Екатерина Марголис

Венеция. Карантинные хроники

© Марголис Е. Л., текст, иллюстрации

© Бондаренко А. Л., художественное оформление

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

L.M.

Ты здесь, мы в воздухе одном,

Твое присутствие, как город…

Борис Пастернак

День первый

Ночной поезд Париж – Венеция прибыл на залитый солнцем вокзал Santa Lucia по расписанию. С него сошли несколько пассажиров. Безумцев вроде нас немного. Симфонии Малера не звучало. Группка то ли полицейских, то ли охраны уныло слоняется вдоль перронов. На мой вопрос о подписанном этой ночью правительственном указе об изоляции Венеции и о карантине пожимают плечами:

– Мы сами ничего не знаем, синьора. Декрет принят ночью. Нам никаких указаний пока не поступало.

То же повторяют и в кассах: поезда отходят и приходят по расписанию. Пока. Вплоть до особых распоряжений. Когда – не знаем. Может быть, к вечеру.

Набережная и вода сотканы из единого солнца. Отдельные прохожие отбрасывают выразительные акварельные тени. Вапоретто полупустой. Народ весел и спокоен. Гондольеры перекидываются шуточками. Какие-то неурочные японцы решили-таки прокатиться напоследок. Гондола пересекает путь нашему вапоретто.

К остановке подбегает стайка запыхавшихся англичан. Видя наши чемоданы, с ужасом спрашивают:

– Вас развернули с вокзала? Не выпускают?

– No worries. It’s Italy[1].

И я терпеливо пересказываю содержание предыдущего абзаца.

Тем временем средняя дочь пытается улететь прямо сейчас обратно в Амстердам: мой звонок из поезда в шесть утра застал ее врасплох, билет был куплен без промедления – ей учиться, у нее диплом. Мы разминулись на 30 минут. Старшая раздумывает, не улететь ли прямо сейчас обратно в Лондон к любимому…

Удачно мы решили собраться вместе на эти выходные! Побыть своей семьей дома, посидеть на солнышке.

Зато наш пес Спритц рад-радехонек.

Кстати, в поезде висит памятка о коронавирусе из десяти пунктов: мыть руки, не трогать глаза и рот, не обниматься и не здороваться за руки, продукты, сделанные в Китае, и посылки из Китая НЕ ОПАСНЫ, и отдельным последним пунктом: домашние животные совершенно безопасны, они НЕ переносят вирус.

День второй

– Tutti i cani di Venezia![2]

Действительно, большие и маленькие, породистые и дворняжки, таксы и лабрадоры, а также их пожилые и молодые хозяева, дети, семьи – все, словно сговорившись, отправились на воскресную прогулку на Лидо по пляжу вдоль моря. Песни, смех, спритц, дети гоняют в футбол, мы радостно здороваемся со знакомыми, люди бросаются привычно друг другу навстречу для объятий и поцелуев, но рефлекс уступает место внутреннему напоминанию: стоп! Один метр дистанции!

Мы машем друг другу и шлем воздушные поцелуи. От капельных хотелось бы воздержаться!

Таковы новые санитарные нормы. Они висят всюду: в магазинах, в вапоретто, в барах, в ресторанах (только те рестораны и могут работать по новому указу, что имеют возможность гарантировать расстояние между столиками, и то – только до шести вечера!). Уже появились новые приспособления и шутки: традиционный спритц теперь подается с метровыми трубочками.

Главное ж – хорошее настроение.

Шуткам про то, как теперь в постели fare amore на расстоянии одного метра, нет конца.

Нежное солнце утра понедельника обнимает весь город целиком. Мы со Спритцем (собакой, а не напитком, ибо время раннее) выходим на прогулку. Если обычно я здороваюсь с каждым десятым, то теперь в опустевшем городе – с каждым вторым.

Вообще же обычное соотношение местных к туристам – 1 к 74.

Вот и мусорщики со своими тележками:

– Buongiorno, signora!

Останавливаемся в двух метрах друг от друга. Обмениваемся новостями. В Gazzettino наконец напечатан указ и конкретные меры. Не так страшен черт, как его малюют. Да, есть ограничения: закрыты по-прежнему школы и университеты, отменены все спектакли и кино, правительство всячески способствует smart working – то есть работе онлайн. Так что наши акварельные онлайн-курсы пришлись как нельзя кстати – никакие другие пока невозможны.

Что до передвижений, то тут значительные смягчения. Вернуться домой можно. Ездить по семейным обстоятельствам, по работе тоже – достаточно письма от работодателя или autocertificazione. Реальные строгости и кары касаются только тех, у кого положительный тест на вирус и кому предписан карантин. Тут до трех месяцев тюрьмы и штраф 206 евро за неповиновение.

Бедная Венеция! Она-то попала как кур в ощип. И снова из-за туризма: чтоб не развозили вирус всему миру и по стране, как случилось в Ломбардии. Когда первая, более жесткая версия декрета попала в прессу до собственно его принятия, это вызвало панику, массовое скопление на вокзалах: ринулись на юг те, кто до этого никуда не собирался, ведь многие южане работают на севере по экономическим причинам, – и в результате штурм поездов и – voila! – вирус поехал по всей стране дальше, а так бы оставался в Ломбардии. Губернатор Венето, исходя из текущих показателей, поначалу категорически возражал против включения Венеции в “красную зону”.

Но что сделано – то сделано.

Туристов нет. И в городе, и на вокзалах спокойно. Рост эпидемии у нас небольшой. Места сейчас много. В отличие от Ломбардии, где ситуация действительно трагическая – не хватает мест в реанимации, – в Венеции есть пустующие койки и даже изысканы дополнительные места. Нанимается новый персонал. Вызываются медики, ушедшие на пенсию.

Но, увы, медиашум поднят. Все мировые газеты вышли с громкими заголовками. Мне обрывают телефон друзья и журналисты: как вы там в осаде без еды? Народ в панике? Штурмует магазины?

Ну что сказать? Каждый видит других и ситуацию через призму своего опыта и мироощущения.

В Венеции – через красоту.

Еды полно. Я зашла в супермаркет: никаких пустых полок. Для обеспечения нужного расстояния между покупателями в часы пик запускают по 50 человек. Народ относится с юмором и пониманием.

Отдельные лодки, груженные товарами, проплывают по каналу Джудекки. Жизнь течет. Жена напутствует отплывающего мужа из окна.

Знакомая пара архитекторов выгуливает свою собаку Пиксель:

– Ciao!

– Ciao! Ну, что говорит твой папа про эпидемию? На самом деле все просто: это ответственность молодых перед стариками. Нам и детям не опасно. А вот нашим бабушкам и дедушкам… Мы вот своих предупредили, что ближайшие две недели только по телефону.

Спритц радостно виляет хвостом. Пиксель тоже согласна. Это про отношение людей к людям.

И пока всемирные организации одобряют меры итальянского правительства, и пока считают цифры и статистику (кстати, по количеству сделанных на душу населения тестов Италия на втором месте вслед за Кореей), остаются люди. Человек перед человеком. Лицом к лицу (на расстоянии одного метра, разумеется!). И потому все эти меры имеют смысл.

Мы и вправду знаем друг друга в лицо. И пока мир потешается над “беспечностью” итальянцев, пока не понимает, что вирус не бывает итальянским или китайским, мы будем стараться беречь своих стариков.

Средний (именно средний) возраст умерших – 81 год.

Италия при этом занимает пятое место в мире по продолжительности жизни – после Японии, Сингапура, Гонконга и Швейцарии. Это что-то да говорит о системе здравоохранения.

Большое количество заражений среди стариков и, соответственно, осложнений и смертей объясняется традиционной тактильностью и тесными социальными и семейными связями. В Италии (прежде всего на севере) старики нисколько не отделены от общества. Бабушки и дедушки не только активно воспитывают внуков, часто живут вместе с молодыми семьями – отдельно, но в том же доме, – но и ведут свою жизнь: встречи, поездки. Социально мобильный образ жизни.

Кроме того, в свою статистику смертности Италия включает людей не только умерших ОТ коронавируса, как другие страны, а людей – носителей COVID-19, умерших от рака, сердечной недостаточности и т. п. И это серьезно меняет картину.

Весь смысл нынешних мер не в особой опасности вируса, а в большом числе жертв и заразности. Именно поэтому на систему здравоохранения любой страны эти десять процентов осложнений, требующих госпитализации, ложатся непосильным бременем: койки, аппараты ИВЛ и все остальное рассчитано исходя из нормальной ситуации с некоторым запасом, но не таким огромным. Для того чтобы кривые эпидемии росли не так резко, и чтобы люди успевали вылечиваться (или, увы, умирать), и чтобы изыскать новые ресурсы, правительство предпринимает те меры, что предпринимает.

Солнце садится, и бар на углу закрылся…

Действительно, уже шесть часов вечера, а по новому указу после шести никаких тебе баров и ресторанов.

Тем временем в прямом эфире премьер Конте объявляет всю страну “оранжевой зоной” – как накануне Ломбардию, Венецию и другие 14 провинций. И хотя в прессе это звучит как Italy is under complete lockdown[3], в реальности это означает вот что.

До третьего апреля ограничивается передвижение по территории страны (между населенными пунктами) без уважительных причин, связанных с работой или серьезными семейными обстоятельствами / проблемами со здоровьем.

Но все же Италия – не полицейское государство, а гражданское общество. Поэтому любой человек, взвесив САМ все за и против, имеет право написать autocertificazione[4], сам обосновать, почему ему нужно выехать куда-то по работе или по личным делам. Это может быть проверено, но само по себе будет достаточно веской причиной.

Мир людей. Он им и остается. Хрупкий баланс между безопасностью, ответственностью, экономикой и качеством жизни. В остальном все так же: бары и рестораны должны будут закрываться в 18, под запретом церковные службы, свадьбы и похороны (только родные), закрыты музеи и театры, торговые центры, дискотеки, залы с игровыми автоматами. Не работают школы и университеты.

Останавливается даже футбольный чемпионат – немыслимая для итальянцев мера!

Но Италию нельзя закрыть.

Всего неделю назад сама писала:

“Тут все мутирует и остается неизменным. Чем не сценарий? КАРНАВирус.

Музеи закрыты. Площадь пустынна, набережные безлюдны.

Музыка. Наплыв. «Смерть в Венеции» начинается ровно с этого сюжета: в городе эпидемия холеры, но власти скрывают ее”.

На этот раз власти ничего не скрывают. На Музее Академии красуется объявление, что музей закрыт, и указ губернатора о карантине.

Маски вернулись к своим историческим истокам. Туристы сменили карнавальные на медицинские. А местные как жили, так и живут обычной жизнью.

Ни одного человека в маске.

– Синьора, вам Gazzettino?

Старушка вплывает в табаккерию, дыша духами и туманами.

– Да, пожалуйста. Хочу прочитать новости. Карнавал отменили, и спасибо. И Жирный вторник – тем лучше, не будут пьяные туристы орать под окнами. А что, и мессы Пепельной среды не будет? И сегодня тоже уже нет мессы ни в одной церкви?

– Si prega a casa, signora.

– Ma che roba! Una pazzia!

Отсутствие мессы – веками установленного обычая – выбивает старушку из чувства хрупкого равновесия, столь неотъемлемого в городе на воде. Она еще раз внимательно перечитывает Gazzettino.

Мы выходим из табаккерии и двигаемся дальше. Китайский магазин всякой всячины, который мы надеялись сегодня поддержать, предусмотрительно закрыт с объявлением, что-де каникулы (срок при этом совпадает с действием указа).

Но жизнь течет по привычным каналам. С лодки торгуют овощами и фруктами. В кондитерской Tonolo дама в буклях покупает кулек frittelle (карнавальных пончиков). В сегодняшней передовице Corriere замечено точно: “Отменить карнавал на самом деле невозможно. Это как отменить Рождество. Оно есть, и всё”.

День второй. Вечер

– Катя, bellissimo! – голос из-за моей спины.

Синьора А. – владелица палаццо, потомок дожей. Мы знакомы лет сто. Одно время у нее дома был многоязычный литературный салон, потом я учила ее внука живописи…

– Спасибо тебе за эту картину. Не только за акварель, а за тебя на этом мосту, ее пишущую. Это вторая моя радость за сегодняшний день. Первая – я стояла на балконе и поливала цветы и вдруг увидела свою подругу на санпьеротте[5]. Она гребла сама и помахала мне, сказав: “Венеция возвращается к себе”. А вот теперь ты. Venezia ai tempi di coronavirus è sempre bellissima[6].

Я стою на пустынном мосту Академии и пишу “картину карантина”: в кои-то веки могу позволить себе пленэр в этом месте, куда обычно невозможно просочиться, не сломав кадр десятку туристов, позирующих перед телефонами и селфи-палками на фоне церкви Салюте.

Теперь она смотрится по-новому. Ее купол словно бережно накрывает город. И вся история его читается иначе. 1630 год. В Венеции внезапно остановилась свирепствовавшая повсюду чума. Остановилась не случайно, а благодаря беспрецедентным карантинным мерам Венецианской Республики. Да и слово “карантин” – венецианское: quarantena означает “40 дней”. Именно столько дней чужеземные моряки оставались на кораблях и дальних островах, прежде чем сойти на берег, дабы не занести чуму в Венецию. Вот чума побеждена, и дож Николо Контарини и другие правители решили построить храм, посвятив его Богоматери Здоровья (или Спасения: по-итальянски это одно и то же слово Salute) в память о том, как она избавила город от страшной болезни, унесшей тем июнем больше жизней, чем когда-либо. Уже четвертую сотню лет 21 ноября по этому мосту к церкви Санта-Мария-делла-Салюте проходит весь город. Истинный праздник народного благочестия. Венеция в этот день молится о болящих. В толпе мешаются торговцы и рыбаки, потомки дожей и бродяги. И плывет по мосту толпа. И звонят колокола, и взлетают в высокое небо грозди цветных шариков. И колеблется лес свечей под сводами Салюте. И специально возводится к этому дню мост, что повторяет бровь над нотным станом. Все связано. Legato… Мост – он и есть легато. Связь времен непрерывна. И легато оказывается всё. Ибо тонкие невидимые связи протягиваются туда, где все иное бессильно…

Я задумалась. Акварель тихо сама расплывалась по бумаге.

Время тоже.

– Катя, non ti sembra surreale?[7] – Теперь по мосту проходит Моника, соседка и владелица булочной за углом.

Да, мне кажется сюрреальной эта картина пустынного Большого канала и моста, да и я сама, стоящая на нем с этюдником. Когда я последний раз писала отсюда, из этой точки? Лет 20 назад, наверное…

Вскоре за Моникой появляется нагруженный продуктами Пьеро, фотограф, отец ближайшей подруги одной из моих дочерей.

– Ciao! Как приятно видеть, что люди не сдаются. Мы все не должны падать духом.

Пьеро знает, о чем говорит. Их семья после “высокой воды” и теперешней туристической катастрофы на грани разорения.

Я киваю понимающе. Моя собственная мастерская до сих пор в руинах, а вместо обещанных компенсаций в город пришли чума и карантин.

Пьеро тащит тележку с продуктами вверх по мосту.

Еще минут десять проходит в тишине.

И снова за спиной раздается:

– Катя! Как это правильно – то, что ты делаешь. В такие времена Венеция должна держаться искусством. Так было всегда. Нам повезло, что мы венецианцы.

Еще один мой сегодняшний собеседник – особенный. Голос такой знакомый, что мне даже не нужно оборачиваться. Обладатель голоса это знает и продолжает без паузы, не дожидаясь моего отклика:

– Знаешь, я сегодня перечитывал Мандзони, Promessi Sposi (“Обрученные”). Как будто сегодня написано!

Прямо на мосту он достает потрепанную книгу и читает вслух:

– “Что касается способа проникнуть в город – то Ренцо понаслышке знал, что существовал строжайший приказ никого не впускать в город без санитарного свидетельства, но что тем не менее туда отлично входил всякий, сумевший хоть немного изловчиться и выбрать подходящий момент. Так оно в действительности и было. И даже оставляя в стороне общие причины, по которым в те времена всякое распоряжение выполнялось плохо; оставляя в стороне причины частные, так затруднявшие неукоснительное его выполнение, – приходится сказать, что Милан находился уже в таком положении, что не было больше смысла оберегать его, да и от чего? Всякий попадавший туда казался скорее легкомысленным в отношении своего собственного здоровья, чем опасным для здоровья горожан… Дня не хватит, чтобы рассказать все, что стало с Миланом! Это надо видеть собственными глазами, потрогать собственными руками. От таких вещей сам себе становишься противен! Я, пожалуй, скажу, что постирушка эта пришлась мне в самый раз. А что эти синьоры собирались там со мной сделать! Услышишь, погоди. Но если бы ты только видел лазарет! Есть от чего растеряться в этой бездне страданий. Ну, будет. Потом все тебе расскажу…

– Погодите: а чума-то? – сказал Ренцо. – У вас ее, думается мне, не было.

– У меня не было. А у вас?

– Была. Так вам нужно быть поосторожнее. Я прямехонько из Милана. И, как вы еще услышите, можно сказать, по уши залез в эту самую заразу. Правда, я все на себе сменил, с головы до ног. Но ведь эта гадость иной раз пристает прямо как какое-то колдовство. И так как Господь до сих пор охранял вас, мне хочется, чтобы вы были поосторожней, пока эта зараза не кончится. Потому что… Мне хочется, чтобы мы весело пожили вместе, да подольше, в награду за все страдания, какие мы претерпели…”

– Ладно, не буду тебя отвлекать.

Он тихонько обнимает меня сзади за плечи вытянутыми вперед огромными руками (дистанция один метр!), и фигура его удаляется, растворяясь в пустынных сумерках.

День третий

Было очень тихо. Тише, чем обычно в нашей Тишайшей. Иногда в кармане подрагивал телефон – бесконечная череда журналистов. Я нехотя соглашаюсь отвечать на вопросы всех каналов, хотя это и отнимает уйму времени, но мне кажется, сейчас очень важно донести не только трагические цифры (на сегодня зараженных в Италии 10 149, смертей 633), но и запах утреннего кофе, милые приветствия и шуточки, собачий лай, детский смех и этот золотистый всеобнимающий свет. Словно базилику Сан-Марко с ее мозаиками вывернули наизнанку и частички рассыпались по улицам, площадям и каналам.

Утром состав прохожих мало отличался от обычного. Рабочие, служащие, мусорщики с тележками, бармены и продавцы, открывающие лавки. Пусть весь мир считает, что нас закрыли, – мы откроемся, как всегда. Туманное солнце спросонья протирает окна, купола, черепички. Открываются крылья ставен. Народ вытряхивает перины и подушки. Все как заведено. Годами, веками, эпохами.

К полудню людей снова чуть прибавилось. Обеденный перерыв: рабочий пьет кофе. Курьеры “Амазона” остановились на углу и жарко обсуждают китайские посылки. Говорят, не опасны. Но как знать. Что-то смешное, трогательно старомодное и одновременно совершенно безнадежное есть в этом всеобщем (тут ли, в фейсбуке ли) квадратно-гнездовом узконациональном мышлении. “Итальянский вирус”. До этого был “китайский”. Отчего так сложно понять, что вирусы не подчиняются административным делениям, что не существует никакой единой Италии (например, Пьемонте отличается и отстоит от Калабрии примерно как Мурманск от Тбилиси, если не больше), что от Ломбардии вирусу сильно ближе до Австрии, чем до Сицилии… Как важно это понять – и наконец принять не пограничные меры, не политические, а реальные, общие, одни на всех. Эпидемии уже нигде не удастся избежать, почему тогда нужно обреченно ждать перескока цифр по мере того, как делаются (или не делаются) тесты (в реальности зараженных всюду куда больше). Пока же наше правительство, кажется, решило все-таки о нас позаботиться и рассматривает проект указа об отмене налогов и счетов за газ-воду-электричество на время карантина.

Что это? Нарастающий стрекот расколол на мелкие кусочки тишину венецианского неба. Над городом огромной стрекозой кружит столь непривычный для этих мест вертолет. Неужели решили патрулировать?

В этот момент меня нагоняют Риккардо и Сара, мои соседи-инженеры. Вид у них довольно запыхавшийся и растерянный.

– Что это, не знаете? – я киваю на стрекочущую точку-запятую в голубом небе.

– Вертолет? А ты не знаешь? Carcere![8] У нас офис рядом, мы убежали. Заключенные подняли бунт, подожгли тюрьмы. Все из-за вируса! Им свидания отменили, они и взбунтовались. Один сбежал.

Кажется, в этом опустевшем карантинном городе нам не придется скучать.

С родины тоже известия в том же духе: говорят, Карант Гонституции (или я что-то напутала опять?) на месте до скончания века.

Я тороплюсь. Я во что бы то ни стало хочу попасть на пленэр: случай выбирать в городе любые места, даже самые классические ведуты, едва ли еще представится.

Пустынная, залитая солнцем Пьяцца. Я никогда не видела ее такой. Золотая голубятня у воды. Голуби, впрочем, тоже куда-то подевались вместе с туристами. Или улетели на карантин. Вместо них над Сан-Марко кружат чайки. Их тени на огромной пустой площади создают какое-то кинематическое кружево. Как будто завитушки, капители и пилястры с фасада Дворца дожей отделились в свободном полете.

Ощущение сна не покидает. Палле один на свете. Аркады Прокурации, закрытое кафе “Флориан” (чуть ли не впервые за 300 лет своего существования), ни музыки, ни оркестров. Пройдись Вагнер по такой площади в свое время – глядишь, не было б ни знаменитого фестиваля, ни “Тристана”.

Я расставила этюдник. Откуда ни возьмись, из-под земли выросло двое полицейских:

– Синьора, запрет на мольберты на Сан-Марко никто не отменял. Мне очень жаль. Я вас понимаю: сам изучал искусство, но правила есть правила. Сейчас особенно. Кроме того, жителям все-таки предписано по возможности быть дома и выходить только на краткие прогулки, по необходимости или по работе. Ах, это ваша работа? Тогда извините. Переставьте просто мольберт за угол, туда, ближе к Дворцу дожей – там мы не должны вас беспокоить. Ваше удостоверение личности, carta d’identità? Да нет, не нужно показывать. Мы вам верим.

Я готова была уже извлечь свое местное ID, где по трогательной итальянской средневековой привычке (не иначе от гильдий все это пошло!), кроме моего имени, даты рождения, роста, адреса и прочих основных данных, фигурирует профессия: pittrice[9].

Свет сам растекался по листу. И снова, как вчера, проходили и останавливались знакомые. Когда еще встретишь кого-то на площади Сан-Марко? Обычно это как на Красной площади – идеальное место для конспирации и тайных свиданий. Толпы туристов, но местных никого.

Сегодня все наоборот.

Поэт Лучио, знакомый гравер Рома с вечной стайкой русских девушек (как и кто их сюда впустил – загадка, но Рома доволен), потом еще несколько человек.

Вдруг совершенно незнакомый старческий голос:

– Синьора, вы же хотите сказать, что сегодня лучший день вашей жизни! Разве могли вы мечтать писать этюды тут, в сердце Венеции, практически в одиночестве! И еще такая погода! Нынешняя Венеция напоминает мне мое послевоенное детство. Все спокойно, никаких толп, люди снова ходят на лодках на веслах, дети играют на площадях, художники пишут этюды… Словно машина времени… Акварель у вас чудесная – давайте дам вам адрес, в Местре, в Centro Candiani, проводят акварельный конкурс. Запишитесь обязательно!

И, решив, что она уже достаточно сделала для моего профессионального и карьерного роста, бодрая старушка зашагала дальше.

Я смотрела на ее силуэт в лучах заходящего солнца. Теперь каждый пожилой человек вызывает внутренний трепет: только бы жила, только б не подцепила эту корону с шипами, терновый венец. Заявление реаниматологов Ломбардии, взывающих к человеколюбию и в то же время приоткрывающих страшную реальность: мест в реанимации настолько не хватает, что медики вынуждены выбирать, кого спасать. Вирусная пневмония тем и страшна, что антибиотики бессильны, лечения нет, есть только реанимационные меры, искусственная вентиляция легких и надежда, что организм справится сам, своими силами, и человек задышит. Шансов больше у молодых. Такой страшный противоестественный отбор.

Кстати, сегодня пришел в себя и задышал сам 38-летний Маттиа, знаменитый “пациент номер один”, с которого началась итальянская страница эпидемии.

День четвертый

Что такое одна минута? Колокольный звон, растворяющийся в бирюзе канала, дробящиеся золотые блики, сходящиеся и расходящиеся отражения – целая жизнь: словно что-то живое под микроскопом. Чем дольше присматриваешься – тем больше видишь. Оторваться невозможно.

Что такое одна минута? Минуту назад я включила пресс-конференцию нашего премьера Конте. Он благодарит итальянцев, приносящих такие жертвы. И объявляет об ужесточении мер. Сегодняшний счет – плюс 2000 заболевших, 196 смертей (и пусть даже итальянская статистика сильно не в пользу итальянцев – повторю, в число умерших от вируса включены все те умершие, даже от других причин, у кого посмертно обнаружен коронавирус).

Минуту назад жизнь страны была другой.

С завтрашнего дня ПО ВСЕЙ ИТАЛИИ ЗАКРЫВАЕТСЯ ВООБЩЕ ВСЕ. Все малые и большие предприятия, парикмахерские, рестораны, бары, все магазины, кроме продовольственных и аптек. Все будущее галерей и музеев, все шалости фей, все дела чародеев… И даже выход на улицу, кажется, будет ограничен. Только один член семьи и только по самой крайней необходимости.

Правда, у нас собака. А у Спритца крайняя необходимость бывает минимум трижды в день. Но как же мои пленэры? Разве это не крайняя, первейшая необходимость для художника в осажденном городе? Впрочем, есть окна. А у нас еще и садик – невиданная по венецианским меркам роскошь. Грех жаловаться. И синяя лодка перед домом – старая topetta, личное транспортное средство: как раз по новому указу его может использовать только один человек.

Что такое одна минута? Теперь каждый день – эпоха.

Еще сегодня утром казалось, что жизнь вошла в свои берега. Город, просеянный через сито новых событий, отряхнул туристический глянец, как карнавальное конфетти, и снова стал тем, чем он всегда и был, – маленьким итальянским городком. Все принялись что-то мастерить и ремонтировать, появилась уйма шуток, какие подвиги можно совершить в “красной карантинной зоне”: протереть пыль на шкафах и буфетах, разобрать верхние полки гардероба комода, смазать петли скрипучих дверей, заштопать носки, узнать наконец, что интересует твоих детей и волнует твоих близких, – список длинный.

Люди оправились от первого шока и отправились за покупками – на набережной Дзаттере даже выстроилась небольшая очередь. В супермаркет запускают 50 человек за один раз, а остальные выстроились на солнышке, честно соблюдая дистанцию в один метр, но итальянское общение от этого не становится менее интенсивным. До меня долетают лишь обрывки фраз. “Questo dimostra quanti siamo in realtà”[10]. Кто-то возмущается высадкой американских солдат для учений НАТО на Сицилии: “Не иначе как все в масках и противогазах!” – это наш старик аптекарь яростно размахивает руками. Потом долетает слово Cina (Чина – Китай). Но я уже не вслушиваюсь.

Все тонет в солнечной дымке. Люди, разговоры, события.

Стоит отойти в чуть более хрестоматийно-классические места (Сан-Марко, Риальто), как людей сменяют птицы. Чайки, голуби. Их туристическая лафа закончилась, на Пьяцце больше не поживишься задарма, и приходится возвращаться к реальной птичьей жизни. Утки и даже болотная цапля горделиво выступают вдоль Большого канала.

Пустой мост. Закрытые лавки. “Сюр-Риальто”, – мелькает в голове название будущей картины. Пустынные солнечные улицы вокруг рыбного рынка. Только бесшумные тени и хлопанье ангельских крыл. Незаметно я дошла до Корте Милион – дом Марко Поло. Как причудливо плетется это кружево. Венецианец Марко первым отправился в Китай. Потом Китай пришел к нам. Теперь из-за пришедшего из Китая вируса китайские же туристические лавки и кафе вокруг Риальто снова опустели. Как и голубям, туристическим магазинам и ресторанам приходится впервые столкнуться с реальной жизнью города.

“Книга о разнообразии мира” пополнилась еще одной коронаглавой. Вирус действительно разнообразен, и расходящиеся штаммы позволили сегодня ответить на вопрос, который мучил всех эпидемиологов: от кого заразился Маттиа, “пациент номер один”, никак не связанный с Китаем? Ответ оказался парадоксален – он заразился в Германии. Штамм совпадает с мюнхенской веткой. Сколько еще мы будем делить вирусы и заслуги?

Сегодня ВОЗ объявила о пандемии. Но воз и ныне там. Все охают про Италию, не понимая, что завтра это же будет и у них. Во всяком случае, 500 новых случаев во Франции и 11 трупов только за сегодняшний день не дают поводов для иных прогнозов. Flatten the curve![11] – заклинают более ответственные. Надо было не пугать, а объяснить с самого начала. Дело не в вашем личном отношении к вирусу. Просто прекратив общение друг с другом и сев на карантин, мы замедлим рост кривых. Сидя дома на диване, мы спасем тысячи жизней, разгрузив реанимации и больницы.

Пока же в Италии умер первый врач. Медики работают на убой без выходных. Итальянские соцсети облетела фотография молоденькой медсестры: все ее лицо в синяках. Нет, это не жертва насилия. Это кровоподтеки от многочасовой работы в специальной маске с пациентами коронавируса. Девочке 23 года. “Я влюблена в свою работу”, – пишет она, и тут оставаясь итальянкой.

Но, как это принято у человечества, пока одни спасают, другие распространяют. На лыжном курорте поймали парочку подтвержденных носителей вируса. Им стало скучно сидеть дома. Да и путевка пропадала.

– Представляешь, а других двух поймали в аэропорту – пытались улететь в Мадрид! – на углу рыжая дама с таким же сеттером делится с подругой. Подруга глуховата и перегибается из окна второго этажа, чтоб расслышать подробности.

Рыжее солнце. Рыжая черепица.

Вчера полицией было обнаружено 20 нарушений. До народа доходит медленно: куда же без шумных праздников и обильных aperitivo.

Сама я тоже стала свидетельницей довольно неуместной сцены: русская пара с нанятым фотографом делала свадебные фото у Дворца дожей, громко гогоча. Пир во время чумы или просто удивительная бестактность. Кстати, кроме отдельных русских, туристов нет вообще: “Аэрофлот” только сегодня отменил или сократил свои венецианские и миланские рейсы.

“Так в общественных бедствиях и в длительных потрясениях какого бы то ни было обычного порядка вещей всегда замечается усиление, подъем доблести, но, к сожалению, вместе с тем наблюдается и усиление – притом обычно почти поголовное – и всяких пороков”. Мандзони хочется продолжать цитировать страницами. Кто бы мог подумать, что роман “Обрученные”, которым мучают итальянских детей в старших классах похлеще, чем русских – “Войной и миром”, станет таким актуальным.

Что такое минута? Во времена мора, труса и вируса время обретает иную ценность. Оранжевое солнце разлито по бокалам с традиционным спритцем на набережной. Надо торопиться. Бары закрываются в шесть, а как же не пропустить стаканчик после работы. Dolce far niente[12] – не менее важное дело, чем работа.

Столики чуть раздвинуты, люди сидят на метровом расстоянии, но солнце позаботилось само о цельности композиции и колорита, нежно обнимая и посетителей, и мостовую, и гондолы на привязи, и силуэты крыш вдали.

Завтра не будет уже ни спритца на набережной, ни утренней Gazzettino в соседнем баре с оранжевыми стульями, но солнце будет точно так же обнимать дома, колокольни, разбегаться золотистыми нитями в каналах, нырять в узкие улицы и расплываться сияющими акварельными пятнами на площадях.

День пятый

Сегодняшняя очередь в супермаркет была уже в два раза длиннее. И гораздо молчаливее.

Она тянулась вдоль набережной Дзаттере – темные силуэты, ритмично делящие пространство яркой терракоты фасада. Дистанция один метр.

Ждать пришлось долго. В магазин запускали уже не по десять человек, как еще вчера, а по двое-трое. Изредка мы перекидывались какими-то малозначащими фразами, но в основном стояли молча. Каждый думал о своем, но это свое было общим.

Я думала об этой новой физической дистанции между людьми. О том, что надо быть отдельно именно для того, чтоб оставаться вместе. Что дистанция стала солидарностью и ответственностью. “Спасибо, что вы НЕ БЫЛИ со мной рядом в эти трудные дни” – любимая местная шутка последнего времени. Общество. Общение. Общий корень слов и понятий. Боюсь ли я этого вируса? Да нет, конечно. Но если вдруг бессимптомная я стану новым звеном в этой цепочке, то грош цена моей браваде.

Канал Джудекки жадно впитывал первые дымчатые лучи весеннего солнца, словно первую утреннюю чашечку кофе. Бары теперь закрыты. “Ныне церковь опустела, школа глухо заперта”. На дверях церкви объявление. “Вторая неделя Великого поста. В воскресенье в 10 часов месса в прямой live streaming трансляции. Следите за нашим фейсбуком. Комментарий и проповедь дона Андреа (в том числе для детей) можно также послушать онлайн”. И ссылка на YouTube.

Как странно преобразилась реальность. Я думала о парадоксах. О том, как вводятся карантины, как закрываются аэропорты и границы, как на глазах, словно карточные домики, схлопываются все наши представления о глобальном общем мире. И в то же время, ровно наоборот, как мир становится единым – не только и не столько из-за панических настроений и пандемических фактов. Невидим вирус, но невидима и иная реальность. В эти дни интернет, YouTube и социальные сети ощущаются совсем иначе. Благодаря им не рушатся социальные связи, не прекращается образование, не кончается объятье.

Очередь медленно продвигалась к заветной арке – входу в магазин. Никакой паники, никакого ажиотажа. Метр – человек. Человек – метр. Словно линии такта в еще не написанной симфонии, в которой каждый такт – это пауза. Нет, все ж не Малер, хотя 5-я симфония и образы “Смерти в Венеции” – постоянное внутреннее сопровождение моих прогулок с собакой по пустынным венецианским улицам. Надеюсь, правда, что финал будет иным. Если не симфонии, то хотя бы фильма, в котором нам случилось оказаться.

Как странно. Венецианская сага моей юности как раз начиналась с Висконти, с эпизода с портье, берущего пальто у профессора Ашенбаха, а выросла в целую жизнь.

Еще я думала об общем воздухе, о видении невидимого. О пробелах, пропусках и паузах. О рисовании и живописи как об умении видеть и передавать воздух – между людьми или предметами… Через два дня начинается мой первый курс по акварели онлайн.

Первое занятие как раз о воздухе. Надо доделать лекцию и презентацию. Прошлый курс я начинала с Sacra Conversazione Беллини и с задания “Интерьер, способный обойтись без меня” – парафраз “Венецианских строф” Бродского. Теперь пейзаж поневоле обходится без всех нас. Карантинная пустота.

К вечеру начались полицейские рейды. Карабинер и двое военных останавливали редких прохожих. Вот папа с двумя детьми на самокатах. Документы. Причина выхода на улицу? А, забираете детей от жены на выходные? Bravo, papà! Молодец. Разводы разводами, но дети не должны страдать. А вы? Двое подростков пересекали площадь. Идете из поликлиники? Делали прививки? Можно, пожалуйста, справку или направление? Grazie mille. Третьему прохожему выписали штраф. Он никак не смог оправдать свой выход из дома.

Мы с псом боязливо прошли мимо. Но нам лишь приветливо улыбнулись. Проходите. Прогулка с собакой, безусловно, относится к “веским причинам” и “крайней нужде”, сформулированным в правительственном декрете о полном карантине. Для убедительности Спритц поднял лапу и продемонстрировал крайность своей нужды прямо под памятником Николо Томмазео, прозванном в народе “Книгокаком” (CagaLibri) из-за нетривиального решения скульптора изваять стопку книг прямо под задом этого героя Рисорджименто[13] и автора знаменитого словаря итальянского языка.

Начавшаяся было весна отступила. Подул холодный ветер. Мы шли мимо закрытых ставен и опущенных жалюзи. В стылом воздухе были слышны только мои собственные гулкие шаги. Спритц тянул поводок. Мы снова вышли на набережную. И тут только я впервые задумалась над нелитературным смыслом этого названия. Набережная неисцелимых – Fondamenta degli Incurabili. Когда-то Боб Морган (американский художник и адресат посвящения этого эссе Бродского) рассказывал мне, как Иосиф искал в венецианской топонимике подходящее название для своей книги. Остановился было на Calle degli Assassini (улица Убийц) возле дома их общего друга графа Джироламо Марчелло, но тот рассказал ему о прежнем названии этого отрезка набережной Дзаттере – Набережная неисцелимых. Раньше тут была больница, теперь Академия изящных искусств (не музей, а учебное заведение, замечательная сама по себе трансформация метафоры неисцелимости). Но сегодня и она закрыта.

Вирус тоже пока неизлечим. Он заразен, но, как сейчас кажется, почти безопасен. Только вот это “почти”, которое еще недавно представлялось маленьким процентом, сегодня уже означает, что в Бергамо кончились места в морге и трупы складывают в церквях.

Мы постояли на набережной у закрытых дверей академии и зашагали дальше в сторону стрелки острова.

“…Этот город захватывает дух в любую погоду, разнообразие которой, во всяком случае, несколько ограничено. А если мы действительно отчасти синоним воды, которая точный синоним времени, тогда наши чувства к этому городу улучшают будущее, вносят вклад в ту Адриатику или Атлантику времени, которая запасает наши отражения впрок до тех времен, когда нас уже давно не будет. Из них, как из обтрепанных рисунков сепией, время, может быть, сумеет составить, по принципу коллажа, лучшую, чем без них, версию будущего. В этом смысле все мы венецианцы по определению, поскольку там, в своей Адриатике, или Атлантике, или Балтике, время, оно же вода, вяжет или ткет из наших отражений (они же любовь к этому месту) неповторимые узоры…”

(Иосиф Бродский. “Набережная неисцелимых”)

День шестой

Есть в близости людей заветная черта…” Теперь и эта ахматовская строчка читается иначе.

На улице пусто. Отдельные прохожие больше похожи на тени. Они ускоряют шаг, словно стараются побыстрее преодолеть зияющую пустоту площади.

Кто-то начинает нарочито громко говорить по телефону – видимо, чтобы заглушить эту засасывающую воронку тишины и тревоги. Но скоро и шаги, и голоса затихают, а над площадью вновь повисает щемящая тишина.

Хорошо, что заветной черты не предусмотрено для собак. Тактильная и социальная депривация уже начинает давать себя знать, и хозяева, законно выводящие своих питомцев на прогулку, остановившись на двухметровом расстоянии друг от друга, всячески поощряют тесное собачье общение, сопровождая обнюхивание и виляние хвостом синхронным переводом на человеческий: “О, здравствуй, Лаки, как же мы давно не видались! А вот и наш Джильо, красавец. Дай-ка я тебя понюхаю!”

Пока собаководы сублимируют карантинные ограничения, на горизонте снова возникают два карабинера. К счастью, можно быть спокойными – сегодня уже окончательно утвержден список веских причин для выхода на улицу: поход в магазин, в аптеку или к врачу, навестить одинокого пожилого родственника или знакомого, джоггинг и – прогулка с собакой. За сутки экологический баланс Венеции совершенно преобразился. Количество людей и собак почти сравнялось. По итальянскому фейсбуку бродят шутки о том, как члены семьи, прежде ссорившиеся из-за того, чья очередь выходить с собакой, теперь наперебой рвут из рук друг друга поводок несчастной псины, которая под вечер в полном изнеможении уже не в силах переставлять лапы.

– Я открою бизнес! Буду давать своего пуделя напрокат венецианцам по 15 евро в час как предлог для прогулки, – Мария, экскурсовод и историк, машет мне издалека, и мы обе заливаемся веселым смехом. Наконец-то все несказанно разбогатеем!

Пустая калле отвечает жутковатым эхом.

Сегодня утром я встретила на мосту нашего семейного доктора.

Статистика по Венеции пока вполне благополучная по нынешним временам. 250 positivi, 60 в больнице, 7 в реанимации – siamo quattro gatti qua![14] Рост кривой пока небольшой. Но мы все учили математику (о, если бы и вправду все!). Экспонента!

– Знаешь, Катерина, я прочла и теперь детям объясняю. Вот пруд, и на нем ОДНА кувшинка. Представьте, что это такой вид кувшинок, который размножается раз в день. И на второй день у вас на пруду уже две кувшинки. На третий день их четыре. Теперь задачка: если, чтоб заполнить весь пруд, нужно 48 дней, то через сколько дней пруд заполняется кувшинками наполовину? Представляешь? Через 47! А на 40-й день вы едва заметите, что на пруду вообще есть кувшинки. Вот поэтому одни люди беспокоятся, а другие не понимают, из-за чего разводить панику.

Смотри, Франция и Германия догоняют нас. Остальные европейские страны не за горами тоже. А что в России? Почему-то нет никакой статистики. Белое пятно.

Я замолкаю и не знаю, как ответить. Белое заснеженное пятно моей родины. Начать ли рассказывать о многолетнем растлении общества, приведшем к атрофии и гражданской, и личной ответственности, о повсеместном вранье и показухе, о том ли, что в результате сегодня почти никто не готов осознать себя частью не только единого мира, но просто взять на себя труд подумать о своей личной ответственности перед соседкой-старушкой, для которой вирус может быть смертельным. О толпах бесправных и необразованных мигрантов. О том, что даже мои личные друзья, казалось бы просвещенные люди, все еще не хотят верить в серьезность происходящего – ходят в театры, на лекции и возмущаются отменой поездок и конференций. Их трудно винить. Чего там… Я сама еще несколько недель назад гуляла на карнавале. Но разве учиться не только на своем опыте не есть великий дар мыслящего человека? О том, как одни все еще обсуждают теории заговоров, и “кому-то это выгодно”, и “сезонный грипп”, другие раздают советы, как уберечь СЕБЯ (!) от инфекции, а третьи и вовсе заняты своими делами под лозунгом “не хочу сеять панику”. Как полное недоверие к любым действиям властей приводит к тому, что даже осмысленные карантинные меры не будут соблюдаться, и даже особая доблесть состоит в их нарушении… Искаженная реальность. Осколки зеркала. Давно я не чувствовала себя настолько на другой планете. Но планета-то одна. И сколько ни мухлюй со статистикой, сколько ни гни кривую под себя, она будет упрямо расти.

“Кать, тебе потом перезвоню. Сейчас иду в Мариинку на спектакль. О чем ты? Это у вас там в Италии. В Питере ни одного случая…”

Когда-то это было “там далеко в Китае”. Сегодня рейс с китайским оборудованием и ИВЛ приземлился в Риме. Врачи плакали…

Мы со Спритцем как раз переходим мост Риальто. Ни души. Минут через пять в торичеллиевой пустоте аркад нас нагоняют приближающиеся шаги. Оборачиваюсь.

– Риккардо! А я тебе все звоню. Думала, может быть, ты в Вене застрял.

Обычно щеголеватый поэт Риккардо сейчас небрит и растрепан.

– У меня умерла мама. Сегодня…

Больше он не может говорить. Мы делаем шаг навстречу друг другу и останавливаемся. Я хочу обнять его, но увы… Просто смотрю в глаза. И бормочу что-то несвязное. Он тоже смотрит и моргает.

– Спасибо тебе, дорогая. Я позвоню вечером, я обязательно позвоню!

Венецианский классик Риккардо Хельд кутается в пальто и исчезает за поворотом.

В голове сами собой всплывают его стихи, которые я когда-то переводила.

У церкви Мираколи

А скверным вечером зимним

по дороге домой пробегая

уже в темноте по кампо Мираколи

краем глаза заметишь в углубленьи

портала мраморной церкви

в самом углу у стены

в самой дальней точке

в самой теплой в самой укромной

голубя что пришел туда умирать

под крыло спрятав голову

как щенок свернувшись

как кошка твоя когда к тебе на живот

залезает под свитер чтобы согреться

и ты думаешь этот окоченевший комок

это форма рисунок точный контур того представленья

что уже заготовлено нашим миром для нас

и торопишься прочь как беглец шаги на ходу ускоряя.

Ну и рифмы у жизни и смерти. И голуби гулят, тут как тут.

Я уже подхожу к дому.

Вдруг в пронзительной тишине сизых сумерек из окон одного из домов напротив зазвучал рояль. Что это? Кажется, Шуберт. Не иначе как Беттина-соседка готовится к концерту. Хотя… стоп! Какой сейчас концерт… Стоит чуть отвлечься, уйти во внутреннюю мыслительную работу, и сюрреальная реальность отступает. Показалось? Но нет, из другого окна отчетливо зазвучала ария. Еще откуда-то издали – неумелые детские звуки флейты…

Как же я могла забыть! Это же флешмоб! Целый день мне приходили сообщения. Мы откроем окна, выйдем на балконы и будем играть и петь. Мы есть. Мы не призраки.

И в шесть часов вечера действительно зазвучала вся Италия.

– Alle 18.00 un generoso vicino mi ha deliziato con Mozart, io ho risposto con il finale dell’ “Oiseau de feu” di Stravinskij[15], – пишет в фейсбуке моя приятельница режиссер, живущая неподалеку.

И комментарии – из Рима, из Генуи, из Пизы. Гимн Италии, Вагнер, Fabrizio de André…

Мы вместе, даже если не можем обняться. Италия без музыки немыслима. Тем более в пятницу вечером.

Интересно, а что дают сегодня в Мариинке…

День седьмой

И потянулись длинные дни. Время изменилось. Вместо спрессованного полуфабриката оно стало состоять из сотни осмысленных мелочей. И даже для Венеции, где время и так течет по-особому, где нет машин и расстояния все еще измеряются шагами и мостами, оно стало другим. Время осмысления – говорят одни. Но если точнее – осмысленное время. Нет, еще не осмысленное нами, но наполненное иным содержанием. Смыслом. Тем, что рождается мыслью, но совсем ею не исчерпывается.

Плеск. Улыбка. Блик.

Сегодня утром я увидела спутниковые снимки Италии. С каждым днем наш Сапожок проступает все яснее. Нет, не погода. Это уходит смог. Вирусу удалось то, что не удалось всем зеленым и climate change активистам. Люди просто почти перестали ездить на машинах из города в город. Нечто похожее происходит и внутри. В этой вынужденной остановке броуновское движение планов, обязательств, дел затихает, и проступают очертания чего-то куда более важного. Никогда еще так много людей в современном мире не оставалось наедине с собой. “Внутренний ландшафт” не может не поменяться, а значит, есть надежда и на “внешний”.

Весна как будто тоже ушла на карантин. Затворилась дома и уже третий день почти не показывает носу. Тревожный ветер полощет навесы над закрытыми лавками. Из причаливающей по утрам мусорной лодки теперь разматывают шланг и моют площадь. Совершеннейший кадр Висконти.

Но город не умер. Он живет внутренней жизнью. В семьях. В домах. Сегодня в полдень она ненадолго выплеснулась снова на улицу: ровно в 12 жители Италии снова устроили флешмоб – высунувшись из окон. Мы аплодировали героизму итальянских врачей и медсестер. Аплодисменты отозвались эхом и хлопаньем крыльев вспорхнувших с площади голубей, уже привыкших быть ее хозяевами. Площадь, Пьяцца (Piazza), в Венеции только одна – Сан-Марко. А остальные площади именуются словом Campo – поле, каковыми они и были еще в домостовую эпоху. Природа с каждым днем наступает даже на наш (пусть даже весьма относительный) урбанизм. Кажется, скоро от неупотребления на мостовых начнет расти трава и лингвистический круг завершится.

Кто-то прислал ссылку на мое интервью двухдневной давности “Новой газете”. Как же это было давно. И как недавно, наоборот, была и венецианская чума, и холера, после которой закрыли дивные колодцы с питьевой водой, венчающие каждую площадь.

В Венеции историческая память об эпидемиях не только впечатана в саму архитектурную ткань города – церковь Салюте (“Здоровье-Спасение”) или sottoportico della peste (“подворотня чумы”), но и в годовой цикл. Дважды в год Венеция отмечает избавление от чумы. В ноябре праздник Madonna della Salute, а в июле Redentore – праздник Реденторе, Христа Искупителя.

Этот праздник в честь окончания чумы 1577 года стал не только одним из главных городских, но и семейно-дружеских. Напоминает московский Новый год. К нему готовятся заранее, договариваются, кто с кем и как встречает.

Набережные и лодки украшаются фонариками, гирляндами зелени и цветов. В этот день все человеческое содержимое лавок и магазинчиков, гостиниц и университетов, дворцов рассыпается по лодкам и спешит занять место в устье Большого канала и на лагуне напротив Пьяццы. Вдоль набережных ставят столики, каждый приносит свои еду и вино, и строится понтонный мост через канал Джудекки прямо к церкви Реденторе, по нему идет процессия во главе с венецианским патриархом. А к вечеру небо разрывается фейерверком – тысячью золотых рыбок. Все загаданные желания, неразгаданные судьбы, несказанные слова. Огромные цветы взлетают над городом и рассыпаются в темноте, ныряя в лагуну.

Какая длинная жизнь. Какой маленький город. Я вспоминаю вид с крыши палаццо позапрошлым июлем – как они шли и шли одна за другой, моторные и на веслах, topi, sandali[16], санпьеротты, белые пластиковые и разноцветные деревянные. И я знала почти всех в лицо. Вот Марио-старьевщик, вот Эмма – дочка антиквара, вот лодка веселых лицеистов – друзей дочери, вот…

С террасы-альтаны было видно далеко. Но за горизонт заглянуть еще никому не удавалось. Сколько вас – лиц, голосов, парусов, мачт, весел, вереница лет, осеней, зим…

Теперь связь времен ощущается острее: начинаешь лучше, точнее, глубже понимать и радость праздника Избавления, и смысл всего годового цикла.

Сегодня в Италии зафиксировано 250 смертей. По прогнозам Министерства здравоохранения Италии, пик придется на 23–25-е число этого месяца. Дальше есть надежда. Длинная надежда, которую еще Гораций нам советовал дробить маленькими кусочками – ловить день. Очень точная карантинная рекомендация.

Tu ne quaesieris (scire nefas) quem mihi, quem tibi

finem di dederint, Leuconoe, nec Babylonios

temptaris numeros. Ut melius quidquid erit pati!

Seu pluris hiemes seu tribuit Iuppiter ultimam,

quae nunc oppositis debilitat pumicibus mare

Tyrrhenum, sapias, vina liques et spatio brevi

spem longam reseces. Dum loquimur, fugerit invida

aetas: carpe diem, quam minimum credula postero.

Ты не спрашивай (знать не дано), какой мне, какой тебе боги дадут конец, Левконоя; вавилонские числа не испытывай. Насколько лучше смириться с тем, что будет! Много ли зим даст Юпитер или эту последнюю, которая сейчас сковала Тирренское море, умной будь, цеди вино и дроби длинную надежду краткими промежутками. Пока мы тут говорим, бежит завистливый век: лови день, как можно меньше доверяйся будущему.

Шаги отбивают ритм этих строк, которые с юности помню по-латыни наизусть. В русской литературе с десяток переводов этой оды. Я когда-то и сама пыталась ее переводить в русской метрике, надо поискать.

Маленькая болонка, словно сошедшая с картины Карпаччо, обнюхивает Спритца, я перебрасываюсь парой слов с ее хозяйкой. Обсуждаем детей, потом Европу и китайских врачей, которые привезли плазму выздоровевших для лечения итальянцев. Третий вопрос – конечно, о вирусе в России. Я опять что-то мямлю про “свободное посещение” в московских школах и “рекомендации”. Мы умываем руки. Я и соседка – гелем, который снова продается во всех аптеках. А большие начальники – уж не знаю чем.

Тем временем взят и Париж: с полуночи закрываются все кафе, рестораны, всё. Там, наверное, это зияние будет еще заметнее, чем у нас. В Америке чрезвычайное положение.

Сегодня из Национального института здоровья США, где папа заведует одной из лабораторий, пришли сведения, что один из их коллег is virus positive. Снаряды рвутся все ближе, как, собственно, папа и говорил еще несколько недель назад: эпидемия неизбежна, вопрос роста. Хорошо быть вирусологом. Хотя бы знаешь. Плохо, что вирусу это безразлично.

Что же касается Горациевой рекомендации относительно вина, то мы провели не только занятия нашего нового акварельного курса, но и первый онлайн-аперитив с друзьями и родными: Лондон, Париж, Амстердам, Питер, Владикавказ… Скоро присоединятся Вашингтон, Хайфа…

Мы еще соберемся, посидим на солнышке на площади, но пока пусть наши кафе и бары остаются виртуальными. Мир и стал нашей очень маленькой площадью – со столиками, лицами, голосами, чайками, детьми, собаками. Никогда еще на нашей памяти не было такого непосредственного ощущения единства мира отдельных людей. Это и есть глобализация, а не полки одинаковых продуктов в супермаркетах. Никогда еще так мало и одновременно так много не зависело от личного выбора каждого человека.

Кстати о супермаркетах: тут по-прежнему изобилие. И колоннады туалетной бумаги встречают вас прямо при входе.

Что твой Дворец дожей.

День восьмой

Andrà tutto bene[17].

Эти маленькие бумажные наклейки появляются то там, то сям по всему городу. Одна такая приклеена на банкомате прямо рядом с клавиатурой. Не заметить невозможно.

Сегодня солнечное воскресное утро. Над городом привычно звонят колокола. Но на мессу никто не идет. Только на кирпичной стене в саду в такт перезвону подрагивают тени виноградной лозы. Чуть покачиваются лодки. Из окон доносятся отдельные голоса. И покашливание. Жизнь вернулась так же беспричинно, как когда-то странно прервалась. Когда-нибудь будет и так. Как сказал Папа Римский Франциск, который вчера пешком (куда это он без собаки и без продуктовой тележки?) прошел по улицам Рима.

“Сегодня вечером, перед тем как уснуть, подумайте, как мы вернемся на наши улицы.

Как снова обнимемся. Как нам покажется праздником просто пойти вместе в магазин за покупками.

Подумаем о том, как кофе можно будет пить за барной стойкой, о наших разговорах, о фотографиях, на которых мы все рядом.

Подумаем, как все теперешнее станет воспоминанием, а обычная жизнь представится неожиданным и прекрасным подарком.

Полюбим то, что до этого казалось нам ерундой. Каждая секунда станет бесценной.

Морские купания, вечернее солнце, закаты, вино, смех.

Мы снова будем вместе смеяться.

Силы и мужества.

Скоро увидимся”.

Мы пытаемся заглянуть за край будущего, перегибаясь за борт своей собственной лодки, ловя попутный ветер, идя то под парусом, то на веслах, а то и вовсе замирая. Мы ловим в дробящемся отражении образ прежней устойчивости, знакомые фасады, окна, лица, но ломкие образы распадаются на непонятные пятна и меняются поминутно. Что остается? Плыть. Пускай-река-сама-несет-меня-подумал-ежик. Или же грести туда, где берег кажется ближе. Остается еще, правда, возможность идти по воде.

По мере того как городская жизнь становится все призрачнее, вода в каналах становится все прозрачнее. В солнечный день в часы отлива видно дно. Любой художник позавидует этим переливам зелено-лазоревой акварели. Исчезли такси и моторки, не заходят в лагуну гигантские монстры-лайнеры, отравляющие воду, как тысячи машин, да и простыми лодками пока пользоваться запрещено. Во-первых, выход из дому требует веской причины. Но главное не в этом. В случае аварии или каких-то проблем город не может гарантировать выезд скорой. Нужно экономить ресурсы. Впрочем, венецианцы не отчаиваются и перенесли занятия греблей и туры на дом. Гондола-вирус должен победить нынешний – утешают они себя и гребут швабрами у себя на кухне, дабы не потерять сноровку.

Постепенно люди если не привыкают к заточению, то стараются найти форму жизни и повод для радости. Пение из окон в шесть вечера становится национальной традицией. А известный писатель, знаток историй и венецианских легенд Альберто Тозо Фей затеял проект “Венецианский Декамерон” и каждый вечер перед сном радует нас очередным рассказом.

Вчерашняя легенда была о рыбаке, который женился на русалке. Я слушаю его и пытаюсь мысленно увидеть нас всех вместе, приподнять черепичные крыши и заглянуть внутрь кукольных домиков, где, устроившись под одеялами, большие, молодые и старые дети слушают сказку на ночь, прильнув к своим планшетам и телефонам.

К вечеру наша неутомимая охранная грамота с ушами и хвостом заболела. Нет, этим вирусом собаки не болеют, но утром, когда я дописываю эти вчерашние хроники, мы уже вооружились autocertificazione и отправляемся к ветеринару, надеясь на лучшее. Кажется, защемил спину. У длинных собак бывает.

По мосту впереди меня идет маленький мальчик. Он тоже ведет на поводке… свою плюшевую собачку.

Andrà tutto bene.

Конечно.

Но как же хочется, чтоб это увидели и бабушка, и дедушка, и вся семья этого мальчика. И их друзья. И друзья друзей.

Только за один сегодняшний день в Италии вирус унес 368 неповторимых жизней.

У эпидемии не бывает воскресений.

День девятый

Мы видим, конечно, не глазами. Не только глазами. Мы видим всем своим существом. Мы видим зрительным прикосновением. Видим слухом. Видим словами. А иногда слова, наоборот, мешают нам видеть. Именуя, они членят мир, разделяют сущности – помогая разуму разобраться, но одновременно иногда пережимая единый поток цельности бытия. Называя что-то привычным словом, мы словно отделяем себя от события миллионом употреблений. И, как всякая защита, она же становится преградой. Так неизменно любые вопросы безопасности перерастают в угрозу свободе. Грань очень тонкая.

Утренние лучи бегут по клавиатуре колоннады Сан-Марко.

Посередине площади Сант-Анджело кричит маленький птенец чайки, он громко жалуется, а непреклонная мать наставляет его с трубы Прокураций. Давай сам. Не бойся. Я тут.

На углу в витрине закрытого магазина выставлены чемоданы. Еще один бессмысленный атрибут нынешнего времени. Возле подворотни по-хозяйски расхаживает голубь. Взмахивает крыльями и улетает, не сообразуясь ни с какими правилами. Ему autocertificazione не нужна.

Выходить из дома по-прежнему можно только по одному, и визит к ветеринару взяла на себя старшая дочь, пока мы с младшей оставались дома. Поездка на пустом вапоретто, пересекающие пустой салон лучи. Отблески канала на потолке и на ставших тоже совершенно бессмысленными рекламных плакатах и объявлениях. И самое главное – плывущий по Большому каналу мандарин возле рынка Риальто. Переливающийся, покачивающийся на волнах, играющий на солнце.

Все это вернулось домой в ее рассказах, настолько красочных (как-никак коллега, художник), что мне захотелось немедленно схватить корзину и мчаться на рынок, который, по счастью, входит в список необходимых и оттого разрешенных передвижений. А еще аптека. Собаке нужны лекарства. Надо постараться привести спину в норму.

Когда вечером я вышла со Спритцем в аптеку, то шутки двух встреченных мною прохожих были пугающе однообразны: “Зачем же ты потратила два козыря за один раз: и собаку, и аптеку. Могла выйти на улицу дважды – смотри, какое солнце!”

Солнце, видимо начитавшись рекомендаций в Gazzettino, решило снять карантинную маску и не жалеть ультрафиолета. Оно ныряет в каналы, отскакивает оттуда зеленоватыми бликами, запрыгивает в окна. Словно стремится компенсировать вынужденное бездействие горожан. Что касается остальных компенсаций, то сегодня опубликован указ правительства о мерах экономической поддержки граждан. Оплачиваемые отпуска, сохранение для кого-то зарплаты и даже небольшие выплаты нам, самозанятым художникам и предпринимателям.

Сама же Gazzettino (кстати, венецианское слово, подарившее всему миру “газету”) с каждым днем становится все тоньше по мере того, как истончается поток новостей. Зато другое венецианское слово – quarantena – теперь звучит, наверное, в мире чаще других.

Quaranta – 40. 40 дней искушения Христа в пустыне. 40 лет выводил Моисей свой народ из неволи… 40 – важное число. Посмотрим, чему оно равняется на этот раз.

Первый карантинный указ в Венеции – 1377 года. Вспышек чумы и разных карантинов Венеция пережила за свою историю порядка шестидесяти. Нам не привыкать. Но к XVII веку именно Серениссима стала первым государством, победившим тяжелейшую эпидемию, в том числе благодаря жесткой организации и карантинным мерам с участием тайной полиции и, конечно, доктору Чуме. Из его образа до нас дошла традиционная маска Commedia dell’Arte с клювом. Это была мера безопасности: в нос клали чеснок, травы и тампоны, призванные предохранять от заражения, а трость доктор использовал для осмотра больных, чтобы не прикасаться к ним руками даже в перчатках. Про бактерии и вирусы никто тогда не знал, но, что зараза передается по воздуху, было очевидно. Тогда это именовалось миазмами, а длинноносый доктор-маска, держащий в клюве тампон с чесноком и травами, стал символом этой невидимой борьбы. Или борьбы с невидимым?

Но сейчас по пустынной набережной с клювами расхаживают лишь чайки, в переулках переговариваются голуби, а настоящие доктора больше похожи на инопланетян, хотя по сути их амуниция при ближайшем рассмотрении мало чем отличается от тогдашней: те же очки, те же перчатки, те же респираторы. И лишь синяки на лицах героических итальянских медиков выдают, по скольку часов они не снимают своих защитных очков и масок.

Люди стараются помогать друг другу даже на расстоянии. В фейсбуке появилась группа “Поколение 90-х”: молодые люди, для которых инфекция менее опасна, предлагают закупать продукты одиноким старикам и вешать пакеты им на дверь. Правильно сказала одна моя подруга. Нынешнее тяжелое время, когда итальянцы надели медицинские маски, помогло каждому человеку снять с себя маску. Стать самим собой. Очередной парадокс нынешней эпидемии, в которой изоляция – жест солидарности, а маска открывает человеческие лица.

Сегодня во Франции первый день такого же жесткого карантина, как у нас. Друзья постят фотографии пустынных улиц.

И клонятся головы ниже,

Как маятник, ходит луна.

Так вот – над погибшим Парижем

Такая теперь тишина.

Но Париж как раз не погиб. И не погибнет. Как и Венеция. Эта тишина – возможность услышать. А услышав, увидеть.

День десятый. День одиннадцатый

“Опять весна на белом свете… Скворцы пропавшие вернулись”.

Почему-то отрывки из этой песни о войне крутятся у меня на языке с самого утра.

Впрочем, скворцы как раз никуда не пропадали. Как и парочка дроздов, живущих уже много лет в нашем венецианском садике.

Лебеди тоже. Мировая пресса полна новостями о вернувшихся лебедях и дельфинах. Дельфинов, признаться, не встречала. А вот лебеди… Они жили всегда в тихих заводях между островами Бурано, Маццорбо и Торчелло, иногда подплывая к нашей лодке, когда мы отправлялись в летнюю хижину на отдаленном островке. Просто теперь их наконец заметили. Да и они осмелели. Голуби тоже преобразились. Сменив наглых рвачей с Сан-Марко, они тихо гулят на площадях и в переулках, то и дело пристраиваясь у ног людей, совершенно их не боясь, но и не выпрашивая подачек. То же и чайки. Если за последние годы они превратились в разбойников, с налету выхватывавших пиццу и бутерброды из рук зазевавшихся туристов, то теперь занялись своим традиционным рыболовным ремеслом. Рыбы тоже стало больше. Она была всегда, но теперь в прозрачной воде, особенно на солнце, ее виднее, и целые стайки кружат, переливаясь на солнце чешуйками-черепичками. По утрам нас будят разноголосые трели птиц. По канату вдоль Большого канала, гордо выгибая шею, шагает цапля. Ее пластика чем-то сродни аркам и стрельчатым окнам палаццо, служащих ей декорациями. Культура все меньше отделена от природы, все более сходятся самые простые и самые высокие сферы, как и случается в минуты больших бед и больших прозрений.

Природа – тот же Рим и отразилась в нем.

Мы видим образы его гражданской мощи

В прозрачном воздухе, как в цирке голубом,

На форуме полей и в колоннаде рощи…

Венеция тем более. Были и лебеди, и рыба, но именно сейчас взгляд различает на незамутненной глубине то, что раньше было ему недоступно. Так смотрят дети. Каждый раз наново. Так хотят смотреть художники, пытаясь скинуть бельма повседневного видения.

И, наверное, сейчас самое время этому учиться. Размышляя о новом детском онлайн-курсе “Жизнь в картинках”, я вооружилась корзинкой и двинулась в сторону рынка.

Картинок попадалась много, и каждая просилась в текст. Вот старушка, едва ковыляя, выходит из церкви (они открыты час утром и час вечером для личной молитвы) и направляется в аптеку. Увидев на ярко освещенной площади живую душу, приближающуюся к ней в моем теле, она останавливается. Ей явно хочется поговорить.

– Ciao, bella signora! Dove vai di bello?[18]

Столь частотное в итальянском языке слово bello стало употребляться еще чаще. Красота спасет. Точнее, спасает. Если не мир, то хотя бы человека. Я объясняю, что иду на рынок, мы обмениваемся парой впечатлений о нынешней городской жизни, делимся творческими гастрономическими планами на сегодняшний обед и расходимся в разные стороны. Впрочем, мы не особо и сближались. Нас разделяло метра три. Говорят, философ Агамбен опубликовал какой-то новый текст о конце отношений и о дистанциях. Но в жизни все иначе. И человеческие отношения не измеряются метрически. Я ухожу, а она так и стоит. Одинокая голубиная фигурка в лучах солнца.

Между двумя крестами. Между аптекой и церковью.

Чем не название для очерка?

Книжный магазин закрыт. Но если очень нужно – то не совсем. Условный стук – и дверь открывается, тебе выдают искомую книгу. На двери объявление о доставке книг на дом.

Вопреки грозным прогнозам все доставки пока работают. Впрочем, идея доставки еды тут не прижилась. Разве можно такое важное дело поручить кому-то еще? Еда – итальянское счастье. Смысл. Основа.

Это знает любой помидор с острова Сант-Эразмо, подставляя красный выгнутый бочок под весеннее солнце на прилавке рынка Риальто. Это знают морковка, картошка, цикорий. Это знают артишоки, плавающие в своем тазике. Это знают продавцы, которые узнают своих всегдашних покупателей даже в масках. Маска, я тебя знаю!

– Слышала? Берлускони дал десять миллионов на свой родной Милан. Строят там полевые госпитали. Все-таки и у Сильвио есть совесть.

Дама воздевает очи горе́. Совесть не совесть, но молодец. Общность Италии всегда под вопросом, но вот преданность малой родине у каждого итальянца в крови.

Статистика по Венето растет. Сегодня 392 новых случая. 12 смертей. К счастью, в реанимации лишь 14 человек. В самой же Венеции по сестьерам и островам распределение такое: Лидо и Пеллестрина – 11, район Сан-Марко – 8, район Санта-Кроче и Дорсодуро – 7, район Кастелло – 7, Каннареджо – 6, остров Сант-Эразмо – 4, Джудекке – 2.

В реанимации пятеро.

В Ломбардии же, а особенно в Бергамо, по-прежнему ад.

Ряды гробов в окрестных церквях. И похоронные мессы одна за другой. По нынешним правилам больше четырех человек на похоронах нельзя. Это рассказал мне Риккардо, сегодня хоронивший маму тут, в Венеции.

– Она католичка, так мечтала о большой мессе, о полной церкви. Я даже этого не смог для нее сделать…

Я снова не знаю, что сказать, и молчу в телефон. Риккардо сам находит следующую тему для разговора. Разумеется, Россия. И русские писатели. Поэт же в России больше, чем поэт. И писатели тоже. Что они говорят и пишут об этой новой мировой катастрофе? Есть ли современный Толстой-глашатай?

Мне совершенно ничего не приходит в голову, и я лишь тщетно гоню из этой головы единственный застрявший там образ: ужасающую по бездарности и инфантилизму фотографию популярного, даровитого и плодовитого постсоветского писателя в майке с надписью, в парафразе звучащей так: “Имел я ваш коронавирус”. Я не очень люблю мат, да он и не делает смешной эту шутку, я не вижу здесь художественного жеста, а ужасающим мне кажется именно местоимение “ваш” – какой-то подростковый эгоцентризм: чей “ваш”? Вы – родители, вы – взрослые (власти), которые придумали тут этот вирус, заставляют бедного меня чем-то жертвовать и делать то, что мне не хочется? Или вы – европейцы и весь остальной мир? Плевать я хотел…

“Я люблю смотреть, как умирают дети” – сумел вывести сто лет назад один из русских поэтов эпатажа ради. Кто-то теперь решил продолжить эту добрую традицию и любит смотреть, как задыхаются старики? И не только старики. Первой жертве на Сардинии 42 года. Молодец, спортсмен, владелец ресторана…

Это что, какое-то другое человечество? – то и дело хочется мне задать вопрос в ответ на очередные искрометные комментарии о вирусе и об итальянцах. Смотрите, смотрите на бергамские гробы. Мы не будем беречь вас. Смотрите, не отворачивайтесь.

Да, гробы закрыты, потому что католики хоронят в закрытых гробах. Но желание искать заговоры и фейки неутолимо.

Наверное, это наследие железного занавеса. Похоже, огромным большинством наших соотечественников Европа все еще воспринимаются как забугорье, удобный старинный курорт, где можно утолить тоску по европейской культуре чашечкой кофе на площади и не утруждать себя ощущением солидарности. Это мы тут знаем, что такое страдание. А они-то там как сыр в масле…

Наверху логика похожая. Только на один шаг дальше. Почему бы заодно не воспользоваться и не подгадить. Прокремлевские СМИ в России распространяют фейки о коронавирусе на нескольких языках, чтобы подорвать доверие общества к системам здравоохранения стран ЕС, пишет Financial Times. У гэбни из подворотни нет ничего, что не могло бы быть использовано. Если не мы, то нас. Они искренне уверены, что так же живут все. Отсутствие абсолюта. Этим и отличается уголовное сознание от человеческого – об этом еще Шаламов писал.

Но я не стала ничего из этого говорить Риккардо. Я сказала, что очень многие мои друзья и просто люди в России очень любят Италию и очень сочувствуют. Попросила его прислать новые стихи. Мы договорились созваниваться почаще.

Я сунула телефон в карман, подхватила корзинку, груженную зеленью, фруктами и рыбой, и отправилась в обратный путь.

День двенадцатый

Комары тоже вернулись. Они сверлили ночной воздух своим назойливым жужжанием. За 15 лет жизни в Венеции я так и не привыкла к их медлительно-неуловимой траектории и не выработала автоматизма прихлопывать их в темноте, что совершенно безошибочно делаю, стоит мне оказаться на какой-нибудь подмосковной даче.

Но спать хотелось. Начитавшись перед сном новостей, я то проваливалась в дрему, то отзывалась на комариные позывные. В какой-то момент они стали казаться миниатюрными докторами все в тех же традиционных масках с клювами, и соседка принялась мне объяснять, что это новый вид масок с хоботками, совместная разработка венецианских медиков и историков искусства. Одновременно какой-то полуспящей частью мозга я пыталась сообразить, могут ли комары переносить вирус, но соседка продолжала что-то очень громко и настойчиво гундосить, всё приближаясь и норовя меня обнять. Я отодвигалась, пытаясь соблюсти карантинные дистанции и при этом не обидеть старушку. Но она уже вовсю сжимала меня в объятиях и душила поцелуями. С трудом открыв глаза, я увидела нашего пса, который, забравшись на меня всеми четырьмя лапами, лизал мне нос, призывая к скорейшей прогулке.

Мы вышли в прозрачное утро. Пели птицы. Где-то вдали погромыхивали мусорные тележки. Впереди по набережной шла одинокая фигура. Наш священник – дон Сильвано. Он остановился перед маленьким алтарем с мадонной в стене, по-хозяйски поправил растрепавшийся букет мимозы. Перекрестился и пошел дальше. Увидев меня уже с другой стороны канала, он машет рукой и, продолжая махать, обводит ею же вокруг, улыбается и произносит растерянно:

– Это кажется сном. Какая же может быть Венеция без людей, правда, Катерина?

Правда. И без того зыбкая граница сна и яви в нынешней безлюдной Венеции окончательно сместилась в сторону сна. Сегодня правительство объявило о продлении карантинных мер. Впрочем, никто уже и не ждал, что 3 апреля что-то закончится. Сегодня первая смерть в самой Венеции. На острове Джудекка умер старик. По всей Италии накануне 475 умерших. В Бергамо ночью вывозили тела армейскими грузовиками.

Хранить и хоронить больше негде. Где-то в прессе увидели эти съемки и подняли шум о вводе войск. Но сегодняшние итальянцы, а тем более ломбардцы, прекрасно понимают серьезность положения. Всем и так понятно, что это война, так что войска как раз совершенно не нужны. Военным же самолетом итальянцы отправили сегодня полмиллиона тестов на вирус в США, где из-за безответственного отрицания надвигающейся эпидемии администрация Трампа не только не стимулировала разработку и массовое производство тестов, о необходимости которых твердили ученые, но, напротив, всячески его тормозила со свойственным диктаторам и нарциссам отрицанием любого намека на собственную смертность.

Но на этой войне нет генералов – все рядовые. В Ломбардии умирают священники, отпевавшие умерших. Заметны потери среди медиков. Дети врачей не видят своих родителей неделями. Сегодня в больнице Йезоло в Венето покончила с собой 49-летняя медсестра. Мы не узнаем причин, но нечеловеческие нагрузки и постоянный выбор, кого спасать в первую очередь и тем самым кого оставить умирать, – невыносимы.

Кто-то начинает говорить о неуместности вечернего пения из открытых окон, предлагает объявить трехдневный траур. Другие возражают: это не развлечение – пока мы поем, мы дышим. Зная, сколько людей сейчас задыхаются, это важно. Я открываю компьютер. Из Москвы известие о смерти моей тети – Алены Пастернак, Аленушки, как ее называла бабушка.

Вирус, вероятно, тут ни при чем. Но какая разница. Причина смерти всегда одна – человек перестает дышать.

Теперь они вместе. Алена и Женя Пастернак, ее муж, мой дядя, сын поэта. Уходят куда-то в солнечную переделкинскую дымку моего детства, держась за руки. Под их ногами шелестят прошлогодние листья.

Ты спросишь, кто велит?

– Всесильный бог деталей,

Всесильный бог любви…

Перед Рождеством друг подарил мне книгу замечательного французского искусствоведа Даниэля Арасса о детали в живописи, прежде всего – европейского Возрождения. Мало какое чтение оказалось таким плодотворным для этой новой тишины карантинного мира.

Тень на стене. Перекличка чаек. Утренние лучи на черепице дома напротив. Каждая деталь невыразимо прекрасна. Каждая обретает новое прочтение.

В одной из глав Арасс говорит об улитке с картины Франческо де Косса – совершенно незаметная и непонятно зачем едва ползущая по краю “Благовещения”, эта улитка вдруг оказывается точной калькой, буквально обведенным повторением божественного контура другой части картины.

Возможно, и ее роль в явлении благой вести не последняя.

Или тот же комар…

“С точки зренья комара, человек не умира”.

День тринадцатый

“Не доверяйте итальянскому Минздраву, не выходите в маске и в резиновых перчатках – обязательно надевайте еще штаны и рубашку! Меня вот, например, никто не предупредил”.

Шутки множатся.

“Оставь надежду всяк из дома выходящий” – новый плакат, вывешенный кем-то за окно. С сегодняшнего дня в Венето домашний режим становится еще строже. За самовольный выход, если подтвержден положительный тест на вирус, грозит до 12 лет. Запретили пробежки и прогулки дальше чем на 200 метров от дома. Не успела я подумать сегодня утром, встретив с десяток запыхавшихся новоявленных спортсменов из числа жителей окрестных переулков, за которыми прежде никаких особых физкультурных подвигов замечено не было, что побочным результатом этой эпидемии станет оздоровление нации, как Gazzettino принесла новые неутешительные новости. Оно и понятно – в разгар весны на солнышке этот карантин и беда кажутся куда более призрачными, чем по вечерам, когда мы открываем страшные сводки. Вчера 427 смертей. Сегодня 627… Общее количество умерших в Италии с начала эпидемии превысило китайские цифры.

Nec Babylonios temptaris numéros…[19]

Снова и снова.

Соблюдая дистанцию, мы сокращаем расстояния. Сидя по домам, сохраняем жизни другим. Дальнее становится ближним. Высокое спускается к повседневности. Отпадает ненужное, становясь насущным. “Феррари” теперь будет производить аппараты ИВЛ, высокая мода займется производством медицинских масок.

На выбеленной утренним туманом, а затем проглаженной мартовским солнцем площади Санто Стефано – стерильная тишина. Я уже почти привыкла к ней, как и к изумрудной праздности вод Большого канала. И 104 ступеньки моста Академии я уже почти привыкла отсчитывать в одиночестве. В этот раз навстречу знакомая дама из общества Amici della Fenice – как всегда, элегантна, в синем платье с перламутровыми бусами, так удачно гармонирующими с медицинской маской. Обменявшись краткими новостями об онлайн-трансляциях из мировых оперных театров, раскланиваемся. Перила моста навощены и пропитаны свежей олифой. Когда еще выдастся случай это сделать, не создавая многолюдные пробки. Власти города не теряют времени даром.

Не теряют его и горожане. Кто-то красит дверь, кто-то смолит лодку, кто-то моет окно. В соседнем окне маленький мальчик старательно поливает из пульверизатора сморщенную примулу на подоконнике. Делает он это явно уже не первый раз только за сегодняшний день. Чем-то надо заняться. Примула крепится, терпит. Наконец в окне появляется мать и забирает сопротивляющегося сына.

– Хватит лить воду! И брызгаться.

– Ну мама, ты сама все время все моешь и обрызгиваешь.

Возразить нечего. Проходящий как раз мимо сосед окликает мать и победно демонстрирует приобретенный флакон с очередной волшебной жидкостью для дезинфекции всего и вся.

Интересно, сколько людей, и без того не вполне психически уравновешенных, окончательно свихнется на этой эпидемии. Листая посты фейсбука, иной раз думаешь, что наряду с вирусологами сейчас остро требуется психологическая помощь. А может, и психическая. И не только онлайн.

Вот обрюзгший гражданин в вапоретто вдруг вынимает из кармана тряпичную куклу, а из другого маленькую керамическую кофейную чашечку и начинает поить куклу, бормоча себе под нос, что “в этом городе люди ни о чем не заботятся”. Накануне на рассвете, выйдя с собакой, я встретила женщину с испитым лицом и растрепанными волосами, словно сошедшую с картин Тулуз-Лотрека. Она медленно шла в дырявых колготках, поблескивая голыми пятками, в руках несла пару изящных сапог на шпильках и что-то пела.

Чем жестче ограничения, тем больше ищешь простора. Если уж с чистого листа, то пусть он будет большого формата. Как еще передать эту золотистую пустоту. Но бумага кончилась. Да и моя разоренная ноябрьской высокой водой мастерская все еще не пригодна для работы, деньги на ремонт, украденные “волонтером Марко” (прикинулся помощником после наводнения), теперь уж тем более никто не возместит.

Остается надеяться, что новые Марко хотя бы не наживаются на новой беде. В первые дни эпидемии газеты пестрели заметками о псевдомедиках с бейджиками. Они парами ходили по домам стариков и предлагали “экспресс-тест на новый вирус” – пока один делал “тест”, другой обчищал квартиру. Теперь о них не слышно. Думаю, что в карантинных странах сейчас небывалое падение преступности. И, боюсь, неизбежен рост домашнего насилия. Трудно представить себе миллионы семей, запертых в квартирах без возможности уйти куда-то.

С каждым днем все теплее. Скоро можно будет работать в садике. Как же нам повезло с ним. Чудо не имеет сроков годности.

Вокруг лаврового деревца кружат два шмеля. Муравьи повылезали из щелей между кирпичами, которыми вымощен наш дворик. Тоже что-то делают и переоборудуют. Скоро можно начать сажать зелень, цветы. Может, стоит и помидоры – кто знает, что будет. Рисовать, писать, читать, подрезать виноградную лозу. Такая маленькая Италия на нескольких квадратных метрах. Культура – этимологически “земледелие” – возвращается к своим корням. Впрочем, в Италии эта связь и так осталась неразрывна.

Я иду обратно мимо закрытого музея Академии. Интересно, а как переживают карантин запертые там картины? Что сейчас делают шумные застолья Веронезе, процессии Карпаччо, многолюдные полотна Тинторетто? Соблюдают дистанцию в метр? Или ушли в невидимое? Интернет наводнен изображениями пустой раковины, из которой не рождается ботичеллиевская Венера, и опустевшего стола “Тайной вечери” Леонардо. Наверное, есть картины-экстраверты, а есть интроверты. Вот Мадонне Беллини наверняка все равно, смотрит ли кто-то на нее, пока она склонилась над своим Младенцем. И молчаливая беседа на полотне Sacra Conversazione идет своим чередом. Джон Берджер где-то заметил: “Painting is a prophecy of itself being looked at”. Картина – это пророчество о ней самой. Пока еще никем не увиденная, кроме автора, она ждет встречи со взглядом зрителя, и лишь в этой встрече она воплощается, становится тем, чем ей быть предназначено.

Пока что карантин безжалостно заменил prophecy на memory.

Когда мне было лет шесть, папин друг, физик, поставил меня в тупик, спросив: “А как ты думаешь, отражается ли что-то в зеркале, когда ты в него не смотришь?” Я потеряла покой. Дни напролет я придумывала хитроумные эксперименты с незаконными тайными съемками маминым фотоаппаратом на вытянутой руке и тому подобные уловки, чтоб ответить на этот главный философский вопрос моего детства.

Один из последних кадров “Смерти в Венеции” – пустой берег, дробящийся в тысячи бликов силуэт мальчика и тренога кинокамеры с черным покрывалом (сама по себе будто прямая цитата из мандельштамовской “Веницейской жизни”: “черным бархатом завешенная плаха и прекрасное лицо”). Она обещает продолжение: снимает то, что глаза героя уже не увидят. Продолжение взгляда за горизонтом, после видимого. Может, это и есть общий знаменатель всех эпидемий – не вакцина, не лекарство, а своего рода работа на иммунитет культуры? Вся венецианская чума в трех актах и десятках действий, манновская холера и, наконец, эта больница неисцелимых (вовсе не чумных, как полагал Бродский, а венерических). По сюжету Бродский выходит на эту набережную со Сьюзен Зонтаг. Это не случайно. Сьюзен Зонтаг – адресат “Венецианских строф”, и фраза “луна в твореньях певцов, сгоравших от туберкулеза, писавших, что – от любви” отсылает к ее знаменитой книге “Болезнь как метафора”.

Хроники, и визуальные, и вербальные, – это история продолжения взгляда. Попытки сделать зримым уже или еще невидимое. Антонио Дзанки расписал лестницу Скуолы Сан-Рокко (святого защитника от чумы) ужасами 1630 года: “У кого есть тела, кидайте в лодки!” Зонтаг говорит о туберкулезе как о символической романтической болезни любви, страсти, утонченности и чувствительности XIX века и о раке как о болезни-метафоре двадцатого. Что напишут о нынешнем вирусе, мы пока не знаем.

О роли наблюдателя и его влиянии на наблюдаемое говорено немало и в науке, и в искусстве. Но возможность побыть просто глазом, кинокамерой, передать теперешний пустынный пейзаж, так очевидно не способный обойтись без людей и без которого так же очевидно не могут обойтись сотни тысяч не только реальных жителей, но и виртуальных венецианцев, любящих этот город по всему миру, – солнечные блики на внутренней арке моста, дробные тени и отражения, плеск воды и крики чаек, – сделали сегодня вопрос о существовании отражения в зеркале вне нас совершенно несущественным.

Video ergo sum[20]. Video ergo est[21]. А если это вижу я, то, значит, мои глаза могут стать и чьими-то еще.

Снова 104 ступеньки моста.

Снова залитая солнцем безлюдная площадь.

А дома дочери встречают меня радостной новостью:

– Мам! Пришла бумага – целая упаковка!

Нет, не туалетная, как можно было бы подумать по нынешним приземленным временам.

Акварельная.

День четырнадцатый. День пятнадцатый

Белая фигура передо мной кажется то ли клоуном, то ли призраком. Вот он идет со шлангом, подключенным к канистре на колесиках, и методично дезинфицирует улицы, лестницы, помойки, скамейки.

А мы с псом плетемся за ним.

Ау-ау – выкликает горлица в полной тишине. Дай ответ. Не дает ответа. Ответом только наши мерные шаги, отбивающие скорее дни, чем метры.

А дни всё замедляют ход. Распыляясь в ежедневные мелочи, время утекает как сквозь пальцы. Даже солнце сегодня не торопится, лениво протирая облака, словно решая, стоит ли ему вообще вставать. А зря – первый день весны. Для итальянцев весна начинается не первого, а 21 марта.

Сегодня суббота.

А пока я собралась с мыслями и словами – уже и воскресенье.

– Какая разница? – говорит мне подруга.

Но почему-то именно в этом опустошенном безвременье особенно важно различать дни.

Чем этот день отличается от всех остальных?

На протяженьи многих зим

Я помню дни солнцеворота,

И каждый был неповторим

И повторялся вновь без счета.

И целая их череда

Составилась мало-помалу —

Тех дней единственных, когда

Нам кажется, что время стало.

Солнцеворот.

Что ж ты делаешь с нами, o sole mio?

Зачем манишь на улицу, как сирены Одиссея? Как мне тебя не послушать?

Но новости неумолимы: 793 смерти. “Пожилые в возрасте свыше 80 лет составляют семь процентов населения, то есть высокий порог связан с тем, что в Италии дольше живут”, – сказал замминистра Италии Силери, который заразился и сам.

Продолжаются дебаты о статистике, в которой Италия предельно честна. В Италии, в отличие от Германии, у каждого умершего берут анализ на коронавирус. И у многих его обнаруживают, в том числе у тех, которые умирают дома. Президент немецкого института Коха вроде как говорит, что на самом деле смертность от коронавируса в Германии и Италии не сильно различается. Все слышнее голоса, что в Германии смерти от коронавируса прячутся за разными диагнозами: пневмония, оторвавшийся тромб и т. д. Что значит умереть ОТ вируса? – говорит врач. Это и значит умереть от осложнений, которые этот вирус принес, от той пробоины, которая уже была или образовалась в иммунной системе заболевшего человека. А уж будет это инфаркт, тромб, пневмония или отек легких, зависит от конкретного пациента. И в итальянской статистике смертности только 0,8 % людей без изначальных патологий и сопутствующих заболеваний.

Но от этого трагедия не уменьшается. Вот кассирша из супермаркета – 52 года. Вот медсестра из Казерты – 25 лет. И реанимации Ломбардии остаются полны. Увы, статистика как раз правдива. На днях депутаты итальянского парламента потребовали от Евросоюза установить единые стандарты для статистики хотя бы в Европе.

В Москве моей тете, внезапно умершей два дня назад от отека легких (правда, потом подтвердили инфаркт), не стали делать посмертно тест на вирус, несмотря на просьбы родственников. Возможно, он был бы отрицательным, возможно, положительным. Но в самом отказе делать тесты содержится больше информации о нынешнем положении, чем во всей придуманно низкой статистике и политических заявлениях. “В СССР секса нет”. Не говоря уж о вирусах.

Люди утешаются по-разному. Кто прячется в яростное отрицание, кто пока что в стадии “сезонного гриппа”, кто-то, напротив, прячет страх за еще большим нагнетанием: “я же предупреждала полтора месяца назад” или “как эта дама из Венеции смела успокаивать всех из эпицентра заразы” (напомню, в “эпицентре” пока госпитализировано 12 человек, в реанимации пять). Кто-то пишет глупости о туалетной бумаге, кто-то отказывается обсуждать вирус в принципе, а кто-то все негодует на экономическую недальновидность властей и бессмысленность карантинных мер.

Я на мир взираю из-под столика,

Век двадцатый – век необычайный.

Чем столетье интересней для историка,

Тем для современника печальней!

В Сети то и дело попадаются обсуждения посткарантинного мира. Как же спешит современный человек забежать вперед, хотя бы мысленно шагнуть вон из клетки – на доске ли, где он оказался пешкой, или из неволи. Омонимия превратилась почти в синонимию.

Все чаще вспоминаю тюремно-лагерные книги. Особенно Владимира Буковского “Возвращается ветер”.

“…Это только новичок, который первый раз сидит, – тот воли ждет да дни считает. И кажется ему эта воля чем-то светлым, солнечным и недостижимым. <…> Странное что-то происходит и со временем. С одной стороны, время несется стремительно, поражая этим твое воображение. Весь нехитрый распорядок дня с обычными, монотонно повторяющимися событиями: подъем, завтрак, прогулка, обед, ужин, отбой, подъем, завтрак, прогулка, обед, ужин, отбой – сливается в какое-то желто-бурое пятно, не оставляющее никаких воспоминаний, ничего, за что могло бы зацепиться сознание. И вечером, ложась спать, человек, хоть убей, не помнит, что же он весь день делал, что было на завтрак или на обед. Более того, сами дни неразличимы, полностью стираются из памяти…”

Каких-то две недели – и не в тюрьме или на зоне, а дома, в лучшем и любимейшем из городов, – и начинает происходить нечто очень похожее.

В этом вынужденном карантинном простое, на пустых площадях и сидя дома, я приучила себя не гадать о будущем, не считать сроки, а всматриваться в само время, приглядываться к его тихоходу. Из открытого окна слышно, как соседская девочка Клаудия разговаривает по скайпу с бабушкой и дедушкой, живущими на соседней улице. Они не виделись уже две недели. Тесное семейное общение, возможно, тоже не последняя причина итальянской статистики. Воскресный обед с nonni – это так же незыблемо, как восход солнца. Из другого окна слышно, как малышка Бьянка изводит маму: пойдем гулять, мне скучно! И рыдания. Детям заточение дается все тяжелее. Моя собственная девятилетняя дочь тоже томится. “Мам, а в твоем детстве часто бывали карантины?” Хорошо, что есть дворик, балет, хотя бы одна из старших сестер рядом, книги, Zoom-занятия, а с понедельника уже и я беру себя в руки и начинаю обещанный детский онлайн-курс “Жизнь в картинках”.

Мы же, взрослые, тоже не можем жить без картинок. И не только фейсбук. Как Алисе в Стране чудес – нам всем нужны не просто книжки с картинками и диалогами. Нам нужна жизнь с ними. Вид из окна. Короткий обмен новостями с соседом. Мимолетный взгляд. Small talk. Все это незаметно, но ежедневно обновляет наш жизнеток. И того и другого в условиях изоляции дефицит. Вот я и решила: будем слушать картины и видеть слова, разберемся в жанрах и поймем, что живого в слове “живопись”, что такое линейная и воздушная перспектива, почему натюрморт совсем не morte – не мертв, а автопортреты – совсем не селфи. Я хочу поговорить с детьми о внутренних пейзажах, о невидимом и видимом и их изображении. А ведь можно и “сходить” на видеоэкскурсии по музеям мира и по самой Венеции: посмотреть на нее глазами художников и поэтов и отправиться на виртуальный пленэр. Современным детям мозаики Сан-Марко могут рассказать о том, откуда взялись пиксели. Я хочу, чтоб это были не просто уроки рисования, а разговор о видении и визуальности, мышлении через образ, о словах и картинах, об истории искусств и о поэзии. Говорить, читать, думать через линии и пятна. Разобраться в устройстве простейших вещей. Как это, собственно, делали мастера Возрождения, когда искусство было именно формой мышления. Сейчас, в этой вынужденной остановке, самое время присмотреться к мелочам. И к самым маленьким.

В названии программы дистанционного обучения – Zoom – то же. Задумывалось оно, видимо, как фотометафора одновременного приближения студентов и расширения знаний. Но сейчас звучит насущнее. В некотором роде инструмент преодоления линейной перспективы, в которой дальние фигуры уменьшаются до точки схода, стремясь к небытию. И возможность присмотреться к тому, что раньше было практически невидимо.

Когда б мы досмотрели до конца

Один лишь миг всей пристальностью взгляда,

То нам другого было бы не надо

И свет вовек бы не сходил с лица.

Когда б в какой-то уголок земли

Вгляделись мы до сущности небесной,

То мертвые сумели бы воскреснуть,

А мы б совсем не умирать могли.

Это, увы, не буквально так.

Да, объятье не кончается и letum non omnia finit[22], но сводки с больничных фронтов как будто опровергают поэзию. И все же уникальность нынешнего состояния огромной части человечества именно в этом – в возможности внутреннего приближения, перенастройки оптики. Наведения фокуса. Тут время не вольно.

И дольше века длится день. Каждый повторяющийся неповторим.

И это счастье – пусть же длится.

День шестнадцатый

Ветер. Холодный ветер на всем белом свете. Bora[23]. Борей. Задувает в щели, гуляет по переулкам, сбивает цветы с подоконников. Потинтореттовски драматичный луч солнца выхватывает из площади Сант-Анджело одинокую фигуру знакомой собачницы. За эти годы я отчего-то так и не выучила ни ее имени, ни имени ее левретки. Она же именует нашего Спритца не иначе как occhi verdi – “зеленые глаза”. Пес наш и вправду пронзительно зеленоглаз, а дама совершенно не подозревает, что цитирует Эренбурга.

Дети юга порой чудовищно простодушны. “Путин послал девять самолетов с медикаментами, оборудованием и военными врачами” – заголовок в La Repubblica, которую дама держит под мышкой. Бойтесь данайцев и дары приносящих. “Лживость блатарей не имеет границ, ибо в отношении фраеров (а фраера – это весь мир, кроме блатарей) нет другого закона, кроме закона обмана – любым способом: лестью, клеветой, обещанием…” Шаламов.

Но люди до́роги, и ИВЛ нужны. Ежедневная работа на износ и борьба за каждого 99-летнего со всем букетом болезней не оставляют ни времени, ни сил на мудрствования и хитрости. Ценность жизней, а не цифр. Когда в каждом нолике статистики – чье-то лицо. Точка, точка, запятая…

А значит, придется принять и молчаливых рабов-военных. “Есть внутренности жертв, чтоб о войне гадать, рабы, чтобы молчать, и камни, чтобы строить”. Вряд ли их спросили.

Со страниц раскрытой Gazzettino навстречу мне улыбается знакомое лицо: монах-францисканец из церкви Реденторе. Устраивал скаутские походы, занимался с детьми: здоровяк, кровь с молоком, 46 лет. Только читаю я некролог. Та самая церковь Реденторе, построенная Палладио тоже в честь избавления от чумы. Какая горькая перекличка.

Глаза слезятся. Наверное, от ветра. А Спритц приходит в неистовое возбуждение, ловит потоки развевающимися ушами, тянет поводок, рвется куда-то дальше, телефон в моей руке прыгает, и съемка нашей сегодняшней прогулки целиком подчинена собачьему ритму. Совершая ежедневный ритуал, мы делаем обязательный круг по Campiello Nuovo o dei Morti (Маленькая Новая площадь, или площадь Умерших). Как и все возвышения, это одно из бывших кладбищ в черте города, некогда срытое Наполеоном во имя санитарии и гигиены, за что (как и за многое другое) венецианцы его ненавидят до сих пор с той же горячностью, с какой москвичи клянут собянинскую плитку.

В нынешнем застывшем безлюдье ветер – главный герой мистерии. Каналы наморщивают лбы, лодки бьются о сваи, трепещут простыни, хлопают ставни. Где-то наверху похохатывают чайки. Зима недаром злится.

Может, и вправду в кривых и трехзначных цифрах наметился хрупкий перелом? Уже два дня подряд страшные сводки чуть-чуть уменьшаются. Вчерашняя жатва – 651, сегодня – 602. Еще недавно мы ужасались сотне.

Переходим мост Академии. Тут всегда чуть больше жизни. С лодки идет бодрая торговля овощами и фруктами. На фоне запакованных в маски безликих покупателей и таких же продавцов каждый помидор обретает индивидуальность. Отдельные беглецы, соскочившие за борт, плавают тут же поодаль. Мимо меня проплывает луковка, просясь в сиквел Достоевского. Но ветер не дает этой мысли задержаться и гонит ее вместе с луковичкой дальше.

Солнце то показывается, то вновь исчезает. По каналу Джудекка проносится полицейский катер. Еще двое карабинеров на площади приветливо, но непреклонно расспрашивают безлошадного (бессобачьего и бестележного) прохожего о причинах его выхода из дома.

Он роется в карманах в поисках autocertificazione – теперь там отдельным пунктом требуется подтвердить под угрозой уголовной ответственности, что ты не болен и не покинул самовольно предписанный карантин. С сегодняшнего дня окончательно запрещены и передвижения из городов на дачу. Закрыта большая часть предприятий. В Венето начинается массовое тестирование врачей и медицинского персонала. Жертв среди них все больше. Но все же рост венетской эпидемии несравним с ломбардской. Похоже, именно раннее и массовое тестирование – одна из ключевых мер. В одном из городков положительный результат дали чуть не 50 % населения. Ни у кого из них симптомов не было.

Вдоль всей набережной Дзаттере уже ставшая традиционной разреженная очередь в супермаркет: судя по длине, минут на 45. За метром метр. Теперь это замена всех светских приемов и последний вид легальных рандеву – именно сюда молодые люди рвутся из дома, назначая друг другу свидания. Хотя бы за метр.

Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. Но ветер обязательно переменится. Наши дети снова будут целоваться на укромных скамейках в парках. Мы еще вернемся на тактильные Пикадилли и Сен-Жермен, мы будем обнимать за плечи целые города, и нам навстречу будут распахиваться улицы и бульвары. Весна еще только начинается.

А мы такие зимы знали,

Вжились в такие холода,

Что даже не было печали,

Но только гордость и беда.

И в крепкой, ледяной обиде,

Сухой пургой ослеплены,

Мы видели, уже не видя,

Глаза зеленые весны.

Нет, это всего лишь гипербола – ни пурги, ни льдов здесь, конечно, не бывает. Но зато occhi verdi с каждым днем все яснее глядят сквозь все более прозрачные венецианские воды.

День семнадцатый

Они плыли и крякали. Утиное многоточие по серебристо-ребристой поверхности канала. Буквы расплывались. В глазах тоже уже немного рябило от многочасовой работы перед экраном. Онлайн-жизнь и работа требовали срочного выхода в офлайн. Его же требовал и пес.

Глупость состояла в том, что, потратив много часов на текст для одного журнала и уже дописав его, я перечитала письмо редактора и с ужасом обнаружила, что вместо 5000 слов от меня, оказывается, требовалось всего лишь 5000 знаков. Примерно в шесть раз меньше. Карантинные деформации стали приобретать пугающие масштабы. “Такое в моей 15-летней практике впервые”, – отозвался на мое сообщение ошеломленный редактор. А я-то недоумевала насчет скромности предложенного гонорара, но, поразмыслив, решила, что времена непростые и от работы отказываться нельзя.

Открыв новости, я увидела, что итальянское правительство обсуждает проект указа о продлении запрета на передвижения и прочих карантинных мер до… 31 июля. В глазах еще больше потемнело. За окнами тоже. Я решительно взяла поводок, и мы вышли на улицу.

Ветер гонял пустоту по свинцовой мостовой. Дома натянули маски ставней на окна. Ни души. Только двое полицейских обходили дозором площадь.

В кармане задребезжал телефон. Это звонил папа. Я делюсь нашим итальянским трагическим бюллетенем (вчерашняя надежда на спад эпидемии не оправдалась, и в графе “умершие” сегодня снова чудовищная цифра 743) об Эммануэле из Рима, которому было всего 35, и о погибшем священнике, отдавшем свой респиратор более молодому пациенту, а папа – неутешительными сводками с американского континента.

В Нью-Йорке ситуация стремительно приближается к итальянской. Сегодня у папы было совещание онлайн с коллегами из разных точек мира. Один из них работает в Милане, они проследили цепочку заражений: да, вирус приехал из Мюнхена, потом попал через медиков в больничную среду и стал сначала косить уже ослабленных пациентов, а затем и следующих и самих медиков: возможно, это не последняя причина такой кошмарной ситуации и коллапса именно в Ломбардии. А в Вашингтоне в Национальном институте здоровья США заболел его сотрудник. К счастью, болезнь прошла легко, но все остальные коллеги на карантине. Исследования по вирусологии остановлены из-за вируса.

Эта пандемия моментально превращает любое место в пандемониум. Мильтону такое придумать было б не под силу.

Потерянный рай прежней населенной жизни повсюду сменился раем почти монастырским. Или адом. Кому как. Как говорил владыка Антоний Сурожский, ад и рай, вероятно, одно и то же место: представим себе меломана на концерте классической музыки. Он слышит райские звуки. А рядом с ним сидит кто-то, ничего не смыслящий в музыке и не любящий ее, – ему этот концерт покажется сущим адом. Теперь решает вирус.

Во вчерашнем выпуске “Венецианского Декамерона” Альберто Тозо Фей рассказывал историю венецианки Арканджелы Таработти, автора трактатов XVII века Inferno и Paradiso Monacale (“Монашеский ад и рай”), по-новому интерпретирующих “Божественную комедию” Данте. Возможно, был еще и Purgatorio (“Чистилище”), но эта книга не сохранилась. Отданная насильно в 13-летнем возрасте в монастырь из-за хромоты (и, соответственно, невозможности быть выданной замуж), она сначала неистово протестовала, а затем посвятила свою жизнь борьбе за права женщин. В 1600-х, когда богословы еще вполне всерьез обсуждали наличие у женщин души, она твердила о том, что, имей женщины те же возможности образования, что и мужчины, они бы достигли не меньшего. “Женщина – это не просто специя к мужчине”, – писала она в книге “О тирании отцов”.

Город стал скитом. Кажется, идеальней поста он еще не видывал. Но и странней Пасхи, с закрытыми церквями, видимо, тоже.

Мы как раз обходим церковь Санта-Мария-дель-Джильо, на которой причудой архитектора Джузеппе Сарди, желавшего угодить заказчику, вместо обычных фигур святых вылеплены очертания городов (Задар, Кандия, Падуя, Рим, Корфу и Сплит), к которым имело отношение семейство Барбаро.

Эти слепки пустых городов поражают сейчас по-новому. Что-то помпейское есть и в них, и в зияющих пустотах нынешней городской жизни. В закрытых барах и магазинах, в тишине площадей без детей и прохожих, в закрытых церквях и в безмолвии улиц. Словно слепцы, мы ощупываем контуры этих пустот, пытаясь узнать в них свою прошлую жизнь и одновременно прикоснуться к будущему.

Каждый барельеф сродни тем помпейским гипсам, которые придумал делать археолог Джузеппе Фиорелли в 1863 году, когда с объединением Италии он был назначен возглавлять раскопки. Истлевшие под слоями окаменевшего пепла и лавы тела давно превратились в пустоты. Но достаточно было просверлить отверстие и залить эти пустоты гипсом, чтобы получить точный слепок.

Залить бы и эти. Но не гипсом, а живой водой.

Спритц тянет меня куда-то к задам театра Ла Фениче и поднимает лапку у самого артистического входа.

А потом выплыли они – процессия из четырех уток. То ли мать с подросшими детьми, то ли просто злостные нарушители карантина, собравшиеся вчетвером вопреки всем правительственным указам. Торжественно прокрякав небольшую арию, они медленно удалились за сцену сегодняшнего дня.

Дома я прочла, что введены новые санкции за нарушение режима ограниченных перемещений – штрафы теперь от 300 до 4000 евро, но что все же предложение про карантин до 31 июля не было принято.

Впрочем, утки были уже далеко.

День восемнадцатый

Тебе сегодня 1599 лет, а ты все красавица.

Я напишу это еще и еще, ибо от повторения слова любви не бледнеют, а обретают новое дыхание.

Я люблю тебя ежедневно: и когда иду за хлебом, и когда выхожу с собакой; и когда ты и вправду тишайшая, и когда ты кружишься в вихре карнавалов и биеннале, и когда ты таешь в тумане, и когда идешь по колено в воде. Я люблю тебя всякой. Я люблю тебя на ощупь. Я люблю, когда под пальцами опадает штукатурка, обнажая кристаллики соли. Я люблю тебя на вкус. Люблю твой ветер, который колышет белье. Я люблю, как падает солнце на твои шероховатые стены. Люблю твои тени. Особенно тени на воде. Я люблю заглядывать в случайно приоткрытую дверь и видеть угол твоего внутреннего сада. Я люблю смотреть на дно твоих зеленых глаз и видеть в них отражения стрельчатых окон и возвращенный отсвет воды, перебирающей нити света на арках твоих мостов.

И сегодня, опустошенную и затаившуюся перед неизвестным, притихшую, я люблю тебя не меньше.

Ты пережила не один, а десятки карантинов. А мы с тобой вместе – первый.

В эти парадоксальные дни гуманистического насилия – когда ради права на жизнь мы запираем себя сами – мы не соберем шумных празднеств. Лишь голуби будут тихо бормотать на твоих пустых площадях, гулко отдаваться редкие шаги да звонить колокола, собирая не-прихожан на не-мессы.

Лучи солнца и резкий холодный ветер тебе тоже к лицу. 25 марта 421 года в день Благовещения началась твоя жизнь в лагуне. Чем порадуешь ты нас 25 марта 2020 года, в свой день рождения? Какую весть принесут твои волны? Одинаковые люди с лицами-масками спешат нырнуть в свои норы. Кто-то останавливается у газетного киоска. Gazzettino, Nuova, La Reppublica, La Stampa, Corriere. Чего изволите? Бесплатные маски? Да, раздаем, как велели, но уже кончились, ждите завтра.

Я устала от масок. Я не хочу открывать газет. Я не хочу читать о смерти в прямом эфире. 58-летний профессор вел онлайн-занятие, два раза кашлянул, отошел к окну… дальше реанимобиль, попытки вернуть к жизни и бесстрастный айпад, который продолжал все это транслировать студентам. Я не хочу видеть кривые и не хочу открывать фейсбук, чтоб снова читать о средней статистике смертности, которая-де сейчас даже ниже, о фейках, истериках, заговорах, рецептах. Я не хочу читать новостей, но я открываю и читаю. Зачем? Потому что мы одно. И этот воздух, воздух вешний… мы дышим им вместе. Сегодня это не метафора, а вирусология. В Венето снова рост эпидемии, но в Венеции он значительно меньше, наоборот, сегодня впервые нулевой прирост в реанимациях. Может, потому что мы остров. Еще один парадокс.

No man is an island entire of itself,

every man is a piece of the continent,

a part of the main.

If a clod be washed away by the sea,

Europe is the less…

“Нет человека, который был бы как остров, сам по себе: каждый человек есть часть материка, часть суши; и если волной снесет в море береговой утес, меньше станет Европа…”

Сейчас в охваченной эпидемией Европе и на осажденном острове эти хрестоматийные строки Джона Донна звучат пронзительно актуально. Почему-то мне кажется, что результатом этой пандемии будет вовсе не развал и разграничение, а, напротив, новая солидарность.

Она ощущается как живое тело. Венеция и подавно. Диккенс (еще один страстный венециефил) в своих “Картинах Италии” в опыте, близком к откровению, одним из первых отождествил ее с собой. Из переписки: “…and diving in again, into vast churches, and old tombs – a new sensation, a new memory, a new mind came upon me. Venice is a bit of my brain from this time” (“…и снова наверх, в сияющее, неизъяснимое колдовство города, и знакомство с обширными соборами и старыми гробницами – все это одарило меня новыми ощущениями, новыми воспоминаниями, новыми настроениями. С этого времени Венеция – часть моего мозга”[24]).

С тех пор и повелось вплоть до “привязанности к здешнему кирпичу, к его красным, воспаленным мышцам в струпьях слезающей штукатурки”… “Венеция есть возлюбленная глаза”. Как всякая возлюбленная, она из предмета любования становится частью тела, органом чувств. Нечто сродни тому, что случилось, по словам Ольги Седаковой, с Лаурой для Петрарки: “С ходом времени Лаура из предмета петрарковского восприятия становится органом, инструментом этого восприятия, тем, что в Петрарке видит, размышляет, версифицирует”.

Почему я не уезжаю – спрашивают меня. Куда мне от тебя? Я люблю тебя и хочу быть рядом, когда, сколько и насколько это возможно. Я люблю тебя утром и вечером, в ненастье и в солнечные дни, я люблю твой утренний туман и процеженное через него солнце, в дни потопа и неумолимой acqua alta я терплю твое саморазрушение и неистовство, в дни карантина я разделяю твое сдержанное одиночество. Я люблю рисовать тебя и люблю, когда ты рисуешь мои смутные очертания в ряби своих каналов и на мостовых. Я люблю слушать тебя и знать, что среди сотен тысяч других отзвук моих шагов тоже часть твоего сердцебиения. Я люблю качаться на твоей лагуне в лодке-колыбели. Я люблю твой просоленный мрамор. Я люблю слушать стук твоих лодок о сваи. Я равно люблю просыпаться от прикосновений твоих лучей и от грохота твоих мусорных тележек… Нас много. И мы только вдвоем. Мы вместе уже много сотен лет. Нам ничего не страшно.

Будь здорова, моя Серениссима[25]. Все остальное приложится нам.

День девятнадцатый

Много лет назад у меня украли компьютер. Украли по-глупому: дверь в дом разбухла от acqua alta и попросту не запиралась. Венеция безопасный город, и я не особо беспокоилась. И, конечно же, совершенно не обратила внимания на настойчиво появлявшуюся в нашем проулке нищую, с которой мы даже иногда здоровались. Жили мы тогда на первом этаже, и то я, то дети все время выходили на улицу по мелким делам, за покупками или просто погонять на самокатах. Иногда мы уезжали за город.

Так или иначе, моя уличная знакомая дождалась нашего отъезда и запустила в наше жилище низкоквалифицированных воришек, которые, украв мой раздолбанный лэптоп с треснутым экраном, не удосужились взять от него провод и аккумулятор. Надо ли говорить, что запасов я не делаю и бэкапов тоже.

В компьютере было все. Все тексты, вся переписка, недописанная книга, отснятые выставки, замыслы, проекты, милые семейные мелочи и многое другое. Я была безутешна. Мы расклеивали объявления, сулили щедрые награды – но напрасно. Компьютер мой, вероятно, уже покоился за непродаваемостью на дне какого-нибудь канала.

Никаких социальных сетей тогда не было. В отчаянии я написала друзьям, коллегам и родным, умоляя посмотреть все файлы, что я им присылала по разным поводам. И мне стали приходить фотографии, отрывки текстов, которые я давала кому-то читать, письма и многое другое. Разумеется, главное и сокровенное пропало безвозвратно. И оказалось, что все, чем я делилась, осталось и вернулось мне, а все, что хранила для себя, – пропало. Тянуло на притчу.

Нечто похожее я все яснее ощущаю сейчас на пустынных венецианских улицах, отстукивая каблуками рутинный собачий маршрут. Если раньше я почти ревниво прятала укромные места своего внутреннего венецианского пейзажа, то теперь это потеряло смысл. В отличие от природы, взгляд – неотъемлемая часть рукотворной красоты.

Идеальные города мастеров Возрождения, пустынные пространства де Кирико и даже Дали хороши лишь на бумаге или на холсте. Эстетика апокалиптической пустоты “Соляриса” – в кино. Но вывернутые обратно в реальность, эти приемы теряют жизнеспособность. Никогда еще the stones of Venice[26] не были так пронзительно одиноки, хотя прежде казалось, что именно шум толпы мешает услышать их тихий голос. По Сети бродит видео – контрастные черно-белые кадры пустынной Венеции под музыку. Мне не очень близок этот ролик своей нарочитой театральностью, наложением слезной музыки и арий, заполняющих все пространство съемок. Это упрощение. Художественный прием. Сейчас в городе куда более тонкий воздух и баланс. И редкие звуки – одна из самых ярких примет нынешнего состояния.

Город невозможен без людей. И не только местных. Да, мы все знаем друг друга в лицо, мы виделись десятки раз: на мостах, в магазинах, на остановках вапоретто, встречая детей из школ, идя по своим делам, на пляжах и в барах, на поэтических вечерах и вернисажах. “Очень приятно, мне почему-то незнакомо ваше лицо” – светский комплимент при знакомстве в венецианском обществе. В своем же сестьере мы окликаем друг друга по именам, а здороваемся просто почти со всеми. Если раньше туристические толпы ощущались как дикари-пришельцы и чуть ли не мародеры (особенно после прошлогодней acqua alta, когда цены на гостиницы упали и многие лавки и рестораны оказались на грани или за гранью разорения), то теперь вдруг стало пронзительно очевидно, что город – это и чужие тоже. И даже глупые реплики на всех языках, ежеминутно долетавшие прежде до уха, оказались частью этого пейзажа.

– А что, тут живут люди?

– Да нет, почти никто не живет. Одни старики. Смотри, все окна темные.

Эта настойчивая тема темных окон преследует меня уже второй десяток лет. Италия – южная страна. Во всех итальянских городах принято закрывать ставни с наступлением сумерек. Венеция не исключение. Только отдельные высокие окна залов Piano nobile[27] в редких палаццо светятся в темноте да окошки туристических квартир Airibnb, где гости просто не в курсе местных привычек.

– Дэвушка, простите. Мы слышали, вы по-русски с вашей мало́й говорили. А где тут такий плац с холубями?

Исковерканные названия венецианских топонимов, смятые и пережеванные со всеми возможными акцентами, – тоже часть этого звукового ландшафта. Именно его перемена наиболее разительна.

Именно на его раму, оказывается, нанизывались нити зрительного полотна. Снует челнок, веретено жужжит. Ни слова, ни смешка, ни оклика. Только постукивание собственных шагов, шуршание собачьих лап, птичьи пересмешки и бормотания, хлопки крыльев, случайный всплеск вдали.

Если представить город как набранный текст, то в начале карантина плотный газетный набор постепенно становился размеренно-книжным, потом пошли развороты вразрядку, а сейчас он и вовсе рассыпался на отдельные литеры, не все из которых даже принадлежат человечьему алфавиту. И все больше белых листов каждому человеку приходится заполнять самому. Каким будет новый посткарантинный текст, не знает никто. Но именно нынешний опыт изоляции как следствия нашей взаимозависимости и взаимной уязвимости возвращает утерянное современностью ощущение единой, общей человеческой ткани, которое должно остаться в памяти этого поколения, изменив его раз и навсегда.

Пока же боязнь белого листа народ заглушает разреженной очередью за газетами. Тут все пропечатано черным по белому. Вчерашний бюллетень идет первым. Сегодняшний мы узнаём на сайте Protezione Civile (МЧС Италии) в 18:00. Сегодня вирус унес 712 человек.

В Венето распространение замедляется, хотя вчерашний день был черным: 36 смертей.

В очередной раз подтвердилась гипотеза о раннем массовом тестировании, в том числе без симптомов. Количество сделанных, казалось бы, “бесполезных” тестов в Венето: на 100 тысяч жителей приходится 1409, тогда как в Ломбардии это число в два раза меньше – лишь 702. И именно поэтому в реанимациях продолжают оставаться свободные места, а кривые растут медленнее. Смертность всегда отстает на несколько дней от динамики роста – это следствие цифр предыдущих дней. На следующем развороте снова лица и истории.

На площади трепет венецианского льва на флагштоке. Жизнь листает страницы дней.

Каждая газета по-своему. Повседневность – в неторопливом ритме Gazzettino. Чего только не вычитаешь. Оказывается, рынок Риальто теперь доставляет фрукты и рыбу на дом – рестораны и гостиницы закрыты, но улов и урожай не знают карантина. Или геополитическая поступь La Stampa. Припечатали. Там пишут о сомнительных передвижениях российских военных по итальянской территории и о том, что, как предполагают некоторые эксперты, 80 % медицинской помощи, отправленной Россией в Италию в воскресенье и оказавшейся “совершенно бесполезной” – все эти поливальные машины, химикаты и прочие агрегаты бактериологической войны, – не более чем предлог. Сразу вспоминается воровское слово “кукла”.

“Я повторяю то, что недавно говорил: обладание властью дает большие преимущества. Это ты и должен учитывать, если хочешь судить, насколько всякому для себя лично полезнее быть несправедливым, чем справедливым. Всего проще тебе будет это понять, если ты возьмешь несправедливость в ее наиболее завершенном виде, когда преуспевает как раз тот, кто нарушил справедливость, и в высшей степени жалок тот, кто на себе испытал несправедливость и все же не решился пойти против справедливости. Такова тирания: она то исподтишка, то насильственно захватывает то, что ей не принадлежит, – храмовое и государственное имущество, личное и общественное – и не постепенно, а единым махом. Частичное нарушение справедливости, когда его обнаружат, наказывается и покрывается величайшим позором. Такие частичные нарушители называются, смотря по виду своих злодеяний, то святотатцами, то похитителями рабов, то взломщиками, то грабителями, то ворами. Если же кто мало того что лишит граждан имущества, еще и самих их поработит, обратив в невольников, – его вместо этих позорных наименований называют преуспевающим и благоденствующим, и не только его соотечественники, но и чужеземцы…” (Платон. “Государство”)

Газета Corriere, оправдывая свое название, несется вскачь по экономике и европейским соглашениям. La Nuova не сообщает ничего нового.

Страницы и страницы, набранные убористым текстом. В фейсбуке ли, на бумаге ли.

Но мне-то как раз хочется белого листа. Шероховатости крупного зерна и еще не заполненного ничем пространства.

На пленэр не выйти. Остается окно в небо из мансарды. В одном из фильмов Бродский говорит, что в определенном возрасте форма облаков становится куда интереснее первых полос газет. На наших акварельных занятиях я предлагаю студентам вести небесный дневник, ежедневно зарисовывая то, что каждый день показывает нам небо на своем голубом (сером, сизом, лиловом, розоватом, пепельном, золотом) экране-куполе.

Смеркается. Где-то вдали перекликаются колокольни. Чайка совершает медленный вечерний обход и приземляется на парапет моста. Пора домой. Закрывать ставни и ноутбуки.

В голову возвращается давняя простая мысль: днем все смотрят на свое небо, но, оказывается, стоит начать гаснуть дневному свету, как невозможность быть рядом становится отчасти возместима, если смотреть на ночное небо из разных точек земного шара.

В новом мировом порядке небесные светила возвращают себе свой архаичный статус, делаются точкой схода и местом встречи. Луч нашего взгляда, отражаясь от предмета его, отправляется не только к нам, но и к нашему визави. Глядя на одно и то же, мы отчасти видим друг друга. Хорошо бы не забыть об этом и после карантина.

О, небо, небо, ты мне будешь сниться!

Не может быть, чтоб ты совсем ослепло,

И день сгорел, как белая страница:

Немного дыма и немного пепла!

Для кого-то он стал последним. Для кого-то первым.

Мы переворачиваем следующий лист.

День двадцатый

– Хватит нас держать за дураков! Сколько можно сидеть дома? Я открываюсь! – Моника решительно поднимает жалюзи своей булочной. – Нам разрешено работать до часу, вот и буду работать. В прошлом году у меня был грипп, пять дней температуры 39,5 – ho visto la morte![28] Я принимала все на свете, но температура падала самую малость и снова поднималась! А если б на моем месте был кто-то пожилой? Конечно, не выжил бы. Понимаешь, Катерина? Вот и сейчас: надо было давно посадить на карантин тех, кому за 70, а не нас – да еще тех, кто ухаживает за стариками. Были бы живы! Что тебе? Молока? Я тебе дарю его – там срок годности послезавтра истекает…

Нет смысла спорить. Говорить о страшной жатве и перечислять молодые жертвы. Объяснять, что старики не самодостаточны и хотя бы поэтому карантинное гетто невозможно. Сейчас важнее поддержка, кивок, улыбка, которая из-под маски едва заметна по движению брови. Монику можно понять. Меры экономической поддержки, конечно, обещаны – отмены налогов, отсрочки платежей и штрафов, законная задержка арендной платы, 600 евро или бонус на няню для детей работающих родителей (для медиков в размере 1000 евро) и многое другое, – но, пока их примут и пока они дойдут до получателей, немудрено и разориться.

Итальянцы остаются итальянцами. И пока одни возмущаются ограничениями и штрафами, а другие пытаются прогуляться, мэры итальянских городов не скупятся на жестикуляцию и экспрессию, объясняя, почему нужно сидеть дома. Шутка об изобретении нового радикального лекарства Staiacasa[29], которое почему-то никто не хочет принимать, гуляет уже третью неделю.

Те, кто его принимает, не может отказать себе по утрам и в привычной чашечке кофе в импровизированном баре на окне собственного дома.

Я благодарю Монику за молоко и выхожу в пустынный серо-молочный день. Ветер уносит мои перчатки. Не лайковые – латексные.

Какое-то смутное ощущение дежавю не покидает меня последнее время. Когда-то все эти маски, перчатки и бесконечная дезинфекция уже были в моей жизни.

И тут меня осенило! Я же сама и писала об этом буквально месяц назад. Из другой эпохи.

“Длинные серо-белые коридоры дней. Кап-кап-капельницы. Бесконечные дни за стеклом бокса. И такой же дождь за окном.

Никакого фонда еще не было, не было ни организованной благотворительности, ни волонтерства – просто все были всеми, за всех, для всех. Не хватало сил, людей, крови.

– Вы порисуете с моей девочкой?

Мама поймала меня в коридоре.

Я была почти ровесницей нынешней Люси.

Я, конечно, ничего не успевала, я пропадала в больнице денно и нощно, рисуя с детьми в онкологических отделениях и пытаясь хоть так сделать что-то, я уже обещала прямо сейчас еще трем другим детям, но не согласиться было невозможно.

Тонкие ручки, огромные глаза, жизнь едва теплится, но неутомимая жажда творчества бьет навстречу, через стены и стекла.

Мы будем готовить выставку.

Иногда война кончается победой. Безусловной, невероятной, от которой до сих пор захватывает дух.

Она не рисовала до этого, она танцевала. И хотя злая болезнь не спрашивает и не оставляет выбора, она решила победить. И стала рисовать. Мы познакомились через стекло бокса, и выставку мы готовили через стекло. В шапочках, стерильном халате, бахилах, резиновых перчатках. Кажется, Люся долго даже не знала, как я выгляжу, – из-за этого космонавтского обмундирования она видела только мои глаза. А я ее целиком – маленькую, худую, в стеклянном аквариуме бокса. Мы дезинфицировали карандаши и прожаривали бумагу, прежде чем передать туда, за стекло. Люся нарисовала девочку внутри капли. Это была она. Иммунитета не было. Донорский костный мозг еще не прижился и не заработал. Но Люся твердо сказала, что к открытию выставки она выйдет из бокса. Медики сомневались. Люся нет.

И она вышла. Вышла победительницей. И звездой вернисажа.

Слово «исцеление» имеет глубочайшую внутреннюю форму. Собирание целого из осколков, исход из разбитости. Сотворение мира после катастрофы. Теперь это предстоит всем нам.

«Мне охота твАрить», – писала мне Люся смешные эсэмэски с маминого телефона. И я неслась в больницу.

Мы ставили кукольные спектакли и делали героев из шприцов и бинтов. Мы засиживались до ночи на кухоньке отделения пересадки костного мозга, где впервые узнавали свою страну: от Кавказа до Мурманска, от Байкала до Астрахани тянулись нити этой страшной войны – дети против рака. Наши собственные дети росли вместе с теми, кому выпало быть пациентами Российской детской клинической больницы. Мы помним всех поименно: и тех, кто вернулся с этой войны, и тех, кого она не пощадила.

По площади Сан-Марко сновали ряженые. Люся уже растворилась в толпе: они торопились на поезд. А я крутила ручку шарманки и плакала. И резная колоннада Дворца дожей отзывалась, плыла и подрагивала, словно отражение.

Нет, ни Беллини, ни Джотто, ни Пьеро, ни Фра Анжелико, ни Рембрандт, ни Тёрнер, ни Моранди – никто из великих маэстро прошлого, присутствующих так или иначе в моей жизни ежедневно, не сумел так явственно ответить на вопрос о счастье: о смысле и преображающей силе искусства”.

Нынче ветрено и волны с перехлестом. Ветер гонит пену дней. Карнавал давно позади. И я верю в исцеляющую силу красоты и искусства ничуть не меньше. Но вернуться бы теперь туда. Остановить бы эту шарманочью круговерть раньше. Все вирусологи, включая моего папу, хором твердили, что эпидемия неизбежна и заразятся и переболеют почти все. И потому я считала: да чего там беречься, лучше переболеть – я не боялась. Я честно предупредила своих парижских друзей и встречалась только с теми, кто тоже не боялся. Как не боятся и сейчас почти все мои московские и питерские друзья. Но мы все ошибались. И я готова еще раз это признать.

А не понимали мы того, что надо было объяснять ежедневно. Не про кривые и экспоненту, хотя математику я люблю, а про людей. Которых (особенно некоторых) я люблю куда больше. Единственный способ: говорить простым языком, почему неопасный вирус так опасен. Почему нельзя допустить, чтоб все болели ОДНОВРЕМЕННО.

Я слышу ворчание моих московских друзей: о чем сыр-бор? Человечество наконец осознало свою смертность? Это что, единственная болезнь на свете? Нет, в том-то и дело. Но именно другим людям с другими болезнями невозможно будет оказать помощь. Инфаркт, рак, инсульт, да и аппендицит никуда не денутся, но больницы не рассчитаны на военные цифры. Осложнения от вируса – мельчайший процент, но именно из-за необычайной заразности, а не необычайной опасности вируса заболевших оказывается гигантское число. И самый небольшой процент огромного числа превращается в тысячи и тысячи пациентов и сотни ежедневных смертей. И это далеко не только старики, которых надо особо беречь, нет, умирают молодые, не имевшие никаких болезней, спортсмены, журналисты, философы. В Италии наконец начато массовое тестирование медиков. Процент их смертности оказался не связан с заражением от пациентов – похоже, все было ровно наоборот.

По Сети гуляет очень точный и безжалостный текст. Описанное в нем происходит в Ломбардии, а теперь и в Нью-Йорке. Именно это проводилось знаменитым хирургом Пироговым в Севастополе во время Крымской войны. Нового с тех пор не придумано.

“Карантинные мероприятия служат для того, чтобы избежать взрывного роста заболевших, при котором количество людей, одновременно нуждающихся в медицинской помощи, превышает возможности системы здравоохранения оказать им всем помощь.

Когда такое происходит, в действие вводятся давным-давно определенные протоколы реагирования на такую ситуацию. Эти протоколы прекрасно знают эпидемиологи, врачи, изучавшие медицину катастроф, а также все студенты медицинских вузов, посещавшие занятия на кафедрах военной медицины.

Самые опытные врачи освобождаются от всех своих обязанностей и становятся на сортировку поступающих больных. Их задача теперь отсортировать пациентов по степени тяжести – на тяжелых, средней тяжести и легких.

Все остальные врачи занимаются лечением ТОЛЬКО больных средней тяжести.

«Легким» даются инструкции по поводу того, как они могут помочь друг другу, чем они и занимаются под надзором санитарки или наименее опытной медсестры.

Тяжелобольные отправляются в палаты умирать. На них не будут тратить вообще никаких ресурсов. Если кто-то из них доживет до того момента, пока окажут помощь всем больным средней тяжести, то тогда врачи и займутся ими. Это выглядит жестоко, но только так можно вылечить максимально возможное количество людей. Иначе, пока врачи будут возиться с одним «тяжелым», умрет несколько больных средней тяжести, а еще с десяток «средних» перейдет в разряд «тяжелых».

Первоначальная сортировка – самая сложная и ответственная работа, и именно поэтому на нее выделяют самых опытных врачей. Врачи с недостаточным опытом могут не справиться с психологическим давлением и занять драгоценные ресурсы, например, безнадежным ребенком или безнадежной беременной женщиной. Или же они могут потратить драгоценные ресурсы на «легких», у которых больше всего сил и которые из-за этого гораздо громче и активнее требуют оказания помощи именно им.

В случае с коронавирусом в разряд «тяжелых» будут определены люди пожилого возраста, а также больные достаточно серьезными хроническими заболеваниями всех возрастов. Не соблюдая карантин, именно вы приговорите большинство из них к смерти. Потому что вы или те, кого вы заразили в инкубационный период, займут те ресурсы системы здравоохранения, то время врачей и медсестер и те аппараты искусственной вентиляции легких, которые могли быть потрачены на их спасение”.

Сегодняшний счет мы узнаём в ежедневном бюллетене. 969 жертв за 24 часа.

Папа Римский Франциск молится на пустынной дождливой площади Святого Петра и посылает свое благословение. Urbi et Orbi.

С начала эпидемии уже двое итальянских медиков не выдержали “первоначальной сортировки” и покончили с собой.

Италия большая, и счет очень неровный. Пока в Ломбардии все растет резко, в Эмилии-Романье при тех же изначальных цифрах все идет гораздо легче, а в какой-нибудь Базиликате так и вовсе нет никакой эпидемии.

Нет, не паника и фатализм спутники нынешних событий, а наоборот – уникальная возможность личного выбора. Обычно беда не выбирает, сейчас же ее можно еще немного развести руками. Не чужую, а общую.

– Мама, почему ты не накрашена? Ты плачешь? Значит, я умру?

– Нет, конечно! Ты что? – С тех пор Люсина мама всегда появлялась у стекла больничного бокса РДКБ такой, какими иные выходят только на подиум. Впрочем, она и так была красавицей.

Так и ты, моя Венценосная! Каждое утро ты встречаешь своих детей во всех своих красках: иногда это перламутровая эмаль, иногда прозрачная акватинта, иногда пропитанная солнцем фреска, а иногда расплывающаяся в золоте тушь. И не вечно тебе пустовать. Коронованный самозванец – временщик, его дни не вечны. Жизнь жительствует, дух дышит где хочет, имеющий уши да видит, имеющий очи да слышит. И потому, заслышав в пустом переулке стук еще каких-то шагов, мы смотрим друг на друга издалека из-под своих новоявленных баут, приветливо машем рукой и заворачиваем за угол, подальше, затаив дыхание, освобождая для чьей-то жизни немного личного пространства.

Нынче ветрено. Уши Спритца развеваются. Мы уже прошли вдоль всей Набережной неисцелимых и обогнули стрелку острова.

Пора принять дневную дозу лекарства “Сидидома”.

День двадцать первый. День двадцать второй

Вечерние пустые города не так пусты, как утренние.

Вечером свет фонарей, редкие шаги, случайные голоса, запах жареной рыбы, музыка и смех из раскрытых окон сплетаются в ткань прежней жизни и заштопывают зримые дневные прорехи. Утром все иначе. Только косые лучи солнца и птичье разноголосье. Если б ноги не ощущали твердь мостовой, то, закрыв глаза, можно было б легко представить себя в весеннем лесу.

Впрочем, и вечером, стоит выйти из узкой калле и оказаться на площади, как остаются только далекий собачий лай и тишина – словно оказался где-то в деревне поздней ночью и лишь за околицей лают псы.

При скудости событий чувства обостряются. На фоне монотонно повторяющегося белого листа (ох, зачем я опять его заполнила так плотно, думаю я каждый раз, откладывая кисть или ложась спать и обещая в следующий раз быть осмотрительнее) каждая деталь выразительнее. Дай ей слово. Привязанная, как и мы, карантином лодка расскажет о своих путешествиях по лагуне, о тихих заводях и островах. Взгляд устает от камня, но никакие передвижения сейчас невозможны. Когда-то мы вместе ездили в дальнюю рыбацкую хижину, которая теперь пустует. Ах, как там все цветет сейчас. Ковер маргариток, лиловатые болотные травы, сливовое дерево, гранат. Но, если закрыть глаза, все можно вернуть.

Закончив домашние дела, я выхожу босиком на воображаемое крыльцо, завариваю чай с мятой и сажусь на ступеньки или на траву. Я смотрю, как солнце просвечивает через рыбацкие сети, как медленно встает из-за края облаков горная гряда Доломитов. Вдали в утреннем неясном свете садятся на мели болотные птицы. Мерно звонит колокол – я знаю его по голосу: Санта-Катерина. И острие колокольни Бурано аккуратно воткнуто в игольницу острова на горизонте. Все можно починить, заштопать, вернуть. На днях мне приснилась бабушка. Я выхожу с собакой, заворачиваю за мраморный угол церкви Сан-Видал, а навстречу она, озорно всплескивает руками: ну вот, хотела, Катюша, тебя порадовать – приехала сюрпризом!

В этой внутренней камере-обскуре в перевернутом времени памяти живут лица, образы, звуки, но особенно запахи. Днем мы видим. Вечером слышим. Но запахи живут сами по себе. Идеальная машина времени. Стоит раскрыть книгу, достать старое платье или ветру принести случайный запах с канала.

Ты здесь, мы в воздухе одном,

Твое присутствие, как город…

Как много оказалось растворено в воздухе. Ведь не только вирус бродит воздушно-капельными путями. Как нынешние странные времена сумели выбить застаревшую пыль из всех привычек и слов. Из общественных конвенций и культурных стереотипов. Заново конденсировать на запотевшие от дыхания (sic!) зеркала, наедине с которыми мы остались, языковые и зрительные клише.

В нашем дворике пробиваются первые нарциссы. Раньше они соблюдали социальную дистанцию, но теперь расплодились и цветут как попало. Из Конельяно привезли лимонное дерево и гиацинты – дочь увидела в Инстаграм клич о помощи: мы не можем распродать цветы и растения, а убивать их рука не поднимается, покупайте за копейки, мы сами вам все доставим.

Идея доставки понемногу овладевает умами. Прежде в нашем пешеходном городе она совершенно не приживалась. Помню, давным-давно пара моих юных друзей-студентов в поисках подработки решили начать такой стартап и расклеили объявления о доставке продуктов на дом пожилым людям, которым трудно ходить по мостам. Для убедительности в объявлении были их фотографии с сумками. Пару дней была полнейшая тишина. Потом позвонил мужской голос и спросил, не хочет ли девушка попозировать ню, он-де художник. Больше звонков не было.

Но теперь пакеты с продуктами, горшки цветов и разноцветные фрукты, вальяжно расположившись в ящиках и корзинах, заменили собой туристическое разнообразие пассажиров гондол и такси. Впрочем, кассирша в супермаркете продолжает жаловаться, что одни и те же старушки, несмотря на запреты, мольбы и предложения помощи, упорно продолжают ходить в привычный магазин по нескольку раз на дню. Что поделать – в определенном возрасте повторяемость и незыблемость установленного порядка, как корсет или спасательный жилет, держит жизнь на плаву. Отними это – и, возможно, не вирус, а просто пустота заберет жизнь. В эту дилемму упираются рано или поздно все родные стариков: свобода или безопасность. В нее же упирается и современность.

Общий счет итальянским жертвам за все время эпидемии перевалил вчера за 10 тысяч. Это за месяц. Большую часть заплатила и продолжает платить несчастная Ломбардия.

Бюллетень выходит каждый день в 18:00. Интернет в этот час еле тянет. А вот насчет китайской статистики есть серьезные сомнения – независимые подсчеты по сокращению абонентов и количеству урн говорят, что реальная цифра отличается от официально объявленной китайскими властями чуть ли не в десять раз: 42 тысячи.

Пик ожидается на будущей неделе. В Венето есть хрупкая тенденция на уплощение кривой, хотя и тут счет растет. В исторической Венеции медленнее, чем в других городах. В реанимации по-прежнему семь, а в общем отделении больницы Сан-Джованни и Паоло пациентов стало даже меньше. Хуже всего сейчас в Вероне. Но в целом количество сделанных тестов и изолирование кластеров зараженных дает свои результаты. На сегодня в Венето сделано более 80 тысяч тестов. Чтобы представлять себе масштабы: 21 февраля, в пятницу, были обнаружены очаги в маленьких городках Кодоньо и Во и сделано 12 тестов, на следующий день страна уже оплакивала Адриано Тревисана, жителя Эуганских холмов, первую жертву коронавируса. Вчера в Венето сделано 1200 тестов. Теперь благодаря помощи из Голландии и новой технологии удастся довести это число до 13 тысяч в день. Кроме того, нам обещают прибытие 550 тысяч так называемых kit для самостоятельного использования в домашних условиях – это не аналог теста, а, скорее, нечто похожее на тест на беременность, только по крови. Наличие или отсутствие в крови антител говорит о том, переболел ли уже ваш организм.

Навстречу мне из сумерек с продуктовой тележкой, тяжело дыша и переваливаясь, возникает моя соседка напротив – “вдова Лучетта”, как ее называют на нашей улице. Бывшая светская красавица, ближайшая подруга девушки из известной венецианской семьи, как говорят послужившей отчасти прототипом героини романа “Прощай, оружие” Хемингуэя, она и сейчас славится некоей экстравагантностью и несносным характером. Когда еще был жив наш кот Менелао, которого Лучетта обожала и всячески привечала, правда именуя то Агамемноном, то Птолемеем, я попала в ее фаворитки и каким-то чудом там и осталась. За эти годы Лучетта успела перепортить отношения почти со всеми остальными соседями.

Лучетта останавливается на расстоянии и пытается отдышаться. Всякие предложения помощи величественно отвергает, но поговорить не против. “Какие молодцы русские! Прислали помощь. И пусть газеты пишут что хотят про Путина. Я всегда была di sunistra![30]”

Я не спорю. За эти годы я приучила себя не закипать от упоминания итальянского коммунизма, особенно в старшем поколении. Вспоминаю смешной рассказ подруги: когда ее будущий муж – швейцарец, отлично говоривший по-русски, – пригласил ее на ужин для решительного объяснения, в рассказе о своей семье он особенно напирал на то, что отношения между его отцом и матерью осложнились, когда отец стал ходить налево. В разных вариантах он повторил “ходить налево” несколько раз за вечер, и подруга уже напряглась, подумав, не пытается ли ее суженый таким образом намекнуть ей о своей генетической ветрености. Но все оказалось проще и выяснилось в следующей же фразе: “Так вот, когда мой отец стал левым и пошел в коммунисты…” Так налево ходили и ходят огромное число детей из хороших европейских семей. Кажется, Черчилль сказал: кто не был в молодости левым, не имеет совести, а кто им остался, не имеет мозгов. Поиграв в 68-й год, они вернулись в свои гнезда и в семейные предприятия, оставив от всего марксизма пылкие воспоминания юности и сохранив неприкосновенную собственность, какое-то благополучие и историческое ощущение солнечной непрерывности итальянской жизни без катастроф и революций. Что я буду объяснять им? Тем более сейчас. Мы с Лучеттой стоим на расстоянии трех метров друг от друга, вдыхаем общий венецианский вечер и выдыхаем незначащие слова. Но сейчас любое общение целительно.

Общий воздух – наверное, еще одно самое ошеломительное осознание современности. Все разговоры о загрязнении окружающей среды, о смоге, самолетных выбросах, облаков пыли вдруг переместились в личный вдох и выдох. В непосредственность тела. Макро стало микро. И наоборот.

И пока богатые русские пытаются выгородить себе и здесь особую территорию, покупая личные аппараты ИВЛ, все еще не понимая чего-то главного, на пустынной площади Святого Петра молится в полном одиночестве Папа Римский Франциск. Гигантская фреска. Белая птица на огромном сине-лиловом пространстве площади, города и мира. Папа говорит о буре и лодке.

“«Вечером того дня сказал им: переправимся на ту сторону» (Мк. 4,35). Вот уже много недель нам кажется, что спустился вечер. Что плотная тьма заняла наши площади, улицы и города, что эта тьма теперь хозяйка наших жизней, что она наполнила все оглушающей тишиной и печальной пустотой, на пути которой замирает все; она в воздухе, она в наших движениях, о ней говорит наш взгляд. Мы перепуганы и потеряны. Как евангельских учеников, нас застала врасплох яростная буря. И мы ощутили себя все в одной лодке, такие хрупкие и потерянные, но одновременно очень важные, ценные, необходимые, призванные грести вместе. <…> В этой лодке… мы оказались все… и вдруг заметили, что не можем никуда плыть дальше каждый сам по себе, но только вместе”.

Для людей, выросших в тоталитарных странах и получивших прививку антиколлективизма из первейшего опыта, идея общности и муравейника взаимозависимости особенно трудна. Полшага до возвращения в ненавистное прошлое. Но все же переправиться на тот берег хотят все.

И расставленные через равные промежутки сваи дней на предзакатной глади лагуны обозначают этот путь.

День двадцать третий

Сегодня с утра, медленно поднимаясь по кривой моста Академии с псом под мышкой (ветеринар велел не перенапрягать спину – разумеется, собачью, а не мою) и отсчитывая ступеньки вверх, я представляла, что поднимаюсь по графику, который пестрит новостями.

Близки ли мы к пику? Нам говорят о будущей неделе. Или это очередной мираж – вроде все отдаляющейся линии горизонта? Объясняют про число R0 – коэффициент заразности. Сколько следующих людей заражает один человек. В Китае он достигал 2–2,5, в Ломбардии вырос до четырех. Цель – R0<1. Как только это достигается – эпидемия останавливается.

С трудом мы поднялись наконец на мост.

Церковь Салюте таящая, парящая, тающая – только ее и хочется теперь писать: утром, вечером, ветреными мартовскими днями; почему-то кажется, что, когда нарисуешь ее достаточное количество раз, морок рассеется.

“Целыми днями человек шагает среди деревьев и камней. Немногое задерживает его взгляд – лишь то, в чем он усматривает знак чего-нибудь другого”, – говорит Итало Кальвино в “Невидимых городах”. С деревьями не очень. Неделя за неделей мы шагаем среди камней. Впрочем, один маленький пятачок травы у церкви Сан-Тровазо с клонящейся от собственной тяжести пинией давно облюбовали все собачники. Но и там неприютно. Какой там знак.

Церковь по-прежнему глухо заперта. На дверях – расписание онлайн-трансляций и объявление о благословении оливковых и пальмовых ветвей в прямом эфире: следующее воскресенье уже Вербное. Священники, как и все остальные, стараются как могут. Получается не всегда. По Сети бродит уморительное видео, как священник, не разобравшись с настройками камеры, произнес одну из самых успешных онлайн-проповедей, то и дело меняя шляпы на ушки, рассыпая звезды и поднимая виртуальные гантели.

Владельцы же мелких лавок, наоборот, не желают больше оставаться в сумеречной зоне виртуальных заказов и решительно открылись. Работать им можно, кажется, полдня с соблюдением карантинных норм. На углу красуется от руки написанное объявление: на нашей улице открыто две продовольственных лавки и винный магазин. Это весьма кстати – винные отделы в супермаркетах если не пусты, то изрядно прорежены.

Вообще же не исключено, что эпоха “супер” и “гипер” – на закате. Как знать. Если даже кривая потребительской гигантомании и не пойдет на убыль, то уж толпы с тележками должны уйти в прошлое. Люди снова начнут обращаться к людям за едой, а торговые монстры не вернутся из интернет-царства и будут работать лишь на доставку. И огромные лайнеры не будут заходить в наш порт и распугивать людей и рыб. Или я размечталась… Один такой на днях причалил к Риму и распустил пассажиров по городу – среди них оказалось четверо вирусоположительных. Обнаружено это было не в первый день. Каким образом такое стало возможно в нынешних жестких карантинных условиях, остается загадкой.

Навстречу идет мальчик лет двадцати с двумя таксами, насвистывая Моцарта. Улыбается издалека. Таксы приветливо помахивают хвостиками в такт. Спритц отвечает.

Как я люблю этих подросших детей. Как верю в мир, вверенный этому поколению.

Я вспоминаю ноябрьский потоп. Когда после разорения и ежедневных визитов непрошеной высокой гостьи синьоры Аквы Альты я вдруг впервые расплакалась. Нет, не от соленой воды и не от разоренного дома и промокших вещей и даже книг, не от потери стиральных машин и холодильников, не от усталости, не из-за руки, обожженной газом, а совсем от другого. От того, какие потрясающие люди живут рядом реально и виртуально, ибо что бы там ни говорили про социальные сети – это чудо и благословение.

Потому что все эти дни шли слова поддержки и материальная помощь от друзей. Предложения крова во всевозможных странах мира… Потому что вдруг через Париж из Цюриха прилетает сумка, полная еды. Потому что невероятная соседка и ее мама уже третий день стирают и сушат наши промокшие вещи, таская гигантские челночные сумки туда-сюда по мостам. Потому что электрик Симон после работы по вечерам бесплатно обходит окрестные дома и налаживает, кому нужно, свет и отопление. Потому что далекий знакомый срывается с материка и тратит часы своего времени на укутывание и спасение нашей лодки. И наконец, потому, что две дочери метут соленую воду вон из дома, а третья, проснувшись по нью-йоркскому времени на другом краю света и застав на экране компьютера родной дом опять по колено в воде, а меня в полном отупении и растерянности, не долго думая отправляет запрос в группу венецианской взаимопомощи в фейсбуке, и… через каких-то двадцать минут на пороге нашего дома возникают 16 ангелов из разных городов (а на помощь Венеции слетелись сотни волонтеров со всей Италии и из других стран), с сияющими лицами и со швабрами вместо пальмовых ветвей и начинают мыть, чистить, разбирать, выкидывать – и в мастерской, и дома. И за час происходит чудо.

Иногда бывает, что после “бы” тех, кто должен был быть близко, но оказался вдруг бесконечно далеко, после череды разочарований, разломов или просто прямых предательств и кляуз – мир вдруг собирается из кусочков, как мозаика. Золотистая мозаика Серениссимы.

И под ее сводами, прислушиваясь к плеску высокой воды, ты вдруг понимаешь, что долгие дни внутри была сжатая пружина: resisti, resisti![31] – привычно твердила она. А сейчас можно отпустить. Плыви, мой дом-корабль! Плыви навстречу новому…

Так чувствовала я тогда. Так думаю и сейчас. Только корабль теперь больше. Не дом. Не город. Целый мир.

Новое обязательно будет. Новая жизнь всегда рождается в муках. Мы не вернем тех, кого потеряли и потеряем. Но именно поэтому стоит жить по-новому. Я очень верю в поколение снежинок – как их теперь презрительно называют старшие, видавшие виды. Мол, чуть подуешь – улетит, чуть дохнешь – растает. Но я вижу иное. Именно это поколение отличается особой чуткостью ко всему живому. И сколько ни иронизируй над веганами и вегетарианством – не увидеть здесь сострадания и ответственности может лишь слепой. Вирус пришел с рынка диких животных, он плод насилия над природой, которая сейчас так наглядно возвращается в освобожденное человеком пространство наших городов. Именно этому поколению предстоит через нынешнее испытание утвердиться в собственных идеалах и жить с этим новым опытом.

Как это свойственно юности, они горят справедливостью и солидарностью – ведь каждое поколение проживает эти понятия по-новому. И в каждую эпоху эти семена падают на свою историческую почву. Сегодня солидарность неизбежна. Группа “Поколение 90-х” договорилась в фейсбуке и носит еду, помогает престарелым. Волонтеры записываются помогать семьям врачей, бригадам скорой помощи, строителям полевых госпиталей.

А сколько Ромео и Джульетт оказалось разделено этим неожиданным бедствием. Как привыкли европейские дети перелетать из страны в страну, словно переходить из одной комнаты в другую, и каково им в одночасье оказаться в мире застав, границ, запретов. Мы столько читали о войнах, пересылках, эвакуациях… Нет, я не сравниваю наше нынешнее, в общем-то, благополучное сидение дома онлайн с испытаниями прежних поколений (очень точно заметили англичане: “Наших бабушек и дедушек призывали на войну – нас ради победы просят посидеть на диване”) – но меня глубоко трогают пронзительные истории разделенной любви. Разделенной в обоих смыслах.

Пока же итальянское правительство обещает всем семьям еженедельный бонус на продовольствие, а после эпизодов на юге с попытками грабежей и штурмом банка обязуется распространить меры экономической помощи и на нелегальных работников. Если уж выбирать человека и жизнь в качестве приоритета, то надо быть последовательными. Сегодняшний счет снова ужасающий.

Мы переходим наш маленький чугунный мостик. В прозрачной воде на дне видно каждый камушек и каждую склянку. Прежде скрытый от взгляда мусор теперь заявляет о себе во всей неприглядности. Взгляд скользит по дну и утыкается в… зонтик. Старый заржавевший зонтик, уже, наверное, не первый месяц лежащий на дне канала.

“Нужно, как рыбке зонтик”, – подсказывает язык. Сколько всего нам теперь нужно, как рыбке зонтик. Как рыбке зонтик, нам теперь пригодятся наши прежние календари, планы, чемоданы, билеты. Как рыбке зонтик, нам будут нужны очень многие прежде незыблемые и незаменимые вещи. Сколько мелкого мусора и шлака обнажили эти недели.

День двадцать четвертый

Фотографу не повезло. Расставила треногу. Расчехлила объектив. И уже приготовилась снять кадры века – пустынную площадь Санто-Стефано в эпоху коронавируса, – как словно из-под земли выросли полицейские. Сначала двое. Спустя десять минут – когда Спритц уже совершил круг первой необходимости, дав понять, кому именно принадлежат площадь и окрестные улочки, и мы снова оказались у памятника – к двум полицейским, уже выписывающим штраф (а это минимум 300 евро), присоединилось еще трое карабинеров в полном обмундировании. Напрасно несчастная фотографиня показывала маску, напрасно объясняла, что фотография необходима ей по работе, – доказать, что этот несостоявшийся кадр – часть ее “неотложной трудовой деятельности”, не удалось. Карабинеры при этом искренне сочувствовали, но что поделать – указ есть указ. Emergenza. Чрезвычайное положение.

Я остановилась.

– Можно задать вопрос?

– Конечно, синьора. – Полицейские, девушка и молодой человек, очень приветливы. Карабинеры построже.

– Вот смотрите, я художник – у меня это написано в удостоверении личности. И я индивидуальный предприниматель – lavoratore autonomo. Если, скажем, мне по работе необходим пленэр или наброски делать на улице – я могу это делать, если я встану далеко от всех? Тем более если сейчас никаких “всех” и нету? Я просто вижу тут у вас похожую ситуацию и хочу понять, что входит в необходимость по работе.

– По идее, нет, не можете. Но, с другой стороны, если вы пишете autocertificazione, и у вас есть ваше удостоверение, и вы готовы отвечать за то, что это вам действительно необходимо, – то возможно, что и да. Это все серая зона. Понимаете, я бы лично не стал вас штрафовать в таком случае. А вот синьору фотографа без бумаг – приходится. Мы бы этого и вовсе не делали, если б итальянцы были посознательнее. Вот сегодня на Лидо на пляже народ тусовался, загорал. И добро бы по одному – так ведь целыми компаниями. А по всей Италии чуть ли не 50 человек с положительным тестом на вирус на улице остановлены. О чем тут говорить? Из-за людей без головы мы все будем сидеть по домам. Нам всем тяжело, поймите. Мы тут ходим целый день – вылавливаем, выписываем штрафы, – а потом возвращаемся на четыре квадратных метра своей казармы. Веселого мало, поверьте, синьора.

Я верю. Никому уже давно не весело. Шутки про массовый выгул собак истощились к концу первой недели, прошло и время яростных споров. Процеженная через карантин чахлая жизнь стала привычной, а ежедневные сводки с больничных фронтов – частью повседневности. Человек ко всему привыкает. Не подлец – бедняк.

Пока Москва со всеми QR-кодами и прочими технологическими мерами слежки обретает пугающие черты романа “1984” Оруэлла, словно бы переведенного в цифровую плоскость, Венеция не смогла даже толком наладить онлайн-обучение младших школьников. Ни о каких QR-кодах тут не слыхивали. Все-таки в этой безнадежной старомодности есть свой шарм. Даже не старомодности – вневременности. Я часто показываю студентам картины Каналетто, Гварди или фотографии столетней давности – все места узнаваемы. Если переодеть людей, разницы особой не будет.

Венеция – квинтэссенция города в его средневековом понимании. Только вместо городской стены – вода. “No man is an island”. No City is an Island.[32] С материка по-прежнему ежедневно приезжают люди, работающие в магазинах, банках, мэрии. Если б не этот поток, думаю, шансы Венеции на выход из карантина были бы сильно выше. Но, увы, очередной референдум за отделение Венеции от Местре этой зимой опять не набрал кворума – снова пришли венецианцы, а местринцам дела нет. Так мы и остались административно одним городом.

Остров – идеальное место для изоляции. Собственно, это одно и то же слово: isola (остров) – isolamento (изоляция). В разные эпохи в зависимости от необходимости острова венецианской лагуны служили больничными отделениями разного рода. Набережная неисцелимых – венерические болезни. Остров Сан-Серволо с XVII века – сумасшедший дом. Остров Сан-Клементе с XIX – женское отделение. Острова Лазаретто в XV веке дали имя всем лазаретам, получившись из контаминации Лазаря и его воскрешения и Назарета. Именно они стали основными карантинными островами с тех пор, как республика осознала масштабы прошедших катастроф и риски будущих: после чумы 1348 года из 110 тысяч жителей Серениссима насчитала 50 тысяч, а отдельные вспышки затем повторялись каждые семь-восемь лет (возможно, именно таков был срок иммунитета у выживших). Тогда и учредили наконец специальный надзорный орган, нечто среднее между комиссией по гигиене и министерством здравоохранения. В его задачи входил и контроль за питьевой водой и отходами, и сожжение потенциально заразных вещей и содержимого домов переболевших или погибших, и соблюдение карантина пришедшими из далеких стран экипажами. Остров Лазаретто Веккьо – один из группы островов Лазаретто – стал чумным бараком, туда отправляли зараженных, не различая родов и сословий, до сих пор там ведутся раскопки массовых захоронений. Найден и реальный прототип знаменитой по страшным легендам того времени “дамы-вампира”, которая якобы выходила из могилы и кусала прохожих, заражая их чумой: в общей яме был обнаружен женский череп с кирпичом, забитым в рот (видимо, это должно было обезопасить от будущих ее поползновений и покушений). Другой же остров, Лазаретто Нуово, стал местом отбывания карантина и дезинфекции товаров, которые окуривались в специальных постройках и в мирное время; сохранилось немало настенных надписей и граффити от “Здесь лежит купец из Азии” до монограмм скучающих моряков. Современники называли эти два острова “Адом” и “Чистилищем”. Карантин, впрочем, не предотвратил новую вспышку чумы в 1575-м – известен даже “пациент номер один”, дипломат из Генуи. Он вызвал на карантинный остров плотника из Сан-Лио, а тот, вернувшись в город, запустил страшную цепочку по новой. Палладианская церковь Реденторе на острове Джудекка (построенная отчасти по модели Храма Гроба Господня в Иерусалиме) и ежегодный праздник с фейерверком служат напоминанием именно об этой, предпоследней в истории Венеции чумы. Сама же идея Венеции по мере ухода эпидемий в глубь истории постепенно приняла на себя их образ; подобно тому, как доктор Чума из лечащего врача превратился в карнавальное воплощение болезни, так и Серениссима из темной и таинственной силы, государственной мощи и понемногу через Байрона все сильнее обретала романтические черты, все более уходя в область сна и безумия, а затем хрупкости, болезни, умирания, исчезновения, уподобляясь чахоточной красавице. А разнообразные ее isole стали не столько местом насильственного карантина и лечения, сколько добровольного уединения.

Но в сегодняшнем мире идея изоляции обоюдоостра. И пока российское правительство вводит лукавый термин “самоизоляция”, а итальянское обсуждает продление ограничительных мер и план постепенного выхода из карантина (идея – вслед за кривой симметрично повторить постепенно принятые меры начала эпидемии, но в обратном порядке, и плюс по возможности скорейшее тестирование на антитела для возвращения к нормальной жизни уже переболевших и часто даже не знающих этого), все громче звучат голоса уставших людей.

“Невидимые страдания” – так пишут о детях, запертых уже четвертую неделю в четырех стенах. Мама аутичного мальчика написала на той неделе нашему мэру: без прогулок и без того тяжелая жизнь превращается в невыносимую. Ей был немедленно выписан специальный пропуск-разрешение. Сегодня вышло общеитальянское послабление: прогулка ребенка или престарелого с сопровождающим разрешены в непосредственной близости от дома.

“Я требую назад свою свободу”, – пишут в комментариях. А я нет. У меня ее никто не отнимал. Я выбираю свободу. Выбираю сама. На это потребовалось время. И не только мне. Но теперь, как говорится, даже если Евтушенко будет против колхозов, это не заставит меня стать за. На то она и свобода. В чем она? Во всем. В том, чтоб уважать свободу другого распоряжаться своей жизнью, и в том, чтоб твоя свобода распоряжаться собственной не ущемила права другого. Я выбираю свободу, и ее выбирают люди рядом со мной. А комфорт и привычки подождут несколько недель. Что же касается общества, то острее всего эта эпидемия высветила вопрос вертикального доверия – и, как следствие, горизонтальной солидарности. И если в государствах Европы никто не сомневается, что речь идет всего лишь о временных ограничениях, то очевидно, что иные режимы дождались своего звездного часа, когда под предлогом благородной миссии спасения жизней можно ввести чуть ли тотальную слежку – и мир не пикнет.

Когда-то, когда меня учили водить лодку, мы тренировались на юге лагуны за Джудеккой. Вдалеке маячил неизвестный мне остров. Это Грация, объяснил мне мой спутник и провожатый. Там с незапамятных времен и до 90-х годов была инфекционная больница. Grazia по-итальянски очень многозначное слово: это и благодать, и благодарность, и изящество, и доброта, и щедрость, и внимание, это же и помилование.

Как-то ранним утром мне случилось вновь пересекать эту часть лагуны на лодке. Вставало зимнее солнце, и дорожка света бежала навстречу. И вдруг впервые глаз увидел то, что видел десятки раз, но не разумел: вопреки обычным законам тропинка света не сужается, а расширяется к горизонту. Обратная перспектива икон и доджоттовской живописи – не условность и даже не теологический ход, а простой факт, раскрывающийся навстречу будущему.

Именно такая перспектива радикально меняет взгляд. Если в прямой перспективе точка схода – это некая воображаемая точка на горизонте, то в обратной все только расширяется. Точка же схода – это ты сам, смотрящий, пропускающий все линии и все значения слова grazia через себя. И потому любая человеческая жизнь, любая биография, коей ты свидетель, – это история с обратной перспективой, история, вверенная тебе, и писать ее хочется как икону, а не как некролог с точкой схода в конце.

Теперь там садится солнце, кариатид слепя.

Но тех, кто любили меня больше самих себя,

больше нету в живых. Утратив контакт с объектом

преследования, собаки принюхиваются к объедкам,

и в этом их сходство с памятью, с жизнью вещей. Закат;

голоса в отдалении, выкрики типа “гад!

уйди!” на чужом наречьи. Но нет ничего понятней.

И лучшая в мире лагуна с золотой голубятней

сильно сверкает, зрачок слезя.

Человек, дожив до того момента, когда нельзя

его больше любить, брезгуя плыть противу

бешеного теченья, прячется в перспективу.

Сегодня в полдень во всей Италии прошла минута молчания в память об 11 597 погибших с начала эпидемии.

День двадцать пятый

“Ты спрашиваешь, чего тебе следует больше всего избегать? Толпы! Ведь к ней не подступиться без опасности! Признаюсь тебе в своей слабости: никогда не возвращаюсь я таким же, каким вышел. Что я успокоил, то вновь приходит в волнение, что гнал от себя – возвращается. Как бывает с больными, когда долгая слабость доводит их до того, что они и выйти не могут без вреда для себя, так случается и с нами, чьи души выздоравливают после долгого недуга. Нет врага хуже, чем толпа, в которой ты трешься. Каждый непременно либо прельстит тебя своим пороком, либо заразит, либо незаметно запачкает. Чем сборище многолюдней, тем больше опасности”.

Кажется, Сенека был не последним эпидемиологом. Что ни письмо к Луцилию, то карантинная рекомендация.

Утро перебирает солнечные ступеньки моста. Пес перебирает лапами. Мы бежим знакомым маршрутом. Вот набережная – двое мусорщиков обсуждают текущий политический момент. Вот колодец то ли с живой водой, то ли с мертвой – так символически запечатанный еще в прошлый карантин, каких-то лет сто с небольшим назад. Вот продовольственная лавка, вход по двое зараз – хорошо хоть в итальянском не возникает этого сомнительного каламбура. Соседняя галерея закрыта, и карантинный Рафаэль с плаката задумчиво провожает нас из-за оконной решетки, словно говоря: ничего, пройдет и это, я вот 500 лет ждал главной своей выставки в Риме, подожду еще, куда спешить. Святой Себастьян с соседнего постера поднимает глаза к небу: сил нет, как надоело, – сколько еще?

Правительство приняло декрет о продлении карантина. Пока до 13 апреля. Но ясно, что это промежуточный срок: даже в День дурака, первого апреля, мы готовы поверить в реальность чего угодно. Сегодня за обедом я в качестве розыгрыша между делом сказала детям, что все продуктовые магазины закрываются и, наверное, нужно заняться огородом у нас во дворе. Никто не удивился. Только робко поинтересовались: а хоть что-то доставлять будут?

Стоило вчера разрешить выходить с детьми на улицу близко от дома, как уже с утра на первой же площади слышен стук мяча о стену: истомившийся в заточении папаша изо всех сил пинает футбольный мяч, а стоящий рядом сын лет пяти смотрит на него со смесью сочувствия и растерянности. Днем стайка безголовых мамаш уже щебетала на площади, а к вечеру премьер рвал и метал в прямом эфире. Никто не разрешал прогулок! Это безумие при нынешнем положении. Мы говорили о необходимости крайних случаев, когда ребенка не с кем оставить. Сейчас не время расслабляться. Оставайтесь дома.

“Добрый вечер, господин мэр”, – пишет медсестра одного из маленьких городков. Ее письмо приведено в газете La Stampa. И оно заслуживает перевода.

“Я работаю в больнице. Хочу описать обычный день. Один из многих, такой же, как все последнее время. Но я не хочу описывать то, что публикует пресса: цифры, статистику, указы и запреты. Я хочу, чтоб этот день вы увидели глазами пациента с Covid и глазами медиков.

Мы стали страной нытиков. Мы только и умеем, что жаловаться. Мы никогда ничем не довольны. Такое ощущение, что карантин – это наказание, а не защита. <…> Да, нас, медиков, так красиво называют сейчас ангелами, но кто знает, можем ли мы ими действительно быть.

И вот ты приходишь на работу в больницу, ты подходишь к отделению с тяжелыми вирусоположительными пациентами. Отделение заперто, ты звонишь. Тебе открывает коллега, которая там со вчерашнего вечера. Изнуренная, на лице ее отпечатки маски и очков. Ты принимаешь смену и прощаешься с ней. Ей нужно отдохнуть.

Звонит звонок. Ты отвечаешь, спрашиваешь, в чем дело, обещаешь, что сейчас же придешь, и идешь переодеваться. Это долгий процесс. Тут нельзя допустить ошибок.

Наконец ты входишь к пациентке, ты уже знакома с ней, вы здороваетесь. На голове у нее шлем, он называется CPAP. Он помогает ей дышать. Надежд немного, и монитор, к которому она подключена, это подтверждает.

Но она в ясном сознании, ориентируется во времени и пространстве, и она прекрасно понимает, что умирает. Ты начинаешь с ней говорить. Она не ест уже несколько дней. Но сегодня утром она попросила о завтраке. У нее диабет, но ей хотелось бы два сухарика с джемом. Но разве диабет теперь ее главный враг? И ты просишь коллегу принести ей завтрак.

Это взгляд, исполненный мольбы, убивает. Ты стараешься отвести глаза, чтоб внутри тебя тоже что-то не умерло…

Ты приводишь в порядок ее трубки, а она берет тебя за руку: «Милая, ты ведь тоже мама?» – «Да, я мама двух мальчиков». – «Значит, ты можешь понять, что я чувствую?» – «Я могу попытаться, если хочешь, опиши мне… я слушаю тебя». – «У меня четверо детей, они всегда были маменькими сынками. У нас очень близкие отношения, ведь я была им и отцом, и матерью – я рано овдовела. Я не боюсь умереть, но я не хотела бы так страдать. Недавно один из моих сыновей пришел навестить меня, но его не пустили. Его вынудили уйти, он не выбирал этого… И я не смогла увидеть ни его, ни внуков, ни невесток, никого. Я тут, а они там, дома». – «Но ведь можно позвонить по телефону и все сказать». – «Да, но это не то же самое». – «Ну они хотя бы тебя слышат, вы говорите – это уже что-то, лучше, чем ничего». – «Я звоню им каждый день и слышу, что они страдают, потому что не могут оставаться со мной до конца».

Входит врач, осматривает ее, и в этот момент звонит телефон: это один из ее сыновей. Она говорит: «Тут доктор, я передам ему трубку». Врач описывает сыну ситуацию. Она действительно критическая. Мы объясняем синьоре, что ее нужно интубировать и что жить ей осталось недолго.

Сын просит разрешения увидеть мать, чтоб хотя бы наскоро попрощаться, он не станет задерживаться, он обещает. Увы, это невозможно. Вирус не выбирает.

Врач выходит из палаты. Синьора в отчаянии плачет.

И сын тоже плакал в телефоне. И вот этот ее молящий взгляд на тебе…

Ты просишь передать телефон. Телефон совсем простенький, не смартфон. Синьора еще не старушка, но и не специалист в современных технологиях. По правилам безопасности ты не можешь поднести телефон к уху и не знаешь, что тебе отвечает ее сын, но этот ее взгляд обязывает сделать хоть что-то, ты не просто на работе, ты сама мама и дочь.

Ты говоришь сыну в трубку: «Соберитесь все вчетвером у одного из вас, не забудьте маски. Поторопитесь. Вот вам мой номер – по моему телефону вы можете сделать видеозвонок, увидеть маму».

Ты говоришь, что твоя смена продлится еще десять часов и чтобы они перезвонили, если телефон не отвечает. Не проходит и часа, как коллега говорит, что у меня в сумке звонит телефон. Ты все еще в той же палате, в полном защитном костюме, и ты просишь коллегу пойти взять твой телефон, продезинфицировать его, положить в пакет и передать тебе в палату.

Ты отвечаешь на видеозвонок и видишь всех четырех ее сыновей. Она не ожидала этого и сияет от счастья, а с ней и ты. Они говорят довольно долго, рассказывают все подряд, говорят, что любят ее, ей тяжело говорить, она задыхается, но ты понимаешь, что не можешь прервать этот…

Он продолжается где-то полчаса. И, словно круг замкнулся, происходит все, чему до́лжно случиться… Она держалась только ради них, только чтоб увидеть их и попрощаться. Твое сердце рвется на части. Ты представляешь себя, ты думаешь о своих детях и понимаешь все, каждую ее заботу.

Она берет тебя за руку. Она говорит: спасибо, я буду оттуда хранить тебя за то, что ты для меня сделала. И ты изо всех сил стараешься не плакать. Пациентка гаснет.

Ты выходишь из палаты и оставляешь остальное на попечение коллег. Сейчас тело продезинфицируют, завернут в простыню, отвезут в морг. А все ее личные вещи сложат в пакет, который потом сожгут.

Наступает утро воскресенья. И похоронный агент приходит за телом.

Только один из ее сыновей может подъехать к больнице, чтоб, соблюдая дистанцию, увидеть гроб издалека и отдать последние распоряжения. Он не видел ее с того видеозвонка. Потом его машина поворачивает направо, другая машина увозит тело налево.

И тут ты не выдерживаешь. Это слишком. И если до сих пор ты не плакала, то теперь не можешь больше сдерживаться.

А дома ты открываешь фейсбук. Повсюду жалобы. У нас отняли свободу. Мой малыш не может прогуляться по парку. Собака устала все время ходить вокруг дома. А в магазине закончились дрожжи…”

Я отрываюсь от газеты. Прыгающий взгляд скользит по фасаду дома перед газетным киоском. В одном из раскрытых окон, прильнув к друг другу, нежатся на солнце две подушки. Итальянцы по утрам выбивают перины, а подушки кладут проветриваться на окна. Наволочки чуть топорщатся и надуваются на ветру, подушки отдыхают после ночной службы – им хорошо рядом.

“Пусть будет нашей высшей целью одно: говорить как чувствуем и жить как говорим. Тот исполнил свое обещание, кто одинаков, слушаешь ли ты его или смотришь”[33].

День двадцать шестой

День прошит насквозь солнцем и ветром. За окном колышутся страницы ненаписанных книг и тени ненапечатанных офортов. Из дома напротив доносится обрывок скайп-беседы соседа с коллегой с юга: а у вас, а у нас. Он ждет результата теста на вирус, а его жена ходит на работу – врачи сказали, можно, хотя, конечно, это бред… Ну давай, спасибо, что позвонил, держитесь там.

В соседней комнате слышно весеннее щебетание – по-английски. В другой ритмичные мелодии – у младшей онлайн-урок по балету. Сама я на вечер вынуждена делать нелегкий выбор между скайп-аперитивом, Zoom-ужином и лекцией по истории искусств.

Днем написали из пенсионного фонда: вам надо зарегистрироваться, чтобы получить правительственную карантинную компенсацию. Вслед за этим от наплыва запросов рухнул сайт пенсионного фонда. Италия верна себе.

Март в этом году выдался холодный и ветреный. Апрель обещает быть подобрее. В нашем садике, еще по-зимнему пустоватом, на клумбе (бывшем колодце) проклюнулись карандашные ростки ландышей. Где-то по стене прошелестела первая ящерица.

Никогда еще не доводилось мне жить в будущем. Никогда еще взаимонепонимание и просто непонимание не шло такими волнами. Каждый день я наблюдаю, как сначала французские, потом швейцарские и английские друзья проходят наш опыт двухнедельной давности, а московские еще только входят в уже кажущиеся такими далекими первые дни вынужденного домоседства. Не без отечественной специфики, конечно: что ни скручивай – все равно выходит автомат Калашникова. Но дело даже не в действиях (или безответственном бездействии) властей. Дело в незаживающем отрыве от мировой ткани, который сейчас ощущается особо остро.

Все благополучные страны входят в карантин похоже. Каждая несчастная – по-своему. Так, как будто она первая. Каждый третий или пятый пост на русском языке о том, что автор-де понимает все про вирус и эпидемию, но он против паники. Под паникой подразумевается широкий спектр фактов уже накопленного другими странами опыта. Дальше тоже есть варианты. Сезонный грипп. Средняя смертность. Чехарда цифр и данных. В разных изводах эта смесь почему-то приносит невероятное утешение любителям статистики: такое ощущение, что столбцами цифр они пытаются отгородиться от идеи собственной смертности. Не надо сеять (возбуждать, нагнетать) панику. В чем именно проявляется геройское сопротивление панике, из этих сообщений не очень понятно, но не исключаю, что все эти люди уже записались в добровольцы и разносят еду и лекарства запертым по домам пенсионерам. Пока среди всех моих друзей я вижу немногих, кто пытается организовать системную помощь, в очередной раз беря на себя заботы государства.

Паника… Пан – нелепый влюбчивый лесной бог со свирелью. Бог не каменных городов, а лесов и пастбищ, покровитель пастухов и охранитель стад. В греческой мифологии из-за него люди испытывают ничем не объяснимый панический страх без основательных причин. А если с основательными? На сегодняшней онлайн-лекции о чуме в европейском искусстве нам рассказали, что не только в XIV веке, а даже еще во времена Пуссена было настолько мало известно о воздушно-капельных путях передачи инфекции, что чуть ли не основной причиной заражения и гибели от чумы считался сам страх заразиться и грех уныния. Может, не так и глупо. Не для этого ли мы и есть друг у друга? Человек человеку вакцина.

День прошел в рабочей и домашней суете, теперь уже вконец неразличимых между собой, и когда я собралась в магазин, солнце уже макало последние лучи в канал Джудекки. Очереди давно куда-то растворились, и в супермаркете нас оказалось двое: кассир и я. Кассир одобрительно кивает на мою плетеную корзинку: правильно, синьора, в наши безумные времена лучше сразу чтоб было видно, что вы идете за продуктами. Прекрасная корзинка, как у Красной Шапочки – Cappuccetto Rosso. Но вообще все это мне не нравится. Проверки, бумаги, полиция. Так и до фашизма недалеко. Вот я живу на материке. Почему это я не имею права на свою пробежку в ближайшем леске или на прогулку вдоль моря?

Вдоль моря… Как давно была та воскресная прогулка на Лидо в первый карантинный день. Как давно был Париж и залитый солнцем вокзал.

Mon enfant, ma soeur,

Songe à la douceur

D’aller là-bas vivre ensemble!

Aimer à loisir,

Aimer et mourir

Au pays qui te ressemble!

Дитя, сестра моя, уедем в те края,

Где мы с тобой не разлучаться сможем,

Где для любви – века, где даже смерть легка,

В краю желанном, на тебя похожем.

Отчего-то Бодлер моего отрочества крутится в голове сегодня с самого утра. Но какие теперь путешествия. Впрочем, и любовь-смерть, и рифма к “розе” тоже не тревожат воображения. Романтические цветы зла отцвели и в истории, смерть уже не легка, а умирать ради позы и красного словца никто не собирается. Опыт двадцатого века должен был научить какой-то ответственности за это слово. Как отсчитать его 760 раз за день? Нет такого счета.

Речь о pays qui te ressemble!

О странах, которые напоминают тебя, а ты их. О внутреннем пейзаже и культурном ландшафте. О том, как политические тревоги и историческая память неминуемо начинают говорить в каждом из нас на пороге больших потрясений.

Одна из моих столетних бабушек перед смертью норовила складывать под подушкой провиант и в особенности сахар. Я знаю стариков, одевавшихся по ночам и ждавших обысков и “воронков”. Я и сама просыпаюсь иногда от того, что косой, якобы случайный гэбэ-взгляд следит за мной во сне. “Не выходи из зоны комфорта, не совершай ошибку”, – шепчет кто-то мерзеньким голоском. Как ненавижу я во сне это слово “комфорт”, так по-бюргерски заместившее в языке слово “уют”. А уж про слово “зона” и говорить нечего. Я стряхиваю с себя преждевременный сон.

Дочки накрывают к чаю. Звонят колокола. Где-то на канале отчетливо и ритмично крякает утка, будто декламирует стихи. О чем? О любимых ли городах, чья топография навсегда впечатана в сеть нервов и жил? О морях и каналах, хранящих наши отражения? Или об этом предвечернем свете?

Vois sur ces canaux

Dormir ces vaisseaux

Dont l’humeur est vagabonde;

C’est pour assouvir

Ton moindre désir

Qu’ils viennent du bout du monde.

– Les soleils couchants

Revêtent les champs,

Les canaux, la ville entière,

D’hyacinthe et d’or;

Le monde s’endort

Dans une chaude lumière.

В каналах корабли

В дремотный дрейф легли.

Бродячий нрав их – голубого цвета.

Сюда пригнал их бриз,

Исполнить твой каприз

Они пришли с другого края света.

А солнечный закат

Соткал полям наряд,

Одел каналы, улицы и зданья.

И блеском золотым

Весь город одержим

В неистовом предсумрачном сиянье…

День двадцать седьмой

Сегодняшние газеты сообщают о самом низком приросте в отделениях реанимаций с начала эпидемии. Если неделю назад этот коэффициент был 2,6 %, то сегодня он впервые упал, стал меньше единицы – резко 0,48 %. Эта цифра означает жизни. Другие данные тоже говорят о выходе на плато.

Что же видно с него? Усталость. Туманное будущее. Неясные очертания прежней жизни. Почему же так холодно? Предательское солнце выманивает по утрам золотистыми монетками, но стоит высунуть нос – человечий ли, собачий ли, – как обдает ледяным ветром.

Взгляд скользит по шероховатой кладке. Отдельные кирпичи изъедены солью, некоторые заменены на новые. Я помню, с каким восторгом я наблюдала, как ремонтировали, точнее, скорее редактировали фасад нашего дома. Как внимательно и бережно из ткани стены строители изымали одни кирпичи и на их место ставили другие. Инкрустированное время.

Мы снова проживаем у залива,

и проплывают облака над нами,

и современный тарахтит Везувий,

и оседает пыль по переулкам,

и стекла переулков дребезжат.

Когда-нибудь и нас засыпет пепел.

Так я хотел бы в этот бедный час

приехать на окраину в трамвае,

войти в твой дом,

и если через сотни лет

придет отряд раскапывать наш город,

то я хотел бы, чтоб меня нашли

оставшимся навек в твоих объятьях,

засыпанного новою золой.

Фейсбук напоминает, что ровно год назад мы были в Помпеях.

То ли собственные внутренние трещины и первые морщины стали с годами восприимчивей, то ли время стало более условной категорией, но теперь произошедшее 24 августа 79 года нашей эры кажется куда ближе и пронзает куда острее. В юности упоение природной и рукотворной красотой начисто затмевало эту животную гибель и боль. А теперь первый же выставленный в лучах уже катившегося к закату солнца слепок не отпускал, но и не давал себя оплакать. Упавшая ничком женщина, свернувшаяся пружиной в последнем рывке, насмерть привязанная собака, бегущий раб, прижимающий к себе узелок. Тонкие ноги, вздувшиеся животы напоминали рвы братских могил. Мертвые люди давно не были телами, они были лишь пустотами, но эти смерти не имели срока давности. Эти гипсовые муляжи воскресения в теле своей выставленной на всеобщее обозрение наготой были мучительны уже тогда. Сейчас же думать об этом и вовсе невозможно – ибо мысли о прошлом неизменно перекидываются в здесь и сейчас.

С лодки мусорщик переговаривается с девушкой в окне. Тема становится понятна еще до того, как слух начинает различать слова. Un macello. Бойня. Смертоубийство. Нет, речь всего лишь о деньгах. Люди стремительно начинают ощущать не только усталость, но и шаткость ежедневного существования. Правительство запустило выплату компенсаций и готовит еще один указ о мерах экономической помощи. Подключился и Евросоюз. Никуда не делась и людская щедрость: китайский бармен пожертвовал маски, а читатели Gazzettino собрали денег на три дополнительных ИВЛ для Венецианской больницы, которые, конечно же, пригодятся, но, будем надеяться, не сейчас и не одновременно.

Знакомый бомж, обыкновенно ночующий в мраморной нише Istituto Veneto[34], укутавшись в ярко-красный спальник – горизонтальная мадонна и младенец одновременно, – теперь торопливо ковыляет навстречу. Где он проводит свои дни – бог весть, но днем на площади его не видать. Вообще тема бездомности в те дни, когда 43 % населения земного шара вынужденно сидит дома, зазвучала с особой остротой. Все новости обошла дикая фотография расчерченного как под автомобильную стоянку асфальта в Лос-Анджелесе: так предполагалось раскладывать бездомных с учетом социального дистанцирования. В Италии система более гуманна – есть и ночлежки, и приюты, и центры, и бесплатные столовые, – но как им сейчас функционировать, никто не знает. Да и персонал на карантине. По стране 45 случаев заражения бездомных. Несколько из них в Венеции. Как решать проблему карантина для них – неясно. Трудно порекомендовать сидеть дома тем, у кого его нет.

Но даже тем, у кого он есть, не сидится спокойно. И они отправляются заражать социальные сети “альтернативной аналитикой”, письмами “ведущих мировых эпидемиологов”, давно опровергнутыми теориями о диверсии и искусственном создании вируса и прочей “правдой, о которой не пишут в газетах”. Как тут не вспомнить Довлатова: “Истинная могила Пушкина, которую большевики скрывают от народа”.

Невозможность вложить персты и непосредственно ощутить причину внезапной остановки мира у одних рождает тоску, у других злость и отрицание. Вообще, очевидность вернулась к своей физиологической этимологии. Голодающий глаз поставляет пищу, которую ум не усваивает. Точнее, она не устраивает ум, ибо все время находится с ним в противоречии. Именно невидимость вируса как причины создает главный внутренний раздор. Бомбы не падают, не рвутся снаряды, земля не трясется, и даже море не выходит из берегов, а жизнь приобрела зримые черты военного времени. Кстати, сегодня именно в рассылке об уровне высокой воды (видимо, потому что ее читают все) пришло сообщение о том, что с завтрашнего дня перчатки и маски становятся обязательными в магазинах, на почте, в банках.

Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом. Но это же можно отнести в полной мере и к науке. Уверенность в невидимом. И осуществление ожидаемого. Толерантность к альтернативности давно прошла пик абсурда. А вера осталась неверифицируемым аргументом. Равновеликим с накопленными человечеством знаниями. Я все больше думаю, что виной нынешнему состоянию – кризис массового естественнонаучного знания. Для послевоенных поколений вплоть до нашего, до детей 70-х, мир был предметным – и умение сменить шину на велосипеде или содержать аквариум с рыбками шло бок о бок с пониманием устройства рукотворных вещей и живой природы. С развитием технологий и легкой доступности всевозможной информации сегодняшние дети оказываются нередко отодвинуты не только от непосредственного познания мира не кнопками, а руками, но и парадоксальным образом от твердого знания об устройстве его невидимой части – от элементарной физики до биологии и химии.

“Мне хотелось бы высказаться в защиту двух простейших идей, которые прежде считались очевидными и даже просто банальными, а теперь звучат очень немодно:

1) Истина существует, и целью науки является ее поиск.

2) В любом обсуждаемом вопросе профессионал (если он действительно профессионал, а не просто носитель казенных титулов) в нормальном случае более прав, чем дилетант.

Им противостоят положения, ныне гораздо более модные:

1) Истины не существует, существует лишь множество мнений (или, говоря языком постмодернизма, множество текстов).

2) По любому вопросу ничье мнение не весит больше, чем мнение кого-то иного. Девочка-пяти-классница имеет мнение, что Дарвин неправ, и хороший тон состоит в том, чтобы подавать этот факт как серьезный вызов биологической науке.

Это поветрие – уже не чисто российское, оно ощущается и во всем западном мире. Но в России оно заметно усилено ситуацией постсоветского идеологического вакуума. <…> Если все мнения равноправны, то я могу сесть и немедленно отправить и мое мнение в интернет, не затрудняя себя многолетним учением и трудоемким знакомством с тем, что уже знают по данному поводу те, кто посвятил этому долгие годы исследования.

Психологическая выгодность здесь не только для пишущего, но в не меньшей степени для значительной части читающих: сенсационное опровержение того, что еще вчера считалось общепринятой истиной, освобождает их от ощущения собственной недостаточной образованности, в один ход ставит их выше тех, кто корпел над изучением соответствующей традиционной премудрости, которая, как они теперь узнали, ничего не стоит”[35].

Как не хватает этого голоса сегодня. Не только голоса. Прогулок по гулким калле. Длинных разговоров. Ужинов в Il Bacaretto. “Il professore aspetta”[36], – выговаривала мне хозяйка заведения, когда я по своей привычке опаздывала. Апрель традиционно был временем, когда он читал свои лекции в Венеции…

К вечеру ветер стих. Весенняя синь воцарилась над городом. Мы со Спритцем торопились домой. Папа нашел сегодня время прочесть из Вашингтона онлайн-лекцию для детей, внуков и друзей о вирусе, о возможных механизмах лечения и вакцинах, и я боялась опоздать. Вирусолог, заведующий лабораторией по изучению ВИЧ в Национальном институте здоровья США, папа тоже на карантине. К счастью, обошлось. Коллега, удачно повеселившийся пару недель назад на итальянской вечеринке в Вашингтоне, остался единственным пациентом в их окружении, к тому же уже поправившимся. Думала ли я, что спутники всей моей жизни, такие привычные и одновременно далекие “папины” слова и термины – актеры второго плана, с которыми доводилось встречаться лицом к лицу разве что на оборотках сначала машинописных черновиков, а затем и принтерных распечаток, на которых сначала рисовали мы, а потом наши дети, – что они станут героями газетных передовиц и самыми непосредственными участниками ежедневной жизни миллионов людей.

Внуки спрашивали – дедушка отвечал. О белках и мембранах, о стратегии вирусов вообще, о жизни их внутри клетки или же на ее поверхности. О плазме и о скорости мутаций. Слушая его, зримо ощущаешь толщу шлаковой породы, через которую нужно прорубиться, чтоб получить хотя бы крупицу надежного знания. Как теряется это понимание в мельтешне ежедневных заголовков. Как важно, чтоб это почувствовали дети.

Прошлым летом в парижском музее Жакмар-Андре была выставка удивительного норвежского художника рубежа веков – одного из выдающихся символистов конца XIX – начала XX века Вильгельма Хаммерсхёйя, “нордического Вермеера модерна”, певца сосредоточенной тишины. Сегодня утром я вдруг поняла, что именно его напоминают мне оставленные на собственное усмотрение пространства площадей и улиц, пустые столики кафе, составленные и сдвинутые в угол, как будто при уборке гостиной, стулья, косые лучи солнца на стенах и отдельные фигуры в глубине этого пейзажа, ставшего интерьером. А пейзажем стали наши комнаты, ландшафты наших письменных столов, забытое содержимое шкафов, дождавшихся наконец своих первооткрывателей, горы накопленного добра, тектонические плиты разных эпох жизни.

Какими найдем мы себя, выбравшись из-под пыли и пепла, которыми нас засыпало?

День двадцать восьмой. День двадцать девятый

В этот вечерний час в твоем городе наступает весна. Розовеет терракота, теплеет мрамор. Прежде чеканный птичий стрекот расплывается по краям крыш, растворяясь в черепице. Всякая форма, всякая картина строится на контрастах, на соположении цветов. Охра рядом с лазурью – это совсем не то же, что охра при жженой закатной сиене. Таков закон гармонии живописи: художнику ли не знать. Не потому ли и в сводках мы начинаем робко радоваться падению ежедневной смертности, цифре, которая при этом остается чудовищной, – 525, когда сами же в ужасе отшатывались от цифры 427 ровно две недели назад. Но пока я дочитываю бюллетень, а дети и звери напоминают о разнообразных домашних и уличных обязанностях, уходящее весеннее солнце на площади уже спешит сгладить все зримые контрасты, нанося последние вечерние мазки на фасады и окна, словно стараясь придать ускользающему дню хоть какую-то законченную особую форму. Уж больно дни стали сливаться. Надо хоть как-то различать.

Из окна дома в конце нашей улице доносятся звонкий детский голос и знакомая мелодия: “Gerusalemme, Gerusalemme, spogliati della tua tristezza”. Сегодня Пальмовое воскресенье, в русской традиции именуемое Вербным – дань географической широте. Но впервые над мостами не колышется череда пальм, не склоняются оливковые ветви над каналами. “Иерусалим, Иерусалим, отряхни грусть свою”. Слово triste – “грустно” – часто звучало из уст прохожих в первые дни карантина. Que c’est triste Venise[37]. Теперь не звучит ничего. Только поскрипывание собачьих лап о мостовую да моя собственная поступь.

Обыкновенно в этот день от церкви Сан-Тровазо до Кармини идет процессия, знаменуя начало Страстной недели и вход во внутренний Иерусалим. И каждый год впереди процессии бегут дети с корзинами, раздавая прохожим оливковые ветви. И каждый год я вижу, как сначала смущенно, а потом все яснее зажигаются улыбки, разглаживаются морщины, и постепенно чистая детская радость заполняет улочки и площади, а лавочники, случайные туристы и даже принципиальные антиклерикалы не в силах отвернуться от радостно протянутой оливковой ветки в этот солнечный день. Пройдет всего неделя, и так же ночью в полной тьме процессия будет входить в темную утробу неосвещенной церкви, и постепенно зажигаться будут друг от друга десятки свечей, и тьма станет светом.

Но в этом году все иначе. На колонне объявление об онлайн-мессе. Освященные оливковые ветви можете забрать на плавучей овощной лодке-лавке на площади Сан-Барнаба. Интересно, чем кропят нынче? Уж не спреем ли для дезинфекции?

С сегодняшнего дня вводится обязательное ношение масок и перчаток в общественных местах. Найти бы еще такие. Сейчас все места превратились в сугубо индивидуальные, потаенные, личные. Что ж до перчаток и масок, то наш неугомонный губернатор Лука Дзайа закупил их на всю провинцию для бесплатной раздачи, но пока что проще купить их в ближайшей аптеке, которая поблескивает в сумерках единственной живой витриной на всей улице.

В своих пустынных собачьих маршрутах я часто смотрю на витрины запертых лавок и магазинов. Точнее, постоянно ловлю на себе их вопросительное молчание: остановись, взгляни хоть ты. Куда делись толпы отражений и жадные любопытные взгляды, ради которых мы тут всегда и были?

Маски, резные ангелы, бусы, безделушки, золоченые ручки, бархатные подушки – мне нечем их утешить. Премьер Конте сказал, что не знает, когда закончится карантин, и просит всех итальянцев набраться терпения и мужества. “Мы первая европейская страна, которая проходит этот путь”.

Вечерний звон снова вернул меня на Кампо Сант-Анджело. Солнце уже ушло в самоизоляцию, и на темнеющем небе кроме Луны стала отчетливо видна Венера. Среди миров, в мерцании светил…

В один из первых карантинных дней мне случилось снять тень летящего голубя над пустой, залитой солнцем улицей. Тогда он казался символом человекооставленности города. Но теперь, спустя четыре недели, его иконка (sic) на рабочем столе компьютера читается совсем иначе: голубь, стремящийся вернуться домой в ковчег, вестник избавления, тень надежды. Правда, за оливковой ветвью надо идти в овощную лавку. Но ничего, схожу. У нас как раз закончились лук и зелень.

День тридцатый

Свято место пусто не бывает.

Но утренняя Пьяцца обдает пустотой. Ни человека, ни голубя. Голубиный народ теперь равномерно распределен по всему городу: они везде, на каждой площади, в каждом закоулке. Нежатся на солнышке, словно качаются в лучах на каменных переливах мостовых, переговариваются вполголоса в переулках, пристраиваются на карнизах. Везде, кроме как на площади Сан-Марко. Кормиться там теперь нечем и не у кого, а карантинных выплат птицам не положено. Не сеют, не жнут, не собирают в житницы.

Впрочем, на самом деле, они там обосновались недавно – с XIX века. Прежде голубей и горлиц выпускали там из корзин как раз после службы Вербного (Пальмового) воскресенья. Те, что не попадали в руки прытких горожан, пользовались потом неприкосновенностью под куполом Базилики. Один так и живет там с тринадцатого века – навсегда запечатленный в мозаике купола Творения, изо дня в день несущий в клюве весть о суше – оливковую ветвь. Проходят эпохи, сменяются эпидемии и карантины, воздвигаются и рушатся царства.

И горят, горят в корзинах свечи,

Словно голубь залетел в ковчег.

На театре и на праздном вече

Умирает человек.

Что тут, собственно, нового? Что человек смертен? Смертность вообще отстает даже по статистике, и сегодняшние 636 жертв (увы, опять растут!) – это цифры последних двух недель. Почему вообще мы так жадны до любой новости, когда речь сейчас прежде всего о старости? Не только о старых людях, главных мишенях вируса, и о страдальцах от ограничений по борьбе с ним, а о старости как о постоянстве, как о векторе, как о пропорции прошлого и настоящего к будущему.

Все упростилось. Никаких глобальных решений, никаких сложносочиненных планов. Горизонт планирования теперь совпадает с видимым горизонтом, за который ежевечерне уходит солнце. Довольно каждому дню. Всего довольно. И онлайн-уроков, и трапез, и девичьего щебета, и книг, и пусть виртуальных, но встреч за бокалом с друзьями и родными. Почему это безвременное сидение так выхолащивает? Мы же не проживаем – живем. Почему же мелеют прозрачные каналы? На своей лекции папа рассказывал о механизмах сцепления вируса с клеткой. И о том, как мало мы пока знаем об этом. И как вирус обманывает клетку, выдавая себя за кого-то другого и имея на нее свои планы. Так же и ежедневные впечатления задерживаются на поверхности сетчатки, а внутрь часто проникает вовсе не то и не все то, что хотелось бы.

Утро разбудило сообщением о пожаре вокруг чернобыльских лесов. Оказывается, жизнь в апокалиптических сюжетах перестает удивлять. Я вспоминаю весну 86-го и тайную переписку с одноклассницей на задней парте. Мы обе слушаем по ночам “вражеские голоса” по радио и теперь обмениваемся новостями. “Ты знаешь, что «чернобыль» по-украински – полынь, – пишет мне подруга на клетчатой страничке в конце тетради по математике. – А в Апокалипсисе сказано: имя сей звезде «полынь»; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки”.

Я совершенно поражена. Какая там геометрия! Нам по 13 лет, за окном сияет упоительная весна. И ничто из различимого глазом не сообщает об опасности. О ней и говорят голоса. Глас вопиет, но глаз не видит.

Уже восьмой час, надо торопиться – овощная лодка открывается в 7:30. Мы спешно семеним через мост. Точнее, семеню я, а пес висит у меня под мышкой – по ступенькам пока ни-ни. Зато стоит сойти с моста и поставить его на землю, как поводок натягивается, мой рыжий конь храпит и рвется навстречу весне. Телефон, на который я пытаюсь снять видео, прыгает в руках, картинка сбивается, и мои кинематографические этюды в очередной раз точно отражают ритм собачьей нужды. Здесь остановились. Там подняли лапку. Тут принюхались. Здесь помчались во весь опор. Никакого монтажа. Собачья жизнь. Венеция глазами собаки.

Апельсины, лимоны, купола луковиц, ветви помидоров, дирижабли цукини с желтыми цветами – все это быстро переселяется ко мне в корзину. Я тянусь за кошельком, как вдруг на мосту появляется полицейский патруль. “Завернись шарфом, – шепчет мне с лодки продавец, – а перчатки я сейчас тебе под прилавком передам. И сделай вид, что покупаешь горшок с мятой – нюхай через шарф, а руки убери в карманы”. Он ныряет под прилавок, выбирает для меня в ящике картошку, складывает ее в бумажный пакет и сверху аккуратно кладет пару синих одноразовых перчаток. А я, не выныривая из куста мяты, поочередно протягиваю руки, будто за пакетом, и облачаю их в перчатки. Самое глупое, что и то и другое у меня есть дома, но впопыхах я забыла. С сегодняшнего дня за это полагается штраф. Местные власти поставили ультиматум: либо вы носите маски и перчатки, либо мы закрываем рынки и лодки.

– Mascherine e guanti, signora. Mi racommando[38].

Полицейский, конечно же, видел наш парный танец, но предпочитает сделать вид, что не заметил и лишь предупреждает на будущее. Спритц тихо торжествует. В кои-то веки намордники требуют на хозяевах, а не на собаках.

“Лелейное сидение” – так называет моя младшая дочь наш ежевечерний ритуал, когда я присаживаюсь перед сном на ее кровать, чтоб пообниматься и пожелать спокойной ночи.

Мне очень нравится, как она выбирает слова. Вообще же, все эти сидения и стояния – и все архаические развернутые статические сцены, ожидания переправ и лошадей, карантины, экипажи, простирающиеся по всему историческому полотну вплоть до железнодорожного XIX века – становятся гораздо соразмернее нынешнему течению времени.

Теперь куда понятнее, как проводили многомесячную вынужденную остановку на острове Лидо крестоносцы четвертого похода, обратившиеся к Венеции за помощью флота, но не оплатившие услугу. Они застряли там до тех пор, пока хитрый дож Энрико Дондоло не вовлек их в свои интриги, приведшие в конечном итоге вместо похода на Иерусалим к падению Константинополя. Шел в комнату – попал в другую. Изначально венецианцы пообещали помочь крестоносцам с доставкой армии в Египет на кораблях. За это они запросили огромную сумму – 85 тысяч марок, последний срок уплаты истекал в июне 1202 года. Но расплатиться так и не удалось. Отряды крестоносцев стали прибывать в Венецию в мае 1202 года, и когда месяц спустя выяснилось, что из оговоренной суммы смогли наскрести лишь половину, дож отказал в предоставлении судов для перевозки в Египет. Среди расквартированных на Лидо воинов началось разложение: кто-то просто сбежал, кто-то занялся девушками, кто-то постом и молитвой, а кто-то грабежами и разбоем. Так продолжалось до середины августа. Интересно, на сколько затянется нынешний вирусологический поход. И падением чего окончится. Скорее всего, доллара и евро. Говорят, Италию ждет самая глубокая депрессия со времени Второй мировой. Пока же депрессией запертых в своих квартирах итальянцев займутся психологи – их наконец включили в научный комитет, консультирующий правительство.

Сегодня же вышел долгожданный декрет о школе. Впервые за двухвековую историю итальянской школы экзамены на аттестат зрелости не будут проходить в традиционном формате нескольких письменных и устного испытания в духе “Пушкин читает стихи Державину” перед комиссией. Их заменит собеседование онлайн. И хотя где-то мельком упоминается о 18 мая как о возможной дате возвращения в школу, уже всем понятно между строк, что это маловероятно. Так что, похоже, наше если не лелейное, то келейное сидение будет продолжаться. Экзамены terza media[39] и вовсе отменены. Догонять все будут в следующем учебном году. Италия оказалась мало подготовлена к технологическим переменам, и пока одни родители стонут под непосильным грузом переложенных на них заданий, другим повезло больше – все зависит от того, как сумели приспособиться конкретные школы и конкретные учителя. Главное же, что география теперь не самый главный предмет, сегодня с утра я исподтишка наблюдала на экране у младшей дочери обмен мнениями в Zoom, как лучше двигать ушами и готовить гоголь-моголь. А потом и сама проводила урок по аллегории времени в живописи в классе с 30 мольбертами, расставленными по странам и континентам – от Америки до Австралии, от Екатеринбурга до Амстердама. За аллегорией пространства точно дело сейчас не станет.

Что ж, раз так, пора пройтись. Ведь фрески дня быстро бледнеют. Чем я никак не могу проникнуться, это виртуальными музеями – снова ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. И сколько ни увеличивай мазок Ван Гога, сколько ни пари в Сикстинской капелле – ощущение пластика во рту. Но стоит выйти с псом на улицу – и все содержимое запертых на карантин музеев прорывается наружу. Вот Святой Иероним вытряхивает с серебряного блюда крошки из окна и задергивает штору. Вот длинноволосая аллегория Весны – и даже маска на лице – будто бы от аллергии, не может скрыть радости (какая прекрасная итальянская аллитерация allergia – allegria!) от этого солнечного дня. Вот юноша Лоренцо Лотто моет лодку, а фигурки карпаччиевских мальчиков с балконов перебрасываются последними новостями о просмотренных фильмах над зелеными водами Большого канала Каналетто. Какая там “изоизоляция” – старинная игра в “живые картины”, обретшая в карантинное время новую онлайн-жизнь! Какие ремейки и постановки! Вот они, здесь, в каждом окне. И над всем огромный купол синего весеннего неба, увенчанный едва намечающимся серебристым нимбом луны.

День тридцать первый

Утро открывает окна. Кому компьютерные, кому обычные. Кто-то начинает утро с ленты новостей, а у синьоры с третьего этажа на площади Сант-Анджело вместо ленты – веревочка. К веревочке привязана корзинка. По утрам синьора (уж не Эос ли в летах, с перстами пурпурными, в розовом пеньюаре?) поливает цветы на балконе, а затем спускает корзинку на веревочке вниз. Buongiorno, signori! Владельцы газетного киоска сразу откликаются – один из них выходит с пачкой свежих газет, берет из корзинки монетки, а вместо них кладет газеты. Новости медленно поднимаются на третий этаж, а затем исчезают в прямоугольнике балконной двери вместе с розовым силуэтом.

Что расскажет нам синьор Gazzettino?

Основное в каждом выпуске – репортаж от губернатора Венето Луки Дзайи. Благодарит жителей Венето за сознательность. Рассказывает, что будто вернулся в университетские годы: спит по четыре часа и сдает главный экзамен своей жизни.

“Мы поставили все на массовое тестирование, и за это меня не раз критиковали. Сделано около 150 тысяч тестов. Но сейчас совсем еще не время терять бдительность – нам всего лишь удается сдерживать эпидемию. Без предпринятых усилий ситуация в Венето была бы несравнимо тяжелее… С 21 февраля, со дня первой вспышки итальянской эпидемии в маленьком городке Во Эуганео, я распорядился протестировать всех 3000 жителей: у 66 результат теста оказался положительным, при этом у 55 из них не было вообще никаких симптомов. Но если бы мы их сразу не изолировали, не ввели жесткий карантин в самом городе и не закрыли бы его, это была бы катастрофа и для Венето. Сейчас там нет прироста больных. Недавно исследователи Падуанского университета провели вторичное тестирование. Положительный результат был у шести человек… Главное – это тестирование. И с этой недели мы сможем делать еще больше тестов – вплоть до 15 тысяч в день… Что же касается прогнозов – их делать рано. Я всей душой болею за то, чтоб ситуация стабилизировалась как можно скорее, чтоб начать постепенное ослабление и выход из карантина, но последнее слово должно оставаться за учеными. Хотя и тут нужен разумный баланс, ибо, по некоторым их подсчетам, для полной стабилизации потребуется год”.

Год спокойного солнца… Целая жизнь. Вот календарь – еще один атрибут прошедшего времени.

Сегодня 7 апреля – Благовещение и день рождения прадеда. 141 год назад в Киеве родился Густав Шпет. В этот день мы всегда собирались и бабушка читала нам отрывки из его писем. Теперь я читаю их сама. С пианино смотрит на меня его портрет. На обороте выведено уже незрячей бабушкиной рукой:

“ Г. Г. Шпет – 1926 г.

1879–1937 (+)

Катюша, я считаю этот портрет дедушки наиболее удачным и гармоничным.

Хочу, чтоб всегда у тебя висел (и советую понемногу читать Шпета)”.

Я и читаю. Эта фотография (“карточка”, как обычно говорила бабушка о фотографиях), висевшая, сколько я себя помню, у нее в комнате, для меня была частью внутреннего бабушкиного портрета, неотделимая от ее запаха, голоса, рисунка обоев в ее комнате и поверхности стены. Я настолько к ней привыкла, что едва замечала, как дети не различают черт родных, не членят предметы и до поры до времени почти не выделяют обособленные события из череды дней детства. И только в том году, когда бабушки не стало, мама вдруг заглянула на оборот и обнаружила дарственную надпись – уже оттуда. Это был мне подарок на первый день рождения без бабушки. Она и об этом позаботилась.

Я часто смотрю на это лицо – и думаю о том, как был выведен на расстрел человек с этой фотографии: наш прадед, бабушкин папа, философ.

Бывают ночи: только лягу,

в Россию поплывет кровать,

и вот ведут меня к оврагу,

ведут к оврагу убивать.

Эти совсем не по-набоковски неуклюжие и щемяще прямодушные стихи-нестихи отзываются тем не менее в нас всей силой последнего незнания: как и что может чувствовать человек на краю расстрельной ямы – мы не можем даже близко представить. Я помню приезд с бабушкой в Томск. Помню этот подвал. Помню ощущение под кожей и невозможность даже примерить на себя то, что в эту секунду чувствует в этом же подвале бабушка.

Проснусь, и в темноте, со стула,

где спички и часы лежат,

в глаза, как пристальное дуло,

глядит горящий циферблат.

Закрыв руками грудь и шею, —

вот-вот сейчас пальнет в меня —

я взгляда отвести не смею

от круга тусклого огня.

Оцепенелого сознанья

коснется тиканье часов,

благополучного изгнанья

я снова чувствую покров.

Но сердце, как бы ты хотело,

чтоб это вправду было так:

Россия, звезды, ночь расстрела

и весь в черемухе овраг.

Стихи Набокова написаны в 1927 году. Эта фотография прадеда – 1926 года. Благополучного изгнания покров уже давно отвергнут, Шпет, прибегнув к давнему знакомству с Луначарским, не сел на философский пароход, а, напротив, вовсю трудится, пишет, переводит. В 1927 году выходит “Внутренняя форма слова” – тоненькая книга, моментально превращающаяся в фолиант втрое больше, ибо каждое предложение перечитываешь по три-четыре раза, пытаясь сначала просто хотя бы проследить, а потом хоть немножко осмыслить эти головокружительные витки мысли о слове, мысли-слове, словомысли… До расстрела остается десять огромных плодотворных лет. Дикая фраза.

Говорят, что история не имеет сослагательного наклонения. Скорее повелительное. Но в некоторых языках есть еще одно наклонение – оптатив, желательное. Наклонение проклятий и благословений. И каждый раз, глядя на это лицо и читая эти тексты, невозможно не думать, что обещано было другое и что этот ум был рожден для иной доли, но догадал его Бог…

И тут, словно по какому-то саркастическому совпадению, прям над нашим домом, дробя стрекотом уже ставшую привычной тишину, закружил полицейский вертолет. Его стрекозья тень скользнула по пустынной улице и побежала по крышам. Еще один круг. И еще. Опять бунтуют заключенные, как в первые дни? Или смотрят, сколько народу на улицах? Близилось время обеда, дочери еще занимались по скайпу и в Zoom, и оказалось, что запас провизии у нас, в общем-то, иссяк. Я торопливо взяла корзинку, вышла из дома и зашагала в магазин, а передо мной бежала моя тень. Стрекот вертолета то отдалялся, то приближался. Не успела я облачиться в маску и перчатки и начать свои покупки, как супермаркет окружила полиция. Ряд темных фигур в военной форме, заблокировавших входы и выходы, выглядел устрашающе. Впрочем, стоило им зайти внутрь, открыть рот и извиниться за вторжение – мол, послали проверять выполнение указа, scusate, signori, уж такая карантинная жизнь, мы сами не рады, надеемся на ответственность не только магазинов, но и граждан, иначе никак, – боевик рассеялся. Неприятно, но не страшно. Пройдет. Другая страна. Другая эпоха.

Я всегда была яростно против “причинения добра”. И мой личный недавний опыт возвел это убеждение в новую степень. Не оттого ли я сама была поначалу изрядным скептиком и отчаянно опровергала любые попытки разговоров о локдауне? Мол, у нас тут не Китай. Насильно здрав не будешь. У нас и вправду не Китай. Но теперь, чаще читая какие-то отчаянные и совершенно не адекватные мировым событиям выкрики из одной шестой, я не узнаю себя и понимаю, что дело не столько в эпидемии, а в выбитой многолетним враньем и враждебностью почве общности и минимального доверия. Медленно работает отрава – но ткань разрушена, и при совершенно реальном испытании оказывается, что часть здравомыслящих и даже особо чутких людей не справляется. Нет, я не беру в расчет тех, кто кричит о теории заговора или о фейковых гробах в Бергамо, а теперь и в Нью-Йорке. Я о тех, кто неизбежное карантинное наступление на свой комфорт ощущает как потерю свободы, гибель цивилизации, страшную ошибку, тотальную слежку. Их можно понять. Именно ложью отравлены все сенсоры общества. Да еще внезапно страшный и ужасный Гудвин репрессивного государства оказался жалким старикашкой и испарился в никуда. Брать ответственность некому. Но с чем бороться и чему возмущаться, тоже не всегда теперь понятно. Вирусу все равно.

Удивительно другое: в век интернета и открытых источников самостоятельно взглянуть поверх границ и заборов могут очень немногие. Железный занавес, проржавевший и изрядно продырявленный, тем не менее живет внутри. И на все есть объяснение. У итальянцев-де в крови историческая тяга к фашизму, французы – ясно дело – это Виши и вообще трусы, в Америке идиот Трамп и не пойми что, да и вообще весь мир резко стал где-то там, а у нас особенная стать. И новый вирусный интернационал в эту картину никак не укладывается. Или же опять старые песни про “панику”. Но ни один аргумент, ни один документ, ни одно свидетельство тут не поможет. Те, кто в отрицании – нет, уже не эпидемии и даже уже почти не карантина, а мер по его реализации, без которых индивидуальные усилия самых ответственных бессмысленны, – находятся там из страха, а не исходя из фактов и логики. Только врачам, наверное, и видна реальная картина – и сегодняшние тексты по-русски звучат как дословные переводы итальянских врачей или нью-йоркских.

По мере того как теплеет, расцветает и звуковой пейзаж. После обеда в наш садик приходит солнце. Окна открыты, где-то позвякивает ложечка, где-то кто-то что-то мастерит, еще в одном окне (не компьютерном – настоящем!) скайп-беседа влюбленных – и весна разносится на всю улицу популярной песней итальянских 80-х – “La stagione dell’amore” Франко Баттиато.

La stagione dell’amore viene e va,

I desideri non invecchiano quasi mai con l’età[40].

И кажется, что ничего нет. Просто ленное лето, у всех отпуска, просто кто-то завел музыку, просто солнце теребит виноградные ветви.

La stagione dell’amore tornerà

Con le paure e le scommesse

Questa volta quanto durerà

Se penso a come ho speso male il mio tempo

Che non tornerà, non ritornerà più

Пора любви вернется

Со страхами и испытаниями,

На этот раз сколько она продлится?

Если только подумать, как глупо я потратил свое время,

Которое не вернется, больше не вернется…

Так было, и так будет. Можно закрыть глаза и вернуться в прошлое или отправиться в будущее. Можно открыть и быть в настоящем.

Мы, конечно, выйдем из карантина. Мы выйдем оттуда другими и точно такими же. Этот опыт станет частью нас, но сами мы будем делать те же ошибки и глупости. Мы люди своей эпохи – и были б такими же в любой другой. Эпидемии кончались даже в Средние века. И хотя эта не самая смертоносная, для тех, для кого она такова, проценты не играют никакой роли.

Вирусы слабеют, и им тоже нужно выживать. Наука знает о них несравнимо больше, чем знала раньше. И до этого доберется – обманывая стратегии, придумывая клеточные механизмы лечения, разрабатывая вакцины. Нужно время.

А сейчас остается ждать. Рейсы отложены. Погода солнечная, но нелетная. “Мы увидимся все в позаброшенном аэропорте”. Увидимся и обнимемся. Надо просто подождать.

А весны никто отменить не может.

День тридцать второй

Луна пела и манила. Оставаться дома было невозможно. Ярким прожектором она освещала Большой канал, куда под надежным вислоухим прикрытием Спритца я вытащила и дочку. Полиции вокруг видно не было, да и мост был совершенно пуст. Только луна и мы. “Как давно я не дышала большим воздухом, – сказала она. – Оказывается, меня, как собак, охватывает весна”.

Черный жук вапоретто с тарахтением выбрался из темноты, ненадолго засеребрился в лунном свете и снова нырнул под мост. Пора было домой.

Ночь была длиной и путаной. Сны, коридоры, недовстречи.

Утром все проще. Луч, словно поводок, тянет на улицу. Почему-то сегодня не хочется новостей, и мы проходим мимо киоска не останавливаясь. Апрельское чайное солнце понемногу размачивает в своей фарфоровой чашечке края крыш, лепнину мраморных фасадов, ломкие силуэты колоколен.

Пройдя весь круг от Санто-Стефано через Сан-Маурицио и Джильо, нырнув в переулок и выйдя через боковые кулисы к театру Ла Фениче, а затем на родную площадь Сант-Анджело, где между камнями мостовой от пешеходного неупотребления все отчетливее пробивается трава, мы возвращаемся домой как раз к завтраку.

Чай с лимоном и имбирем, молоко в расписном тосканском молочнике, авокадо, варенье в блюдечке, пиалки с детскими птичьими колечками, Zoom-уроки – и день начинает совершать свой привычный большой круг вслед за собакой и солнцем. Чем этот день отличается от всех остальных дней? Неповторимостью.

Чем больше проходит времени с начала карантина, тем меньше остается глаголов. Они все были в начале. Остаются существительные. И поиск прилагательных. Я пролистываю фейсбук со смесью обреченности и опаски. На стену (как фейсбука, так и собственных квартир) лезут те, кто еще в самом трудном начале карантинного перехода через пустыню.

Вот оно, мистическое число: 40, quaranta, quarantena. 40 лет Моисей водил свой народ по пустыне, уходя из плена египетского. Сегодня Песах. Переход.

Мне последнее время кажется, что важнее даже не пере-, а про-.

Вот наперебой цитируют надпись на кольце царя Соломона: “И это пройдет”. Существеннее, наверное, другое – не чтоб “оно прошло”, а чтоб мы через это прошли. Когда-то я помню свое на всю жизнь запечатленное телом ощущение в Музее Холокоста в Вашингтоне. Как это часто бывает, идиоматика языка точнее и лаконичнее любых попыток описания. Пройти. В одном из залов, где по стенам хроника, фотографии, а на витринах письма из гетто, на полу разбросаны чемоданы. Некоторые открылись – вещи рассыпаны по платформе.

Посередине этого зала стоит вагон – не модель или копия, не такой же, не стоявший тогда на запасных рельсах, а тот самый вагон, который увозил людей из Варшавы в газовые камеры. Чтобы попасть в следующий зал, нужно пройти сквозь этот вагон. На мгновение задержаться и постоять внутри. Тридцати секунд хватит. Хватит надолго.

Нет, я не сравниваю. Но мы часто забываем, что пройти через любое испытание нам приходится именно телом. И что это тело и есть мы. Наша иудео-христианская культура привила нам идею дуализма, но стоит прийти малейшей боли, и весь дуализм как рукой сняло. Не говоря уж о плюрализме.

И пока русскоязычный сегмент занят ощупыванием слона-эпидемии с разных сторон и баталиями по поводу его сущностей – ибо, разумеется, подбор ленты у каждого свой и, соответственно ему, свои ветряные мельницы и сражения, – европейский занят приближающейся Пасхой.

Итальянское радио настойчиво напоминает о невозможности поездок на море и в горы, в загородные дома и на дачи и обещает блокпосты на дорогах. Еще больше власти обеспокоены Паскуэттой – понедельником после Пасхи и традиционным расширенным семейным застольем. Откажись от этого – и, кажется, Дворец дожей зашагает на всех своих колоннах и низвергнется в лагуну.

Тем временем карантин наконец начинает ощущаться в цифрах. Сегодня они снова ниже, чем вчера. 506 смертей. И сильно меньше новых случаев. В Венето уже вовсю обсуждают план выхода из карантина и фазы его. Для начала решено ввести тестирование на антитела – прежде всего для медиков, что позволит им вернуться в строй. А потом постепенно и для остальных.

Но раньше начала мая можно ни о чем не спрашивать. Просто выходить в сад. Смотреть, как еще вчера жесткие контуры веток становятся мягче и занимаются первой зеленью. Как дрозд снова вернулся к нам и выбирает место для гнезда. Как солеными кружевами осыпается просохшая после наводнения штукатурка. Сегодня мне пришло письмо из итальянского пенсионного фонда: ваша заявка на карантинную компенсацию (indennità COVID-19) зарегистрирована под номером 3 475 655.

В канале медленно проплывает оброненная кем-то маска – аллегория нынешнего течения времени. Чем внимательнее присматриваешься, тем больше становится символов и примет, но одновременно тем предметнее и буквальнее становится мир. Тем проще.

Сегодня на детском занятии мы разбирали нарисованные ими аллегории времени. Каких только там не было. Любой музей позавидовал бы.

“Время как такса, которая стала волком, прошла через грязь и оставила много следов”. “Время, замершее в чужом мире”. “Time baby”. “Бег времени Норы – часы, ветер, дерево”. “Кит плывет по линии времени”. “Вариация времен года”. “Змеиное время”. “Цветы стоят, а время идет”.

Что войны, что чума? – конец им виден скорый,

Их приговор почти произнесен.

Но кто нас защитит от ужаса, который

Был бегом времени когда-то наречен?

Да нет же. Почему ужас? Пусть себе бежит.

Или течет. Еще лучше.

День тридцать третий

– Синьора, увы, в этом году больших шоколадных яиц с сюрпризом не будет. Научимся ценить маленькие вещи. – Продавщица настроена с утра философски. – Вот смотрите – у нас тут есть прекрасные разноцветные яички из молочного шоколада вразвес. А на будущий год будут снова большие – когда границы откроют. Да уж. После этой трагедии и малыши научатся ценить то, что раньше не замечали. А мы и подавно. Прогулка вдоль моря… – Она мечтательно сощуривает глаза, и в них начинают играть золотистые песчинки Лидо и блики весенней Адриатики. – Или просто прогулка по улице, – резко заканчивает она, словно задергивая внутреннюю занавеску. Нечего. Префект объявил, что на Лидо будут патрули и все дороги к морю перекрыты. Единственной уважительной причиной для выхода на улицу на Пасху и Паскуэтту будет здоровье. Ну и собаки.

Собака согласна. Чем глубже мы удаляемся в карантин, тем отчетливее становится звук наших собственных ног и лап, отбивающий такт пробегу. Но стоит выйти на открытые набережные – особенно по утрам, – в диалог включаются чайки, грохот помойных тачек, полицейские катера, перекличка соседей, другие собаки. Каждый о своем. Похожее происходит и в информационном пространстве.

Когда разразилась пандемия, оказалось, что свидетелям, врачам, тем, кого это всерьез коснулось, или тем, кто и сам уже понял все изложенное выше, невозможно, несмотря на все фейсбуки мира, достучаться до тех, кому море по колено или своя рубашка ближе к телу. Кому иностранные языки и иностранные жизни – туристические декорации и для кого это все “паника”, “крушение экономики, которое повлечет больше жертв, чем вирус” и “хватит сидеть”. Парадоксально, но механизм работы правды и передачи свидетельства оказался даже в нашу технологическую эру массовой информации точно таким же – воздушно-капельным, буквально из уст в уста, как и вирусный. Только этот пока куда менее заразен. Малая закваска математически грамотных с минимальным представлением о собственном биологическом устройстве, увы, не квасит теста. Зато духовных вирусологов, апокалиптиков, пофигистов, истериков-эзотериков, экономистов-футурологов, фармакологов-гуманитариев и прочих экзотических специалистов по постправде оказалось пруд пруди. Так бывало и во все эпидемии прошлых веков. И для распространения этой заразы нужен один лишь фактор – страх, мутирующий нынче в такие причудливые штаммы, что вирусу до него далеко.

На набережной Дзаттере уже привычно набранная вразрядку очередь. Перед Пасхой все стремятся пополнить свои запасы. Я перекидываюсь парой слов со знакомыми. За эти недели наша внутренняя система распознавания лиц сильно усовершенствовалась – мы хорошо узнаем друг друга и под масками. Не иначе как генетическая память венецианских предков.

Навстречу ряд полицейских. Почему-то совершенно равнодушно они проходят мимо главной достопримечательности, которая могла бы сегодня снова стать актуальной: вделанная в стену bocca di leone (львиная пасть) – мраморный почтовый ящик для доносов времен Серениссимы в виде львиной морды. У львиных морд бывали разные специализации. Та, что на Дзаттере, прямо по назначению – denunce contro la sanità, современным языком мы бы сказали “против санитарии и гигиены”. Исторически доносчик должен был подписать свое имя, присовокупив подписи двух свидетелей, которые должны были при необходимости подтвердить сведения и надежность свидетеля (все трое отвечали перед законом за дачу ложных показаний). Анонимки не принимались, а сжигались. Венецианцы и сейчас великие стукачи. А уж теперь, когда все сидят по домам и смотрят в окошко, – самое милое дело следить, кто не вовремя выставил помойку или гуляет без собаки. Судя по опросам, 72 % итальянцев считают необходимым заявлять о нарушителях карантина.

Нам не дано предугадать, как в нынешней тишине отзовется любое случайное слово. Последние дни Венеция обсуждает трагическую гибель двух сестер магребинок. Они были единственными пассажирками на ночном пароме с причала Пунто Саббионе – но, когда он пристал в Венеции, матросы обнаружили лишь аккуратно поставленные в ряд две пары женской обуви. К утру были выловлены из лагуны тела: сестры по-прежнему держались за руки. Старшей было 49 лет, последние 14 она проработала портье в гостинице – была приветлива и общительна, говорила на нескольких языках, ее очень ценили, а несколько лет назад она вытащила из Марокко к себе младшую, которая никак не могла устроиться, имела склонность к искусству, но целиком зависела от старшей. Сестры были неразлучны. Бухра и Санаэ. Экономическое самоубийство или что-то иное? Скорее всего. Тоже жертвы эпидемии…

Сколько еще их будет? Сегодняшний счет Protezione Civile – 610 умерших, это снова больше, чем вчера, но страшные цифры эти – всегда плоды борьбы последней недели-двух.

Сегодня же самое высокое число выздоровевших, 1979.

Кстати, о них. Похоже, очень немногие понимают, что означает колонка “выздоровевшие”. Это не вообще все, кто выздоровел от коронавируса, – это те протестированные люди, которые сначала болели, а потом показали два раза подряд отрицательный результат на тест. В основном госпитализированные, но не только. Разумеется, от реально выздоровевших это число отличается в десятки раз, ибо тестирование при всей массовости не охватывает даже близко все население, а большинство болеют и выздоравливают сами собой.

В Венето, например, эта тенденция заметна в другом: при возросшем тестировании a tappetto (то есть сплошном) сейчас положительный результат лишь у каждого пятнадцатого, тогда как две недели назад зараженным оказывался каждый пятый. Но все неравномерно. В южных районах эпидемия еще только растет. Так что сравнивать имеет смысл, лишь сдвигая кривые относительно даты начала.

Конца же жизни никто не знает. Точнее, знает наверняка. Как говаривал Иосиф Александрович, “ибо она у каждого из нас только одна, и мы хорошо знаем, чем все это кончается”.

Memento mori. Но русское ухо невольно слышит “море”.

И пока на дорогах выставлены патрули и заставы, в эти пасхальные каникулы мне хочется думать, что не мы отдыхаем на море, а море отдыхает сейчас от нас, раскатывая свои волны под теплым апрельским солнцем и посылая с ветром воздушно-капельный привет.

День тридцать четвертый

“У людей пред праздником уборка”. Я тоже вымыла окна. Из гостиной вдруг стал виден дворик: библейская лоза, белоснежные простыни… Не рыдай Мене, Мати… 570 сегодня.

Venerdi Santo[41] – это всегда тишина. С пятничной службы Via Crucis[42] и до пасхальной мессы колокола умолкают. В этом году тишина в квадрате. В квадрате нашего дворика. В квадрате ближайшего кампо. В квадратах окон, за которыми томится столько душ. В квадрате площади Святого Петра с одинокой фигурой папы. В квадрате каждой статистической таблицы. В квадрате города и мира.

В нашем саду

Дружно живут

Тень и тишина.

Утро придет —

Они уже тут:

Тень и тишина.

Надо навести порядок на узкой полоске земли по периметру садика. Сегодня пришли семена: укроп, базилик, кинза. Скоро подоспеют другие. Помидоры, цукини, баклажаны. Говорят, в некоторых странах семян уже дефицит – люди готовятся к худшему. Нынешние дефициты – точный признак состояния умов. На какую почву упадут семена этих дней, недель, месяцев – при дороге ли, под глухой стеной непонимания и отчуждения, на солнечной стороне, или птицы пустых разговоров поклюют их? Все зависит от нас. Семена всходят не сразу.

Спорить сил нет. Хотя наблюдать, как по четвертому-пятому разу люди в разных странах проходят одни и те же стадии – от недооценки и скепсиса, потом отрицания и опровержения до принятия того, что вне их контроля и опыта, – то ли забавно, то ли печально. Но одно дело, когда это происходило месяц назад, другое – когда все разворачивается почти синхронно в стольких странах. Впрочем, есть в этом закономерность: каждый переживает свои детство, бури отрочества, кризис среднего возраста впервые. Опыт других помогает, но действенно учиться на нем – прерогатива умнейших и бесстрашнейших. Посмотреть на себя со стороны, принять, что ты просто один из уязвимых людей этого мира, – требует смелости. Еще трудней это принять в отношении близких и любимых. А пока – если очередь карет скорой помощи в Москве, то машины, разумеется, пустые, их же просто привезли на заправку или на дезинфекцию: вот же подруга (теща, коллега, двоюродный сосед – подставить нужное) такое видит каждый день из окна. А в Бергамо – так это просто похоронное агентство развозило гробы армейскими грузовиками или фильм снимали, да и вообще итальянское здравоохранение ни к черту не годится, на улицах Нью-Йорка поставили рефрижераторы, видимо для мороженого, а в Эквадоре на улицах жгут не тела, а чучела Масленицы.

Другая психологическая стратегия – отгородиться от силы, которая представляет опасность: забирают евреев, но я не еврей, вяжут оппозиционеров, но я политикой не интересуюсь, вирус, может, и есть, но он опасен для стариков и людей с другими заболеваниями. Именно они в графе “умершие”. Или не включать в статистику умерших от других заболеваний, но носителей вируса, как делают в некоторых странах. Сразу выходит, что не так страшен черт. А простая логика, что все эти люди были б сегодня живы, если б не вирус, – она не подходит. На одной из прямых трансляций губернатор Венето Лука Дзайа на вопрос об умерших ОТ коронавируса или С коронавирусом сформулировал предельно четко: “Мы квалифицировали, квалифицируем и будем квалифицировать умерших носителей коронавируса жертвами коронавируса, потому что если бы не COVID-19, то все эти люди умерли бы в другое время, при других обстоятельствах, в другом возрасте, будь то диабетик, сердечник, онкопациент или пожилой человек”.

Мужчины, по моим наблюдениям, особо подвержены не только вирусу, но и внутренней тревоге перед неопределенностью, которую они не могут себе транслировать и от которой в результате отгораживаются столбцами произвольно надерганной статистики, где средняя температура по палате сравнивается с приростом популяций пингвинов, а горячее с длинным.

Есть авторы, предрекающие гибель демократии, свобод и тотальную слежку. Есть те, кто бесконечно постит “новые открытия”, лекарства от малярии, “израильские врачи нашли вакцину”, “прививка БЦЖ предохраняет от вируса”, “жители такого-то городка не заражаются”. Помнится, когда-то мне попадал замечательный текст о случайных корреляциях: в русской литературе, например, количество зайцев в произведении оказалось обратно пропорционально социальному статусу главного героя. Таких “зависимостей” там были десятки.

Штаммов страха, как и было сказано, много.

В Англии жгут вышки мобильной связи – и в Европе ширится слух, что именно технология 5G виновата в нынешней эпидемии. В XIV веке во время эпидемии чумы за это же сжигали евреев. Так что цивилизационный прогресс налицо.

Много шуму. Помехи и подмоги бегут по нашим экранам вперемешку. Отделять зерна от плевел приходится еще до посевной. Но жизнь растет тихо и незаметно. И тихо прорастает время. Сегодня премьер вместо ожидаемой фазы 2 объявил о продлении карантина без изменений и послаблений до 3 мая. Все закрыто. Все дома. Исключения – для некоторых индустрий и… книжных магазинов. Думаю, спортсмены и зоолюбители теперь срочно переквалифицируются в интеллектуалов.

В нашем еженедельном семейно-дружеском Zoom-лектории, где на прошлой неделе папа рассказывал о механизмах вирусов, на этой неделе моя средняя дочь, заканчивающая сейчас Амстердамский университет, говорила о теме своего диплома: восприятии отрезков времени через язык. Когда мы говорим о периоде ожидания приятного или неприятного, как это зависит от того, каким временем мы располагаем и какие выражения мы используем. Как в нейромозговой зоне рядом оказываются понятия пространства и времени – и отсюда глаголы движения, приписываемые времени в языке: время, которое идет, бежит, течет, летит, ползет или тянется. Как с ходом истории взамен часов на ратушной площади доступность наручных часов изменила не только визуализацию времени, но и представления о том, что такое долго или быстро, а значит, и способ говорить об этом. Как пропорция новых впечатлений к привычным меняет восприятие времени: поэтому в детстве оно такое долгое, а в старости летит, дома тянется, а в путешествии несется. Вопросы сыпались не только от детей. Думаю, нынешнее карантинное восприятие времени – и его сравнение, скажем, с ощущениями современников от карантина по испанке или холере, не говоря уж о Средних веках, – тема не одной будущей диссертации. На фоне все ускоряющегося темпа современной жизни то, что мы слышим сейчас, – все проклятия, стоны, сомнения, обличения – это просто резкое торможение с диким скрипом зубовным.

Вечереет. Церкви закрыты и будут закрыты и на Пасху. Превращать Чашу в чашечку Петри христианская традиция любви к ближнему тут не позволяет. Хотя на час утром и на час вечером их по-прежнему открывают для личной молитвы. Каждый раз, как мы со Спритцем совершаем утренний круг по лужайке, я наблюдаю, как служка – трогательный Фирс – с усилием раскрывает тяжелые створки резных церковных дверей навстречу утру. Для него этот механизм времени поважнее часового.

На боковом фасаде церкви Джезуати маленький барельеф – снятие с креста. Все было встарь, все повторится снова. И снова профессор Ашенбах подплывает к гостинице, снова портье берет у него пальто, и снова силуэт Тадзио, идущий к искрящемуся на солнце морю, звучит Малер, а где-то там за горизонтом из темноты плывут караваны столетий с купцами, матросами, крестоносцами, патриархами и поэтами.

У людей пред праздником уборка. Навести хотя бы порядок в своем маленьком квадрате тишины.

Может, тогда и семена взойдут.

День тридцать пятый

Пасхальное утро. Солнечный залив площади. Никого.

Не такой ли была утренняя пустота гробницы?

Как хотелось бы, чтоб сегодня и на страницах газет и фейсбука царила эта белизна – без цифр, сводок, колонок, фотографий в траурных рамках. Белый цвет воскресения.

Подруга прислала фотографию из Абруццо: старинный обряд – “бегущая Мадонна”. Обычно в этот день бегущая процессия несет ее фигуру. Богоматерь бежит навстречу своему воскресшему сыну! Но газеты рассказывают нам другое: письмо человека, который со своей беременной женой уже месяц не может вылететь из Марокко в Италию, чтобы попасть к старому отцу. Это уже не первое письмо в газету. Но сегодняшнее – особенное. За эти дни отец заболел и скоропостижно умер. Сын не увидит отца. Отец не увидит рождения внука. Никто не побежит навстречу.

Как это помножить на цифру 619 вчера и 431 сегодня (и это самое маленькое число с 18 марта)?

Я складываю газету и пытаюсь переключиться обратно в белизну этого утра.

“О, вот и туристы наконец!” “Прямо к нам с Риальто прибыли на Пасху!” Это остроумцы-собачники приветствуют четвероногих гостей с соседней площади. И без того местечковое венецианское сознание окончательно раздробилось не только на сестьеры, но уже на кампо и калле. Собственно, единой Италия себя ощущает во время выборов и футбольных матчей. Остальное время это Пулия, Ломбардия, Пьемонте… Так и Венеция. Помню, в первые годы меня поразила старушка, живущая у Ка Реццонико, которая задумчиво сказала: “О, Сан-Марко! Очень красивая площадь. Я была там несколько лет назад – на свадьбе внучки”. На вапоретто от старушкиного дома до Пьяццы езды было ровно 15 минут.

Выслушав десятки поздравлений Buona Pasqua онлайн – из всех окон, по всем девайсам, во всех тембрах и вариациях: детскими голосами, мужскими, сопрано, тенорами, дрожащими старческими контральто – cara nonna, caro zio, cara cugina… – я вдруг представила эту карту: словно маршруты перемещения в городе и между деревушками, когда огромные семьи традиционно собираются за пасхальным столом, вдруг транспонировались в звуковые волны, сигналы, вздохи и восклицания. Виртуальная аудио-Италия. Самое частое пожелание, звучащее из окон, после пасхальных, – поскорее выйти из карантина. Но пока треск вертолетов и дронов заглушает эту надежду. Основная шутка: чем отличается фаза 1 от фазы 2 карантина, которую нам обещал премьер после Пасхи? Ответ: короткими рукавами.

Погода и вправду стоит упоительная. В кубистическую голубизну городского неба между домами тянутся первые листки винограда. В саду расцветают ландыши. Дрозд ищет место для гнезда. Спритц лениво лежит под скамейкой: сколько можно гонять обнаглевших птиц, пора и честь знать.

Вокруг лаврового дерева кружит шмель.

– Ладно ль за морем иль худо? И какое в свете чудо?

Глядя уже месяц на опустевший город, я, кажется, начинаю глубже понимать природу туризма не как пустой забавы, а как базовой человеческой потребности. Казалось бы, в век интернета, виртуальных музеев, гугл-карт любой доскональности можно не только посмотреть, но и изучить что угодно. Почему же миллионы людей ежегодно срываются с мест, платят деньги за билеты и гостиницы и наводняют эти обшарпанные улочки? Рассказ о чуде никогда еще чуда не заменял.

И вся литература тому свидетельницей.

Вложить персты, увидеть своими глазами, прошагать своими ногами. Не этим ли проникнут и сегодняшний день – не только религиозный праздник, но именно базовая потребность миллионов запертых дома людей? Noli me tangere[43] – соблюдай дистанцию, говорит Иисус с фрески Фра Анжелико. Почему, собственно, ей нельзя прикоснуться к чуду? А Фоме, наоборот, можно вложить персты? Почему я не могу погулять в парке, если я ни к кому не подхожу? Почему мой сын не может покататься на велосипеде? Неужели я не могу посмотреть на море? Написаны сотни медицинских инструкций. Есть десятки богословских объяснений. Но первый порыв, желание прикосновения – общая потребность. Уха мало. И ока мало. Нужны персты и стопы. Некоторые переводчики говорят, что точнее было бы не “не прикасайся”, а “не удерживай меня”. Может, и так. Прикоснуться – значит, удержать. Увидеть – стать частью того, что видишь.

И повторю: парадоксальным образом сейчас этот пустой город гораздо отчетливее ощущается как общий. И столько голубиных голосов твердит на все лады из-за всех морей: я вернусь сюда, я увижу его сам – эти каналы, сваи, арки. Мои ноги пройдут по этим улицам и мостам. И мое лицо будет ласкать этот ветер с лагуны.

“Я узрю Его сам; мои глаза, не глаза другого, увидят Его”, – говорит Иов после всего, что выпало на его долю.

Это одинаково важно и про ближнего, и про дальнего. Про тех, кто видит горизонт, и про тех, кто рассматривает дни в микроскоп. Про тех, с кем согласен и с кем споришь, и даже про тех, кто настолько уверен в своей исключительной нормальности и во всеобщем помешательстве, что спорить сейчас бесполезно и кого я вынуждена временно исключить из своих собеседников. Все вернется. Были б живы. Можно ошибаться. Errare humanum est, sed stultum est in errore perseverare[44].

Блаженны не верившие, но увидевшие?

День тридцать шестой

Скок-поскок, скок-поскок.

Со дня на день. Со ступеньки на ступеньку. С нотки на нотку.

Галуппи, голубчик, ты всегда со мной. Милый мой, родной буранец. Сколько прожито вместе. Сколько пройдено.

Вот и сегодня. Sonate Passatempo al clavicembalo – “Сонаты времяпрепровождения” – наикарантиннейший жанр. Написаны специально для великой княгини Марии Федоровны, жены будущего императора Павла I (“графа и графини Северных”), и вручены ей лично во время их визита в Венецию. К этому времени Галуппи уже отслужил свою службу при Петербургском дворе и вернулся в родную Серениссиму. В Петербурге же композитор не только писал оперы, но и обучал композиторскому делу Бортнянского.

Сохранилась переписка.

“Письмо, написанное Ее Величеством Императрицей Российской знаменитому г-ну Бальдассаре Галуппи, прозванному Буранелло, маэстро ди капелла Базилики Дожей Св. Марка в Венеции, сопровожденное щедрым подарком в тысячу цехинов. Санкт-Петербург, 29 января 1780 года.

Госпожа Ее Императорское Величество дала мне поручения относительно Вас, которые я спешу исполнить. Они состоят в передаче [Вам] суммы в тысячу цехинов в знак Ее удовлетворения успехами порученного Вам ученика. Основанием тому послужил концерт, исполненный в Ее присутствии и составленный полностью из сочинений г-на Бортянского (sic! – Е.М.). [Поскольку] проявленные при этом таланты ученика напомнили Ее Императорскому Величеству о талантах маэстро, упомянутая особа решила предоставить Вам это доказательство Ее удовлетворения, и я счастлив, что получил поручение засвидетельствовать его Вам. С превеликим уважением, Безбородко”.

“Я тронут до глубины души наивысшим знаком искренней признательности, ибо Ее Величество Государыня Всероссийская снизошла рассмотреть меня как предмет, достойный Ее Августейшей благотворительности. Ничто, кроме пламенного рвения служить такой Великой и Благородной Государыне, не может поставить меня рядом с Ней; но все же мои слабые и скудные таланты вознесли меня на вершину славы, чтобы я имел счастье служить Ей. Умоляю Вас, синьор, позволить мне припасть к подножию трона Государыни, приводящей в восхищение всю Европу, и, надеясь на ее великодушие, нарисовать Ей трогательную картину семьи, которая проливает слезы, вспоминая свою Августейшую Благодетельницу, и добавить Ей, что, если Леонардо да Винчи умер на руках Франциска I, Галуппи хотел бы испустить дух в избытке своей благодарности у ног такой несравненной Государыни. Имею честь засвидетельствовать свое почтение. Галуппи”.

Галуппи тут ссылается на рассказ Вазари. “Когда же прибыл король, <…> Леонардо из почтения к королю, выпрямившись, сел на постели и, рассказывая ему о своей болезни и о ее ходе, доказывал при этом, насколько он был грешен перед Богом и перед людьми. <…> Тут с ним случился припадок, предвестник смерти, во время которого король, поднявшись с места, придерживал ему голову, дабы этим облегчить страдания и показать свое благоволение. Божественнейшая же его душа, сознавая, что большей чести удостоиться она не может, отлетела в объятиях этого короля – на семьдесят пятом году его жизни”.

Искаженное вирусной эрой сознание сразу при любом чтении машинально зажигает предупредительный сигнал: 75 лет – группа риска. В Венето, как и во Франции и в Испании, самая беда сейчас с домами престарелых. Средний (!) возраст жертв 81 год. Есть и счастливые исходы: поправилась старушка, уже удачно пережившая эпидемию испанки 1918 года.

Солнце перебирает нити. Паркам нужно быть сейчас поосторожней. С нотки на нотку, со струны на струну. С миру по нитке. Не так ли она и ткется, эта странная ткань нынешнего безвременья. Незримая. Кому-то голый король, а кому-то – сквозная ткань. Она всюду – в перекрестье нитей утренних колоколов, в переплетениях теней, в переливах скайа. Сейчас основа этого полотна как никогда обнажена.

А Sonate Passatempo скачут по ступенькам, перебирают окошки-такты, играют бликами под мостами. Где-то там далеко, на разноцветном острове Бурано, где сейчас цветет миндаль и время навсегда стало тобой.

Впрочем, время не замерло и на поверхности. Если не Галуппи, то Гольдони. Что ни окно, что ни дверь – так пьеса.

Те же и Лучетта:

– Катерина! Спасибо тебе! А то же не Паскуэтта, а ужас какой-то! Я заказала для тебя у князя Аллиата пасхальных шоколадных яиц: ну, знаешь, principe Alliata возглавляет эту благотворительную культурную ассоциацию по борьбе с лейкемией – и на Пасху они всегда устраивают распродажу. Так вот, я заказала и на твою долю, а он, негодник, звонит и говорит, что в этом году ничего не будет! Мало нам карантина – Пасха без яиц. Те маленькие, что ты повесила мне в пакетике на дверь, – мои единственные. И dolce russo[45] – тоже очень вкусно!

Но, конечно, это я в долгу у Лучетты. Сегодня Паскетта (“маленькая Пасха”), или, иначе, lunedì dell’Angelo – считается, что именно в этот день ангел явился пришедшим к гробнице Христа женам и объявил им радостную весть. Главный день семейных пикников, шашлыков, застолий, встреч. Остерии и траттории в деревушках, в горах, на море бронируют за несколько месяцев. Невыносимая для любого итальянца мысль, что на Паскуэтту каждый будет сидеть на своих квадратных метрах, привела к тысячам штрафов по всей Италии. На острове Бурано карабинеры задержали непонятно откуда там взявшуюся пару польских туристов. Идея была глупейшая: на острове все знают друг друга в лицо и по именам. Лучетта же решила иначе – и наготовила обед для всех соседей, с кем еще не успела перессориться (собственно, таковых на нашей улице набралось не так много), обзвонила всех и развесила пакеты с праздничным обедом на дверях. Сим-сим, откройся. Так что общая трапеза, считай, состоялась. Если не в одном пространстве, то хотя бы дискретно. Ведь главное – mangiare bene inseme[46]. Пусть даже каждый за закрытыми дверьми, но сознание общего застолья и меню от этого не должно пострадать.

Местные новости бурлят. Папу таксы Лаки (точнее, хозяина, но сам он представляется не иначе как papà di Lucky) оштрафовали на 400 евро за то, что он пошел своим привычным утренним маршрутом и вышел за магический круг 200 метров от дома, очерченный в декрете. Дочку тоже остановили. Полицейские были приветливы, но непреклонны. К счастью, Роксана со Спритцем уже успели перейти мост Академии и вписаться в нужную окружность.

Самое обидное для Лаки и его папы, что с завтрашнего дня эти ограничения наконец снимут. Спорт и прогулки не ограничены 200 метрами, но тем не менее должны совершаться “в непосредственной близости от дома”. Формулировка, открывающая в наших лабиринтах узких калле широкое пространство для интерпретаций.

– А то бегают по своему кампо, как тигр в клетке – туда-сюда, туда-сюда.

Это Марк, седовласый фотограф. Он возникает из пустынного переулка с камерой наперевес.

– Я получил в мэрии разрешение – как журналист-фотограф. Слава небесам, съемки подпадают под определение “трудовая деятельность, которую невозможно перенести в онлайн”.

Остальные послабления от губернатора Венето отличаются не меньшей щедростью. Теперь можно будет присутствовать на родах собственной жены, дважды в неделю ходить в книжные магазины, за канцтоварами и товарами для новорожденных, но при этом выходить без маски даже на улицу теперь запрещено. Так что карнаваловирус, похоже, теперь с нами надолго. Как в прежние времена, когда карнавал продолжался не один месяц и служил прикрытием всяческих безобразий. В этот раз, надо надеяться, послужит защитой от такового.

Путешествуем мы теперь лишь по ночам. Во сне я ехала в поезде “Густав Шпет”. Что-то вроде Восточного экспресса времен Толстого, с мягкими диванами и ореховой обивкой вагонов.

Поезд в честь Густава Густавовича пущен по маршруту Москва – Киев, а затем должен идти в Томск. Поезд не простой, а торжественный, научный, юбилейный. И едем мы с бабушкой. Собственно, она и есть центр этого путешествия. Рядом кто-то из многочисленной родни. Вокруг философы-шпетоведы и маститые западные слависты. Идут разговоры, семинары. Поезд покачивается. Стучат колеса. Проводник в мундире с золотыми пуговицами разносит чай в подстаканниках. За окнами бегут заснеженные поля.

Поезд останавливается на каком-то полустанке. Остановка долгая. И мы с бабушкой решаем выйти, осмотреться и перекусить. Провинциальный городишко. Все занесено снегом.

Привокзальный буфет оказывается весьма обшарпанным венским кафе. Задрипанные венские стулья, шелушащиеся стены. Но на столах белые накрахмаленные салфетки, и яйца подают в фарфоровых рюмочках.

Бабушка чрезвычайно оживляется:

– Смотри! Фарфоровые, настоящие, Катюш, – замечает она по своему обыкновению. И немедленно пускается в длинные околопосудные воспоминания.

Мы забалтываемся, теряем счет времени и очухиваемся лишь тогда, когда наш поезд отходит без нас.

И конечно, начинаем истерически хохотать, что прозевали время и званый поезд ушел без бабушки.

Бабушка сквозь смех предлагает бежать искать какой-то автобус, чтоб догонять поезд на следующей станции. Но кто-то уже начинает хлопотать, чтоб поезд задержали и остановили в чистом поле. А мы всё хохочем и не можем успокоиться и соответствовать торжественности момента и положения.

Я проснулась и еще ощущала на кончике языка снежинки. А в ушах звучал бабушкин смех. Было тепло и радостно.

За окном звонили колокола. Карнавальное солнце играло на фасаде соседнего дома. Каналы рассыпались бликами, как конфетти.

И не хватало только бабушки.

Не бойся снов, не мучься, брось.

Люблю и думаю и знаю.

Смотри: и рек не мыслит врозь

Существованья ткань сквозная.

Как же долго мы живем. Но умираем гораздо дольше. Сначала умирает беззаботная девочка-дикарка с той поленовской фотографии 20-х, потом круглолицая женщина, широкими шагами идущая по полю, потом полная, в очках, времен моего детства, делающая “ласточку” на пляже в Мисхоре и читающая мне стихи у печки в Переделкине, потом неугомонная кокетливая старушка, качающаяся на качелях и помнящая наизусть дни рождения и первые слова всех младенцев на свете, готовая с рюкзаком за плечами тащиться за город или в дальний конец Москвы, чтоб кому-то что-то отвезти и что-то у кого-то забрать и кому-то срочно передать. Потом трагически замершая фигура бывшей девочки, словно вмерзшая в зимний томский пейзаж, из которого навсегда был выдернут ее отец. Потом уже почти не видящая, какая-то по-новому царственная бабушка эпохи “дочери философа Шпета”. Все это с ветвящимися подробностями, переливами памяти и повседневности, из-за которых-то и оказывается вдруг, что никто из них никогда и не умирал. Вот только бабушку теперь удается увидеть только во сне. На ней серые брюки, которые она надевала в поездки, и неизменная фиолетовая кофта.

…И мы громко смеемся.

И никак не можем перестать.

День тридцать седьмой

Фантомные боли прежней городской жизни дают о себе знать в самые неожиданные моменты. Тогда, когда кажется, что привычки эти давно улетучились. Сегодня утром, выходя из дома и проверяя амуницию (маска – есть, перчатки – есть, disinfettante – гель в кармане, собачьи пакетики – тут), я вдруг поняла, что рука сама тянется за кошельком с монетками для утреннего кофе…

Фантомные боли баров и кафе.

Музеев и вокзалов.

Школ и церквей.

– Не бойтесь, синьора, проходите. Для собак этот раствор совершенно безвреден, – словно сошедшая с фасада церкви Сан-Видал скульптурная группа в белом, дезинфицирующая площадь, расступается, пропуская нас со Спритцем.

По каналу проплывает обшарпанный полицейский катер. Где-то хлопают то ли ставни, то ли крылья. Лавка золотодеревщика на углу давно закрыта, но солнце уже приступило к работе по золочению крыш, окон, решеток.

Зачем эти безумные запреты? Ведь достаточно соблюдать меры. Дистанцию. Что за тоталитаризм? Почему у нас нельзя как в Швеции?

Что-то щемяще подростковое слышится в этих протестах. Как же трогательно выглядят русские, которые неожиданно захотели быть шведами: “как в Швеции” – означает в переводе на русский “кто в лес, кто по дрова”, хотя в оригинале там ответственность, физическая дистанция как часть культурной традиции, доверие правительству и законопослушность. Но в переводе эти нюансы теряются. Остается детский протест, усугубляемый излюбленными в отечестве полицейскими методами.

Иногда мне кажется, что, подобно тому как на сигаретных пачках стали наконец печатать изображения раковых опухолей, а курение перестало быть исключительным правом курильщика и наконец было признано и право окружающих на невдыхание табачного дыма, так же сейчас стоило бы показывать в лифте каждого дома небольшой ролик из любой реанимации. Видео про то, как не хватает кислорода не метафорически – тусовок, общения, поездок, лекций, – а буквально: как задыхается человек в полном сознании, и медики бессильны ему помочь.

На море поймали и оштрафовали депутатку – захотелось подышать воздухом. Теперь грядет расследование. Другой истомившийся гражданин выехал из дома, написав в autocertificazione, которую требуется заполнять, вескую причину для выхода: “Необходимость заняться любовью с подругой”. Карабинеров это не убедило, и несостоявшееся романтическое свидание превратилось в серьезный финансовый удар. Штрафы теперь нешуточные.

И дело совсем не в недоверии правительству или в отсутствии понимания происходящего. Все, казалось бы, трагически наглядно. Тут иное. Натура. Культурный и просто обычный человеческий рефлекс. Как не собраться на Пасху и Паскуэтту? Собрались бы, если б не вертолеты и дроны. Или как не отправиться в цветущие холмы или на море и не позвать друзей и родных? Если б не патрули и заставы, то никакое понимание не остановило бы жителей тесных квартир после месяца сидения взаперти.

В реанимации, когда человек приходит в сознание, он часто пытается вырвать из себя спасительную трубку. Это рефлекс. Без реанимации он не поправится, он и сам это знает, но боль и дискомфорт сильнее этого знания. То же и тут. Итальянцы инстинктивно пытаются вырвать из горла карантинную трубку, одновременно прекрасно понимая, что это единственное средство выздоровления.

Тоскуют площади. Затекли каналы. Ноют улицы. Истомились закрытые ставни и жалюзи. Весна без нас. Какая она? Саднит каждая непомятая травинка, россыпь цветущих деревьев и каждый неувиденный бутон в отдельности. Как же хочется на свободу. Размять суставы дверей. Распрямить позвоночник составленных друг на друга стульев уличных кафе. И дальше, дальше через мост Свободы на материк…

Помню когда-то поразивший меня в детстве рассказ нашего учителя живописи в художественной школе о фреске, замурованной в каком-то древнерусском храме, где никто ее не может увидеть, но при этом выполненной со всей тщательностью. Не такова ли и эта теперешняя весна? Не такова ли суть работы художника?

Тот же Джон Бёрджер писал в своем замечательном эссе о Джакометти: “It appears now that Giacometti made this figures during his lifetime, for himself, as observers of his future abscence”[47].

Здесь все меня переживет,

Все, даже ветхие скворешни

И этот воздух, воздух вешний,

Морской свершивший перелет.

И голос вечности зовет

С неодолимостью нездешней,

И над цветущею черешней

Сиянье легкий месяц льет.

Месяц был не из легких. Но в качестве репетиции – пожалуй.

День тридцать восьмой

“Хватит шляться по улицам под видом прогулки с собакой! Я живу тут десять лет и тоже имею право на спокойную безопасную жизнь, правила одни для всех – не привносите в Италию правового нигилизма, чтоб заработать себе баллы в интернете!” – такое милое приветствие на родном языке поджидало меня с утра в почтовой папке “Другое”. Дамы ущемленных прав я не знаю и никогда ее не встречала. Как не встречаю вообще никого в своих утренних прогулках с собакой, которые, разумеется, никаких правил не нарушают. Собаки, прежде чем начать лаять, хотя бы приветствуют друг друга хвостами. Но, увы, не все наделены приветливыми хвостами – пусть даже виртуальными.

Каждый видит мир и другого в своей оптике. Бывает, что стекла изрядно побиты. В тревожные времена в причудливом новом мире с его неизвестными очертаниями точки зрения все меньше говорят о мнении, но все более становятся координатами, по которым можно угадать положение собеседника. Чаще это сигнал бедствия в открытом море, а не приглашение к дискуссии.

Я спускаюсь на кухню. Кухонный стол – палитра нового дня. Помидоры, яблоки, баклажаны. В этом простом совершенстве форм и красок возвращается видение первого детства. Каждый наш акварельный курс (а их прошло с начала карантина немало – “Четыре стихии акварели”, “Стороны цвета” и вот сейчас уже набран новый, “Времена жизни”, не считая детского) я начинаю с любимой цитаты:

“Мы помним наше зрение уже закосневшим, различающим границы вещей, расстояния между вещами и т. п. Зрение человека, знающего слова, – и, в общем-то, видящего словами, именами. Это странно, потому что слова как будто прекрасно обходятся без такого – именно такого – зрения. Слова могут назвать, скажем, кубический шар – или красную белизну – или узкую ширь. И, называя такие оптически невозможные вещи, мы что-то как будто видим. Дело, вероятно, не собственно в языке – вербальном языке, а в том, что зримый мир сложился для нас в зрительные слова – и зрение уже не работает каждый раз наново, не зрит, а различает давно ему известные знаки, встречая дерево, реку, дом – как бы сличает их с фотографией на удостоверении личности… Правильно: дерево, река, дом… Но есть какая-то бледная память о том, что зрение было другим. Что оно видело без своих слов. <…> Прежде всех светотеней все видимое представляет собой свет. И зрение – тоже световое устройство, освещающий прибор – кормится этим светом”.

Этот отрывок из вступления к “Письмам о Рембрандте” Ольги Седаковой поразил в свое время еще и удивительно точным совпадением с моим собственным первейшим открытием о живописи, записанным в 19 лет в путевом дневнике, в самом начале венецианского пути:

“В Венеции невозможно не рисовать. И каждый раз ты берешься за краски, чтобы еще раз убедиться, что ничего лучше того, что видишь перед глазами, тебе не создать. Время так чудесно распорядилось однообразием малярных работ, что ни одна палитра не способна соперничать с обшарпанной стеной любого палаццо. Изображение обратно языку, это способ освобождения. Мост, три замшелых ступеньки и их отражения образуют новую сущность. Чтобы сродниться с образом, надо забыть слова «мост», «ступеньки», «вода». Средство забвения и запоминания – глаз. Главный герой Набережной неисцелимых”.

Сегодня неисцелимых стало 578 человек, вчера было 602. Но чем дальше, тем больше это повсеместно превращается в цифры. Помнить, что это жизни, – огромное усилие.

С каждым новым карантинным днем – таким странным, прозрачным, видимым на просвет, как теперешняя вода в каналах, – становятся все ощутимей две вещи: уязвимость и зримость. И то непонятное мне поначалу упорство, с каким одна страна за другой и каждый человек в отдельности проходили те же стадии, совершенно не соразмеряясь с опытом соседей и предшественников, постепенно обретает внятное объяснение. Ощущение незримой уязвимости никаким образом не вписывается в представление современного человека о себе самом и о мире. Именно поэтому так трудно приходит этот опыт. Именно это и стало столь наглядным примером бессилия слов.

“Дело не в несовершенстве речи и не в той недостаточности ее перед лицом видимого, которое она напрасно пыталась бы восполнить. Они несводимы друг к другу: сколько бы ни называли видимое, оно никогда не умещается в названном”, – говорит Мишель Фуко в книге “Слова и вещи”.

Сегодня нам с дочкой довелось побывать на экскурсии по выставке “Ван Эйк. Оптическая революция”, где по планам прошлой жизни мы должны были побывать в марте совсем по другую сторону экрана. Экскурсию (надо сказать, великолепно снятую) вел директор музея Брюгге и куратор выставки Тилль-Хольгер Борхерт. И пока я слушала этого приветливого, непритязательного и такого знающего рассказчика, я подумала, что именно его присутствие на экране делает эту долгожданную выставку реальностью, тогда как все бесконечные гугл-музеи по-прежнему остаются мертвы.

Искусствоведы часто говорят о роли посредника в картине. В многофигурных композициях Ренессанса и далее к Новому времени на полотне обязательно находится персонаж, смотрящий из картины на зрителя и тем самым соединяющий эти две реальности. Только человек может передать что-то другому человеку. Сегодня это был директор музея. А на отсутствующей на выставке картине Ван Эйка “Портрет четы Арнольфини” эту роль взяла на себя маленькая собачка.

И пока Спритц тянет поводок, пока прыгает в моей руке телефон, снимающий закоулки наших прогулок, пока дрожит отражение под мостами и слышен гулкий отзвук наших шагов в незримо все же возвращающемся к жизни городе, где из каждой мраморной щели пробивается зелень и жизнь, время совершает свою тихую работу. Вполне может быть, что наш вислоухий пес и есть лучший посредник и проводник в эти странные времена.

Да и поводок – неплохая метафора.

День тридцать девятый

Мусорщики долго звонили в дверь, но ответа не было. “Уже второй день”, – недоумевали они между собой.

В Венеции мусор не выносится на улицу. Напротив, в каждом сестьере есть своя бригада мусорщиков, которые с тележками объезжают все дома и звонят в двери, напоминая сегодняшнее помоечное меню: carta-cartone или vetro-plastica-lattine. Сегодня четверг, поэтому пластик и стекло. Бумага и картон завтра. А обычный мусор каждый день. В прежние времена, когда люди ходили на работу, можно было самим отнести мусор к лодке, которая пришвартовывалась до девяти утра, или же сидеть дома и ждать заветного звонка в дверь. На этот раз дверь напротив Кампо Дей Морти молчала.

Здесь снится вам не женщина в трико,

а собственный ваш адрес на конверте.

Здесь утром, видя скисшим молоко,

молочник узнает о вашей смерти.

Но хочется надеяться на лучшее. Может, хозяин плохо слышит или просто вышел за газетой.

Людей на улице чуть поприбавилось. “Итальянцы безумцы” – таково было резкое резюме дочери, вернувшейся с собачьей прогулки после обеда. В масках, но ходят по двое-трое, обнимаются, хлопают друг друга по плечу, мамашки не могут просто погулять с ребенком и не позвать подруг. И это первый день без вертолетов. Стоило ослабить патрули и снять ограничения в 200 метров – и скоро можно будет начинать по новой. Тем более нам пророчат еще и осеннюю волну, как было с испанкой.

В Венеции ежедневное человеческое общение куда плотнее, чем в других городах.

– Ciao!

– Ciao!

В прежней жизни только было заботы, что успеть перекинуть мячик этого “чао” туда-сюда. И бежать дальше с рассеянной улыбкой. В пешеходном городе, где все знают друг друга в лицо, оттенков этого “чао” десятки. Иначе так весь день и простоишь на мосту, балакая с каждым встречным знакомым. “Чао”, легко брошенное на ходу, не замедляя шаг, означает простую вежливость. Такое же “чао”, но чуть lento[48] – читается “рад бы поболтать, но спешу по делам”. “Чао” crescendo[49] означает “столько всего надо рассказать, но не сейчас”. “Чао” с обращением – выражение приязни, но не приглашение к беседе. Останавливаться не обязательно, но ответить нужно тоже с “чао” по имени. А вот “чао” с любой незначительной добавкой – уже приглашение к светской беседе, впрочем заведомо краткой. Дальнейшие вариации “чао” дробятся на бесчисленное количество оттенков и градаций, которые только успевай поймать и прочесть и попасть в тональность. Не говоря уж о bongiorno, bon dì (диалектное) или же salve почти муссолиниевских времен. Искусство пересечения мостов заслуживает если не книги, то уж точно сонаты.

Мост – легато над нотным станом отражений. А вместе с отражением – глаз.

Только по глазам и узнаем мы теперь редких прохожих.

Полувопросительное “чао” теперь включает легкий привкус неуверенности: то ли “ты ли это?”, то ли “привет, если это ты”.

Здесь буйствуют кузнечики в тиши.

В шесть вечера, как вследствие атомной

войны, уже не встретишь ни души…

После пяти на улицах действительно уже снова совсем пусто. Спритц привычно семенит вдоль кирпичной стены своего собачьего фейсбука, оставляя отдельные комментарии, а иногда лайки и гавки. Завершив собачьи ритуалы, мы опускаем в ящик человечье письмо и возвращаемся домой.

Еще издалека слышно, как соседская 11-летняя Клаудия из дома напротив на всю улицу обсуждает по скайпу с одноклассниками задание по истории на завтра: доклад об островах лагуны на выбор.

Темы такие: сумасшедший дом на Сан-Серволо, Сан-Лаззаро и карантин, чума и призраки острова Повелья. Клаудия в нерешительности – ее привлекают и сумасшедший дом, и призраки. В конце концов выбор падает на Повелью.

Остров, куда в XVI веке в безжалостной попытке спасти город свозили сотни тысяч венецианцев, заразившихся чумой, скидывая в море без разбору живых и мертвых. Сжигая одежду. Остров из пепла, крови и костей. Тот самый остров, где потом разместили психиатрическую лечебницу, а страшный доктор ставил эксперименты на своих пациентах и делал десятки ненужных лоботомий (“Пролетая над гнездом кукушки”) до тех пор, пока его подопечные не перестали покорно ждать, когда наступит их черед, а связали его и сбросили с колокольни. И каждую полночь (или полнолуние) призрак доктора летит с колокольни, оглашая темные воды страшным воплем. Так гласит местная легенда.

Клаудия делает паузу. Одноклассники под впечатлением. Даже Спритц остановился посреди улицы и развесил свои лохматые уши.

А я продолжаю думать о картинах карантинов. О том, как карантинный Тициан написал в отчаянии свою последнюю “Пьету”. Полуголый, распластанный перед Девой Марией старик, обнимающей тело мертвого Христа и уже прозревающий в нем своего сына. Тициан и его младший сын Орацио оба погибли в чуме 1576 года. И думаю о том, как весной 2020-го маленькая девочка изучает эту историю в новом карантине. Череда зеркал в длинной анфиладе веков. Не это ли сделал Тициан, включив в свое полотно картину в картине: он и сын молят о заступничестве. Не помогло. Тогда ничто не могло помочь.

Сегодня же мы в ужасе узнаем не только о заниженной в десять раз статистике смертности от вируса в Китае, о том, что, возможно, реальный уровень смертности достигал 39 %, и не только о том, что бессимптомных носителей вируса они из общей статистики тихонько исключали, но и о том, что природа заболевания иная – об этом уже писали многие врачи, – внутри нынешней коронавирусной инфекции есть две болезни. Первая болезнь – вирусная, она ранняя и проходит практически без проявлений. В части случаев она запускает вторую болезнь (разрушение тканей и отказ легких и иногда других тканей), но эта вторая в своем максимальном проявлении уже не зависит от первой. Первую вирусную можно было бы лечить антивирусными препаратами (например, тем же интерфероном). Но совершенно непонятно, кого лечить, ведь начало болезни незаметно. Вторая – уже смертельная болезнь, острое воспаление легких не лечится и лишь усугубляется интерфероном, который под действием этого вируса включается слишком поздно. Антивирусные препараты на нее не действуют, поскольку вируса, по сути, в организме уже нет. Китайцы врали и о протоколах лечения этой второй, рапортуя об успехах там, где они были весьма сомнительны. Особенно с использованием ИВЛ.

Папа и его коллеги объясняют естественное происхождение коронавируса: он отличается достаточно длинным геномом, да и на бактериологическое оружие совсем не похож (на него он не тянет ни по одному параметру, не говоря уж о том, что разработчики такого оружия всегда обладают готовым антидотом на случай аварии и заражения своих), но вот “случайный побег из лаборатории” совсем не исключен. В Ухани огромный институт. Сегодня с этой же версией выступило несколько изданий. Но важно другое.

Для поддержания генома такого размера – а это, по сути, очень длинное слово – нужна точность: при копировании его (размножении вируса) есть большая вероятность ошибок, и потому у вируса есть встроенная система коррекции таких ошибок при воспроизведении. Такая система есть совсем не у всех вирусов, но у тех, у которых она есть, ее можно попробовать обмануть – и на этом механизме строятся антивирусные лекарства, которые заставляют другие последовательности встраиваться в вирусную РНК, чтобы создать ошибки при копировании вирусного генома и таким образом заблокировать вирус. С коронавирусом этого сделать пока не удалось. Он распознает чужака и продолжает массово тиражировать самого себя, подобно тому как китайские власти производят свою пропаганду, распространяя смертоносный вред ее все дальше и дальше по миру.

Машины вируса и пропаганды имеют общую природу и твердят свое, повторяя одно и то же. Опасность того и другого – в обманчивой безвредности и тем самым в смертельной лжи. В случае с процветающей технологически и экономически страной-производителем-всего-на-свете мы знаем и о концлагерях, и о тайных казнях – кажется, Китай занимает чуть ли не первое место в мире по смертным казням. Теперь к ним добавились и смертельные козни. А статистику невидимых смертных приговоров – жертв этой лжи – пополняет весь мир.

И пока мы мучительно подбираем слова, пока “я слово позабыл, что я хотел сказать”, тоталитаризм штампует штаммы. А врачи теперь уже в Москве работают по многу часов без воды в непроницаемых защитных костюмах и под конец смены падают в обморок.

Надо попробовать их услышать. Письмо, опущенное сегодня мною в почтовый ящик с собственным адресом на конверте – как и любое письмо, – это послание из прошлого в будущее. У этой эпидемии есть еще один парадокс – уникальная возможность написать письмо из будущего, а у других его прочитать. “И макает в горло дракона златой Егорий, как в чернила, копье”. Дракон с картины Карпаччо “Святой Георгий” не огнедышащий, но, как говорит Legenda Aurea (“Золотая легенда” Иакова Ворагинского, бестселлер того времени, откуда художники черпали сюжеты и вдохновение), дыхание его было ядовито и вредоносно. И да, копье святого Георгия обломается, и сломается не одно перо, но все же нам не дано предугадать, из какого сора и в каких, казалось бы, безнадежных битвах может явиться слово, которое будет услышано.

Сегодня итальянская статистика снова показывает снижение поступающих в больницы, меньший прирост в реанимациях и цифру в 525 смертей за истекшие сутки. Медленно и мучительно эпидемия начинает обратный отсчет, словно отступающий враг, все равно унося с собой все новые жизни, расстреливая пленных на маршах.

Не верьте, не верьте, когда по садам закричат соловьи:

У жизни и смерти еще не окончены счеты свои.

И чтоб не уходить, когда над землею бушует весна, врачи всего мира рекомендуют припев другой песни Окуджавы:

Бери шинель – пошли домой.

Io resto a casa[50].

Мой дом – моя крепость.

Нам не страшен серый волк.

Пусть карантин. Пусть День сурка.

Принц рано или поздно разбудит спящую красавицу Венецию своим не дистанционным поцелуем, а хозяин не выкинутой помойки вернется в это утро и с улыбкой вручит свои пакеты мусорщикам.

День сороковой

На 40-й день матросы сошли на берег и разбрелись по городу. Небритые, с отросшими волосами, похудевшие или потолстевшие, они ловили собственные отражения в витринах и почти не узнавали себя. Кто-то пошел на площадь за рыбой. Крикливые чайки перебивали короткие разговоры вполголоса. Люди еще не научились снова говорить в регистре улицы и продолжают переговариваться так, словно сидят на одном диване. Из домов вылупились человечьи дети и радостно пищали на площади. Старушка катила тележку. Два монтера звонили в дверь. Пожилая пара пришла “в гости” под окна к знакомым. Всех немного покачивало – то ли от длительного пребывания на корабле, то ли от пьянящего весеннего воздуха.

Не так ли бывало и тогда, каких-то полтысячелетия назад или чуть больше, когда карантинные корабли стояли тут по 40 дней (та самая quarantena), а матросы с купцами томились в ожидании разрешения высадиться на сушу. Gazzettino подробно излагает фазу-2 постепенного выхода из карантина с 4 мая по пунктам: предприятия, офисы, лавки, парикмахерские по договоренности, пока никаких школ, а в будущем расформирование классов на более мелкие, расширение площадей (обсуждаются даже церкви), но ощущение населенного города пришло сегодня.

До празднования побед еще рано. Южные губернаторы грозятся закрыть свои границы, если Север откроет свои. Венето продолжает политику массового тестирования, и прирост за сегодня плюс 500 выявленных случаев. Но все же. Эпидемия грозилась начаться одновременно, и на первых порах что в Ломбардии, что у нас в Венето ситуация была почти одинаково драматичная, но сейчас, спустя полтора месяца, показатели отличаются в шесть раз в пользу Венето. Дело ли тут в решительной жесткости губернатора Дзайи, в разных ли системах здравоохранения (в Италии области имеют изрядную автономию и в этом), в отсутствии ли столь трагического для Ломбардии внутрибольничного очага – но что более раннее и более массовое тестирование спасло много жизней в Венето – вне сомнения.

А пока жизнь в ожидании возвращения в жизнь. Чем не пустыня Тартари в декорациях лагуны? Вместо песка вода. Не зря и то и другое метафора времени. За эти недели я нередко вспоминала этот фильм, “Пустыня Тартари”, его эпическое медленное поступательное время ожидания, в котором как бы ничего другого не происходит, кроме самого ожидания. По странному совпадению сегодня оказалась 80-я годовщина выхода романа Дино Буццати, послужившего основой великого фильма Дзурлини.

40 дней – важный и неторопливый срок. В русских сороковинах душа умершего пребывает на земле, “ходит по мытарствам”, прозревает рай и ад, а на 40-й день окончательно покидает землю. Сегодня акт веры – сделать ближнего дальним. Церкви по-прежнему закрыты. Где двое и трое не соберутся во Имя Мое, там буду Я среди них.

На 40-й день и я решила разобрать чемодан, который все эти дни лежал раскрытым в маленькой комнате. Я не разбирала его как залог. Чего? Сейчас трудно вспомнить ход моей тогдашней мысли.

Но 8 марта, сходя с парижского поезда на вокзале Санта-Лючия, я дала себе слово, что не буду его разбирать. Только если карантин продлится больше своих этимологических 40 дней.

И вот 40-й день настал.

Время превратилось во внимание.

Я достала из чемодана свои парижские платья и развесила их в саду. Как арфы на вербах.

Я аккуратно расставила столики кафе на прикроватной полке. Я достала запах нашего с тобой невыпитого кофе. Наши будущие встречи и весенние прогулки в Люксембургском саду, которые, минуя настоящее, вдруг оказались в несостоявшемся прошлом. Я вытряхнула золотистые вьющиеся лучи леонардеск и погладила ангельские одежды. Я расправила чуть помятые натюрморты Сезанна в Музее Мармоттан, куда мы не попали. Я поставила под кровать зеленые туфли на каблуках, которые с тех пор не касались земли. Из рук ангела с того Благовещения я взяла лилию, подрезала и поставила вниз в гостиную. В комнате ее аромат не дает нам спать. Прошлась напоследок бульварами по дну синего чемоданчика, закрыла его и убрала наверх.

Всему нужно время. Всем нужно внимание.

С канала под окном на меня укоризненно смотрит наша лодка. Пора заняться ею. Вычерпать дождевую воду, просмолить, пошкурить. Пусть даже ей тоже, как и чемодану, пока нет пути. Подождут. В саду тоже ждут. Ирисы, ландыши, будущие помидоры, цукини, кинза, укроп, виноград. Спритц, виляя хвостом, ждет очередной прогулки. Дочери ждут, каждая чего-то и кого-то своего. Младшая – прежде всего меня. Ждет работа. Нераспаханная белизна акварельной бумаги в мансарде. Ждут непрочитанные книги и неотвеченные письма. Ждут площади, мосты, фрески, мозаики. Звуки и запахи. Холмы и озера. Сосны и пинии. Города и люди.

“Внимание есть ожидание, пылкое и бесстрашное принятие реальности”, – говорит Кристина Кампо в моем любимом эссе “Внимание и поэзия”.

Если так, то ожидание – открытое окно.

Сама жизнь без подсчета времен и сроков.

40 дней.

Я точно вернулась. Я еще обязательно вернусь.

Заключение

На этом самое время завершить карантинные хроники, которые уже выходят из предписанных им внутренней формой берегов.

40 дней, которые…

Закон жанра хроник не имеет обратной силы. Лишь потом мы узна́ем, было ли это увертюрой к чему-то большему или, напротив, осталось уникальным в своем роде опытом человечества. Мы узнаем о лечении и о вакцине, мы узнаем о том, какие именно следы ведут из одной американской лаборатории в лабораторию Ухань и что на самом деле знают авторы статьи в Nature от 2015 года об опасности вируса летучих мышей для дыхания людей. Мы прочтем об истинной роли китайских властей и о закулисных переговорах, мы узнаем, будет ли вторая волна, мы сможем оценить, что из предпринятого имело смысл, а что было заблуждением. Но пока еще этот знающий все взгляд назад принадлежит будущему, настоящее не становится от этого менее настоящим.

40 дней, которые…

Каждое утро – новое слово и рифма ко вчерашнему. Повторенное и заново прожитое. Шуршание собачьих лап и шелест моего платья. Поступь полицейского патруля и крики чаек над базиликой. Огромное пасхальное яйцо купола Салюте, повисшее на голубой праздничной скатерти неба. Колокольный звон. Зелень первой листвы. Лиловый дождь глициний. Трель соловья на ближайшей крыше и заливистый лай Спритца.

Сегодня впервые ноль смертей в провинции Венеции. Но по Италии это число 431. Число же смертей в Ломбардии превысило за эти полтора месяца потери той же Ломбардии во всей Второй мировой войне в пять (!) раз. И все же день ото дня цифры снижаются, и даже выявление новых больных не меняет того факта, что в больницах и реанимациях начинают освобождаться места. Но схождение будет трудным и долгим. Кривые несимметричны. Спуск с пика, говорят математики, будет куда более медленным, чем рост.

Можно ли было по-другому? Этого пока не знает никто, но не уверена, что знание ответа на этот вопрос что-то добавит к другому знанию: было сделано все, что в наших общих силах, чтоб никакая жизнь не оказалась второстепенной и бесполезной, а экономические соображения ни в какой момент даже близко не были аргументом для того, чтобы подвергать живых людей и особенно старшее поколение опасности. Государство взяло на себя за это ответственность, а люди при всех тяготах, лишениях и, конечно, мелких жульничествах и нарушениях это разделили и приняли как свое бремя кто сидя в тесных квартирках, кто на виллах, кто в рыбацких хижинах, кто в горных шале, – и это куда более важное знание об Италии, чем все каталоги всех музеев, списки всех красот и сборник всех туристических маршрутов и меню. Точнее, это то же самое знание. Ибо одно без другого немыслимо.

Gazzettino опубликовала проект выхода из карантина и всеобщего тестирования на антитела в Венето и даже фотографию теста: действительно, внешне напоминает тест на беременность – и, похоже, будущее зависит от него не меньше. Готовится к выпуску анонимное приложение для телефона, которое будет рассылать предупреждения в случае заражения кого-то из обладателей смартфонов, которые находились в непосредственной близости с вашим. Что ж до планов – то сейчас два раза в неделю уже открыты книжные, уже на будущей неделе откроются многие большие предприятия – от автомобилестроения до моды, 4 мая начнут работать и мелкие магазины, 25 мая парикмахерские – по записи. О кино и театрах сейчас говорить рано. В Италии вовсю набирает силу движение в поддержку артистов и музыкантов, и многие отказываются от возврата денег за уже купленные билеты в Ла Фениче или в Ла Скалу – в качестве жеста солидарности.

Что же будет дальше? Просто жизнь. Такая, какая будет. Это не значит, что я не буду ничего писать, что не буду рассказывать о происходящем и делиться той красотой, что волею судьбы у меня ежедневно перед глазами и чье лицо волею иных судеб сейчас скрыто от тех, кто любит его не меньше.

В самом начале своего “Венецианского Декамерона” Альберто Тозо Фей рассказал одну старую легенду. Страшная чума 1575 застигла Венецию врасплох. И хотя она уносила ежедневно тысячи жизней, случилось так, что летом 1576 в венецианском Гетто (еще одно не самое веселое слово и понятие, которое Серениссима подарила миру) умирали только дети. Воздух содрогался от рыдания родителей, оплакивающих своих детей. И тогда раввины под предводительством главы общины ребе Стерхеля собрались на совет и молитву, но увы. Смерти продолжались, а ребе Стерхель напрасно проводил бессонные ночи над книгами в поисках ответа, как положить этому конец и примирить жителей Гетто с Господом, пока в одну из ночей ему не явился пророк Илия и не сказал: “Встань и иди за мной”. Раввин послушался, и они вместе поднялись и полетели над водами лагуны, пока не достигли Лидо, где по сей день находится “дом живых” – Beth Chaim, еврейское кладбище Венеции. Раввин следовал за пророком и увидел резвящиеся и танцующие среди могильных камней души умерших детей. Он хотел было спросить о значении этого видения, но в этот момент проснулся. Наутро он позвал к себе своего ученика и дал ему поручение: “Ты должен помочь мне прогнать чуму, для этого отправляйся сегодня ночью на Лидо на кладбище. Там ты увидишь резвящихся детей. Сорви с одного из них его tachrichim (погребальные пелены) и принеси его мне”. Ученик исполнил все указания учителя в точности: в полночь он причалил к острову, спрятался за одной из могильных плит и стал ждать. Вскоре духи детей, обернутые в тахрихим, стали выходить из могил. Они принялись бегать и играть, и когда один из них подбежал достаточно близко, ученик сорвал с него покрывало и доставил учителю. Ночью ребе Стерхель услышал легкое поскребывание и увидел под окнами дитя, которое молило: “Ребе, отдай мне мой тахрихим. Без него я не могу вернуться”. На что раввин ответил: “Я отдам тебе его не раньше, чем ты расскажешь мне, почему чума убивает вас, наших детей”. Сначала ребе не получил ответа, но был непреклонен и настойчив. Тогда ребенок заговорил и рассказал, что причиной всего было то, что в Гетто одна мать убила своего новорожденного младенца и спрятала его тело под лестницей в доме. Получив свои покрывала, ребенок скрылся. На следующий день ребе Стерхел созвал всех раввинов Гетто и приказал привести ту женщину и ее мужа. Оба признались в своем преступлении и были переданы в руки правосудия. И с того самого дня в Гетто перестали умирать еврейские дети, и более того, чума не коснулась больше ни одного обитателя Гетто.

Эта легенда не оставляла меня все эти недели. Кто был этот первенец? Кого мы убили и закопали под лестницей? Я не могу начинать даже думать про китайские рынки диких животных, про замученных собак, про задохнувшихся птиц, про пластиковые пакеты во чреве китовом…

На будущей неделе мы начинаем новый детский онлайн-арт-курс “Свободу попугаям” – об анимации и зверях в искусстве. И начинаем его со слова anima – душа, которая соединяет animale и animazione.

Я иду по городу. Я иду не одна. Со мной рядом семенит на своих коротких лапках наш любимый длинноухий рыжий пес. Мы вместе. И связывает нас отнюдь не только поводок.

А перед нами привычно шагает белый силуэт времени со шлангом, дезинфицирующий пустынные улицы для будущего, которое, конечно же, наступит.

Карантин многому научил. Мы будем внимательнее к расстояниям и дистанциям, пробелам и пустотам, к воздуху и пространству, мы станем пристальнее присматриваться к невидимому.

“Все изъятое из пространства я мыслил как ничто, но ничто абсолютное: это была даже не пустота, какая остается, если с какого-то места убрать тело; останется ведь место, свободное ото всякого тела, земляного ли, влажного, воздушного или небесного; тут, однако, пустое место было неким пространственным ничто. Так ожирел я сердцем и сам не замечал себя, считая вовсе не существующим то, что не могло в каком-то отрезке пространства растянуться, разлиться, собраться вместе, раздуться, вообще принять какую-либо форму или иметь возможность ее принять. Среди каких форм привыкли блуждать мои глаза, среди таких же подобий блуждало и мое сердце”, – говорит блаженный Августин.

…Привлечь к себе любовь пространства.

Услышать будущего зов.

Незаметно quarantena стала жанром. Ежедневные записи помогали прожить эти 40 дней как 40 (на самом деле куда больше) страниц: в поисках формы, отливающей эти пустоты, наполняющей их смыслом, замещающим собой томящуюся в них тревожную неопределенность. Они помогали ловить день и дробить пустынное безвременье короткими промежутками в ритме собачьих прогулок – от моста до набережной, от угла до площади, между образами и словами, между прошлым и будущим, превращая по мере сил увиденное в написанное.

Я благодарю своего четвероногого соавтора и своих близких, которые таковыми оставались, как бы далеко друг от друга нас ни застигла эпидемия. Своих дочерей и особо самую старшую, без которой эти строки не были бы написаны. Благодарю всех невидимых моих собеседников – ушедших и ныне живущих, незнакомых и знакомых, видимых мною и тех, кого я не знаю ни в лицо, ни по имени: именно вашими усилиями это написанное чудесным образом превращалось в услышанное. И гулкие шаги по пустынным улицам отдавались эхом в самых отдаленных закоулках.

Нам не дано предугадать. Но важнее другое. Сочувствие. Нам выпало уникальное время для понимания друг друга.

Лицом к лицу лица не увидать.

Большое видится на расстояньи.

Feci quod potui, faciant meliora potentes.

Я сделал то, что мог, пусть, кто сможет, сделает лучше.

В книге использованы фрагменты из следующих поэтических произведений:

Анна Ахматова

“Август 1940”

“Приморский сонет”

“Что война, что чума…”

Шарль Бодлер

“Приглашение к путешествию” (пер. И. Озеровой)

Иосиф Бродский

“В Италии”

“Венецианские строфы (2)”

“Осенний вечер в скромном городке…”

“Сонет”

“Ты не скажешь комару…”

Николай Глазков

“Лез всю жизнь в богатыри да в гении…”

Гораций

“К Левконое” (пер. Е. Марголис)

Джон Донн

“Обращения к Господу” (цит. по роману Э. Хемингуэя “По ком звонит колокол”, пер. Н. Волжиной, Е. Калашниковой)

Сергей Есенин

“Письмо к женщине”

Осип Мандельштам

“Веницейская жизнь”

“Ласточка”

“О, небо, небо, ты мне будешь сниться…”

“Природа – тот же Рим…”

Зинаида Миркина

“Когда б мы досмотрели до конца…”

Владимир Набоков

“Расстрел”

Булат Окуджава

“Песенка о пехоте”

Борис Пастернак

“Быть знаменитым некрасиво”

“Давай ронять слова…”

“Единственные дни”

“Магдалина”

“Пока мы по Кавказу лазаем…”

“Ты здесь, мы в городе одном…”

Ирина Токмакова

“В нашем саду”

Риккардо Хельд

“У церкви Мираколи…” (пер. Е. Марголис)

Илья Эренбург

“Да разве могут дети юга…”

Иллюстрации

Примечания

1

Не беспокойтесь. Это Италия (англ.).

2

Все собаки Венеции! (итал.).

3

Италия полностью закрыта (англ.).

4

Автосертификат (итал.).

5

Традиционная старинная лодка (итал.).

6

Венеция прекрасна и во времена коронавируса (итал.).

7

Тебе не кажется это нереальным? (итал.).

8

Тюрьма! (итал.).

9

Художница (итал.).

10

Вот теперь видно, сколько нас на самом деле (итал.).

11

Сплющить кривую! (англ.).

12

Сладкое безделье (итал.).

13

Итальянское национально-освободительное движение середины XIX века. (Примеч. авт.).

14

“Четыре кошки” – итальянский аналог “раз, два, и обчелся”. (Примеч. авт.).

15

В 18:00 щедрый сосед одарил меня звуками Моцарта, я ответила ему финалом “Жар-птицы” Стравинского (итал.).

16

Названия традиционных венецианских лодок: topo – буквально “мышь”, sandalo – “сандалия”. (Примеч. авт.).

17

Все будет хорошо (итал.).

18

Здравствуй, милая синьора! Куда путь держишь? (итал.)

19

Вавилонские числа не испытывай… (лат.).

20

Я вижу – значит, я существую (лат.).

21

Я вижу – значит, это есть (лат.).

22

Смерть – еще не конец (лат.).

23

Северный ветер (итал.).

24

Чарльз Диккенс. Собрание сочинений в 30 тт. Т. 29. Письма 1833–1854 гг. Пер. И. Гуровой.

25

Светлейшая, сиятельная. Торжественное наименование Венеции. (Примеч. авт.)

26

Камни Венеции (англ.). Так называется и книга английского писателя Джона Рёскина. (Примеч. авт.).

27

Парадные этажи частного дома (итал.).

28

Смерть смотрела мне в лицо! (итал.).

29

Сидидома (итал.).

30

Левых убеждений (итал.).

31

Терпи, терпи! (итал.).

32

“Нет человека, который был бы как остров”. Нет города, который был бы как остров (англ.).

33

Сенека. “Нравственные письма к Луцилию” (пер. С. Ошерова).

34

Институт наук, литературы и искусств Венето, почетная академия. (Примеч. авт.).

35

Речь академика А. А. Зализняка на вручении ему Солженицынской премии, 2007 год. (Примеч. авт.).

36

Профессор ждет (итал.).

37

“Как грустна Венеция”. Песня Шарля Азнавура. (Примеч. авт.).

38

Маска и перчатки, синьора. Будьте любезны (итал.).

39

Средняя школа (итал.).

40

Пора любви приходит и уходит, а желания с годами не стареют (итал.).

41

Святая пятница (итал.).

42

Крестного пути (лат.).

43

Не прикасайся ко Мне (лат.).

44

Человеку свойственно ошибаться, но глупо упорствовать в ошибке (лат.).

45

Русские сладости (итал.).

46

Совместная трапеза. Mangiare bene – один из ключевых концептов итальянской культуры вообще. (Примеч. авт.).

47

Кажется, что Джакометти делал эти фигуры на протяжении своей жизни для себя самого, как наблюдателей своего будущего отсутствия (англ.).

48

Медленнее (итал.).

49

Крещендо, с возрастающей громкостью (итал.).

50

Я остаюсь дома (итал.).

Content

Екатерина Марголис
Венеция. Карантинные хроники

День первый

День второй

День второй. Вечер

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой

День восьмой

День девятый

День десятый. День одиннадцатый

День двенадцатый

День тринадцатый

День четырнадцатый. День пятнадцатый

День шестнадцатый

День семнадцатый

День восемнадцатый

День девятнадцатый

День двадцатый

День двадцать первый. День двадцать второй

День двадцать третий

День двадцать четвертый

День двадцать пятый

День двадцать шестой

День двадцать седьмой

День двадцать восьмой. День двадцать девятый

День тридцатый

День тридцать первый

День тридцать второй

День тридцать третий

День тридцать четвертый

День тридцать пятый

День тридцать шестой

День тридцать седьмой

День тридцать восьмой

День тридцать девятый

День сороковой

Заключение

Иллюстрации

Примечания