть, а сердце биться[636].

Этот пассаж Гончарова стилистически и особенно ритмически близок гоголевским описаниям экзотических земель в статье о преподавании географии. Строку Гоголя «…край, где кипит Юг и каждое творение бьется двойною жизнью <…>» (§ 1) естественно могли бы продолжить слова Гончарова: «…где душно, страшно и обаятельно жить». Совсем по-гоголевски звучит и определение природы как баядерки, которая «дышит сладострастием». Описание завораживающего первобытного мира в приведенном выше отрывке у Гончарова контрастирует с его же «видами» и пейзажами, которые он дает с более спокойной интонацией и подробным описанием в дальнейшем повествовании «Фрегата…». Подспудно в этом фрагменте звучит и гоголевский мотив «обессиленной немеющей мысли» (у Гончарова «фантазии»), который в «Выбранных местах…» возникает в контексте разнообразия, в том числе и географического, предмета поэзии Пушкина:

Что ж было предметом его поэзии? Все стало ее предметом и ничто в особенности. Немеет мысль перед бесчисленностью его предметов. Чем он не поразился и перед чем он не остановился? От заоблачного Кавказа и картинного черкеса до бедной северной деревушки с балалайкой и трепаком у кабака (VIII, 380).

Гоголевскую тему «великой и поразительной области» географии, перед тем как она попадет в оборот советской идеологии[637], в русской литературе продолжил и, пожалуй, завершил Н. С. Гумилев – певец Африки и «Жирафа», создатель географического сборника поэзии «Шатер» (1921), путешественник, собиратель этнографического материала. Стремление попасть в покровительство «музы дальних странствий» у Гумилева выражено на уровне названий его поэтических сборников: «Путь конквистадоров», «Романтические цветы», «Чужое небо», «Костер», «Шатер», – которые так или иначе указывают на питавшую его поэзию романтическую традицию и на владевшую им страсть к путешествиям, мечту открыть незнакомые земли, разгадать тайны неизвестных племен. Эти импульсы романтизма достигали Гумилева через французскую поэзию[638], которая, в свою очередь, восходила к географии начала XIX в. с ее пышным ориентализмом, повлиявшим, несомненно, и на оккультные представления об Африке, раскрытые в фундаментальном труде Н. А. Богомолова[639].

На уровне образности и культурно-антропологических представлений об Африке стихи Гумилева продолжают традицию, начатую Гоголем в статье 1831 г., в которой он писал:

Африка, – как жаркое юношество <…>

Об Африке, где солнце жжет и океаны песчаных степей растягиваются на неизмеримое пространство; львы, тигры, кокосы, пальмы, и человек, мало чем разнящийся и наружностью, и своими чувственными наклонностями, от обезьян, кочующих по ней ордами (§ 5).

Образ песчаных степей у Гоголя восходил к «беспрерывному песчаному морю» Гумбольдта[640], а сравнение человека с обезьянами на основе предполагаемой его чувственности – к сочинению Н. Мёллера[641]. Эти же ориенталистские мотивы географии XIX в. характерны и для стихотворений Гумилева. Футуристическое стихотворение «Сахара» в сборнике «Шатер» начинается с традиционного сближения пустыни и моря, развитого поэтом в подвижный образ песчаной волны («Но Аравия, Сирия, Гоби / – Это лишь затиханье Сахарской волны»[642]), а в дальнейшем переосмысленного сближением пустыни с небом («С небесами, где легкие спят облака, / Бродят радуги, схожа Сахара»[643]). Во «Вступлении» к «Шатру» есть и характерная для географического дискурса отсылка к картографическому образу «Африки»: «Ты, на дереве древнем Евразии / Исполинской висящая грушей», – которая вводит точку зрения наблюдателя карт (ср. гоголевскую «подкову» Карпат в «Страшной мести»), а также напоминает мысленные эксперименты с фигурами континентов в географии XVIII в. (ср. в статье Гоголя сравнение «Европы <…> с сидящей на коленях женщиною или летящим драконом», § 4).

Интерпретация Африки как континента с «диким» характером человека и «безрассудным» образом жизни у Гумилева также продолжает географическую мысль начала XIX в. Ср. «Вступление» к «Шатру»:

Оглушенная ревом и топотом,

Облеченная в пламя и дымы,

О тебе, моя Африка, шепотом

В небесах говорят серафимы.

И твое раскрывая Евангелье,

Повесть жизни ужасной и чудной,

О неопытном думают ангеле,

Что приставлен к тебе, безрассудной.

Про деянья свои и фантазии,

Про звериную душу послушай,

Ты, на дереве древнем Евразии

Исполинской висящая грушей[644].

Первая и вторая строфы стихотворения направлены на создание впечатления яркой, может быть, конфликтной, военной и необузданной страстной жизни. Гумилев, вслед за Гоголем, не признает за Африкой интеллектуальных способностей, считает ее погруженной в «фантазии», «безрассудной», что коррелирует с ее «звериной душой» в следующей строфе. Правда, подобные витальные животные характеристики не отменяют восхищения Гумилева африканской душой, в наличии которой писатели XIX в. еще сомневались и которой, в любом случае, не восхищались.

Исключительно характерный для романтической географии мотив творения и Творца у Гумилева пронизывает весь корпус африканских стихов, которые в этом отношении звучат в унисон Риттеру и Гумбольдту, а вслед за ними – и Гоголю, с восхищением писавшим о мудрости Великого Зодчего. Барочная аллегоричность пейзажа или образа Земли на карте, свойственная художественному воображению Гоголя, а также его пасторальные пейзажи Украины находят у Гумилева соответствие в мотивах Африки как земного рая/сада и в ярких, порой даже лубочных африканских пейзажах, как, например, в стихотворении «Жираф» с его «мраморным гротом» и «тропическим садом»[645]. В стихотворении «Судан» африканский пейзаж представляется отражением на земле рая, который тем не менее обладает конкретными географическими чертами:

А кругом на широких равнинах,

Где трава укрывает жирафа,

Садовод Всемогущего Бога

В серебрящейся мантии крыльев

Сотворил отражение рая:

Он раскинул тенистые рощи

Прихотливых мимоз и акаций,

Рассадил по холмам баобабы,

В галереях лесов, где прохладно

И светло, как в дорическом храме,

Он провел многоводные реки

И в могучем порыве восторга

Создал тихое озеро Чад[646].

«Широкие равнины» и «трава, которая укрывает жирафа» на фоне гоголевского описания степи в «Тарасе Бульбе», в которой, «как в лесу», укрывались дикие кони, читается как парафраза на географическую тему степей. Образ «дорического храма» отсылает к аркообразным структурам в пейзажах «Вечеров…», а действия «Садовода Всемогущего Бога», который «раскинул тенистые рощи», «рассадил» баобабы, «провел» реки и «создал» Чад, напоминают гоголевскую природу-«изобретательницу», которая, согласно писателю, по Украине «раскинула степи прекрасные, вольные», «опрокинула косогор», «обрушила рытвину», «протянула во всю длину Днепр» «и все это согрела умеренным дыханием юга» (VIII, 42). У обоих авторов процесс Творения соответствует географической реальности описываемых стран, познание которой, согласно «Землеведению» Риттера, ведет к познанию обитающего там человека и даже к предвидению его будущей судьбы.

Таким образом, гумилевский образ Африки родился на базе географического воображения Европы и свидетельствовал о жизнеспособности традиции, когда-то внедренной в русскую литературу Гоголем. Представляется, что именно в творчестве Гумилева завершается прямое воздействие географического дискурса романтизма на литературу. Примерно с этого момента литература сама перенимает функции географического образотворчества и начинает создавать свои воображаемые (имажинарные) географии.

Наблюдения над неполным столетием развития этой проблематики между Гоголем и Гумилевым складываются в такую последовательность: на Гоголя и Гончарова влияние оказала немецкая философия и сопровождавшая ее новая парадигма географии, высшим выражением которой стал «Космос» Гумбольдта; пейзаж Тургенева был обязан своей структурой и поэтикой географическому пейзажу Гоголя, от которого в дальнейшем ушел в сторону «пейзажа души»; в случае географических интересов Гумилева нужен был толчок со стороны французской поэзии, подтолкнувшей его к путешествиям и открытию неизведанных стран. Этот комплекс обозначенных пунктиром отношений позволяет сделать одно весьма важное наблюдение: географическое воображение как дискурс о Земле и ее обитателях создается на текстовой, в принципе интертекстуальной и интермедиальной матрице, которая впоследствии инкрустируется осколками «сырой» реальности. Даже добытые путем личного опыта фрагменты реальности осмысляются и оформляются по существующим канонам видения и репрезентации. Так было со степями Гоголя, со среднерусским пейзажем Тургенева, с Африкой Гумилева. Выявленная сеть интертекстуальных соотношений позволяет вернуться к исходной точке исследования – к Гоголю, в творчестве которого можно ощутить первые импульсы взаимодействия между литературой, географией, историей, картографией и живописью. В этой гоголевской смеси разных дискурсов – истоки географического воображения русской литературы.

Свидетельством жизнеспособности географического воображения в русской культуре в наше время я считаю творчество Д. Н. Замятина, автора концепций метагеографии и постгеографии[647], наиболее известного представителя российской школы гуманитарной географии, насколько можно о ней говорить, географа – интерпретатора текстов культуры и оригинального художника слова, рефлексирующего мир и тексты через призму науки, которой он занимается. В предельно общем виде проблематика исследований Замятина связана с его установкой раскрыть и исследовать образотворческие способности географического дискурса, показать, что география не только изучает, описывает, систематизирует мир, но одновременно и творит свою новую реальность, является, в сущности, метагеографией. Постгеография исследует эффекты этого образотворчества и осмысляет вызванный им онтологический переворот в восприятии и воображении земного пространства.

Научное творчество Замятина я вижу как новый, по сравнению с романтической географией и Гоголем, этап в развитии географического воображения как способа осмыслить связь человека с окружающим его миром. На этом этапе оно уже испытало импульсы, пришедшие из творчества таких крупных художников начала ХХ в., как Вел. Хлебников, К. С. Петров-Водкин, А. П. Платонов и др.[648] От этой традиции Замятин унаследовал не только и, пожалуй, не столько географическое образотворчество, сколько потребность в создании нового концептуального литературно-географического языка, включающего как научные понятия метагеографии, постгеографии и другие[649], так и поэтические неологизмы, озаглавившие его сборники стихов, – «Булгуннях снов» или «Небожидарность»[650]. Таким образом, Замятин способствует развитию двух разнонаправленных течений в самой географии: с одной стороны, он умножает географический аналитический словарь, с другой – создает артефакты для его применения. В этом смысле его позиция весьма близка к отношению к географии у Гоголя, который считал, что нет предмета, сильнее действующего на воображение, создал свою систему географического освоения мира и, с другой стороны, практически ее применял в художественном творчестве.

Итак, понять новаторство Гоголя – теоретика географии, проявившееся в его статье «Несколько мыслей о преподавании детям географии», возможно только на фоне современных исследований археологии географических идей и географического воображения начала XIX в. Также только на фоне критики дискурсивных и визуальных практик географии в последние десятилетия можно оценить проницательность Гоголя в восприятии визуального аспекта географии, поворот его творчества к проблематике наблюдения и географической видимости. Вынесенная вверх точка зрения в художественном пространстве прозы Гоголя появилась как раз в то время, когда он работал над географической статьей. Это обстоятельство позволяет с большой долей вероятности предположить, что в построении художественного пространства Гоголем был усвоен и применен взгляд, подразумеваемый картографическим изображением, а ошеломляющее пространственное воображение писателя на самом деле было воображением географическим. Таким оно представляется как в сопоставлении с научными источниками, так и при изучении созданного Гоголем географического пейзажа.

С другой стороны, тема географической оптики пересекается с современной проблематикой зрения и видимости, в контексте которой визуальные средства географии (карты и географические пейзажи) могут быть рассмотрены как источник определенных техник наблюдения, с начала XIX в. поощрявших и удовлетворявших самую сильную страсть европейцев – видеть все собственными глазами. Значительным плодом этой страсти стал новый тип наблюдателя и – следовательно – новый тип читателя, так как зритель и читатель совмещались так же, как совмещались зритель и писатель. В литературе, как ранее уже указывалось[651] (в том числе и по отношению к Гоголю[652]), эти процессы отразились в повороте к описаниям природных видов, панорам городов и декораций бытовых сцен, к расширению пространства диалога и драматическим жестам персонажей. О визуальных эффектах гоголевской прозы заговорили только в ХХ в., и это произошло потому, что наблюдатель-читатель, уже познакомившийся и с модернистской живописью, и с кинематографом, смог обнаружить как модернистскую свободу взгляда Гоголя, описанную А. Белым как «японская перспектива»[653], так и кинематографические техники построения пространства, на которые не раз ссылался Ю. М. Лотман[654]. На фоне новых медиа выявились и более старые техники пространственной организации в визуальных видах искусства, подсмотренные Гоголем у живописи[655], лубка[656], кукольного театра[657].

В отношении восприятия зрительной стороны творчества Гоголя весьма выразительны воспоминания кн. Д. А. Оболенского о том, как Гоголь читал ему первую главу второго тома «Мертвых душ» с описанием пейзажа в начале:

За сим началось великолепное описание деревни Тентетникова, которое, в чтении Гоголя, выходило как будто писано в известном размере. Все описания природы, которыми изобилует первая глава, отделаны были особенно тщательно. Меня в высшей степени поразила необыкновенная гармония речи. Тут я увидел, как прекрасно воспользовался Гоголь теми местными названиями разных трав и цветов, которые он тщательно собирал. Он иногда, видимо, вставлял какое-нибудь звучное слово единственно для гармонического эффекта[658].

В восприятии современника текст Гоголя производил сильный эффект своей звуковой стороной, звучанием ботанических терминов. Передаваемый средствами словесной гармонии великолепный пейзаж как «картина» не воспринимался, забота Гоголя о тексте мемуаристу виделась только в работе с благозвучностью слова. Для современного читателя, который обладает несравнимо более богатым опытом визуальной культуры, именно зрелищная основа образности и сложное построение пространства обращают на себя внимание прежде всего и заставляют искать параллелей в области визуального искусства. Изменившееся восприятие читателей, в свою очередь, послужило причиной поворота в исследовательских стратегиях и практиках.

Мое исследование в конечном итоге выстроилось как расширенный комментарий к гоголевскому списку чтения по географии и анализ интертекстуальных пересечений художественной прозы с визуальными и словесными географическими источниками, которые участвовали в построении его пейзажей и художественного пространства в целом. В попытке соотнести слово и образ оно доверяло предписаниям Гоголя о том, как надо изучать «великую и поразительную область географии» – смотреть на карту и видеть «картины», возникающие из увлекательных «речей преподавателя». Так получилось, что и во взглядах на научное творчество Гоголь оказался нашим современником.

Литература

Источники

Арсеньев К. И. Краткая всеобщая география. 4-е изд. СПб., 1827; 6-е изд.: 1831.

[Б. п.] Гердер // Московский телеграф. 1828. Ч. 20. № 6. С. 137–150.

[Б. п.] Четыре возраста естественной истории // Московский вестник. 1827. Ч. 5. № 17. С. 40–58.

Бантыш-Каменский Д. Н. История Малороссии от водворения славян в сей стране до уничтожения гетманства: В 3 ч. 4-е изд. СПб.; Киев; Харьков, 1903.

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1889. Кн. 2.

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953. Т. 1.

Боплан Г. Л. де. Описание Украины / Пер. с фр. З. П. Борисюк; ред. пер. А. Л. Хорошкевич, Е. Н. Ющенко. М., 2004.

[Ваккенродер В. Г.] Об искусстве и художниках. Размышления отшельника, любителя изящного, изданные Л. Тиком. М., 1826.

Вельтман А. Ф. Странник / Изд. подгот. Ю. М. Акутин. М., 1978 (сер. «Литературные памятники»).

Вельтман А. Ф. Странник, или Путешествие по географическим картам // Московский телеграф. 1830. Ч. 35. № 20. С. 509–530.

Г. [Рожалин Н. М.] Подземный Мир, или Основные мнения об удобообитаемой и обитаемой внутренности земного шара. Лейпциг, 1828. Die Unterwelt etc. // Московский вестник. 1828. Ч. 12. № 23–24. С. 306–313.

Галич А. И. История философских систем, по иностранным руководствам: В 2 кн. СПб., 1818–1819.

[Галич А. И.] Черты умозрительной философии, избранные из В – б – ра, Кл – на, Т – н – ра и др. СПб., 1829.

Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества / Пер. и примеч. А. В. Михайлова; отв. ред. А. В. Гулыга. М., 1977 (сер. «Памятники исторической мысли»).

[Гердер И. Г.] Мысли, относящиеся к философической истории человечества, по разумению и начертанию Гердера. СПб., 1829.

Гердер И. Г. <Планета, нами обитаемая, есть непрерывная цепь гор, возвышающаяся над поверхностью водною> // Московский вестник. 1827. Ч. 4. № 13. С. 47–63.

Геродот. История в девяти книгах / Пер. и примеч. Г. А. Стратановского; под общ. ред. С. Л. Утченко. Л., 1972 (сер. «Памятники исторической мысли»).

Гоголь Н. В. Арабески / Изд. подгот. В. Д. Денисов. СПб., 2009 (сер. «Литературные памятники»).

[Гоголь Н. В.] Несколько мыслей о преподавании детям географии // Литературная газета. 1831. № 1. 1 янв. С. 4–7 (подп.: Г. Янов).

Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: В 14 т. [М.; Л.], 1937–1952.

Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. и писем: В 23 т. М., 2003. Т. 1; 2009. Т. 3.

Гоголь Н. В. Тарас Бульба: Автографы, прижизненные издания. Историко-литературный и текстологический комментарий / Изд. подгот. И. А. Виноградов. М., 2009.

Гоголь в воспоминаниях современников / Ред. текста, предисл. и коммент. С. Машинского. М., 1952.

Гончаров И. А. Фрегат «Паллада»: Очерки путешествия в двух томах / Изд. подгот. Т. И. Орнатская. Л., 1986 (сер. «Литературные памятники»).

Гумбольдт А. фон. Жизненная сила, или Гений Родосский // Московский телеграф. 1829. Ч. 30. № 24. С. 423–431.

Гумбольдт А. фон. Картины природы с научными объяснениями / Пер. с нем. А. Н.; предисл. К. Ф. Рулье. 2-е изд. М., 1862. Ч. 1.

Гумбольдт А. фон. Космос: Опыт физического мироописания. Ч. 1–5 / Пер. с нем. Н. Фролова. M., 1848. Ч. 1; 1851. Ч. 2; 1863. Ч. 3.

Гумбольдт А. фон. О водопадах реки Ориноко // Соревнователь просвещения и благотворения. 1818. Ч. 3. С. 180–203, 288–309.

Гумбольдт А. фон. О степях // Московский телеграф. 1829. Ч. 29. № 18. С. 151–180.

Гумбольдт А. Ф. фон. О физиогномике растений / Пер. А. Севастьянова. СПб., 1823.

Гумилев Н. С. Стихотворения и поэмы / Сост., подгот. текста и примеч. М. Д. Эльзона; вступ. ст. А. И. Павловского; биогр. очерк В. В. Карпова. Л., 1988 (сер. «Библиотека поэта. Большая сер.»).

Жуковский В. А. Полн. собр. соч.: В 12 т. СПб., 1902. Т. 10.

Замятин Д. Н. Булгуннях снов. М., 2015.

Замятин Д. Н. В сердце воздуха. К поискам сокровенных пространств. СПб., 2011.

Замятин Д. Н. Небожидарность. М., 2016.

Замятин Д. Н. Парижский словарь Московитов. М., 2013.

Измайлов В. В. Путешествие в полуденную Россию, в письмах, изданных Владимиром Измайловым. M., 1802. Ч. 1–4.

Карамзин Н. М. История Государства Российского: В 3 кн. / Науч. ред. текста, послесл., коммент. А. Ф. Смирнова. М., 2004.

Kулжинский И. Г. Малороссийская деревня. М., 1827.

Леонардо да Винчи. Суждения о науке и искусстве / Пер. с ит. А. А. Губера и В. П. Зубова; под ред. А. К. Дживелегова. СПб., 2008.

[Мицкевич А.] Аккерманские степи (Из Мицкевича) / Пер. Ю. Познанского // Московский вестник. 1828. Ч. 8. № 6. С. 137–138.

[Мицкевич А.] Аккерманские степи (Сонет Мицкевича) / Пер. И. Козлова // Московский телеграф. 1828. Ч. 19. № 3. С. 323.

[Мёллер Н.] Опыт характеристики четырех частей света (Соч. Мёллера): Из Шеллинговой всеобщей газеты для немцев 1813 г. // Московский вестник. 1827. Ч. 6. № 24. С. 408–426.

Паллас П. С. Путешествие по разным провинциям Российской империи: В 3 ч. СПб., 1773–1788.

Памяти В. А. Жуковского и Н. В. Гоголя: [Сб.]. СПб., 1909. Вып. 3: [Гоголевские тексты / Изд. Г. П. Георгиевским].

Переписка Н. В. Гоголя: В 2 т. / Сост. и коммент. А. А. Карпова и М. Н. Виролайнен. М., 1988.

Погодин М. П. Год в чужих краях. 1839. Дорожный дневник. М., 1844. Ч. 1–3.

[Погодин М. П.] История географии. Мысли, как писать историю географии (Из переписки о разных предметах) // Московский вестник. 1827. Ч. 2. № 5. С. 59–66 (подпись: М. П.).

[Полевой Н. А.] Мысли, относящиеся к философической истории человечества, по разумению и начертанию Гердера // Московский телеграф. 1829. Ч. 29. № 7. С. 89–96.

[Полевой Н. А.] [Рец. на: ] Карты … Сочинение Карла Риттера, профессора географии в Берлинском университете. Перевод с немецкого. М. 1828 г. в т. университетской, in 8, 11 и 73 стр. и 7 карт // Московский телеграф. 1828. Ч. 23. № 18. С. 219–223.

[Полевой Н. А.] [Рец. на: ] [Нич П. Ф.] Краткое начертание древней географии. Москва. 1825. in 8. VI и 236 стр. // Московский телеграф. 1825. Ч. 4. № 13. С. 67–74.

[Полевой Н. А.] [Рец. на три учебника географии] // Московский телеграф. 1827. Ч. 13. № 1. С. 80–88.

Риттер К. Введение ко всеобщему сравнительному землеведению (1818) / Предисл. Д. Н. Замятина // Гуманитарная география: Научный и культурно-просветительский альманах. М., 2006. Вып. 3. С. 270–280.

Риттер К. Карты, представляющие: 1. Главные хребты гор в Европе, их связь и мысы. 2. Высоту гор в Европе, предел прозябений и разных слоев воздуха на оных, сравнительно с жарким поясом. 3. Распространение диких деревьев и кустов по Европе. 4. Распространение экономических растений по Европе. 5. Распространение диких и домашних млекопитающих животных по Европе. 6. Величину, народочислие, населенность и распространение народных племен по Европе / С объяснением, пер. с нем. M. Погодина. М., 1828.

Риттер К. Общее землеведение: Лекции, читанные в Берлинском университете и изданные Г. А. Даниелем / Пер. с нем. Я. Вейнберга. М., 1864.

Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или О воспитании / Пер. с фр. П. Первова. М., 1896.

Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания / Изд. подгот. С. В. Житомирская. М., 1989 (сер. «Литературные памятники»).

Срезневский И. И. Запорожская старина. Харьков, 1833–1838. Ч. 1–2.

Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М., 1978–.

Хомяков А. С. Степи // Московский вестник. 1829. Ч. 1. С. 47.

Шаликов П. И. Путешествие в Малороссию. М., 1803.

Шеллинг Ф. В. И. Система трансцендентального идеализма / Пер. с нем. И. Я. Колубовского. Л., 1936.

Шлёцер А. Л. Введение во всеобщую историю для детей. М., 1829–1830. Ч. 1–2.

Шлёцер А. Л. Начало человеческого образования посредством изобретения механических искусств // Московский вестник. 1830. Ч. 2. № 5. С. 35–56; № 6. С. 151–173.

[Шлёцер А. Л.] Понятие о всеобщей истории (из Шлёцера) // Московский вестник. 1827. Ч. 5. № 218. С. 157–175.

Шлёцер А. Л. Представление всеобщей истории, сочиненное А. Л. Шлёцером. СПб., 1809.

[Шульгин И. П.] Курс всеобщей географии, в пользу воспитанников Императорского лицея и учрежденного при нем Благородного пансиона составленный И. Шульгиным. СПб., 1824–1825. Ч. 1: Европа. Ч. 2: Азия, Африка, Америка и Австралия.

[Ястребцов И. М.] Об умственном воспитании детского возраста // Московский телеграф. 1828. Ч. 36. № 21. С. 4–25; № 22. С. 135–156; № 23. С. 269–301.

Carus Carl Gustav. Nine Letters on Landscape Painting, written in the Years 1815–1824; with a Letter from Goethe by Way of Introduction / Transl. by David Britt. Los Angeles: Getty Research Institute, 2002.

Humboldt Alexander von. Discours prononcé par M. Alexandre de Humboldt à la seance extraordinaire de l’Académie inpériale des sciences de St.-Pétersbourg tenue le 16/28 Novembre 1829. [St.-Pétersbourg: Typ. de l’Académie des Sciences, 1829].

Humboldt Alexander von. Views of Nature: or Contemplations on the Sublime Phenomena of Creation / With Scientific Illustrations; transl. from the German by E. C. Otté and Henry G. Bohn. London: Henry G. Bohn, York Street, Covent Garden, 1850.

Исследования

Абрам Терц. В тени Гоголя // Абрам Терц (Андрей Синявский). Собр. соч.: В 2 т. М., 1992. Т. 2. С. 3–336.

Адамс В. Т. Природоописания у Н. В. Гоголя // Тр. по русской и славянской филологии V. Тарту, 1964. С. 77–133 (Учен. зап. Тартуского гос. ун-та; вып. 119).

Адрианов С. А. Арсеньев Константин Иванович // Русский биографический словарь. СПб.; М., 1900. Т. 2. С. 317–321.

Айзикова И. А., Матвеенко И. А. О сочетании переводной и оригинальной прозы В. А. Жуковского в «Собирателе»: К вопросу об эволюции прозы писателя // Изв. Томского политехнического ун-та. 2003. Т. 306. № 2. С. 147–154.

Анненкова Е. И. Гоголь и декабристы. М., 1989.

Анненкова Е. И. Гоголь и русское общество. СПб., 2012.

Барабаш Ю. A. Гоголь и традиции староукраинского театра (два этюда) // Третьи Гоголевские чтения: Гоголь и театр / Под общ. ред. В. П. Викуловой. М., 2004. С. 25–39.

Барабаш Ю. Я. «Месторазвитие», или Знаете ли вы украинскую ночь? Национальный ландшафт как ментальный фактор (Гоголь) // Вопросы литературы. 1995. № 1. С. 340–351.

Барабаш Ю. Я. Почва и судьба. Гоголь и украинская литература: у истоков. М., 1995.

Белый Андрей. Мастерство Гоголя. М.; Л., 1934.

Белый Андрей. Символизм как миропонимание / Сост., вступ. ст. и примеч. Л. А. Сугай. М., 1994.

Берковский Н. Я. Романтизм в Германии. Л., 1973.

Библиотека В. А. Жуковского (описание) / Сост. В. В. Лобанов. Томск, 1981.

Богомолов Н. А. Русская литература начала ХХ века и оккультизм. М., 2000.

Вайскопф М. Я. Сюжет Гоголя: Морфология. Идеология. Контекст. М., 1993.

Вёльфлин Г. Ренессанс и барокко / Пер. с нем. Е. Лундберга. СПб., 1913.

Венгеров С. А. Собр. соч.: [В 5 т.] СПб., 1913. Т. 2: Писатель-гражданин. Гоголь.

Видугирите И. «Великая и поразительная область географии»: об источниках географических идей Н. В. Гоголя // Literatūra. 2009. № 51 (2). С. 7–21.

Видугирите И. Гоголь и современная ему география: об одном пейзаже в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» // Двести лет Гоголя: Сб. науч. тр. / Под ред. В. Щукина. Kraków: Wydawnictwo Universytetu Jagiellońskiego, 2011. С. 93–104.

Видугирите И. Горы как живой камень в географическом пейзаже Н. В. Гоголя // Диалог с камнем: от природы к культуре / Сост. М. В. Заявьялова, Т. В. Цивьян. М., 2016. С. 96–103.

Видугирите И. На пересечении восточного и западного христианства (традиция идеального пейзажа в творчестве Н. Гумилева) // Drogi i rozdroża kultury chrześcijańskiej Europy. Częstochowa, 2003. С. 459–469.

Видугирите И. Об одном источнике гоголевской зрелищности: пейзаж Брейгеля во втором томе «Мертвых душ» // Literatūra. 2010. № 52 (2). С. 20–33.

Видугирите И. «Складка» пейзажа: к проблеме барокко в творчестве Н. В. Гоголя // Literatūra. 2008. № 50 (2). С. 18–29.

Видугирите И. Стихотворение «Жираф» и африканская тема Н. Гумилева // Literatūra. 2001. № 41–43 (2). С. 87–98.

Виноградов И. А. Неизданный Гоголь. М., 2001.

Виролайнен М. Н. Мифы города в мире Гоголя // Гоголь в русской критике. Антология / Сост. С. Г. Бочаров. М., 2008. С. 652–662.

Гиппиус В. В. Гоголь // Гиппиус В. Гоголь; Зеньковский В. Н. В. Гоголь / Предисл., сост. Л. Аллена. СПб., 1994. С. 11–188.

Гоголь: Материалы и исследования / Под ред. В. В. Гиппиуса; отв. ред. Ю. Г. Оксман. М.; Л., 1936. [Т.] 1.

Гоголь и Италия / Сост. М. Вайскопф и Р. Джулиани. М., 2004.

Гольденберг А. Х. Архетипы в поэтике Н. В. Гоголя. Волгоград, 2007.

Гончаров С. А. Творчество Н. В. Гоголя и традиции учительной культуры. СПб., 1992.

Делёз Ж. Складка. Лейбниц и барокко / Общ. ред. и послесл. В. А. Подороги; пер. с фр. Б. М. Скуратова. М., 1998.

Джулиани Р. Рим в жизни и творчестве Гоголя, или Потерянный рай. М., 2009.

Дмитриева Е. Е. Гоголь в западноевропейском контексте: между языками и культурами. М., 2011.

Дмитриева Е. Е. К вопросу об «исторических неточностях» в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» // Н. В. Гоголь: загадка третьего тысячелетия (Первые гоголевские чтения): Сб. докладов. М., 2002. С. 52–60.

Дуккон А. «Подземная география» и хтонические мотивы в ранних повестях Н. В. Гоголя // Studia Slavica Hungarica. 2008. №/Vol. 53/2.

Есаков В. А. Александр Гумбольдт в России. М., 1960.

Замятин Д. Н. Гунны в Париже. К метагеографии русской культуры. СПб., 2016.

Замятин Д. Н. Метагеография: пространство образов и образы пространства. М., 2004.

Замятин Д. Н. Постгеография: Капитал(изм) географических образов. СПб., 2014.

Звиняцковский В. Я. Вечные спутники: преодоление проклятия // Творчество А. П. Чехова: рецепции и интерпретации. Ростов н/Д., 2013. С. 35–41.

Иванов И. И. История русской критики. СПб., 1898. Ч. 1–2.

Ивашина Е. С. О специфике жанра «путешествия» в русской литературе первой трети XIX века // Вестник Московского ун-та. Сер. 9: Филология. 1979. № 3. С. 3–16.

Иоаннисян Б. Г. Структура образа и пространство-время в пейзаже раннего Гоголя // Изв. АН СССР. Сер. литературы и языка. 1974. Т. 33. № 4. С. 299–311.

Казарин В. П. Повесть Н. В. Гоголя «Тарас Бульба». Вопросы творческой истории. Киев; Одесса, 1986.

Киселев С. Н. Географизм гоголевской прозы; см.: http://www.ruskline.ru/analitika/2007/02/19/geografizm_gogolevskoj_prozy/.

Киселев С. Н. Географическо-педагогические взгляды молодого Н. В. Гоголя; см.: http://www.ruskline.ru/analitika/2007/02/16/geografichesko-pedagogicheskie_vzglyady_molodogo_n_v_gogolya/.

Киселев С. Н. Из книги «Н. В. Гоголь и география». Введение; см.: http://www.ruskline.ru/analitika/2007/02/15/iz_knigi_n_v_gogol_i_geografiya_vvedenie/.

Киселев С. Н. Статья Н. В. Гоголя «Мысли о географии» (история создания и источники) // Вопросы русской литературы. Симферополь, 1996. Вып. 2 (59). С. 18–34.

Киселева Л. Н. Жуковский – преподаватель русского языка (начало «царской педагогики») // Пушкинские чтения в Тарту. Тарту, 2004. Т. 3: Материалы международной конференции, посвященной 220-летию В. А. Жуковского и 200-летию Ф. И. Тютчева. С. 198–228.

Киселева Л. Н. «Очерки Швеции» Жуковского и карамзинская традиция // Тр. по русской и славянской филологии: Литературоведение. Новая сер. Tartu, 2001. Т. 4. С. 156–168.

Коцингер С. Возвышенное у Гоголя: власть риторики и возвышенное искусство // Традиции и новаторство в русской классической литературе: Гоголь, Достоевский / Под ред. С. А. Гончарова. СПб., 1992. С. 3–24.

Кочеткова Н. Д. Герой русского сентиментализма. [Статья] 2: Портрет и пейзаж в литературе русского сентиментализма // ХVIII век. Л., 1986. Сб. 15: Русская литература XVIII века в ее связях с искусством и наукой. С. 70–96.

Крейцер A. В. О «живописности» прозы Н. В. Гоголя // Гоголевский сборник / Под ред. С. А. Гончарова. СПб., 1994. [Вып. 2]. С. 39–52.

Кривонос В. Ш. «Мертвые души» Гоголя. Пространство смысла. Самара, 2012.

Кривонос В. Ш. «Херсонский помещик»: другое пространство в «Мертвых душах» Гоголя // Гетеротопии: миры, границы, повествование. Вильнюс, 2015. С. 285–294.

Кузовкина Т. Д. Гоголь и Теньер (К вопросу о том, как изображать низкую действительность) // Лотмановский сборник 3. М.: О. Г. И., 2004. С. 295–304.

Кузовкина Т. Д. Наблюдения над художественным пространством «Выбранных мест из переписки с друзьями» Гоголя // Studia Litteraria Polono-Slavica. Warszawa, 2000. № 5. С. 163–173.

Куликова E. Ю. «Дальние небеса» Николая Гумилева: Поэзия. Проза. Переводы. Новосибирск, 2015.

Лесогор Н. В. Традиции лубочного театра в творчестве Н. В. Гоголя // Литературное произведение и литературный процесс в аспекте исторической поэтики. Кемерово, 1988. С. 97–107.

Лотман Ю. М. Руссо и русская культура XVIII – начала XIX века // Лотман Ю. М. Русская литература и культура Просвещения. М., 1998. С. 139–206.

Лотман Ю. М. Художественное пространство в прозе Гоголя // Лотман Ю. М. В школе поэтического слова. М., 1988. С. 251–293.

Манн Ю. В. Гоголь. Завершение пути: 1845–1852. М., 2009.

Манн Ю. В. Гоголь. Tруды и дни: 1809–1845. М., 2004.

Манн Ю. В. Диалектика художественного образа. М., 1987.

Мартин Г. Брейгель: Альбом / Пер. с англ. М. Уманцевой. М., 1992.

Машинский C. И. Художественный мир Гоголя. М., 1971.

Михед П. В. Крiзь призму бароко. Киев, 2002.

Михед П. В. Об апостольском проекте Гоголя // Гоголь как явление мировой литературы. М., 2003. С. 42–55.

Михед П. В. Пiзнiй Гоголь i барокко. Нiжин, 2002.

Нейхардт A. A. Скифский рассказ Геродота в отечественной историографии. Л., 1982.

Орлова Г. А. «Заочное путешествие»: управление географическим воображением в сталинскую эпоху // Новое литературное обозрение. 2009. № 100. С. 266–285.

Орлова Г. А. За строкою учебника: картографическая политика и советcкая школа в 1930‐е гг. // Учебный текст в советской школе / Сост. С. Г. Леонтьева, К. А. Маслинский. СПб.; М., 2007. С. 164–192.

Орлова Г. А. Картографический поворот: школьная география и визуальная политика в эпоху больших утопий // Вопросы образования. 2006. № 3. С. 81–101.

Орлова Г. А. «Карты для слепых»: политика и политизация зрения в сталинскую эпоху // Визуальная антропология: режимы видимости при социализме / Под ред. Е. Р. Ярской-Смирновой и П. В. Романова. М., 2009. С. 35–82.

Панофский Э. Перспектива как «символическая форма»; Готическая архитектура и схоластика / Пер. И. В. Хмелевских, Е. Ю. Козиной, Л. Н. Житковой. СПб., 2004.

Плетнева А. А. Повесть Н. В. Гоголя «Нос» и лубочная традиция // Новое литературное обозрение. 2003. № 61. С. 152–164.

Пумпянский Л. В. Классическая традиция: Собрание трудов по истории русской литературы / Сост. Е. М. Иссерлин, Н. И. Николаев; отв. ред. А. П. Чудаков; вступ. ст., подгот. текста и примеч. Н. И. Николаева. М., 2000 (сер. «Язык. Семиотика. Культура»).

Ребеккини Д. В. А. Жуковский и библиотека престолонаследника Александра Николаевича (1828–1837) // Жуковский. Исследования и материалы. Томск, 2013. Вып. 2. С. 77–136.

Реизов Б. Г. Французская романтическая историография. Л., 1956.

Реморова Н. Б. Жуковский и немецкие просветители. Томск, 1989.

Романовский В. Е. Взгляд Гоголя на историю и географию // Педагогический сборник. 1909. № 9: Сентябрь. С. 213–232; № 10: Октябрь. С. 264–279.

Самышкина А. В. К проблеме гоголевского фольклоризма // Русская литература. 1979. № 3. С. 61–80.

Семенов-Тян-Шанский В. П. Мысли Н. В. Гоголя о географии // Изв. Гос. географического общества. 1939. Т. 63. Вып. 6. С. 869–873.

Смирнов A. С. Романтическая ирония в русской литературе начала XIX в. и творчество Н. В. Гоголя. Гродно, 2004.

Смирнова Е. А. Жуковский и Гоголь: К вопросу о творческой преемственности // Жуковский и русская культура. Л., 1987. С. 244–260.

Смирнова Е. А. О многосмысленности «Мертвых душ» // Контекст 1982: Литературно-теоретические исследования. М., 1983. С. 164–191.

Смирнова Е. А. Поэма Гоголя «Мертвые души». Л., 1987.

Смолярова Т. И. Зримая лирика. Державин. М., 2011.

Созина Е. К. Сцена ночного полета в повести Гоголя «Вий» и ее отражения в русской литературе XIX – начала ХХ века // Двести лет Гоголя. Сб. науч. тр. / Под ред. В. Щукина. Kraków, 2011. С. 139–156.

Софронова Л. А. Мифопоэтика раннего Гоголя. СПб., 2010.

Супронюк О. К. Литературная среда раннего Гоголя. Киев, 2009.

Сухова Н. Г. Карл Риттер и географическая наука в России. Л., 1990.

Сухомлинов М. И. Н. А. Полевой и его журнал «Московский телеграф» // Исторический вестник. 1886. Т. 23. № 3. С. 503–528.

Турчин В. С. Эпоха романтизма в России. М., 1981.

Фаустов А. А. О гоголевском зрении: между «Aрабесками» и вторым томом «Мертвых душ» // Филологические записки. Воронеж, 1996. Вып. 7. С. 45–63; 1997. Вып. 8. С. 104–119.

Федоров Ф. П. Романтический художественный мир: пространство и время. Рига, 1988.

Феномен Гоголя. Материалы Юбилейной международной научной конференции, посвященной 200-летию со дня рождения Н. В. Гоголя / Под ред. M. Н. Виролайнен и А. А. Карпова. СПб., 2011.

Франк С. Заражение страстями или текстовая «наглядность»: pathos и ekphrasis у Гоголя // Экфрасис в русской литературе: Тр. Лозаннского симпозиума / Под ред. Л. Геллера. М., 2002. С. 31–41.

Хайдеггер М. Время картины мира // Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет / Пер. с нем. и сост. А. В. Михайлова. М., 1993. С. 135–167 (сер. «Феноменология. Герменевтика. Философия языка»).

Шведова С. О. Театральная поэтика барокко в художественном пространстве «Вечеров на хуторе близ Диканьки» Н. В. Гоголя // Гоголевский сборник / Под ред. С. А. Гончарова. СПб., 1993. [Вып. 1]. С. 41–54.

Шёнле А. Подлинность и вымысел в авторском самосознании русской литературы путешествий, 1790–1840. СПб., 2004.

Щукин В. Г. Космос Тургенева // И. С. Тургенев. Жизнь, творчество, традиции / Под ред. Ж. Зельдхейи-Деак и А. Холлош. Будапешт, 1994. С. 233–240.

Эпштейн М. Н. Ирония стиля: дeмоническое в образе России у Гоголя // Новое литературное обозрение. 1996. № 19. С. 129–147.

Эпштейн М. Н. Природа, мир, тайник вселенной…: Система пейзажных образов в русской поэзии. М., 1990.

Ямпольский М. Б. Наблюдатель: Очерки истории видения. М., 2000.

Ямпольский М. Б. Ткач и визионер: Очерки истории репрезентации, или О материальном и идеальном в культуре. М., 2007.

Ямпольский М. Б. Три текста об истории. СПб., 2013.

Янушкевич А. С. В мире Жуковского. М., 2006.

Янушкевич А. С. Экземпляр романа Л. Тика «Странствия Франца Штернбальда» с авторской правкой в библиотеке В. А. Жуковского // Тик Л. Странствия Франца Штернбальда. М., 1987. С. 341–346 (сер. «Литературные памятники»).

Art and Cartography: Six Historical Essays / Ed. by David Woodward. Chicago; London: University of Chicago Press, 1987.

Bätschmann Oskar. Carl Gustav Carus (1789–1869): Physician, Naturalist, Painter, and Theoretician of Landscape Painting // Carus Carl Gustav. Nine Letters on Landscape Painting, written in the Years 1815–1824; with a Letter from Goethe by Way of Introduction / Transl. by David Britt. Los Angeles: Getty Research Institute, 2002. P. 1–73.

Buci-Glucksmann Christinе. La folie du voir. Une esthétique du virtuel. Paris: Galilée, 2002.

Casey Edward S. Representing Place: Landscape Painting and Maps. Minneapolis; London: University of Minnesota Press, 2002.

Certeau Michel de. The Practice of Everyday Life. Berceley; Los Angeles; London: University of California Press, 1988.

Clark Kenneth. Landscape into Art. London: John Murray, 1952.

Cosgrove Denis. Geographic imagination and the authority of images. Hettner-Lecture 2005. Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 2006.

Cosgrove Denis. Geography and Vision: Seeing, Imagining and Representing the World. London; New York: I. B. Tauris, 2008.

Cosgrove Denis. Social Formation and Symbolic Landscape. Wisconsin: The University of Wisconsin Press, 1998.

Crary Jonathan. Techniques of the Observer: on Vision and Modernity in the Nineteenth Century. Cambridge, Mass.; London: MIT Press, 1992.

DeLue Rashael Ziady. Elusive Landscapes and Shifting Grounds // Landscape Theory / Ed. by Rachael Ziady DeLue and James Elkins. New York; London: Routledge, 2008. P. 3–14.

Ely Christopher. This Meager Nature. Landscape and National Identity in Imperial Russia. DeKalb: Northen Illinois University Press, 2009.

Frazier Melissa. Frames of the Imagination: Gogol’s Arabesques and the Romantic Question of Genre. New York: Peter Lang, 2000.

Fusso Susanne. Designing Dead Souls. An Anatomy of Disorder in Gogol. Stanford, California: Stanford University Press, 1993.

Fusso Susanne. The Landscape of Arabesques // Essays on Gogol: Logos and the Russian Word / Ed. by Susanne Fusso, Priscilla Meyer. Evanstone, Ill.: Northwestern University Press, 1994. P. 112–125.

Gibson Walter S. “Mirror of the Earth”: The World Landscape in Sixteenth-Century Flemish Painting. Princeton: Princeton University Press, 1989.

Gregory Derek. Geographical Imaginations. Cambridge; Oxford: Blackwell, 1994.

Gombrich Ernst H. J. The Renaissance Theory of Art and the Rise of Landscape // Gombrich on the Renaissance. London: Phaidon Press Limited, 1985. Vol. 1: Norm and Form. P. 107–121.

Harvey David. Social Justice and the City. Athens, Georgia: Georgia University Press, 2009.

The Iconography of Landscape: Еssays on the Symbolic Representation, Design and Use of Past Environments / Ed. by Stephen Daniels, Denis Cosgrove. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Jay Martin. Scopic regimes of Modernity // Vision and Visuality / Ed. by Hal Foster. Seattle: Bay Press, 1988. P. 3–27.

Koerner Joseph Leo. Caspar David Friedrich and the Subject of Landscape. New Haven: Yale University Press, 1995.

Landscape Theory / Ed. by Rachael Ziady DeLue, James Elkins. New York; London: Routledge, 2008.

Layton Susan. Russian Literature and Empire. Conquest of the Caucasus from Pushkin to Tolstoy. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Maguire Robert A. Exploring Gogol. Stanford, California: Stanford University Press, 1994.

Mayer Holt. Romantische Orientierung. Wandermodell der romantischen Bewegung: Kjuchel’beker – Puškin – Vel’tman. München: Verlag Otto Sagner, 1995.

Mitchell Timothy. Colonizing Egypt. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Mitchell Timothy. The world as exhibition // Comparative Studies in Society and History. 1989. Vol. 31. P. 217–236.

Mitchell W. J. T. Imperial Landscape // Landscape and Power. Chicago; London: University of Chicago Press, 2002. P. 5–34.

Moon David. Plough that broke the Steppes: Agriculture and Environment on Russia’s Grasslands, 1700–1914. Оxford: Oxford University Press, 2013.

Rebecchini Damiano. Reading with maps, prints and commonplace books, or How the poet V. A. Zhukovsky taught Alexander II to read Russia (1825–1838) // Reading in Russia. Practices of Reading and Literary Communication, 1760–1930 / Ed. by Damiano Rebecchini and Raffaella Vassena. Milano: Di/segni, 2014. P. 99–116.

Royalton-Kisch Martin. Pieter Bruegel as a Draftsman: The Changing Image // Pieter Bruegel the Elder: Drawings and Prints / Ed. by Nadine M. Orenstein. New Haven; London: Yale University Press, 2001.

Said Edward W. Orientalism. Western Conceptions of the Orient. London: Penguine Books, 1995.

Shapiro Gavriel. Nikolai Gogol and the Baroque Cultural Heritage. Pennsylvania: The Pennsylvania State University Press, 1993.

Solivetti Carla. “Tutti a Cherson!” Cartografia delle Anime morte // Letteratura e geografia. Atlanti, modelli, letture / A cura di Francesco Fiorentino e Carla Solivetti. Roma: Quadlibet Studio, 2012. P. 149–170.

Stilman Lео. The “All-Seeing Eye” in Gogol // Gogol From the Twentieth Century / Ed. by Robert A. Maguire. Princeton: Princeton University Press, 1995. P. 376–389.

Stoddart David. On Geography and its History. Oxford: Blackwell Publishers, 1986.

Sui Daniel Z. Visuality, Aurality, and Shifting Metaphors of Geographical Thought in the Late Twentiech Century // Annals of the Association of American Geographers. 2000. Vol. 90 (2). P. 322–343.

Tang Chenxi. The Geographic Imagination of Modernity: Geography, Literature, and Philosophy in German Romanticism. Stanford: Stanford University Press, 2008.

Wood Denis. The Power of Maps. New York: Guilford, 1992.

Wood Gillen D’Arcy. The Shock of the Real: Romanticism and Visual Culture, 1760–1860. New York: Palgrave, 2009.

Примечания

1

См. обобщающие комментарии к статье Гоголя «Мысли о географии» Л. В. Дерюгиной (Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. и писем: В 23 т. М., 2009. Т. 3. С. 796–813; далее – ПССП, с указанием номера тома и страницы в тексте) и В. Д. Денисова (Гоголь Н. В. Арабески / Изд. подгот. В. Д. Денисов. СПб., 2009. С. 446–453 (сер. «Литературные памятники»)). Комментарий Денисова основан на: Киселев С. Н. Статья Н. В. Гоголя «Мысли о географии» (история создания и источники) // Вопросы русской литературы: Межвузовский научный сборник. Симферополь, 1996. Вып. 2 (59). С. 18–34.

2

Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity: Geography, Literature, and Philosophy in German Romanticism. Stanford, 2008.

3

Gregory D. Geographical Imaginations. Cambridge; Oxford, 1994.

4

Видугирите И. Географическое воображение. Гоголь. Вильнюс, 2015; пер. на англ.: Vidugirytė I. Gogol and the Geographical Imagination of Romanticism. Vilnius, 2018.

5

См.: ПССП. 3, 982–983.

6

См.: ПССП. 3, 803.

7

См.: Памяти В. А. Жуковского и Н. В. Гоголя: [Сб.]. СПб., 1909. Вып. 3: [Гоголевские тексты / Изд. Г. П. Георгиевским]. С. 206.

8

Манн Ю. Гоголь. Завершение пути: 1845–1852. М., 2009. С. 249.

9

Памяти В. А. Жуковского и Н. В. Гоголя. Вып. 3. С. 206.

10

Там же. С. 206–207.

11

Венгеров С. А. Собр. соч.: [В 5 т.] СПб., 1913. Т. 2: Писатель-гражданин. Гоголь. С. 163.

12

Семенов-Тян-Шанский В. П. Мысли Н. В. Гоголя о географии // Изв. Гос. географического общества. 1939. Т. 63. Вып. 6. С. 873.

13

Там же. С. 871.

14

См.: Гоголь: Материалы и исследования / Под ред. В. Гиппиуса. М.; Л., 1936. Т. 1. С. 40.

15

Киселев С. Н. Статья Н. В. Гоголя «Мысли о географии» (история создания и источники) // Вопросы русской литературы. Симферополь, 1996. Вып. 2 (59). С. 18–34.

16

См.: Виноградов И. А. Неизданный Гоголь. М., 2001. С. 16.

17

См.: ПССП. 3, 806–811; В. Д. Денисов полагает, что этот труд Гердера послужил основным источником статьи Гоголя, хотя текстуальных доказательств этой точки зрения не приводит, см. его комментарий: Гоголь Н. В. Арабески / Изд. подгот. В. Д. Денисов. СПб., 2009. С. 448.

18

См.: Машинский C. Художественный мир Гоголя. М., 1971. С. 149–161.

19

См.: Гоголь Н. В. Арабески. С. 448.

20

См.: Там же. С. 450–451.

21

См.: Гиппиус В. Гоголь // Гиппиус В. Гоголь; Зеньковский В. Н. В. Гоголь / Предисл., сост. Л. Аллена. СПб., 1994. С. 52.

22

Это точка зрения комментаторов девятитомного собрания сочинений Гоголя В. А. Воропаева и И. А. Виноградова. Цит. по: ПССП. 3, 806.

23

Манн Ю. В. Гоголь. Tруды и дни: 1809–1845. М., 2004. С. 208–209.

24

Там же. С. 210.

25

Там же. В исследовании А. Дуккон анализу с точки зрения «подземной географии» подвергаются повести «Вечеров на хуторе близ Диканьки», однако параграф о «подземной географии» появился только во второй редакции статьи в 1834 г., когда «Вечера…» уже были опубликованы, см.: Дуккон А. «Подземная география» и хтонические мотивы в ранних повестях Н. В. Гоголя // Studia Slavica Hungarica. 2008. №/Vol. 53/2. Л. В. Дерюгина интерпретирует «подземную географию» в связи с «подземной архитектурой» в статье «Об архитектуре нынешнего времени», см.: ПССП. 3, 799.

26

Fusso S. Designing Dead Souls. An Anatomy of Disorder in Gogol. Stanford, California, 1993. P. 5–19.

27

Frazier M. Frames of the Imagination: Gogol’s Arabesques and the Romantic Question of Genre. New York, 2000. P. 139.

28

Ibid. P. 194.

29

ПССП. 3, 798–800.

30

Семенов-Тян-Шанский В. П. Мысли Н. В. Гоголя о географии. С. 869–870.

31

См.: Киселев С. Н. Статья Н. В. Гоголя «Мысли о географии».

32

Киселев С. 1) Из книги «Н. В. Гоголь и география». Введение; см.: http://www.ruskline.ru/analitika/2007/02/15/iz_knigi_n_v_gogol_i_geografiya_vvedenie/; 2) Географическо-педагогические взгляды молодого Н. В. Гоголя; см.: http://www.ruskline.ru/analitika/2007/02/16/geografichesko-pedagogicheskie_vzglyady_molodogo_n_v_gogolya/; 3) Географизм гоголевской прозы; см.: http://www.ruskline.ru/analitika/2007/02/19/geografizm_gogolevskoj_prozy/ (дата обращения: 01.07.2019).

33

Киселев С. Из книги «Н. В. Гоголь и география». Введение.

34

Там же.

35

Там же.

36

Киселев С. Географизм гоголевской прозы.

37

[Гоголь Н. В.] Несколько мыслей о преподавании детям географии // Литературная газета. 1831. № 1. 1 янв. С. 4–7. Текст этой статьи Гоголя приводится полностью перед первой частью этой книги и в дальнейшем будет цитироваться с указанием номера параграфа после цитаты.

38

Здесь и далее с указанием номера тома и страницы цитируем: Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: В 14 т. [М.; Л.], 1937–1952.

39

См.: ПССП. 3, 798.

40

Clark K. Landscape into Art. London, 1952. P. 36–53. Обращение к классификации живописного пейзажа у Кларка обусловлено ее универсальным применением в исследованиях пейзажа в искусствоведении, в культурной географии и в феноменологии пейзажа.

41

См.: Адамс В. Т. Природоописания у Н. В. Гоголя // Тр. по русской и славянской филологии V. Тарту, 1964. С. 127 (Учен. зап. Тартуского гос. унта; вып. 119).

42

О смене парадигм географии в Германии см.: Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity: Geography, Literature, and Philosophy in German Romanticism. Stanford, 2008. P. 25–55.

43

Сухова Н. Г. Карл Риттер и географическая наука в России. Л., 1990. С. 84–85.

44

Там же. С. 106–111.

45

Сухова Н. Г. Карл Риттер и географическая наука в России. С. 121–124.

46

Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity. P. 39–46.

47

О мнении Погодина свидетельствует письмо Гоголя от 14 декабря 1834 г.: «Не думай также, чтобы я старался только возбудить чувства и воображение. Клянусь, у меня цель высшая» (Переписка Н. В. Гоголя: В 2 т. / Сост. и коммент. А. А. Карпова и М. Н. Виролайнен. М., 1988. Т. 1. С. 353).

48

Ср. у Белинского в статье «О русской повести и повестях г. Гоголя („Арабески“ и „Миргород“)»: «Я очень рад, что заглавие и содержание моей статьи избавляет меня от неприятной обязанности разбирать ученые статьи г. Гоголя, помещенные в „Арабесках“. Я не понимаю, как можно так необдуманно компрометировать свое литературное имя. Неужели перевести или, лучше сказать, перефразировать и перепародировать некоторые места из истории Миллера, перемешать их с своими фразами, значит написать ученую статью?.. Неужели детские мечтания об архитектуре ученость?.. Неужели сравнение Шлёцера, Миллера и Гердера, ни в каком случае не идущих в сравнение, тоже ученость?.. Если подобные этюды – ученость, то избавь нас бог от такой учености!» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953. Т. 1. С. 307).

49

В «Библиотеке для чтения» (1835, т. 9, кн. 3, март, отдел 6: «Литературная летопись», с. 8–14) и в «Северной пчеле» (1835, № 73, 1 апр., с. 289–292). Предполагают, что рецензии принадлежали редакторам этих изданий – О. И. Сенковскому и Ф. В. Булгарину, см. комментарий: ПССП. 3, 474.

50

Машинский С. Художественный мир Гоголя. М., 1971. С. 152–161; Казарин В. П. Повесть Н. В. Гоголя «Тарас Бульба». Вопросы творческой истории. Киев; Одесса, 1986. С. 20.

51

Например, В. Е. Романовский писал, что Гоголь «жил в то время, когда „Космос“ Гумбольдта был настольной книгой для каждого образованного человека и когда знаменитый Карл Риттер своими трудами положил начало современной науки сравнительного землеведения» (Романовский В. Взгляд Гоголя на историю и географию // Педагогический сборник. 1909. № 9: Сентябрь. С. 222). Однако Гоголь написал статью, отражающую основные идеи Гумбольдта и Риттера, до того, как Гумбольдт опубликовал «Космос», и раньше, чем идеи Риттера получили признание даже в среде географов.

52

Harvey D. Social Justice and the City. Athens, Georgia, 2009. P. 22–37.

53

В таком подходе он опирался на: Stoddart D. Geography – a European science // Stoddart D. On Geography and its History. Oxford: Blackwell Publishers, 1986. P. 28–40.

54

Хайдеггер М. Время картины мира // Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет / Пер. с нем. и сост. А. В. Михайлова. М., 1993. С. 146–149.

55

Грегори опирается на две работы Тимоти Митчелла: Mitchell T. 1) The world as exhibition // Comparative Studies in Society and History. 1989. Vol. 31. P. 217–236; 2) Colonizing Egypt. Cambridge, 1988.

56

Gregory D. Geographical Imaginations. Cambridge; Oxford, 1994. P. 15–209.

57

См.: Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity. P. 25.

58

См.: Сухова Н. Г. Карл Риттер и географическая наука в России. С. 33–70.

59

Разница между понятиями пейзажа и ландшафта существует не во всех традициях и языках. Поскольку для этого исследования важна именно близость географического пейзажа к пейзажу в живописи, я буду придерживаться этого понятия.

60

Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity. P. 80.

61

Ibid. P. 79.

62

Ibid. P. 90.

63

Ibid. P. 86.

64

Ямпольский М. Наблюдатель: Очерки истории видения. М., 2000. С. 8.

65

Crary J. Techniques of the Observer: on Vision and Modernity in the Nineteenth Century. Cambridge, Mass.; London, 1992. P. 1–24.

66

Ibid. P. 137–150.

67

См.: Cosgrove D. 1) Social Formation and Symbolic Landscape. Wisconsin, 1998; 2) Geography and Vision: Seeing, Imagining and Representing the World. London; New York, 2008.

68

Gregory D. Geographical Imaginations. P. 34–37.

69

Crary J. Techniques of the Observer. P. 43–46.

70

Критику картографического дискурса, например, см.: Harley J. B. Maps, knowledge, and power // The Iconography of Landscape: Еssays on the symbolic representation, design and use of past environments. Cambridge, 1988. P. 277–312; Wood D. The Power of Maps. New York, 1992.

71

Crary J. Techniques of the Observer. P. 51–52.

72

Ibid. P. 52–53.

73

Said E. W. Orientalism. Western Conceptions of the Orient. London, 1995. P. 57 и след.

74

Mitchell W. J. T. Imperial Landscape // Landscape and Power. Chicago; London, 2002. P. 5–34.

75

См. об этом: Fusso S. The Landscape of Arabesques // Essays on Gogol: Logos and the Russian Word / Ed. by S. Fusso, P. Meyer. Evanstone, Ill., 1994. P. 112–115. О связи разных типов взгляда с эстетикой Гоголя также см.: Maguire R. A. Exploring Gogol. Stanford, California, 1994. P. 97–178; Stilman L. The «All-Seeing Eye» in Gogol // Gogol From the Twentieth Century / Ed. by R. A. Maguire. Princeton, 1995. P. 376–389; Фаустов А. А. О гоголевском зрении: между «Aрабесками» и вторым томом «Мертвых душ» // Филологические записки. Воронеж, 1996. Вып. 7. С. 45–63; 1997. Вып. 8. С. 104–119; Джулиани Р. Жанровые особенности «Рима» // Гоголь и Италия / Сост. М. Вайскопф, Р. Джулиани, М., 2004. С. 11–37.

76

К указанным сочинениям Д. Грегори и Д. Косгроува можно добавить: Cosgrove D. Geographic imagination and the authority of images. Hettner-Lecture 2005. Stuttgart, 2006.

77

Cosgrove D. Social Formation and Symbolic Landscape. P. 8–9.

78

Смолярова Т. Зримая лирика. Державин. М., 2011. С. 47–159.

79

Там же. С. 20.

80

См. литературу в примеч. 3 на с. 35–36.

81

Белый Андрей. Мастерство Гоголя. М.; Л., 1934.

82

Лотман Ю. М. Художественное пространство в прозе Гоголя // Лотман Ю. М. В школе поэтического слова. М., 1988; Maguire R. A. Exploring Gogol.

83

См. работы о барокко в творчестве Гоголя, которые пересекаются с темой географии: Смирнова Е. А. Поэма Гоголя «Мертвые души». Л., 1987. С. 61–78; Терц А. В тени Гоголя // Терц А. Собр. соч.: В 2 т. М., 1992. Т. 2. С. 208–216; Дмитриева Е. Гоголь в западноевропейском контексте: между языками и культурами. М., 2011. С. 52–81; Шведова С. О. Театральная поэтика барокко в художественном пространстве «Вечеров на хуторе близ Диканьки» Н. В. Гоголя // Гоголевский сборник. СПб., 1993. С. 41–54; Михед П. Крiзь призму бароко. Киев, 2002; Барабаш Ю. Почва и судьба. Гоголь и украинская литература: у истоков. М., 1995; Shapiro G. Nikolai Gogol and the Baroque Cultural Heritage. Pennsylvania, 1993; Ямпольский М. Ткач и визионер: Очерки истории репрезентации, или О материальном и идеальном в культуре. М., 2007. С. 276–322; Видугирите И. «Складка» пейзажа: к проблеме барокко в творчестве Н. В. Гоголя // Literatūra. 2008. № 50 (2). С. 18–29.

84

Франк С. Заражение страстями или текстовая «наглядность»: pathos и ekphrasis у Гоголя // Экфрасис в русской литературе: Тр. Лозаннского симпозиума / Под ред. Л. Геллера. М., 2002. С. 31–41; Гольденберг А. Х. Архетипы в поэтике Н. В. Гоголя. Волгоград, 2007. С. 142–157.

85

Дмитриева Е. Гоголь в западноевропейском контексте. С. 121–174.

86

Эпштейн М. Ирония стиля: дeмоническое в образе России у Гоголя // Новое литературное обозрение. 1996. № 19. С. 129–147.

87

Статья была подписана «Г. Яновъ». Полная фамилия писателя Гоголь-Яновский.

88

Манн Ю. В. Гоголь. Tруды и дни. С. 218–219.

89

См. подробнее о школьном преподавании географии: Сухова Н. Г. Карл Риттер и географическая наука в России. С. 118–135.

90

См.: ПССП. 3, 798–799.

91

Jay M. Scopic regimes of Modernity // Vision and Visuality / Ed. by H. Foster. Seattle, 1988. P. 3–27.

92

Art and Cartography / Ed. by D. Woodward. Chicago; London, 1987.

93

Понятие «драма взгляда» характеризует то, как английские романтики описывали процесс наблюдения пейзажа, см.: DeLue R. Z. Elusive Landscapes and Shifting Grounds // Landscape Theory / Ed. by R. Z. DeLue and J. Elkins. New York; London, 2008. P. 3–14.

94

Ср.: «…естественный порядок относительно севера и юга земли <…> повел к признанию закона противоположности во всякой земной деятельности, как в безжизненной, так и в оживленной природе. Эти контрасты и взаимное их уравнение…» (Риттер К. Введение ко всеобщему сравнительному землеведению (1818) / Предисл. Д. Н. Замятина // Гуманитарная география: Научный и культурно-просветительский альманах. М., 2006. Вып. 3. С. 277).

95

Гоголь делает упор не на знания, а на развитие воображения. Во второй редакции эта тема будет усилена.

96

Определение карты в духе Ж.-Ж. Руссо. Ср.: «При первоначальной работе ума, чувства пусть будут всегда нашими руководителями: не нужно иной книги, кроме мира; не нужно иного наставления, кроме фактов. <…> Вы хотите обучать этого ребенка географии и отправляетесь за глобусами, земными и небесными, за картами; сколько инструментов! К чему эти все представления? Почему не показываете ему прежде всего самый предмет, чтобы он, по крайней мере, знал, о чем вы ему говорите» (Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или О воспитании. М., 1896. С. 211). Однако Гоголя не интересует родиноведение: сообщить жизнь мертвому скелету в его концепции преподавания географии должен живой слог преподавателя, см. § 10.

97

Эта идея в географию попадает через И. Г. Гердера, восхищавшегося мудростью Бога, ср.: «…должны согласиться, что Творец весьма мудро не в движении шара положил причину образования гор, но уставил для сего другой закон, нами еще не открытый» (Гердер И. Г. <Планета, нами обитаемая, есть непрерывная цепь гор, возвышающаяся над поверхностью водною> // Московский вестник. 1827. Ч. 4. № 13. С. 61).

98

Ср.: «…учить детей из какой нибудь науки только тому, что не превышает их понятия, не затрудняет много ума их» ([Ястребцов И. М.] Об умственном воспитании детского возраста // Московский телеграф. 1828. Ч. 36. № 23. С. 278).

99

Ср.: «Мы получили известие, что знаменитый Гумбольдт в начале Ноября начал в Берлине свои Физико-Географические лекции. Число желавших слушать его было так велико, что он принужден был начать второй курс <…>. Говорят, что описать нельзя, с каким восторгом внимают его чтениям. Между слушателями видят Министров, Генералов» (Московский вестник. 1827. Ч. 6. № 23. С. 372).

100

Ср.: «В науке о земле нужно в ней самой доискиваться ее законов. Воздвигнутые на ней природою монументы должны быть рассмотрены и описаны, их иероглифические надписи и конструкция – разобраны» (Риттер К. Введениe ко всеобщему сравнительному землеведению. С. 273). Ср. также: «Природа, сколько ее видеть может око смертного, подобна несвязным проречениям из уст Всевышнего» ([Ваккенродер В. Г.] Об искусстве и художниках. Размышления отшельника, любителя изящного, изданные Л. Тиком. М., 1826. С. 95); «Именуемое нами природой – лишь поэма, скрытая под оболочкой чудесной тайнописи» (Шеллинг Ф. В. И. Система трансцендентального идеализма. Л., 1936. С. 393).

101

Ср.: «…физическая География, коей познание для детей несравненно занимательнее и полезнее политической, у нас в совершенном забвении» ([Погодин М. П.] От переводчика // Риттер К. Карты, представляющие: 1. Главные хребты гор в Европе <…> М., 1828. С. I.).

102

По аналогии с естественной историей, ср.: «…простее других наук, дети охотнее занимаются ею» ([Ястребцов И. М.] Об умственном воспитании детского возраста. С. 284).

103

Такова последовательность в учебниках всеобщей географии К. И. Арсеньева и И. П. Шульгина.

104

В этом положении Гоголя можно обнаружить следы рассуждения А. Л. Шлёцера о том, что всеобщая история может быть понята как сумма или как система, предметом которой становится история человечества, а не отдельных народов. В связи с историей как системой и у Шлёцера поднимается вопрос о возможностях памяти: Представление всеобщей истории, сочиненное А. Л. Шлёцером. СПб., 1809. С. 14, 26–27, 37. Oднако метафоры жизни, бьющей ровным пульсом, у него нет.

105

Ср.: «Воззрение на природу, составляемое философом искусственно, для искусства естественно и первично. Именуемое нами природой – лишь поэма, скрытая под оболочкой чудесной тайнописи» (Шеллинг Ф. В. И. Система трансцендентального идеализма. С. 393).

106

Во второй редакции статьи в этом месте ср.: «Черчение карт, над которым заставляют воспитанников трудиться, мало приносит пользы» (VIII, 100). Сосредоточенность на мнемонических практиках была свойственна старой парадигме географии, систему обучения которой Гоголь должен был испытать лично.

107

На барельефном изображении Европы Карла Риттера (ил. 1) на самом деле можно усмотреть женщину, голову которой составляет Испания, вытянутую вперед руку – Италия, а западная часть России, Украина и Балканы оказываются ее согнутыми коленями.

108

Мысль Гердера, однако у Гоголя, скорее всего, из журнальной публикации: «Азию называют еще колыбелию человечества» (Опыт характеристики четырех частей света (Соч. Мёллера): Из Шеллинговой всеобщей газеты для немцев 1813 г. // Московский вестник. 1827. Ч. 6. № 24. С. 426).

109

Ср.: «В Африке находим мы чувственно наслаждающегося юношу» (Там же).

110

Ср.: «…в Европе доброго, предприимчивого, смышленого и глубокомысленного мужа» (Там же). Ср. также: «…и на пределах юношества расцветает сильное, зрелое мужество, которое в свою очередь сменяется старостью» ([Б. п.] Четыре возраста естественной истории // Московский вестник. 1827. Ч. 5. № 17. С. 41).

111

Ср.: «Недавно профессор Стеффенс заметил, что есть соответствие между сими темпераментами и возрастами каждого человека, младенческим, юношеским, мужеским и старческим: такая же аналогия приметна и здесь» (Опыт характеристики четырех частей света. С. 425).

112

Ср.: «…высокомерие и гордость, сия внутренняя глубочайшая, непобедимая почти, склонность нашей испорченной природы, есть самая явственная и характеристическая недобродетель, главной порок Азии»; «С каким неподражаемым проворством мчатся Арабы, Киргис-Кайсаки и другие Татарские степные народы на своих конях, быстрых как серны» (Опыт характеристики четырех частей света. С. 409–412).

113

Гумбольдт рассматривал пустыни Африки как вид степей, называя «беспрерывным песчаным морем», см.: Гумбольдт А. О степях // Московский телеграф. 1829. Ч. 29. № 18. С. 162–163.

114

«Духовное образование человека превращается опять в животное. Лицо, выражение и зеркало души, сходствует с лицом обезьяны, чувственного, похотливого рода» (Опыт характеристики четырех частей света. С. 419).

115

Ср.: «Гора за горою, будто каменными цепями, перекидывают они вправо и влево землю и обковывают ее каменною толщей» («Страшная месть»; I, 271).

116

Имеются в виду «Карты…» K. Риттера, см. ил. 1.

117

Ср.: Гердер И. Г. <Планета, нами обитаемая>… «Карты…» Риттера начинаются с такого же утверждения.

118

Содержание и порядок тем изучения гор в физической географии изложен по «Картам…» Риттера в переводе М. П. Погодина.

119

Подобная тематическая карта Риттера в эстетическом отношении одна из лучших. Во второй редакции статьи Гоголь расширил тематическое поле географии, привлекая в него распространение культурных растений, животных. Все новые темы соответствовали темам «Карт…» Риттера в переводе Погодина. Именно этот параграф в новой редакции статьи имел в виду В. П. Семенов-Тян-Шанский, когда в 1939 г. писал о «совершенно провиденциальном указании на необходимость изучения географии по климатическим, почвенным и биологическим зонам и на изучение этого процесса» (Семенов-Тян-Шанский В. П. Мысли Н. В. Гоголя о географии // Изв. Гос. географического общества. 1939. Т. 63. Вып. 6. С. 872).

120

Ср.: «…г. Дюпень составил карту Франции, на коей разными оттенками цветов белого и черного изобразил степени просвещения, а оным (имеется в виду «черным». – И. В.) промышленности и проч.» (Московский вестник. 1827. 23. Ч. 6. С. 347 (примеч. к статье «Нечто о Париже», подп.: М. П.)).

121

Ср. о гренландцах у Гердера: «…в глазах не видно души. <…> И все же он остается человеком, и даже в кажущихся совсем не человеческими чертах, если рассмотреть их повнимательнее, становится зримой человечность. Природа хотела испытать, вынесет ли род человеческий подобные тягости, и человек выдержал испытание» (Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества. М., 1977. С. 141, 143). Однако подход Гоголя к этому вопросу отличается от антропологии Гердера. В отличие от карты Ф. Дюпена карта Гоголя не социологическая, а географическая, иллюстрирующая зависимость человека от климата. Здесь Гоголь мыслит в категориях «Духа законов» Ш. Л. Монтескьё, скорее всего, усвоенного по тексту К. Н. Батюшкова «Вечер у Кантемира».

122

Ср.: M. П. [Погодин М. П.] История географии. Мысли, как писать историю географии (из переписки о разных предметах) // Московский вестник. 1827. 5. Ч. 2. С. 64–65. Погодин предлагал соотнести историю географии с постепенным открытием новых земель.

123

Романтическая ориентация Гоголя: путешественники – герои эпохи.

124

Живописный рассказ о природе – важный аспект географического пейзажа как объекта географии. Образцом для Гоголя должна была служить глава «О степях» из «Картин природы» Гумбольдта (Московский телеграф. 1829. 18. Ч. 29. С. 151–180).

125

Единственный, кто назван в статье по имени, – Александр Гумбольдт (в 1829 г. посетивший Россию); это самый известный путешественник, описания которого можно было прочитать по-русски.

126

Ср. с положениями И. М. Ястребцова, приведенными в примеч. 2 на с. 52 к § 1 гоголевской статьи.

127

Геоантропология Гердера здесь сочетается с климатической теорией Монтескьё и натурфилософией Ф. Шеллинга.

128

Ср.: В будущем будет возможно «указать необходимый путь развития для каждого отдельного народа на известном, определенном месте земли, по которому должно идти для достижения благоденствия, назначенного вечно справедливым Промыслом в удел каждому верному народу. Чтобы приблизиться к этой поглотившей уже столько усилий и истинно великой цели, высшей задаче политической мудрости <…> одним из приготовлений в области наук может быть и тот путь, результаты которого мы представляем в настоящем труде» (Риттер К. Введение ко всеобщему сравнительному землеведению. С. 275).

129

Этот параграф посвящен техникам запоминания, которые относятся к старой системе изучения географии. В новой редакции статьи в «Арабесках» его нет.

130

Новизна гоголевского проекта географии города может быть понята в сравнении с описаниями городов (например, Рима) в учебнике Арсеньева, см.: Арсеньев К. И. Краткая всеобщая география. СПб., 1827. С. 75.

131

Ср.: «Преподавание детям сведений через собственные их чувства, особенно через чувство зрения, которое отличается перед прочими силою своих впечатлений; ибо сведения, переходящие к уму через чувства, не требуют от ума большого внимания, и врезываются в мозгу почти сами собою» ([Ястребцов И. М.] Об умственном воспитании детского возраста. С. 289).

132

Это положение Гоголя свидетельствует, что география мыслилась им как самостоятельная область. Взаимосвязь географии с историей стала ощущаться позже, во время написания исторических статей «Арабесок» и «Тараса Бульбы». Тем не менее Гоголь сохранил этот параграф без изменений и во второй редакции статьи в «Арабесках».

133

Ср.: «…мы рассматриваем землю, как сцену истории человеческой» (Гердер И. Г. <Планета, нами обитаемая…> С. 61).

134

Ср.: система «требует большого искусства со стороны учителя. Учитель не только должен знать все мели и глубины науки – вещь немаловажная – но и угадывать тотчас всю слабость и силу ученика своего, и поступать, не теряя времени, сообразно с сею слабостью или силою» ([Ястребцов И. М.] Об умственном воспитании детского возраста. С. 279).

135

Киселев С. Н. Статья Н. В. Гоголя «Мысли о географии» (история создания и источники) // Вопросы русской литературы. Симферополь, 1996. Вып. 2 (59). С. 28.

136

Арсеньев К. И. Краткая всеобщая география. 4-е изд. СПб., 1827. С. 1–46.

137

[Полевой Н. А.] [Рец. на три учебника географии] // Московский телеграф. 1827. Ч. 13. № 1. С. 83.

138

Здесь и далее ссылки на статью «Несколько мыслей о преподавании детям географии» приводятся в тексте с указанием номера параграфа по нашей публикации (наст. изд., с. 51–62). О дескриптивной географии и ее преподавании см.: Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity: Geography, Literature, and Philosophy in German Romanticism. Stanford, 2008. P. 39–40; Сухова Н. Г. Карл Риттер и географическая наука в России. Л., 1990. С. 118–119; Киселев С. Н. Статья Н. В. Гоголя «Мысли о географии» (история создания и источники). С. 27–33.

139

Сухова Н. Г. Карл Риттер и географическая наука в России. С. 79–89.

140

Сухова Н. Г. Карл Риттер и географическая наука в России. С. 79–81.

141

Гердер И. Г. <Планета, нами обитаемая, есть непрерывная цепь гор, возвышающаяся над поверхностью водною> // Московский вестник. 1827. Ч. 4. № 13. С. 47–63.

142

Этот аспект немецкого романтизма особенно подчеркнут Н. Я. Берковским в отношении жизни и творчества Новалиса, см.: Берковский Н. Я. Романтизм в Германии. Л., 1973. С. 167–173. Об интересе Новалиса к картографии в связи с философским осмыслением пространства и человека см.: Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity. P. 129–150.

143

Ibid. P. 98–110. Гердеровское представление о зависимости человека от земли порвало и с климатической теорией Ш. Л. Монтескьё. Французский философ считал, что характер и темперамент народа зависят от состояния жидкостей в человеческом теле, которое определяется климатическими условиями. Гердеру подобный физиологизм не свойствен. Он трактовал человеческое тело как систему органических сил. Следуя Г. В. Лейбницу, он считал, что человеку свойственна гармония между душой и телом и что чувства тела поддаются апперцепции, которaя, в отличие от перцепции, позволяет осознавать, рефлексировать ощущения. В отличие от животного человек контролирует свои отношения с окружающей средой, реагирует на нее и воздействует, а не только принимает ее воздействие. См.: Ibid. P. 100–103.

144

Ibid. P. 47–48.

145

Комментарий философского аспекта опирается на: Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity. P. 98–123.

146

Ibid. P. 110.

147

Цит. по: Ibid. P. 49.

148

Цит. по: Ibid.

149

Ibid.

150

Риттер К. Общее землеведение: Лекции, читанные в Берлинском университете и изданные Г. А. Даниелем. М., 1864. С. 1.

151

Риттер К. Общее землеведение. С. 9, 11.

152

Сухова Н. Г. Карл Риттер и географическая наука в России. С. 67.

153

Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity. P. 111.

154

Ibid. P. 115–116.

155

Шеллинг Ф. В. И. Система трансцендентального идеализма. Л., 1936. С. 393–394.

156

Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity. P. 117.

157

Цит. по: Ibid.

158

Ibid. P. 119.

159

Риттер К. Введение ко всеобщему сравнительному землеведению // Гуманитарная география. М., 2006. Вып. 3. С. 273.

160

Там же. С. 275.

161

Риттер К. Введение ко всеобщему сравнительному землеведению. С. 274.

162

Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity. P. 121.

163

См.: Ibid. P. 83.

164

Гумбольдт А. Ф. О физиогномике растений / Пер. А. Севастьянова. СПб., 1823. С. 25.

165

Там же. С. 38.

166

Там же. С. 23.

167

Гумбольдт А. Картины природы с научными объяснениями. 2-е изд. М., 1862. Ч. 1. С. VII–VIII.

168

Гумбольдт А. Картины природы с научными объяснениями. С. VII.

169

Там же. С. VIII.

170

Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity. P. 86.

171

См.: Гумбольдт А. Космос: Опыт физического мироописания. M., 1851. Ч. 2. С. 1–78.

172

Там же. С. 59–60.

173

Там же. С. 62–78. Интересно отметить в этой связи полемику о портретности пейзажа у русских романтиков в первой трети XIX в., см.: Турчин В. С. Эпоха романтизма в России. М., 1981. С. 455–456.

174

Цит. по: Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity. P. 83–84.

175

Carus C. G. Nine Letters on Landscape Painting, written in the Years 1815–1824; with a Letter from Goethe by Way of Introduction / Transl. by David Britt. Los Angeles, 2002. P. 106–107.

176

См.: Ibid. P. 123–130.

177

Bätschmann O. Carl Gustav Carus (1789–1869): Physician, Naturalist, Painter, and Theoretician of Landscape Painting // Ibid. P. 43.

178

[Ваккенродер В. Г.] Об искусстве и художниках. Размышления отшельника, любителя изящного, изданные Л. Тиком. М., 1826. С. 95.

179

Koerner J. L. Caspar David Friedrich and the Subject of Landscape. New Haven, 1995.

180

См.: Федоров Ф. П. Романтический художественный мир: пространство и время. Рига, 1988. С. 70–75.

181

См.: Турчин В. С. Эпоха романтизма в России. С. 421–422.

182

Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity. P. 93.

183

Риттер К. Введение ко всеобщему сравнительному землеведению. С. 278.

184

Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity. P. 95.

185

Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity. P. 95.

186

Гоголь первым в России упомянул в одном ряду имена Гумбольдта и Риттера, который в Германии был признанным профессором, тогда как в России его знали только специалисты, см.: Киселев С. Н. Статья Н. В. Гоголя «Мысли о географии» (история создания и источники). С. 27.

187

Киселев С. Н. Статья Н. В. Гоголя «Мысли о географии». С. 24; Виноградов И. А. Неизданный Гоголь. М., 2001. С. 12–13; Манн Ю. В. Гоголь. Tруды и дни: 1809–1845. М., 2004. С. 207; ПССП. 3, 796.

188

Указано: Виноградов И. А. Неизданный Гоголь. С. 437–438.

189

Там же. С. 437.

190

См.: Янушкевич А. С. В мире Жуковского. М., 2006. С. 297–306; Смирнова Е. А. Жуковский и Гоголь: К вопросу о творческой преемственности // Жуковский и русская культура. Л., 1987. С. 244–260; Манн Ю. В. Гоголь. Tруды и дни: 1809–1845. С. 194.

191

А. С. Янушкевич отмечает, что пристальный интерес к проблемам воспитания был в равной мере присущ и Жуковскому, и Гоголю, см.: Янушкевич А. С. В мире Жуковского. С. 302. Как показывает опись библиотеки поэта, Жуковский интересовался вопросами педагогики: например, в его библиотеке были обнаружены все 12 томов Собрания сочинений И. Г. Песталоцци издания 1819–1829 гг.

192

Жуковский В. А. Проект плана учения Его Императорского Высочества Государя Великого Князя Наследника Цесаревича // Жуковский В. А. Полн. собр. соч.: В 12 т. СПб., 1902. Т. 10. С. 11.

193

См.: Библиотека В. А. Жуковского (описание) / Сост. В. В. Лобанов. Томск, 1981.

194

Жуковский В. А. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 11.

195

В библиотеке Жуковского сохранилась тетрадь с записями по всеобщей географии, в основном с определениями понятий на немецком языке. Я благодарна Дамиано Ребеккини, сообщившему мне эти сведения.

196

Виноградов И. А. Неизданный Гоголь. С. 15–16; Адрианов С. А. Арсеньев Константин Иванович // Русский биографический словарь. СПб.; М., 1900. Т. 2. С. 317–321.

197

О педагогической деятельности Жуковского см.: Киселева Л. Жуковский – преподаватель русского языка (начало «царской педагогики») // Пушкинские чтения в Тарту. Тарту, 2004. Т. 3. С. 198–228; Rebecchini D. Reading with maps, prints and commonplace books, or How the poet V. A. Zhukovsky taught Alexander II to read Russia (1825–1838) // Reading in Russia. Practices of Reading and Literary Communication, 1760–1930 / Ed. by D. Rebecchini and R. Vassena. Milano, 2014. P. 99–116.

198

См.: Реморова Н. Б. Жуковский и немецкие просветители. Томск, 1989. С. 132, 147.

199

См.: Айзикова И. А., Матвеенко И. А. О сочетании переводной и оригинальной прозы В. А. Жуковского в «Собирателе»: К вопросу об эволюции прозы писателя // Изв. Томского политехнического ун-та. 2003. Т. 306. № 2. С. 148.

200

Янушкевич А. С. Экземпляр романа Л. Тика «Странствия Франца Штернбальда» с авторской правкой в библиотеке В. А. Жуковского // Тик Л. Странствия Франца Штернбальда. М., 1987. С. 341–346.

201

Турчин В. С. Эпоха романтизма в России. С. 145.

202

См.: Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity. P. 78–80.

203

Библиотека В. А. Жуковского (описание). С. 268.

204

См.: Гоголь. Материалы и исследования. М.; Л., 1936. Т. 1. С. 40; ПССП. 3, 809.

205

ПССП. 3, 807.

206

Discours prononcé par M. Alexandre de Humboldt à la seance extraordinaire de l’Académie inpériale des sciences de St.-Pétersbourg tenue le 16/28 Novembre 1829. St.-Pétersbourg, 1829; см.: Библиотека В. А. Жуковского (описание). С. 192.

207

См.: Жуковский В. А. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 24.

208

Цит. по русскому переводу, опубликованному в «Московском телеграфе»: Гумбольдт А. фон. О степях // Московский телеграф. 1829. Ч. 29. № 18. С. 169.

209

Библиотека В. А. Жуковского (описание). С. 366.

210

См. соотнесение статьи Гоголя о географии с посещением Гумбольдтом России в 1829 г.: Киселев С. Н. Статья Н. В. Гоголя «Мысли о географии» (история создания и источники). С. 24.

211

Гумбольдт А. фон. О водопадах реки Ориноко // Соревнователь просвещения и благотворения. 1818. Ч. 3. С. 180–203, 288–309.

212

См.: Есаков В. А. Александр Гумбольдт в России. М., 1960. С. 95.

213

Гумбольдт А. фон. 1) О степях // Московский телеграф. 1829. Ч. 29. № 18. С. 151–180; 2) Жизненная сила, или Гений Родосский // Там же. Ч. 30. № 24. С. 423–431.

214

См.: Гумбольдт А. Ф. фон. О физиогномике растений. СПб., 1823. С. 19–20.

215

Я не могу согласиться с утверждением, что «Мысли о географии» Гоголя «местами удивительно близки по своей стилистике к манере Гумбольдта описывать природу» (Гоголь Н. В. Арабески. С. 447 (коммент. В. Д. Денисова); см. также: Киселев С. Н. Статья Н. В. Гоголя «Мысли о географии». С. 25). Картин природы, подобных описанным Гумбольдтом, в статье Гоголя нет. Она предназначена для концептуализации подхода к географии, в то время как отрывок «О степях» анализирует конкретный географический материал. Повествовательная манера «Картин природы» Гумбольдта нашла отражение в творчестве Гоголя, однако не в статьях, а в «Тарасе Бульбе», но это другой географический сюжет писателя, к нему я вернусь во второй части книги.

216

Гумбольдт А. фон. О степях. С. 151.

217

Там же. С. 153.

218

Там же. С. 160.

219

Там же. С. 162–163.

220

Гумбольдт А. фон. О степях. С. 153.

221

Там же. С. 180.

222

Там же. С. 168.

223

Там же. С. 158.

224

Там же. С. 166.

225

Art and Cartography: Six Historical Essays / Ed. by David Woodward. Chicago; London, 1987.

226

См.: ПССП. 3, 809.

227

[Полевой Н. А.] [Рец. на: ] Карты … Сочинение Карла Риттера… // Московский телеграф. 1828. Ч. 23. № 18. С. 223.

228

[Полевой Н. А.] [Рец. на: ] Карты … Сочинение Карла Риттера… С. 220–221.

229

Там же. С. 222.

230

Там же. С. 223.

231

История географии. Мысли, как писать историю географии (Из переписки о разных предметах) // Московский вестник. 1827. Ч. 2. № 5. С. 64–65 (подпись: М. П.).

232

Указано: ПССП. 3, 811.

233

Московский вестник. 1827. Ч. 6. № 23. С. 347 (примечание к статье «Нечто о Париже»; подпись: М. П.).

234

Ср. у Гердера о гренландцах: «…в глазах не видно души. <…> И все же он остается человеком, и даже в кажущихся совсем не человеческими чертах, если рассмотреть их повнимательнее, становится зримой человечность. Природа хотела испытать, вынесет род человеческий подобные тягости, и человек выдержал испытание», см.: Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества. М., 1977. С. 141–143; указано: ПССП. 3, 811. Очевидно, что подход Гоголя к этому вопросу отличается от антропологии Гердера и ближе к положениям «Духа законов» Монтескьё, изложенных в «Вечере у Кантемира» К. Н. Батюшкова, к которому восходят и некоторые другие мотивы «Арабесок», см.: Дерюгина Л. В. Гоголь и Батюшков: мотивы «Опытов в прозе» в «Арабесках» // Феномен Гоголя. СПб., 2011. С. 217–230.

235

Цит. по: Сухомлинов М. И. Н. А. Полевой и его журнал «Московский телеграф» // Исторический вестник. 1886 Т. 23. № 3. С. 509.

236

[Полевой Н. А.] [Рец. на три учебника географии] // Московский телеграф. 1827. Ч. 13. № 1. С. 81.

237

См.: Иванов И. И. История русской критики. СПб., 1898. Ч. 1–2. С. 380–382.

238

[Б. п.] Гердер // Московский телеграф. 1828. Ч. 20. № 6. С. 137–150.

239

Там же. С. 143.

240

См.: Сухова Н. Г. Карл Риттер и географическая наука в России. С. 79–81. Упомянуть Кеппена следует только ради исторической справедливости, так как язык его сообщений в «Библиографических листах» настолько невнятен, а сами сообщения настолько коротки, что вряд ли они могли способствовать распространению идей.

241

[Полевой Н. А.] [Рец. на три учебника географии]. С. 81.

242

Курс всеобщей географии, в пользу воспитанников Императорского лицея и учрежденного при нем Благородного пансиона составленный И. Шульгиным. СПб., 1824–1825. Ч. 1: Европа. Ч. 2: Азия, Африка, Америка и Австралия.

243

[Полевой Н. А.] [Рец. на три учебника географии]. С. 84.

244

[Полевой Н. А.] [Рец. на: ] Краткое начертание древней географии. Москва. 1825. in 8. VI и 236 стр. // Московский телеграф. 1825. Ч. 4. № 13. С. 68.

245

[Полевой Н. А.] [Рец. на: ] Краткое начертание древней географии. С. 69.

246

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1889. Кн. 2. С. 140–142.

247

Сухова Н. Г. Карл Риттер и географическая наука в России. С. 111.

248

См.: ПССП. 3, 515.

249

ПССП. 3, 811–812.

250

Гердер И. Г. <Планета, нами обитаемая, есть непрерывная цепь гор…>. С. 54.

251

Там же. С. 61.

252

Гердер И. Г. <Планета, нами обитаемая, есть непрерывная цепь гор…> С. 54–55.

253

[Полевой Н. А.] Мысли, относящиеся к философической истории человечества, по разумению и начертанию Гердера // Московский телеграф. 1829. Ч. 29. № 7. С. 91.

254

Там же. С. 93.

255

Опыт характеристики четырех частей света (Соч. Мёллера): Из Шеллинговой всеобщей газеты для немцев 1813 г. // Московский вестник. 1827. Ч. 6. № 24. С. 408. На возможную опору указано: Гоголь Н. В. Арабески. С. 450.

256

Московский вестник. 1827. Ч. 6. № 24. С. 408 (примеч. к статье «Опыт характеристики четырех частей света»).

257

См.: Gregory D. Geographical Imaginations. Cambridge; Oxford, 1994. P. 27 и след.

258

Опыт характеристики четырех частей света. С. 409.

259

Там же. С. 410–411.

260

Опыт характеристики четырех частей света. С. 412.

261

Там же. С. 419.

262

Там же. С. 413–414.

263

Указано: ПССП. 3, 808.

264

[Б. п.] Четыре возраста естественной истории // Московский вестник. 1827. Ч. 5. № 17. С. 41.

265

Опыт характеристики четырех частей света. С. 411.

266

Там же. С. 419.

267

М. Я. Вайскопф усматривает здесь возможный отголосок идей А. Г. Л. Геерена, см.: Вайскопф М. Я. Сюжет Гоголя: Морфология. Идеология. Контекст. М., 1993. С. 188.

268

Опыт характеристики четырех частей света. С. 425–426.

269

Определение «грубое юношество» появилось только во второй редакции. Комментатор связывает его с «Идеями к философии истории человечества» Гердера, см.: ПССП. 3, 808.

270

Это же выражение по отношению к Индии (той же Азии) употреблено в статье «Гердер» в «Московском телеграфе», см.: [Б. п.] Гердер // Московский телеграф. 1828. Ч. 20. № 6. С. 148.

271

См.: ПССП. 3, 982–983.

272

Ср.: «Там живут люди, которые ничем не лучше зверей, а если бы показался кто-нибудь из нас, то они, может быть, съели бы, как едят сырое мясо. Они не умеют ни шить себе платья, ни учиться. А лица у них такие черные, как <у> трубочистов, и безобразные, как у обезьян» (IХ, 275–276).

273

Возможные отсылки к Гердеру в описании земной поверхности могут восходить к «Картам…» Риттера, который находился в большой зависимости от концепций Гердера в период создания этого труда.

274

Указано: ПССП. 3, 807.

275

Возможно, Гоголь уже был знаком с переводом пяти первых книг «Идей…» Гердера на русский, когда готовил вторую редакцию статьи, но в редакции «Литературной газеты» пересечений статьи с «Идеями…» не удалось обнаружить.

276

Риттер К. Введение ко всеобщему сравнительному землеведению // Гуманитарная география. М., 2006. Вып. 3. С. 273.

277

Гумбольдт А. фон. О степях // Московский телеграф. 1829. Ч. 29. № 18. С. 152–153.

278

Ср.: «…они считали, что тот (Гоголь. – И. В.) выбирает свое жизненное дело» (Манн Ю. В. Гоголь. Tруды и дни: 1809–1845. М., 2004. С. 207).

279

Сухова Н. Г. Карл Риттер и географическая наука в России. С. 118.

280

Там же. С. 106–111.

281

[Погодин М. П.] От переводчика // Риттер К. Карты… / С объяснением, пер. с нем. M. Погодина. М., 1828. С. I.

282

[Ястребцов И. М.] Об умственном воспитании детского возраста // Московский телеграф. 1828. Ч. 36. № 21. С. 4–25; № 22. С. 135–156; № 23. С. 269–301.

283

[Ястребцов И. М.] Об умственном воспитании детского возраста // Московский телеграф. 1828. Ч. 36. № 22. С. 149.

284

Там же. № 21. С. 20.

285

Там же. № 23. С. 278.

286

Там же. С. 279.

287

Там же.

288

Там же. № 22. С. 138–139.

289

Там же. № 23. С. 289.

290

[Полевой Н. А.] [Рец. на: ] Карты … Сочинение Карла Риттера, профессора географии в Берлинском университете. Перевод с немецкого. М. 1828 г. в т. университетской, in 8, 11 и 73 стр. и 7 карт // Московский телеграф. 1828. Ч. 23. № 18. С. 221.

291

См.: Crary J. Techniques of the Observer: on Vision and Modernity in the Nineteenth Century. Cambridge, Mass.; London, 1992. P. 67–96 (глава «Субъективное видение и разделение чувств»).

292

[Ястребцов И. М.] Об умственном воспитании детского возраста // Московский телеграф. 1828. Ч. 36. № 23. С. 278.

293

Там же. № 21. С. 24.

294

Там же. № 23. С. 284–285.

295

Виноградов И. А. Неизданный Гоголь. С. 16–17.

296

Сухова Н. Г. Карл Риттер и географическая наука в России. С. 120 и след.

297

См.: «…я вам пришлю, или привезу чисто свое, которое подготовляю к печати. Это будет всеобщая история и всеобщая география в трех, если не в двух томах, под названием „Земля и Люди“. Из этого гораздо лучше вы узнаете некоторые мои мысли об этих науках» (X, 256). Указано: ПССП. 3, 797–798.

298

Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания / Изд. подгот. С. В. Житомирская. М., 1989. С. 51 (сер. «Литературные памятники»).

299

См.: Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity: Geography, Literature, and Philosophy in German Romanticism. Stanford, 2008. P. 48.

300

Gregory D. Geographical Imaginations. Cambridge; Oxford, 1994. P. 16–33; Cosgrove D. Geography and Vision: Seeing, Imagining and Representing the World. London; New York, 2008. P. 5–9.

301

Gregory D. Geographical Imaginations. P. 16.

302

Fusso S. The Landscape of Arabesques // Essays on Gogol: Logos and the Russian Word / Ed. by S. Fusso, P. Meyer. Evanstone, Ill., 1994. P. 112.

303

Ibid. P. 113–115.

304

Frazier M. Frames of the Imagination: Gogol’s Arabesques and the Romantic Question of Genre. New York, 2000. P. 65–100.

305

Ibid. P. 95.

306

Фаустов А. А. О гоголевском зрении: между «Aрабесками» и вторым томом «Мертвых душ» // Филологические записки. Воронеж, 1996. Вып. 7. С. 45–63.

307

Maguire R. A. Exploring Gogol. Stanford, California, 1994. P. 97.

308

Frazier M. Frames of the Imagination. P. 73.

309

Ibid. P. 151.

310

См.: ПССП, 3, 798–800.

311

См.: ПССП, 3, 798–799.

312

Там же.

313

Эти методы у Гоголя отсылали к старым учебникам и руководствам XVIII в., см. комментарий: Гоголь Н. В. Арабески / Изд. подгот. В. Д. Денисов. СПб., 2009. С. 448, 453 (сер. «Литературные памятники»); Киселев С. Н. Статья Н. В. Гоголя «Мысли о географии» (история создания и источники) // Вопросы русской литературы. Симферополь, 1996. Вып. 2 (59). С. 33.

314

Fusso S. Designing Dead Souls. An Anatomy of Disorder in Gogol. Stanford, California, 1993. P. 7–8, 12–13.

315

Понятие о всеобщей истории (из Шлёцера) // Московский вестник. 1827. Ч. 5. № 218. С. 163.

316

В этой характеристике философа звучат отголоски статьи «Гердер», ср.: «То, что Гердер называет человечеством и назначает целию для всех усилий своего ума, есть венец бытия нашего: идеальное, чистое, благородное, прекрасное, идеи, к которым все времена и народы, все постановления должны стремиться. Род человеческий живет для выражения сих идей»; «На все лица и народы Гердер смотрел только как на сущность; на все формы жизни и постановлений, только как на формы, в коих сия сущность проявляется» (Московский телеграф. 1828. Ч. 20. № 6. С. 141–142).

317

В пользу предположения, что Гоголь опирался на Риттера, говорит и тот факт, что в русском издании 1829 г. «Идей к философии истории человечества» Гердера была прямо высказана мысль о значении картографии в освоении географического знания, но Гоголь Гердера в связи с географией не упоминал: «Если сего рода замечания, рассеянные в разных сочинениях и описаниях путешествий, были бы с точностию собраны и соединены на картах; то какая составилась бы из того превосходная и поучительная Физическая География, объемлемая единым взглядом исследователя Природы и Истории человека», см.: Мысли, относящиеся к философической истории человечества, по разумению и начертанию Гердера. СПб., 1829. С. 54–55.

318

Риттер К. Карты, представляющие: 1. Главные хребты гор в Европе <…> / С объяснением, пер. с нем. M. Погодина. М., 1828. С. 13.

319

Casey E. S. Representing Place: Landscape Painting and Maps. Minneapolis; London, 2002. P. 267.

320

Мнение А. Н. Степанова, указано: ПССП. 3, 805.

321

См.: ПССП. 3, 799.

322

Fusso S. Designing Dead Souls. P. 13–14.

323

См.: Alpers S. The Mapping Impulse in Dutch Art // Art and Cartography: Six Historical Essays / Ed. by D. Woodward. Chicago; London, 1987. P. 51–96.

324

Frazier M. Frames of the Imagination. P. 70.

325

Ibid. P. 72.

326

Подход к городу, который предлагает Гоголь, стал применяться в культурной географии только во второй половине ХХ в. На фоне описаний городов в учебнике К. И. Арсеньева новизна гоголевского подхода к городу как географическому феномену тем более заметна. Об урбанистике Гоголя см.: Полубояринова Л. Н. Николай Гоголь и Вальтер Беньямин: к эстетике собирательства // Феномен Гоголя. СПб., 2011. С. 332–344.

327

На параллели исторического пейзажа у Гоголя с французской историографией В. Кузена, Э. Кине, Ж. Мишле указано в комментарии Л. В. Дерюгиной: ПССП. 3, 576. Комментатор ссылается на: Реизов Б. Г. Французская романтическая историография. Л., 1956. С. 358–359. О связи исторических взглядов Гоголя с французской школой истории см.: Машинский C. И. Художественный мир Гоголя. М., 1971. С. 149–161. Правда, следов конкретного чтения трудов этой школы исследователь не указывает. В воспоминаниях Смирновой-Россет приводятся слова Гоголя о том, что «Guizot хорошо написал Histoire des révolutions, но то слишком феодально, а то с революционной точки зрения. Надобно бы найти середину и написать ярче, рельефнее», см.: Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания / Изд. подгот. С. В. Житомирская. М., 1989. С. 51 (сер. «Литературные памятники»).

328

ПССП. 3, 836.

329

Ср. в статье «Несколько мыслей о преподавании детям географии»: «…как величественная, разительная природа подымает человека до идеальности и деятельного стремления духа, как роскошная и упоительная, вдыхает в него чувственные наклонности» (§ 12).

330

См.: Дерюгина Л. В. Гоголь и Батюшков: мотивы «Опытов в прозе» в «Арабесках» // Феномен Гоголя. С. 217–230.

331

Джулиани Р. Рим в жизни и творчестве Гоголя, или Потерянный рай. М., 2009.

332

См. комментарий: II, 708–721; комментарий Г. П. Фридлендера: IX, 625–626; комментарий И. А. Виноградова: Гоголь Н. В. Тарас Бульба: Автографы, прижизненные издания. Историко-литературный и текстологический комментарий / Изд. подгот. И. А. Виноградов. М., 2009. С. 418, 439, 455, 624 и др.

333

См.: ПССП. 3, 664.

334

Боплан Г. Л. де. Описание Украины / Пер. с фр. З. П. Борисюк; ред. пер. А. Л. Хорошкевич, Е. Н. Ющенко. М., 2004. С. 417.

335

Там же. С. 174–175.

336

Боплан Г. Л. де. Описание Украины. С. 172–173.

337

Там же. С. 174–175.

338

Там же. С. 176–177.

339

Там же. С. 154–155.

340

В таком значении слово «искусство» употребляется Шлёцером, отрывок из «Введения в историю» которого Погодин напечатал в «Московском вестнике» в 1830 г.: Московский вестник. 1830. Ч. 2. № 5. С. 37–39, 43–44 (см.: ПССП. 3, 810).

341

Виноградов И. А. Неизданный Гоголь. М., 2001. С. 438.

342

Погодин М. П. От переводчика // Риттер К. Карты… С. I.

343

Г. [Рожалин Н. М.] Подземный мир, или Основные мнения об удобообитаемой и обитаемой внутренности земного шара. Лейпциг, 1828. Die Unterwelt etc. // Московский вестник. 1828. Ч. 12. № 23–24. С. 307–308.

344

См.: ПССП. 3, 809–810.

345

См.: Гоголь Н. В. Арабески. С. 451.

346

См. комментарий Л. В. Дерюгиной: ПССП. 3, 799.

347

Дуккон А. «Подземная география» и хтонические мотивы в ранних повестях Н. В. Гоголя // Studia Slavica Hungarica. 2008. №/Vol. 53/2. P. 293–304.

348

См. подробнее: Видугирите И. Горы как живой камень в географическом пейзаже Н. В. Гоголя // Диалог с камнем: от природы к культуре / Сост. М. В. Завьялова, Т. В. Цивьян. М., 2016. С. 96–103.

349

Берковский Н. Я. Романтизм в Германии. Л., 1973. С. 172.

350

Об интересе Новалиса к картографии и топографии, который совпал с его наиболее продуктивным периодом творчества, см.: Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity: Geography, Literature, and Philosophy in German Romanticism. Stanford, 2008. P. 130–131.

351

Casey E. S. Representing Place. P. 272.

352

Cosgrove D., Daniels S. Introduction: Iconography and Landscape // The Iconography of Landscape: Еssays on the Symbolic Representation, Design and Use of Past Environments. Cambridge, 1988. P. 1.

353

Ibid.

354

Ibid.

355

В этом отношении важны работы М. Мерло-Понти «Феноменология восприятия» (1945) и «Око и дух» (1960). Традиция феноменологии пейзажа продолжена в работах Э. С. Кейси.

356

Пример междисциплинарной дискуссии о пейзаже см.: Landscape Theory / Ed. by R. Z. DeLue, J. Elkins. New York; London, 2008. P. 87–156.

357

Gombrich E. H. J. The Renaissance Theory of Art and the Rise of Landscape // Gombrich on the Renaissance. London, 1985. Vol. 1: Norm and Form. P. 116–117.

358

См.: Crary J. Techniques of the Observer: on Vision and Modernity in the Nineteenth Century. Cambridge, Mass.; London, 1992. P. 135–150.

359

Clark K. Landscape into Art. London, 1952. P. 1.

360

Jay M. Scopic regimes of Modernity // Vision and Visuality / Ed. by H. Foster. Seattle, 1988. P. 3–27.

361

Ibid. P. 4.

362

Панофский Э. Перспектива как «символическая форма» // Панофский Э. Перспектива как «символическая форма»; Готическая архитектура и схоластика / Пер. И. В. Хмелевских, Е. Ю. Козиной, Л. Н. Житковой. СПб., 2004. С. 29–211.

363

Gombrich E. H. J. The Renaissance Theory of Art and the Rise of Landscape. P. 119.

364

Cosgrove D. Social Formation and Symbolic Landscape. Wisconsin, 1998. P. 20–22.

365

Ibid. P. 20–21.

366

Alpers S. The Mapping Impulse in Dutch Art // Art and Cartography: Six Historical Essays / Ed. by D. Woodward. Chicago; London, 1987. P. 51–96.

367

Alpers S. The Mapping Impulse in Dutch Art. P. 57.

368

Casey E. S. Representing Place: Landscape Painting and Maps. Minneapolis; London, 2002. P. 163–164.

369

Ibid. P. 59–60, 67–72.

370

Jay M. Scopic regimes of Modernity. P. 13.

371

Ibid. P. 15.

372

Cosgrove D. Geography and Vision: Seeing, Imagining and Representing the World. London; New York, 2008. P. 155–156.

373

Certeau M. de. The Practice of Everyday Life. Berceley; Los Angeles; London, 1988. P. 91–93.

374

Джей также отмечал их близость, см.: Jay M. Scopic regimes of Modernity. P. 15–16.

375

Buci-Glucksmann Ch. La folie du voir. Une esthétique du virtuel. Paris, 2002. P. 115–117.

376

Jay M. Scоpic regimes of Modernity. P. 16–19.

377

Cosgrove D. 1) Social Formation and Symbolic Landscape. P. 161–188; 2) Geography and Vision. P. 51–67, 155–168. В предисловии ко второму изданию книги «Социальная формация и символический пейзаж» (1998) Косгроув отмечал, что раскрытые Джеем, Альперс и другими исследователями структуры пейзажа, альтернативные итальянской перспективе, плодотворно расширяют его подход, см.: Cosgrove D. Social Formation and Symbolic Landscape. P. XVII.

378

Ср. со статьей «Мысли о географии»: «Начертив вид части света, воспитанник указывает все высочайшие и низменные места на ней, рассказывает, как разветвляются по ней горы и протягивают свои длинные, безобразные цепи» (VIII, 101).

379

Ср.: «Главные горы с своими отраслями и ветвями во время переворотов древнего мира противостояли напору моря и сообщили странам их форму. Все выдающиеся клины (hervorsprigende Spitzen) и мысы суть развалины гор, которые борятся еще с волнами» (Риттер К. Карты… / С объяснением, пер. с нем. М. Погодина. М., 1828. С. 1).

380

Ср.: «Карпатские горы простираются с своими высокими гранитными утесами <…> а на юг своими продолжениями чрез Седмиградскую область и Валахию» (Там же. С. 7).

381

Ср. с одной из карт К. Риттера, «изображающей высоту гор Европейских без отношения к основной линии <…>» (Там же. С. 15–24).

382

Ср.: «Голая их поверхность сияет блестящею синевою; сей цвет, равно как и многие снежные бугры (Schneeflecken) и неправильные маковки (Spitzen), сообщает им вид морских волн, которые поднялись бурею и внезапно замерзли» (Там же. С. 9).

383

Ср.: «К их южному краю примыкаются богатые рудные горы Венгерские, кои опускаются плодоноснейшими долинами» (Там же. С. 8).

384

Ср.: «…они голы, имеют большие озера и водохранилища (Wasserbehälter)» (Там же. С. 7).

385

См. комментарий К. Ю. Рогова: ПССП. 1, 792.

386

ПССП. 1, 606.

387

ПССП. 1, 602–608.

388

Самышкина А. В. К проблеме гоголевского фольклоризма // Русская литература. 1979. № 3. С. 69.

389

Там же. С. 68; Смирнов А. С. Романтическая ирония в русской литературе начала XIX в. и творчество Н. В. Гоголя. Гродно, 2004. С. 57–58.

390

Ю. М. Лотман видит в «Вие» «беспредельное расширение пространства», которое превращается «из области простора и свободы в бездонность, невозможную для жизни» (Лотман Ю. М. Художественное пространство в прозе Гоголя // Лотман Ю. М. В школе поэтического слова. М., 1988. С. 282). O пейзаже «Вия» также см.: Созина Е. К. Сцена ночного полета в повести Гоголя «Вий» и ее отражения в русской литературе XIX – начала ХХ века // Двести лет Гоголя. Сб. науч. тр. / Под ред. В. Щукина. Kraków, 2011. С. 139–156.

391

Белый Андрей. Мастерство Гоголя. М.; Л., 1934. С. 127.

392

Самышкина А. В. К проблеме гоголевского фольклоризма. С. 69.

393

Адамс В. Т. Природоописания у Н. В. Гоголя // Тр. по русской и славянской филологии V. Тарту, 1964. С. 94 (Учен. зап. Тартуского гос. унта; вып. 119).

394

Кочеткова Н. Д. Герой русского сентиментализма. 2: Портрет и пейзаж в литературе русского сентиментализма // ХVIII век. Л., 1986. Сб. 15: Русская литература XVIII века в ее связях с искусством и наукой. С. 91–92. «Как упоителен, как раскошен…» – возможная реминисценция из «Путешествия в Малороссию» (1803) П. И. Шаликова, см. коммент. Е. Е. Дмитриевой: ПССП. 1, 593, 703.

395

Лотман приводит описание сцены ссоры парубков и Хиври, окруженной безграничным пейзажем, как пример сценического построения пространства: нарисованный на кулисах пейзаж не может стать местом действия персонажей, см.: Лотман Ю. М. Художественное пространство в прозе Гоголя. С. 263.

396

О построении всей системы сводов в «Сорочинской ярмарке» см.: Иоаннисян Б. Г. Структура образа и пространство-время в пейзаже раннего Гоголя // Изв. АН СССР. Сер. литературы и языка. 1974. Т. 33. № 4. С. 307.

397

См. коммент. Е. Е. Дмитриевой: ПССП. 1, 592–593.

398

Лотман Ю. М. Художественное пространство в прозе Гоголя. С. 265–266.

399

«В сознании Гоголя столь различные по художественному языку системы, как волшебная сказка и бытовая сказка, объединялись в одну систему „народная поэзия“, куда входили и другие жанры эпической и лирической поэзии» (Там же. С. 265).

400

Там же. С. 264.

401

См.: Stilman L. The «All-Seeing Eye» in Gogol // Gogol From the Twentieth Century / Ed. by R. A. Maguire. Princeton, 1995. P. 380.

402

Maguire R. A. Exploring Gogol. Stanford, California, 1994. P. 105.

403

Риттер К. Карты, представляющие: 1. Главные хребты гор в Европе <…> / С объяснением, пер. с нем. M. Погодина. М., 1828. С. 7–8.

404

Там же. С. 1–14.

405

Там же. С. 1.

406

Там же. С. 15–24.

407

Анненкова Е. И. Гоголь и декабристы. М., 1989. С. 74.

408

Риттер К. Карты… С. 24.

409

Там же.

410

Там же. С. 9.

411

См. коммент. Л. В. Дерюгиной: ПССП. 3, 807. В комментарии появление данной образности соотнесено со второй редакцией статьи, по времени совпавшей с работой Гоголя над вторым изданием «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Однако выражение «грызть политическое тело» есть уже в первой редакции статьи в «Литературной газете», что позволяет предположить истоки образа в статье о географии и дальнейшее его перенесение в текст «Страшной мести» или же возможность более ранней датировки начала работы над повестью (конец 1830 г.).

412

Риттер К. Карты… С. 5.

413

Гердер И. Г. <Планета, нами обитаемая, есть непрерывная цепь гор, возвышающаяся над поверхностью водною> // Московский вестник. 1827. Ч. 4. № 13. С. 49.

414

Риттер К. Карты… С. 8.

415

Данная географическая трактовка, естественно, не отменяет совпадений образного строя повести с целым кругом романтической и не романтической литературы (см. коммент. Е. Е. Дмитриевой: ПССП. 1, 796–797).

416

Лотман Ю. М. Художественное пространство в прозе Гоголя. С. 263–264. Явление отмечено и Андреем Белым: «Если ты недвижно сидишь перед мольбертом – одна перспектива; если бегаешь и голова твоя поворачивается – вбок, наискось, вверх – перспектива иная» (Белый Андрей. Мастерство Гоголя. С. 128).

417

Риттер К. Карты… С. 2.

418

Риттер К. Карты… С. 5.

419

Там же. С. 6.

420

Там же. С. 4.

421

Как характерный пример такого превращения можно привести тот же пассаж с «идущими» горами, которые «стали в виде подковы». Если конструкция с глаголом «идут» еще воспринимается как обычное выражение, то глагол «стали» отменяет эту привычность (горы шли и остановились) и придает образу антропоморфные черты.

422

См. коммент. Е. Е. Дмитриевой: ПССП. 1, 627.

423

ПССП. 1, 802–803.

424

Софронова Л. А. Мифопоэтика раннего Гоголя. СПб., 2010. С. 215.

425

Вельтман А. Ф. Странник, или Путешествие по географическим картам // Московский телеграф. 1830. Ч. 35. № 20. С. 509.

426

Там же (примеч. Н. А. Полевого).

427

Характерны в этом отношении рецензии на роман в «Московском телеграфе» и в «Телескопе», см.: Манн Ю. В. Диалектика художественного образа. М., 1987. С. 204–208.

428

Об иронической картографии Вельтмана см.: Там же. С. 190–208; Mayer H. Romantische Orientierung. Wandermodell der romantischen Bewegung: Kjuchel’beker – Puškin – Vel’tman. München, 1995. P. 382–478; Шёнле А. Подлинность и вымысел в авторском самосознании русской литературы путешествий, 1790–1840. СПб., 2004. С. 152–164.

429

Вельтман А. Ф. Странник / Изд. подгот. Ю. М. Акутин. М., 1978. С. 62 (сер. «Литературные памятники»).

430

Анненкова Е. И. Гоголь и декабристы. С. 73–74.

431

«Природа, сколько ее видеть может око смертного, подобна несвязным проречениям из уст Всевышнего» ([Ваккенродер В. Г.] Об искусстве и художниках. Размышления отшельника, любителя изящного, изданные Л. Тиком. М., 1826. С. 95).

432

См.: Alpers S. The Mapping Impulse in Dutch Art // Art and Cartography: Six Historical Essays / Ed. by D. Woodward. Chicago; London, 1987. P. 74.

433

Белый Андрей. Мастерство Гоголя. С. 130.

434

Там же. С. 119.

435

См.: Casey E. S. Representing Place: Landscape Painting and Maps. Minneapolis; London, 2002. P. 204–212.

436

См.: Манн Ю. В. Гоголь: Труды и дни: 1809–1845. М., 2004. С. 52–59; Супронюк О. К. Литературная среда раннего Гоголя. Киев, 2009. С. 31–32.

437

Дмитриева Е. Е. К вопросу об «исторических неточностях» в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» // Н. В. Гоголь: загадка третьего тысячелетия (Первые гоголевские чтения): Сб. докладов. М., 2002. С. 52–60.

438

Адамс отмечает, что первый исторический пейзаж Гоголя появляется как раз в «Страшной мести» и потом будет продолжен в «Тарасе Бульбе», см.: Адамс В. Т. Природоописания у Н. В. Гоголя. С. 90.

439

См.: Виноградов И. А. Неизданный Гоголь. М., 2001. С. 438; ПССП. 3, 576.

440

Ср.: «Сверкает Черное море; вся чудесная, неизмеримая степь от Тамана до Дуная – дикий океан цветов колышется одним налетом ветра <…>» («O малороссийских песнях»; VIII, 91).

441

Ср.: «В этих же местах водятся <…> дикие лошади, живущие табунами по 50–60 [голов], которые довольно часто вызывали у нас тревогу, так как издали мы принимали их за татар» (Боплан Г. Л. де. Описание Украины. М., 2004. С. 313).

442

Ср.: «В пространстве я плыву сухого Океана; / Ныряя в зелени, тону в ее волнах» (Аккерманские степи (Из Мицкевича) / Пер. И. Козлова // Московский телеграф. 1828. Ч. 19. № 3. С. 323).

443

Ср. Боплан о байбаках: «часового» они «ставят на каком-либо возвышении, чтобы предупреждать [об опасности] других, пока те пасутся. Как только страж заметит кого-либо, он становится на задние лапки и свистит» (Боплан Г. Л. де. Описание Украины. С. 309–311).

444

Ср. вид степи ночью в главе «О степях» А. Гумбольдта: «До сих пор ночные признаки весьма часто являют нам сии великие изображения первоначального мира. Когда звезды, при восхождении и захождении своем, освещают края равнины, или когда в нижайшем слое испарений мерцающее сияние оных представляет их в двойном виде, то кажется что видишь безбрежное море. Но воззрение на море услаждается беспрерывным движением пенистых волн, между тем как степь, в неизмеримом ее пространстве, подобно камню обнаженному, оболочке разрушенной планеты, являет только безмолвие и смерть» (Гумбольдт А. фон. О степях // Московский телеграф. 1829. Ч. 29. № 18. С. 153).

445

Ср.: «Несколько дней после рождения татары не могут открыть глаза, как это бывает у собак <…> лицо у них почти круглое, лоб широкий, глаза мало открытые, но совершенно черные и с длинным разрезом, нос короткий, рот довольно маленький, зубы белые, как слоновая кость, кожа смуглая, волосы очень черны и жестки, как конская грива. Вообще, они выглядят совершенно иначе, нежели христиане» (Боплан Г. Л. де. Описание Украины. С. 213).

446

Ср.: «Эти татары храбрее тех, которые обитают в Крыму, так как лучше приучены к войне благодаря обстоятельствам. Они также лучшие, чем другие, нaездники» (Там же. С. 243).

447

Ср.: «Несколько ниже реки Чертомлык (Czertomelik) почти посредине Непра лежит довольно большой остров, где находится какая-то развалина. Остров этот окружен более чем десятком тысяч других островов и островков, разбросанных вдоль и поперек крайне хаотично, неравномерно и запутанно <…> Именно в путанице этой казаки устроили свое убежище, которое называют Войсковой Скарбницей <…>. Весной все острова заливаются водой, сухим остается только место, где находятся развалины. Ширина реки здесь достигает одного лье от берега до берега» (Там же. С. 191).

448

Ср.: «В полулье ниже начинается „голова“ Хортицы (Chortizca), но так как я не заходил далее указанных мест, то расскажу вам только то, что смог почерпнуть из рассказов других, и поэтому не считаю возможным выдавать их за чистую монету. Так, говорят, остров очень значителен по размерам, высок и опоясан почти сотней обрывов, и, следовательно, мало доступен. Он занимает до двух лье в длину и половину лье в ширину, особенно в своей верхней части, так как по направлению к западу он сужается и понижается; он никогда не подвергается наводнениям. На нем много дубов и он был бы прекрасным для поселения местом, которое служило бы сторожевым укреплением против татар. Ниже этого острова река течет, сильно расширяясь» (Там же. С. 187–189).

449

См.: Манн Ю. В. Гоголь. Tруды и дни: 1809–1845. М., 2004. С. 284–285.

450

См.: Moon D. Plough that broke the Steppes: Agriculture and Environment on Russia’s Grasslands, 1700–1914. Оxford, 2013. P. 2.

451

Moon D. Plough that broke the Steppes. P. 5–6.

452

Хомяков А. С. Степи // Московский вестник. 1829. Ч. 1. С. 47.

453

Как утверждает украинский исследователь, родившийся в Донецке и знающий южные степи России и Украины из непосредственного опыта, Гоголь, будучи уроженцем Полтавщины, не был знаком с теми степными просторами, которые пересекает Тарас Бульба с сыновьями по дороге в Запорожскую Сечь, см.: Звиняцковский В. Я. Вечные спутники: преодоление проклятия // Творчество А. П. Чехова: рецепции и интерпретации. Ростов н/Д., 2013. С. 35.

454

См.: II, 702–703; Казарин В. П. Повесть Н. В. Гоголя «Тарас Бульба». Вопросы творческой истории. Киев; Одесса, 1986. С. 71–96; Гоголь Н. В. Тарас Бульба: Автографы, прижизненные издания. Историко-литературный и текстологический комментарий / Изд. подгот. И. А. Виноградов. М., 2009. С. 430 (коммент. И. А. Виноградова); ПССП. 3, 799 (коммент. Л. В. Дерюгиной).

455

Пумпянский Л. В. Классическая традиция: Собрание трудов по истории русской литературы / Сост. Е. М. Иссерлин, Н. И. Николаев; отв. ред. А. П. Чудаков; вступ. статья, подгот. текста и примеч. Н. И. Николаева. М., 2000. С. 291–292 (сер. «Язык. Семиотика. Культура»).

456

Лотман Ю. М. Художественное пространство в прозе Гоголя // Лотман Ю. М. В школе поэтического слова. М., 1988. С. 263–265.

457

Белый Андрей. Символизм как миропонимание / Сост., вступ. ст. и примеч. Л. А. Сугай. М., 1994. С. 363.

458

Случаи обращения Гоголя к «Малороссийской деревне» указаны Е. Е. Дмитриевой, см.: ПССП. 1, 627. В основном они касаются записанных И. Г. Кулжинским украинских песен.

459

Kулжинский И. Г. Малороссийская деревня. М., 1827. С. 61.

460

Там же. С. 43–47.

461

Барабаш Ю. A. Гоголь и традиции староукраинского театра (два этюда) // Третьи Гоголевские чтения: Гоголь и театр / Под общ. ред. В. П. Викуловой. М., 2004. С. 25–39.

462

Kулжинский И. Г. Малороссийская деревня. С. 11–15.

463

Указано: ПССП. 1, 627.

464

Дмитриева Е. Е. К вопросу об «исторических неточностях» в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» // Н. В. Гоголь: загадка третьего тысячелетия (Первые гоголевские чтения): Сб. докладов. М., 2002. С. 54–55.

465

Kулжинский И. Г. Малороссийская деревня. С. 79–90.

466

О карьере Гоголя-историка см.: Манн Ю. В. Гоголь. Труды и дни. С. 310–318.

467

Kулжинский И. Г. Малороссийская деревня. С. V.

468

См. комментарий И. А. Виноградова: Гоголь Н. В. Тарас Бульба: Автографы, прижизненные издания. С. 430.

469

Там же.

470

См.: Moon D. Plough that broke the Steppes. P. 62–65.

471

Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания / Изд. подгот. С. В. Житомирская. М., 1989. С. 27 (сер. «Литературные памятники»).

472

Боплан Г. Л. де. Описание Украины / Пер. с фр. З. П. Борисюк; ред. пер. А. Л. Хорошкевич, Е. Н. Ющенко. М., 2004. С. 315.

473

Гумбольдт А. фон. О степях // Московский телеграф. 1829. Ч. 29. № 18. С. 156.

474

Там же. С. 156–157.

475

См.: Fusso S. Designing Dead Souls. An Anatomy of Disorder in Gogol. Stanford, California, 1993. P. 13.

476

См.: Гумбольдт А. фон. О степях. С. 160–165.

477

См., например, упоминания Черного моря и Дуная: Срезневский И. И. Запорожская старина. Харьков, 1833. Ч. 1. С. 82.

478

Лотман Ю. М. Художественное пространство в прозе Гоголя. С. 278. Предлагая такую интерпретацию, Лотман допускал и возможность иных интерпретаций.

479

Там же. С. 277–278.

480

Там же. С. 264–265.

481

Ely Ch. This Meager Nature. Landscape and National Identity in Imperial Russia. DeKalb, 2009. P. 93.

482

Ibid. P. 92.

483

Боплан Г. Л. де. Описание Украины. С. 307.

484

Humboldt A. von. Views of Nature: or Contemplations on the Sublime Phenomena of Creation / With Scientific Illustrations; Transl. from the German by E. C. Otté and H. G. Bohn. London, 1850.

485

Ямпольский М. Б. Три текста об истории. СПб., 2013. С. 151.

486

Там же. С. 158.

487

Tang Ch. The Geographic Imagination of Modernity: Geography, Literature, and Philosophy in German Romanticism. Stanford, 2008. P. 58–59, 83–93.

488

Moon D. Plough that broke the Steppes. P. 3.

489

Ibid. P. 4–6.

490

Ibid. P. IX.

491

Ely Ch. This Meager Nature. P. 92–93; о традиции живописного пейзажа у Гоголя см.: Fusso S. The Landscape of Arabesques // Essays on Gogol: Logos and the Russian Word / Ed. by S. Fusso, P. Meyer. Evanstone, Ill., 1994. P. 118–124.

492

Ely Ch. This Meager Nature. P. 92–93.

493

Боплан Г. Л. де. Описание Украины. С. 313.

494

Там же. С. 311–313.

495

Там же. С. 307.

496

Там же.

497

Боплан Г. Л. де. Описание Украины. С. 309.

498

Там же.

499

Там же. С. 309–311.

500

См.: Там же. С. 213–255.

501

Гумбольдт А. фон. О степях. С. 171.

502

Там же. С. 172.

503

Там же. С. 152.

504

Там же. С. 153.

505

См.: Там же. С. 171–172.

506

Гумбольдт А. фон. О степях. С. 179–180.

507

Аккерманские степи (Сонет Мицкевича) / Пер. И. Козлова // Московский телеграф. 1828. Ч. 19. № 3. С. 323.

508

Аккерманские степи (Из Мицкевича) / Пер. Ю. Познанского // Московский вестник. 1828. Ч. 8. № 6. С. 137–138.

509

Цит. по: Звиняцковский В. Я. Вечные спутники: преодоление проклятия. С. 35.

510

Геродот. История в девяти книгах / Пер. и примеч. Г. А. Стратановского; под общ. ред. С. Л. Утченко. Л., 1972. С. 187–238.

511

Карамзин Н. М. История Государства Российского: В 3 кн. / Науч. ред. текста, послесл., коммент. А. Ф. Смирнова. М., 2004. Кн. 1. С. 16; oб отношении Карамзина к повествованию Геродота: Нейхардт A. A. Скифский рассказ Геродота в отечественной историографии. Л., 1982. С. 21–22.

512

Moon D. Plough that Broke the Steppes. P. 62.

513

Цит. по: Казарин В. П. Повесть Н. В. Гоголя «Тарас Бульба». С. 99.

514

Цит. по коммент. И. А. Виноградова: Гоголь Н. В. Тарас Бульба: Автографы, прижизненные издания. С. 431.

515

См.: ПССП. 3, 665.

516

Layton S. Russian Literature and Empire. Conquest of the Caucasus from Pushkin to Tolstoy. Cambridge, 1994. P. 15–35.

517

См., например: Ibid. P. 71–88.

518

См.: ПССП. 3, 671.

519

О потребности для Гоголя иметь двойной взгляд см.: Виролайнен М. Н. Мифы города в мире Гоголя // Гоголь в русской критике. Антология / Сост. С. Г. Бочаров. М., 2008. С. 652–662.

520

См. коммент. Г. П. Фридлендера: IX, 642.

521

См.: Moon D. Plough that Broke the Steppes. P. 24–25, 62.

522

См. конспекты Гоголя из «Путешествия…» П. С. Палласа: IX, 277–414.

523

Путешествие в полуденную Россию, в письмах, изданных Владимиром Измайловым. M., 1802. Ч. 3. С. 33–35.

524

Шаликов П. И. Путешествие в Малороссию. М., 1803.

525

См.: Ивашина Е. С. О специфике жанра «путешествия» в русской литературе первой трети XIX века // Вестник Московского ун-та. Сер. 9: Филология. 1979. № 3. С. 3–16.

526

Путешествие в полуденную Россию… Ч. 1. С. 271–275.

527

Боплан Г. Л. де. Описание Украины. С. 299.

528

Там же. С. 317–319.

529

Там же. С. 157.

530

Ср.: «И тем не менее в его творчестве надолго сохранилась геополитическая дихотомия: свободный, живой и живописный юг – рабский, болотно-равнинный и застывший север. Под югом могли подразумеваться Украина, Италия, Греция; под мертвенным севером – только Петербург и Россия» (Вайскопф М. Я. Сюжет Гоголя: Морфология. Идеология. Контекст. М., 1993. С. 197).

531

Cosgrove D. Social Formation and Symbolic Landscape. Wisconsin, 1998. P. 35.

532

Ibid.

533

Ibid. P. 36.

534

Sui D. Z. Visuality, Aurality, and Shifting Metaphors of Geographical Thought in the Late Twentiech Century // Annals of the Association of American Geographers. 2000. Vol. 90 (2). P. 322–343.

535

Ср. описание Уральских гор в гоголевском конспекте «Путешествия по разным провинциям Российской империи» П. С. Палласа: «Гряды камней стоят по горам в отвес прямо с востока и запада, имея вид развалин башней и крепостей» (IX, 319; курсив мой. – И. В.).

536

Ср. с конспектом «Путешествия…» Палласа: «За рекой Клязьмой показываются вдали песчаные холмы с терновыми, можжевеловыми и другими кустами <…>» (IX, 280); «Дорога по горным увалам чрез густой мелкий лес. В смешеньи с другими кустами и деревами, илем, терновник, шиповник, листвица и молодой дубняк» (IX, 295–296); «Ближе к Волге высокие то оброслые кустами, то голые холмы» (IX, 296).

537

Ср. в записной книжке Гоголя 1846–1851 гг.: «И вдруг яр среди ровной дороги – обрыв во глубину и вниз, и в глубине лесá, и за лесами – лесá, за близкими, зелеными – отдаленные синие, за ними легкая полоса песков серебряно-соломенного цвета, и потом еще отдаленные леса, легкие как дым, самого воздуха легчайш<е>». Над стремниной и кручей махала крыльями скрипучая ветряная мельница» (VII, 377, указано: Адамс В. Т. Природоописания у Н. В. Гоголя // Тр. по русской и славянской филологии V. Тарту, 1964. С. 127).

538

Ср. с конспектом «Путешествия…» Палласа: «Сверху Осиновой горы представляется грозный вид снежных Алтайских <гор>, называемых, по причине вечной белизны, белками. <…> Сия гора так же, как и высокие ее сотоварищи казались еще страшнее от туч и дождевых облаков, которые, спускаясь в долины, снова поднимались к высочайшим верхам» (IX, 339; курсив мой. – И. В.).

539

Maguire R. A. Exploring Gogol. Stanford, California, 1994. P. 327–328.

540

Crary J. Techniques of the Observer: on Vision and Modernity in the Nineteenth Century. Cambridge, Mass.; London, 1992. P. 51–52.

541

Лотман Ю. М. Художественное пространство в прозе Гоголя // Лотман Ю. М. В школе поэтического слова. М., 1988. С. 278.

542

Интерпретацию традиции исследования барокко в творчестве Гоголя, которая позволяет применять к его творчеству концепцию Ж. Делёза, см.: Видугирите И. «Складка» пейзажа: к проблеме барокко в творчестве Н. В. Гоголя // Literatūra. 2008. № 50 (2). С. 18–29.

543

Делёз Ж. Складка. Лейбниц и барокко / Общ. ред. и послесл. В. А. Подороги; пер. с фр. Б. М. Скуратова. М., 1998. С. 221.

544

Там же. С. 216–217.

545

Там же. С. 217–218.

546

Серман И. Римские письма Гоголя // Гоголь и Италия / Сост. М. Вайскопф и Р. Джулиани. М., 2004. С. 177.

547

Вёльфлин Г. Ренессанс и барокко / Пер. с нем. Е. Лундберга. СПб., 1913. С. 60.

548

Кузовкина Т. Д. Наблюдения над художественным пространством «Выбранных мест из переписки с друзьями» Гоголя // Studia Litteraria Polono-Slavica. Warszawa, 2000. № 5. С. 168–169.

549

Самышкина А. В. К проблеме гоголевского фольклоризма // Русская литература. 1979. № 3. С. 69.

550

Дмитриева Е. Е. Гоголь в западно-европейском контексте: между языками и культурами. М., 2011. С. 52–81; Михед П. В. 1) Крiзь призму бароко. Киев, 2002; 2) Пiзнiй Гоголь i барокко. Нiжин, 2002; Барабаш Ю. Я. Почва и судьба. Гоголь и украинская литература: у истоков. М., 1995; Shapiro G. Nikolai Gogol and the Baroque Cultural Heritage. Pennsylvania, 1993.

551

Делёз Ж. Складка. Лейбниц и барокко. С. 61.

552

Там же. С. 211.

553

Как особый признак пространства в этой повести Ю. М. Лотман отмечал «подвижность включенных в него людей и предметов», см.: Лотман Ю. М. Художественное пространство в прозе Гоголя. С. 277.

554

Абрам Терц. В тени Гоголя // Абрам Терц (Андрей Синявский). Собр. соч.: В 2 т. М., 1992. Т. 2. С. 208–216. Неслучайно география попадает в гоголевский контекст возвышенного, см.: Коцингер С. Возвышенное у Гоголя: власть риторики и возвышенное искусство // Традиции и новаторство в русской классической литературе: Гоголь, Достоевский / Под ред. С. А. Гончарова. СПб., 1992. С. 3–24.

555

Cosgrove D. Geography and Vision: Seeing, Imagining and Representing the World. London; New York, 2008. P. 158.

556

Royalton-Kisch M. Pieter Bruegel as a Draftsman: The Changing Image // Pieter Bruegel the Elder: Drawings and Prints / Ed. by N. M. Orenstein. New Haven; London, 2001. P. 21.

557

Cosgrove D. Geography and Vision. P. 158.

558

См.: Cosgrove D. Geography and Vision. P. 7; o голландских картах, попавших в картины Я. Вермеера, см.: Alpers S. The Mapping Impulse in Dutch Art // Art and Cartography: Six Historical Essays / Ed. by D. Woodward. Chicago; London, 1987. P. 54–60.

559

Риттер К. Общее землеведение: Лекции, читанные в Берлинском университете и изданные Г. А. Даниелем / Пер. с нем. Я. Вейнберга. М., 1864. С. 9.

560

Делёз Ж. Складка. Лейбниц и барокко. С. 215.

561

Там же.

562

Maguire R. A. Exploring Gogol. P. 105, 327–328.

563

Крейцер A. В. О «живописности» прозы Н. В. Гоголя // Гоголевский сборник / Под ред. С. А. Гончарова. СПб., 1994. [Вып. 2]. С. 39–52.

564

Смирнова Е. А. О многосмысленности «Мертвых душ» // Контекст 1982: Литературно-теоретические исследования. М., 1983. С. 178.

565

Гончаров С. А. Творчество Н. В. Гоголя и традиции учительной культуры. СПб., 1992. С. 113–118.

566

Гольденберг А. Х. Архетипы в поэтике Н. В. Гоголя. Волгоград, 2007. С. 50–58.

567

Мнение В. Т. Адамса, что пейзажи второго тома являются результатом непосредственного наблюдения и должны считаться реалистическими, не учитывает жанровых условностей и исходной принципиальной для пейзажа позиции наблюдателя, индивидуальная точка зрения которого реализуется в представляемой картине природы. См.: Адамс В. Т. Природоописания у Н. В. Гоголя // Тр. по русской и славянской филологии V. Тарту, 1964. С. 124–128.

568

Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания / Изд. подгот. С. В. Житомирская. М., 1989. С. 69–70.

569

См. коммент. Г. П. Фридлендера: IX, 642.

570

Упоминаемый в описании Гоголя балкон, с которого наблюдается пейзаж, возможно, возник на основе рассказов о симбирской усадьбе Языковых, господский дом в которой имел большой балкон с открывающимся великолепным видом. Об этом писатель мог знать от поэта Н. М. Языкова, а также от жившего в этом имении П. М. Языкова, с которым Гоголь переписывался и от которого получал интересовавшие его статистические и этнографические сведения. Переписка между Гоголем и П. М. Языковым утрачена, но полученная писателем информация сохранилась в записной книжке Гоголя 1841–1844 гг. Комментаторы второго тома «Мертвых душ» в Полном собрании сочинений считают, что в истории создания второго тома «заметкам Языкова вообще принадлежит немаловажное значение: знакомя Гоголя с средним Поволжьем, они придали соответствующий местный колорит не только доминирующему в уцелевших главах пейзажу, но и внесенным туда чертам быта, народной речи и т. д.» (VII, 427). Об этой же усадьбе рассказать Гоголю могла и сестра Языковых, жена А. С. Хомякова, Екатерина Михайловна, с которой писатель дружил в последние годы жизни и трагическая ранняя смерть которой, как считают, произвела на него настолько сильное впечатление, что стала одной из причин депрессии, уведшей его в могилу (см.: Манн Ю. В. Гоголь. Завершение пути: 1845–1852. М., 2009. С. 264–265). На сайте Ульяновского областного краеведческого музея им. И. А. Гончарова об усадьбе Языково сообщают: «В 1827 году в усадьбе Языковых был построен господский дом, являющийся типичным примером архитектуры эпохи классицизма. Известный симбирский историк и общественный деятель В. Н. Поливанов так описывает дом в начале XX века: „Сохранившийся в малоизмененном виде барский деревянный дом красиво господствует над окружающей местностью и с террасы его открывается обширный вид на соседние поля и перелески“» (см.: http://uokm.ru/usadba-istor.php; дата обращения: 30.04.2019).

571

Clark K. Landscape into Art. London, 1952. P. 27.

572

Gombrich E. H. J. The Renaissance Theory of Art and the Rise of Landscape // Gombrich on the Renaissance. London, 1985. Vol. 1: Norm and Form. P. 110–115.

573

Gibson W. S. «Mirror of the Earth»: The World Landscape in Sixteenth-Century Flemish Painting. Princeton, 1989. P. 39.

574

Royalton-Kisch M. Pieter Bruegel as a Draftsman. P. 19.

575

Цит. по: Gombrich E. H. J. The Renaissance Theory of Art and the Rise of Landscape. P. 116.

576

См.: Ibid. P. 63. Первый биограф Брейгеля, Карел ван Мандер, утверждал: «Когда он путешествовал по Альпам, он проглотил все эти горы и скалы, а возвратившись домой, извергнул их на свои полотна», см.: Мартин Г. Брейгель: Альбом / Пер. с англ. М. Уманцевой. М., 1992 (страницы издания не пронумерованы). М. Роялтон-Киш пишет, что зарисовки, сделанные Брейгелем с натуры по дороге домой, а также появившиеся после путешествия картины показывают, что для художника горные виды Альп затмили великолепие легендарного Рима, см.: Royalton-Kisch M. Pieter Bruegel as a Draftsman. P. 13, 19.

577

Gombrich E. H. J. The Renaissance Theory of Art and the Rise of Landscape. P. 116–117.

578

См., например: Cosgrove D. Social Formation and Symbolic Landscape. Wisconsin, 1998. P. 21 и след.

579

См.: Casey E. S. Representing Place: Landscape Painting and Maps. Minneapolis; London, 2002. P. 5 и след.

580

Clark K. Landscape into Art. P. 16–25.

581

Ibid. P. 36–53.

582

[Ваккенродер В. Г.] Об искусстве и художниках. Размышления отшельника, любителя изящного, изданные Л. Тиком. М., 1826. С. 40–41.

583

Gombrich E. H. J. The Renaissance Theory of Art and the Rise of Landscape. P. 111–112.

584

Clark K. Landscape into Art. P. 45.

585

Ibid.

586

Clark K. Landscape into Art. P. 46.

587

Ibid. P. 29.

588

Cosgrove D. Social Formation and Symbolic Landscape. P. 22.

589

См.: Royalton-Kisch M. Pieter Bruegel as a Draftsman. P. 19.

590

Ibid.

591

Clark K. Landscape into Art. P. 27–29. Известный мне наиболее яркий пример обращения к пейзажу Брейгеля в ХХ в. в поиске выражения близости между человеком и природой – творчество хорватских наивов Ивана Генералича и Мие Ковачича. Я признательна д-ру Ясмине Войводич за совет посетить Хорватский музей наивного искусства в Загребе.

592

Например, до 1515 г. вышло 30 изданий «Mundus Novus» А. Веспуччи, см.: Gibson W. S. «Mirror of the Earth». P. 49.

593

Ibid. P. 50.

594

Gibson W. S. «Mirror of the Earth». P. 15.

595

См.: Ibid. P. 8. Другим отличием фламандского вселенского пейзажа от голландского является охват изображаемого пространства. Альперс отмечает, что первый тяготел к пейзажу мира, а второй старался Голландию представить как целый мир. См.: Alpers S. The Mapping Impulse in Dutch Art. P. 78.

596

Gibson W. S. «Mirror of the Earth». P. 57–59.

597

Royalton-Kisch M. Pieter Bruegel as a Draftsman. P. 21.

598

Дмитриева Е. Е. Гоголь в западноевропейском контексте. С. 121–147; Лотман Ю. М. Художественное пространство в прозе Гоголя. С. 259.

599

Дмитриева Е. Е. Гоголь в западноевропейском контексте. С. 126.

600

Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания. С. 43.

601

Clark K. Landscape into Art. P. 23–25.

602

Указано: Вайскопф М. Я. Сюжет Гоголя: Морфология. Идеология. Контекст. М., 1993. С. 409.

603

Смирнова Е. А. О многосмысленности «Мертвых душ». С. 164–191.

604

Кривонос В. Ш. «Мертвые души» Гоголя. Пространство смысла. Самара, 2012. С. 61.

605

Solivetti C. «Tutti a Cherson!» Cartografia delle Anime morte // Letteratura e geografia. Atlanti, modelli, letture / A cura di F. Fiorentino e C. Solivetti. Roma, 2012. P. 149–170; Кривонос В. Ш. «Херсонский помещик»: другое пространство в «Мертвых душах» Гоголя // Гетеротопии: миры, границы, повествование. Вильнюс, 2015. С. 285–294.

606

Кузовкина Т. Д. Наблюдения над художественным пространством «Выбранных мест из переписки с друзьями» Гоголя. С. 165.

607

Там же. С. 170.

608

См.: Михед П. В. Об апостольском проекте Гоголя // Гоголь как явление мировой литературы. М., 2003. С. 42–55.

609

Данное обстоятельство спровоцировало мнение, что пейзажу Гоголя присуща свойственная иконописи «обратная перспектива», при которой удаление предмета дано через его увеличение, а сам подход отражает религиозное мировоззрение, см.: Крейцер А. В. О «живописности» прозы Н. В. Гоголя. С. 39–40. Следует отметить, что иконописи пейзаж не свойствен. Отдельные природные элементы в иконописной традиции являются символическими обозначениями, в частности пустыни в образе единичной скалы и т. д., см.: Clark K. Landscape into Art. P. 10–12.

610

Лотман Ю. М. Художественное пространство в прозе Гоголя. С. 260.

611

В свое время я потратила много времени на доказательство того, что Гоголь был знаком с творчеством П. Брейгеля Старшего и что свидетельства этого знакомства можно обнаружить в пейзаже второго тома поэмы, см.: Видугирите И. Об одном источнике гоголевской зрелищности: пейзаж Брейгеля во втором томе «Мертвых душ» // Literatūra. 2010. № 52 (2). С. 20–33. Знакомство с каталогом Венского Бельведера 1837 г. опровергло мою уверенность в том, что пространство «Охотников на снегу» стало прообразом для пейзажа, открывающего второй том «Мертвых душ». Однако предпринимаемый в этой книге подход к зрелищности Гоголя в срезе скопических режимов не вынуждает к сближениям его описаний с конкретными произведениями живописи, а предполагает соответствия на уровне наблюдателя и структуры видимости. Я благодарна Алисе Хоппе-Харнонкур (Alice Hoppe-Harnoncourt), которая познакомила меня с историей Бельведера и указала на каталог 1837 г.

612

Cosgrove D. Geography and Vision. P. 158.

613

Леонардо да Винчи. Суждения о науке и искусстве / Пер. с ит. А. А. Губера и В. П. Зубова; под ред. А. К. Дживелегова. СПб., 2008. С. 108.

614

Леонардо да Винчи. Суждения о науке и искусстве. С. 106.

615

Лотман Ю. М. Художественное пространство в прозе Гоголя. С. 280.

616

Вайскопф М. Я. Сюжет Гоголя. С. 140.

617

Ely Ch. This Meager Nature. Landscape and National Identity in Imperial Russia. DeKalb, 2009. P. 91–94.

618

Ibid. P. 97–115.

619

Ely Ch. This Meager Nature. P. 125–129. Представляется, что К. Эли не вполне учитывает ироническую дискуссию Гончарова с Гоголем, Тургеневым и романтической традицией живописания природы в целом. Так, во «Сне Обломова» писатель с усмешкой отмечает, что в его «чудном крае» нет ничего, чем прекрасны другие места мира: ни моря, ни гор, ни каких-то других природных издержек в виде саранчи, ядовитых гадов и т. п., но нет и соловьев (неявный намек на «украинского соловья» Гоголя), ни «луны», которую здесь называют «месяцем» (ср. именно «луну» в пейзажах Тургенева).

620

Ibid. P. 130–132.

621

См.: Гоголь в воспоминаниях современников / Ред. текста, предисл. и коммент. С. Машинского. М., 1952. С. 534.

622

Там же. С. 540.

623

Гоголь в воспоминаниях современников. С. 176.

624

Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М., 1979. Т. 3. С. 354–358.

625

Там же. С. 355.

626

Там же. С. 359.

627

Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем. Т. 3. С. 359.

628

Ср. отзывы современников на «Бежин луг», приведенные в комментариях: Там же. С. 465–466.

629

См. анализ барочных эффектов в пейзаже Гоголя в 3-й главе второй части (наст. изд., с. 245–253).

630

См. сопоставление на с. 284–285, где описания приведены с купюрами, а курсив выделяет общие для обоих авторов мотивы.

631

Щукин В. Г. Космос Тургенева // И. С. Тургенев. Жизнь, творчество, традиции / Под ред. Ж. Зельдхейи-Деак и А. Холлош. Будапешт, 1994. С. 239.

632

Из письма 1849 г. к П. Виардо, цит. по: Там же. С. 238.

633

Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М., 1979. Т. 3. С. 90, 100.

634

Гончаров И. А. Фрегат «Паллада»: Очерки путешествия в двух томах / Изд. подгот. Т. И. Орнатская. Л., 1986. С. 8–9.

635

Там же. С. 9.

636

Там же.

637

См. по этому поводу замечательные работы Г. А. Орловой: Орлова Г. 1) «Заочное путешествие»: управление географическим воображением в сталинскую эпоху // Новое литературное обозрение. 2009. № 100. С. 266–285; 2) «Карты для слепых»: политика и политизация зрения в сталинскую эпоху // Визуальная антропология: режимы видимости при социализме / Под ред. Е. Р. Ярской-Смирновой и П. В. Романова. М., 2009. С. 35–82; 3) За строкою учебника: картографическая политика и советcкая школа в 1930‐е гг. // Учебный текст в советской школе / Сост. С. Г. Леонтьева, К. А. Маслинский. СПб.; М., 2007. С. 164–192; 4) Картографический поворот: школьная география и визуальная политика в эпоху больших утопий // Вопросы образования. 2006. № 3. С. 81–101.

638

Куликова E. Ю. «Дальние небеса» Николая Гумилева: Поэзия. Проза. Переводы. Новосибирск, 2015. С. 10–213.

639

Богомолов Н. А. Русская литература начала ХХ века и оккультизм. М., 2000. С. 116–119.

640

Гумбольдт А. фон. О степях // Московский телеграф. 1829. Ч. 29. № 18. С. 162–163.

641

Опыт характеристики четырех частей света (Соч. Мёллера): Из Шеллинговой всеобщей газеты для немцев 1813 г. // Московский вестник. 1827. Ч. 6. № 24. С. 419, 426.

642

Гумилев Н. С. Стихотворения и поэмы / Сост., подгот. текста и примеч. М. Д. Эльзона; вступ. ст. А. И. Павловского; биогр. очерк В. В. Карпова. Л., 1988. С. 286.

643

Там же. С. 287.

644

Гумилев Н. С. Стихотворения и поэмы. С. 281.

645

В свое время я предпринимала попытки объяснить подобную образность у Гумилева его связью с барокко и католической традицией толкования пейзажа, опосредованной для поэта влиянием французской и английской поэзии, см.: Видугирите И. 1) Стихотворение «Жираф» и африканская тема Н. Гумилева // Literatūra. 2001. № 41–43 (2). С. 87–98; 2) На пересечении восточного и западного христианства (традиция идеального пейзажа в творчестве Н. Гумилева) // Drogi i rozdroża kultury chrześcijańskiej Europy. Częstochowa, 2003. С. 459–469. Исследование Ч. Танга об истоках современной географии и ее связей, в частности, с философией Лейбница позволяет более конкретно определить отношение между барочной аллегоричностью, которая проникала в творчество поэтов начала века через традицию романтизма, и модернистской поэзией.

646

Гумилев Н. С. Стихотворения и поэмы. С. 291–292.

647

См.: Замятин Д. Н. 1) Метагеография: пространство образов и образы пространства. М., 2004; 2) Постгеография: Капитал(изм) географических образов. СПб., 2014.

648

См. его исследования о географии русской литературы и искусства: Замятин Д. Н. Гунны в Париже. К метагеографии русской культуры. СПб., 2016.

649

В этом смысле выразительны списки поэтико-географических понятий в книге: Замятин Д. Н. В сердце воздуха. К поискам сокровенных пространств. СПб., 2011.

650

Замятин Д. Н. 1) Булгуннях снов. М., 2015; 2) Небожидарность, М., 2016. Еще один сборник поэта: Замятин Д. Н. Парижский словарь Московитов. М., 2013.

651

Wood Gillen D’Arcy. The Shock of the Real: Romanticism and Visual Culture, 1760–1860. New York: Palgrave, 2009.

652

Дмитриева Е. Е. Гоголь в западноевропейском контексте: между языками и культурами. М., 2011. С. 153–167.

653

См.: Белый Андрей. Мастерство Гоголя. М.; Л., 1934. С. 118–119.

654

Лотман Ю. М. Художественное пространство в прозе Гоголя // Лотман Ю. М. В школе поэтического слова. М., 1988. С. 275, 277, 280, 292.

655

Кузовкина Т. Гоголь и Теньер (К вопросу о том, как изображать низкую действительность) // Лотмановский сборник 3. М., 2004. С. 295–304.

656

Лесогор Н. В. Традиции лубочного театра в творчестве Н. В. Гоголя // Литературное произведение и литературный процесс в аспекте исторической поэтики. Кемерово, 1988. С. 97–107; Плетнева А. Повесть Н. В. Гоголя «Нос» и лубочная традиция // Новое литературное обозрение. 2003. № 61. С. 152–164.

657

Шведова С. О. Театральная поэтика барокко в художественном пространстве «Вечеров на хуторе близ Диканьки» Н. В. Гоголя // Гоголевский сборник / Под ред. С. А. Гончарова. СПб., 1993. [Вып. 1]. С. 41–54.

658

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя // Гоголь в воспоминаниях современников. С. 548.

Content

Инга Видугирите
Гоголь и географическое воображение романтизма
Монография

От автора

Введение

Гоголь и география: история изучения

Полемика с существующими подходами

Теоретический контекст исследования: географическое воображение и географическая оптика

О материале исследования и структурe книги

Часть I Статья Гoголя «Несколько мыслей о преподавании детям географии» на фоне географического дискурса эпохи

Н. В. Гоголь Несколько мыслей о преподавании детям географии

1. Философские и эстетические аспекты немецкой географии

Гоголевский пафос новизны: критика дескриптивной географии

Новая парадигма географии и ее истоки в философии Гердера

Натурфилософия Шеллинга и связь географии с искусством

2. Статья Гоголя и российский контекст новой географии

Жуковский – почитатель Гердера, воспитатель цесаревича

Александр Гумбольдт: слава путешественника и география степей

Карл Риттер: систематизатор науки и автор «Шести карт Европы»

«Московский телеграф» и «Московский вестник» – форум новой географии

География Гоголя и педагогические идеи его времени

3. Географическая оптика Гоголя: карта и пейзаж

Разделение между историей и географией в «Арабесках»

Гоголевское открытие карты

Система географической оптики Гоголя

Геоисторический пейзаж Гоголя

(Географическое) воображение

Часть II Географический пейзаж в прозе Гоголя

Введение: географическая оптика и скопические режимы

Н. В. Гоголь «Страшная месть» (фрагмент)

1. Картографический импульс в пейзаже «Страшной мести»

Пейзажи до «Страшной мести»

Kартографический режим в пейзаже «Страшной мести»

Привлечение карты де Боплана

О гоголевских техниках картографического взгляда и его смыслах

Н. В. Гоголь «Тарас Бульба» (фрагменты)

2. История Украины и степь

Степь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки»: интрига наблюдателя

Картографический образ степи: Гумбольдт, Боплан, Гоголь

Своеобразие путешествия по степи

Боплан – любопытный французский офицер, герой «Тараса Бульбы»

Гумбольдт – путешественник, романтический созерцатель природы

Поэтический опыт степи и степь Гоголя

Н. В. Гоголь «Мертвые души» (Второй том, фрагмент)

3. Драма взгляда в географическом пейзаже Гоголя

Барокко и географический пейзаж Гоголя: ихнография, купол, складка

Географические образы в первом пейзаже второго тома «Мертвых душ»

Географическое воображение и итальянская живопись Ренессанса

Пейзаж Гоголя – между разными школами живописи Возрождения

Заключение

Литература

Источники

Исследования

Примечания