Алексей Поляринов

Ночная смена

Редактор Татьяна Королёва

Дизайн обложки Лена Мельник

Издатель П. Подкосов

Продюсер Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Арт-директор Ю. Буга

Корректоры Е. Воеводина, Е. Рудницкая

Компьютерная верстка А. Фоминов

© А. Поляринов, текст, 2022

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Предисловие

У каждого писателя в уме есть особое место, где он хранит идеи для романов. Среди них есть такие, о которых он точно знает только одно: он никогда их не напишет. И дело тут вовсе не в том, что роман требует времени, – хотя и в этом тоже. Страх испортить хорошую идею – самый сильный из всех писательских страхов. Знаете, так бывает, читаешь книгу и думаешь: «Такая идея, а дураку досталась». Особенно обидно, когда эта мысль возникает при чтении книги, на обложке которой твое имя.

В одном из интервью[1] Нил Гейман рассказал о возникновении замысла романа «История с кладбищем».

«Мне было 25, я работал журналистом. Мой сын, Майк, ему тогда было два года, любил свой трехколесный велосипед больше всего на свете; когда он катался по дому, я боялся, что он свалится с лестницы. У нас не было сада или дворика, ничего такого, я водил его на кладбище, через дорогу; там, среди могильных плит, он крутил педали и выглядел таким счастливым. Я сидел на лавочке, читал книгу или просто наблюдал за ним – и однажды я подумал: “Смотри-ка, он такой радостный, он здесь как дома. А что, это неплохая идея: маленький мальчик, выросший на кладбище и воспитанный мертвыми. Это будет что-то вроде “Книги джунглей”, только если Маугли взращен животными и обучен всему, что знают животные, то мой герой будет взращен мертвецами и обучен всему, что знают они”. И я тут же начал писать. Я написал первую страницу – ту, где мертвые собрались вокруг младенца и появился Сайлас [один из главных героев книги. – Прим. авт.]. Но мне не понравился результат. И я подумал: “Эта идея слишком хороша. Она требует большого мастерства, которого у меня пока нет”. И я решил отложить ее и взяться за другие романы – до тех пор, пока не почувствую, что стал достаточно силен для того, чтобы потянуть именно эту идею. Периодически я возвращался к книге, она томилась, дозревала в моей голове около 23 лет. Я снова и снова пытался развить ее примерно каждые 2–3 года, я писал одну-две страницы, перечитывал и выбрасывал. И где-то году в 2002–2003-м я вдруг понял, что уже, пожалуй, достиг своего предела и вряд ли смогу писать лучше, – тогда-то я и решил: теперь самое время достать из рукава ту самую идею с кладбищем»[2].

Мне нравится эта история: она о писательской мудрости. Ведь это состояние – когда ты пишешь и тебя тошнит, ты физически ощущаешь, как каждым новым словом убиваешь блестящую идею, – знакомо каждому, кто хоть раз пытался изложить на бумаге даже самый простой сюжет. Любой автор рано или поздно осознает, что оказался в ловушке, ведь а) чтобы прямо сейчас воплотить классную идею, нужно писать лучше, но б) чтобы писать лучше, нужно писать больше. Противоречие между а и б – самая неразрешимая из всех писательских дилемм. Точнее, разрешить ее возможно только одним способом: принять как должное тот факт, что писать означает убивать классные идеи и начинать сначала. Чем больше идей ты убиваешь, тем выше твое мастерство – грустно, но что поделать. У каждого автора есть свое личное кладбище идей, которые когда-то казались ему достойными романа, но так и не дожили до воплощения – по разным причинам.

Впрочем, всегда есть вариант обмануть систему, его еще Борхес придумал: если не можешь написать роман, напиши о нем эссе; напиши эссе о том, почему не можешь написать роман. В конце концов, должна же быть хоть какая-то польза от постмодернизма и его метаэквилибристики, правда?

Название книги – «Ночная смена» – тоже неслучайно, оно из личного опыта. Когда я переехал в Москву, я устроился на работу в аквариумную компанию. Чтобы оплачивать аренду, а затем и ипотеку, работать приходилось весь день, и времени для работы над текстами почти не оставалось. Я приезжал домой и валился с ног от усталости – какие уж там тексты. В итоге я придумал вот что: если в течение дня у меня появлялась стоящая идея для романа, я приезжал домой вечером после работы, часов в семь, заводил будильник и ложился спать. Будильник срабатывал среди ночи, я вставал в два, заваривал кофе, садился за стол и на протяжении двух часов писал. Это и были мои «ночные смены» – своего рода писательские марафоны, во время которых я пытался формулировать и записывать идеи для романов. Ни одна из этих идей так и не выросла в книгу. Но все они до сих пор важны для меня, поэтому я и подумал, что если не могу превратить их в романы, то я как минимум обязан отдать им дань уважения. Именно так стоит относиться к первым пяти текстам этого сборника: эссе «Бледный Сервантес», «История осады страны OZ», «Ночная смена», «Пейзаж с падением Грегора Замзы», «Текст и образ» – это памятники моим ненаписанным книгам. Все остальные эссе тоже связаны с ними, и не только тем, что придуманы ночью, с двух до четырех, но и подходом: о чем бы я ни писал, на выходе всегда получаются размышления о борьбе автора с замыслом и о том, что между идеей романа и ее воплощением разница такая же, как между созвездием Пса и живой собакой о четырех лапах. Собака тоже классная, проблема в том, что она не созвездие.

Часть первая

Предпроза

Бледный Сервантес:

Как я мечтал написать роман о Сервантесе и что из этого вышло

I

Среди романов, которые я никогда не напишу, один стоит особняком – это роман о Мигеле де Сервантесе. А именно о его пяти годах в алжирском плену. Поразительно, что никто из больших писателей за четыреста лет так и не взялся перепахать эту тему (а может, взялся, просто я не знаю).

В моем романе были бы две параллельные сюжетные линии: первая – собственно описание алжирского плена и отношений Сервантеса с антагонистом Хасаном-пашой; вторая – история о том, как мать Сервантеса путешествует по Испании и пытается собрать денег на выкуп.

Но я забегаю вперед. Начнем сначала.

II. Curriculum vitae

Сервантес родился в 1547 году в семье обедневших дворян, идальго. О детстве его известно очень мало, ясно только, что он получил хорошее образование, учился в церковной иезуитской школе, отличался живым умом и даже выиграл конкурс поэзии.

В 1570 году, в двадцать три, он завербовался в армию. Конкретно – в морскую пехоту, во флот. И через год, в 1571 году, в составе армии Священной лиги отправился на войну с турками, с Османской империей. Там произошло одно из самых известных морских сражений тех лет – битва при Лепанто (Лепанто – это город на северном берегу Коринфского залива, в Греции), в которой Сервантес показал себя бесстрашным воином. И я не просто так это упоминаю: его отвага и участие в битве потом еще аукнутся ему в жизни. В сражении он получил сразу три ранения, в него попали из аркебузы[3]. Две пули в грудь, одна в руку. По злой иронии, самым неприятным и опасным оказалось именно ранение в руку: ему перебило сухожилия, и с тех пор левая рука у него не двигалась, и на дальнейшей карьере в армии пришлось поставить крест. Ну, то есть он продолжал служить, но занимал должность интенданта, был ответственен за хозчасть, и ни о каких боях, ни о каких повышениях речи уже не шло – инвалидов не повышают в звании[4].

Затем он скопил немного денег и предположительно в 1575 году, в возрасте 28 лет, решил вернуться домой, в Испанию. Вице-король дал Мигелю рекомендательные письма (утерянные им при пленении) для короля и министров, в которых просил оказать всяческое содействие в трудоустройстве храброго солдата.

В сентябре 1575 года Сервантес со своим братом Родриго возвращался из Неаполя в Барселону на борту галеры «Солнце». На подходе к каталонскому берегу на корабль напали пираты, и Сервантес вместе с братом угодили в плен.

Именно с этой сцены я, наверно, и начал бы свой роман – со сцены пленения. Первая глава – доставка пленников в Алжир, среди них – молодой Сервантес. Один из пиратов видит, что у пленника проблемы с рукой, и собирается убить его. Потому что однорукий раб бесполезен, нормально работать он не сможет, таких пираты казнят на месте. Но при обыске у пленника находят рекомендательное письмо королю и понимают, что перед ними кто-то очень важный. Его решают не убивать и везут к главному. О жизни в плену никто лучше Сервантеса все равно не скажет, поэтому я просто процитирую фрагмент из первой части «Дон Кихота», в котором бывший пленник рассказывает свою историю и упоминает самого Сервантеса:

«Я тоже оказался в числе выкупных, ибо когда стало известно, что я капитан, то, сколько я ни уверял, что средства мои весьма скромны и что имущества у меня никакого нет, все же я был отнесен к разряду дворян и выкупных пленников. Меня заковали в цепи – не столько для того, чтобы легче было меня сторожить, сколько в знак того, что я выкупной, и так я жил в этом банья вместе с многими другими дворянами и знатными людьми, которые значились как выкупные и в качестве таковых здесь содержались. И хотя порою, а вернее, почти все время, нас мучили голод и холод, но еще больше нас мучило то, что мы на каждом шагу видели и слышали, как хозяин мой совершает по отношению к христианам невиданные и неслыханные жестокости. Каждый день он кого-нибудь вешал, другого сажал на кол, третьему отрезал уши, – и все по самому ничтожному поводу, а то и вовсе без всякого повода, так что сами турки понимали, что это жестокость ради жестокости и что он человеконенавистник по своей природе. Единственно, с кем он хорошо обходился, это с одним испанским солдатом, неким Сааведра, – тот проделывал такие вещи, что турки долго его не забудут, и все для того, чтобы вырваться на свободу, однако ж хозяин мой ни разу сам его не ударил, не приказал избить его и не сказал ему худого слова, а между тем мы боялись, что нашего товарища за самую невинную из его проделок посадят на кол, да он и сам не раз этого опасался. И если б мне позволило время, я бы вам кое-что рассказал о подвигах этого солдата, и рассказ о них показался бы вам гораздо более занимательным и удивления достойным, нежели моя история»[5].

Семья Сервантеса тем временем, узнав о случившемся, пытается наскрести денег на выкуп. Мать распродает имущество и собирает рекомендации, подтверждающие, что Мигель де Сервантес – герой битвы при Лепанто, заслуженный ветеран, но бесполезно. Тогда она идет на подлог, на жульничество: подделывает документы, выдает себя за вдову военнослужащего, но и это не помогает собрать достаточное количество денег. В итоге с миру по нитке наскребли 300 эскудо. Их хватило только на то, чтобы выкупить младшего брата. Потому что Хасан-паша уверен, что этот пленник стоит дороже трехсот. Ведь у него, на секундочку, были при себе рекомендации от вице-короля – королю Испании, этот парень дорого стоит.

Вообще, вопрос о том, каким образом Сервантесу удавалось на протяжении пяти лет выживать в плену, – одна из главных загадок сервантесоведения.

Андрей Красноглазов считает, что Сервантес принадлежал к ордену иезуитов, представители которого были и среди жителей алжирской резервации и оказывали будущему писателю свое покровительство.

Дэниэл Айзенберг, американский сервантист, считает иначе: он полагает, что Хасан-паша, назначенный правитель Алжира и главный по рабам на этой территории, был очень высокого мнения о Сервантесе, и не только из-за рекомендательных писем на имя короля, но и вообще, судя по всему, восхищался храбростью и умом солдата. Вполне возможно, он пытался его завербовать, сделать ренегатом. Многие пленники становились ренегатами, для этого нужно было отречься от Христа и принять ислам. Но Сервантес был убежденным католиком и не поддался на уговоры.

В итоге, как гласит одна из версий, – а их, как вы понимаете, много – Сервантеса выкупили только спустя пять лет и четыре попытки побега. Его сестры отказались от приданого, семья еще сильнее влезла в долги, и все равно денег не хватало, и тогда вмешались монахи из ордена тринитариев – это такой монашеский орден, который занимался выкупом христиан из мусульманского плена. Тут очень важно, что тринитариев называли «ослиным братством», потому что его членам было запрещено ездить на лошадях. Есть версия, что Санчо Панса верхом на осле – это такая дань уважения монашескому ордену, который спас Сервантесу жизнь.

После освобождения Сервантес возвращается в Мадрид. И вот тут, казалось бы, должна начаться какая-то уже нормальная жизнь, и вроде бы даже она начинается. Он женится на, как говорят, ослепительно красивой восемнадцатилетней девушке Каталине де Саласар. Он пытается стать профессиональным писателем: пишет много стихов, издает свой первый роман «Галатея», но это не приносит почти никаких денег.

Мануэль Дюран называет Сервантеса одним из первых профессиональных писателей в истории. До него написанием книг занимались в основном аристократы и служители церкви. Потому что у них была такая роскошь – много свободного времени. Для них написание книг было способом как-то занять свой ум. Сервантес же не был ни аристократом, ни служителем церкви, он всю жизнь вынужден был работать.

Опять же, как пишет Дюран, «для испанского общества, истеблишмента Сервантес одновременно был и своим, и изгоем. С одной стороны, он участвовал в битве при Лепанто и написал как минимум две успешные книги: “Дон Кихота” и “Назидательные новеллы”. И вроде этого вполне достаточно, чтобы стать своим, сделать себе имя. Но при этом он всегда был беден, на грани нищеты, а иногда и вовсе попадал в тюрьму, из которой его выкупали его друзья и мать. У него никогда не было влиятельных друзей, и он никогда не вращался в высших слоях общества. Современные ему писатели и критики не признавали его и считали, что он пишет ерунду, бульварное чтиво»[6].

И вот, казалось бы, что еще может случиться? Сколько неудач может свалиться на одного человека? Есть же какой-то предел, правда?

Но и с семейной жизнью у него не складывается. Мы не знаем почему. Сохранился нотариальный документ, где Сервантес освобождает свою жену от обязанностей. После развода он поступает на государственную службу сборщиком налогов и, как опять же гласит легенда, садится на мула и отправляется в путешествие по Испании.

А дальше новый виток неудач – он доверил деньги не тому банкиру. Банкир на его пути оказался неслучайно: Сервантес передавал через него испанской короне собранные налоги. Но в результате одной из, скажем так, транзакций банк обанкротился. Вместе с банкиром Сервантеса посадили в тюрьму – опять. Таким образом, в тюрьму он попадал трижды. И, как гласит легенда, именно в 1602 году в севильской тюрьме он начал писать роман о Дон Кихоте.

То есть понимаете, да? «Дон Кихот» – это роман, написанный уже постаревшим человеком, пережившим то, что мало кому доводилось пережить, испытавшим огромное количество разочарований. Хорошая, большая литература, к сожалению, рождается из разочарований.

И вот этот измученный жизнью бывший солдат с несложившейся военной карьерой, лишившийся руки, отсидевший за долги, пять лет проведший в алжирском плену, проваливший четыре попытки побега, после каждой из которых его могли убить, но почему-то не убили, – этот солдат в 58 лет берет и пишет роман «Дон Кихот».

III. О чем книга?

«Дон Кихот» – самый писательский роман в истории, текст, построенный на рефлексии о том, что значит быть писателем, роман о размытой границе между правдой и вымыслом.

Сервантес начинает с предисловия, из которого сразу становится ясно, что автор очень иронично относится к тому, что написал, что для того времени было совершенно нехарактерно. Он использует прием, который сегодня мы назвали бы постмодернистским. В своем предисловии он жалуется читателю, что не может написать нормальное предисловие. Традиционно – и это важное слово, на протяжении всего романа Сервантес будет ополчаться на традиции и опрокидывать традиционные для своего времени представления о литературе, – так вот, традиционно, как, ерничая, пишет Сервантес, авторы в предисловиях выдают список использованной литературы, в котором обязательно есть греческие философы, схоласты, Платон, Аристотель, Ксенофонт, в то время как сам Сервантес в «Дон Кихоте» упоминает только рыцарские романы, ссылаться на которые в предисловии ему довольно стыдно. Ну, потому что несолидно.

Уже там, в предисловии, появляется первый персонаж – безымянный и несуществующий друг автора, его альтер эго. И Сервантес жалуется ему: мол, я так долго писал эту книгу, а сказать о ней нечего, потому что я «выношу на суд сочинение сухое, как жердь, не блещущее выдумкой, не отличающееся ни красотами слога, ни игрой ума, не содержащее в себе никаких научных сведений и ничего назидательного, без выносок на полях и примечаний в конце». Вот другие авторы, жалуется он своему другу, вот у них предисловия так предисловия, а мне и похвастаться нечем.

И вторая проблема – в том, что каждую книгу в те времена предваряли маленькие рецензии от каких-то благородных господ. Знаете, вот как сейчас на обложках книг печатают отзывы известных писателей, считается, что это повышает продажи, – на задней крышке книги, которую вы прямо сейчас читаете, скорее всего, тоже есть такой отзыв.

Ну так вот, во времена Сервантеса было нечто подобное. Только отзывы писали в стихах и принадлежали они не писателям, потому что профессия писателя в те времена только зарождалась. Отзывы писали разного рода уважаемые чиновники – маркизы, графы, епископы, герцоги. И эти отзывы обычно предваряли книгу.

И значит, Сервантес в своем предисловии жалуется воображаемому другу, что вот, мол, смотри, какая катастрофа – ни один уважаемый человек не захочет писать сонеты для моей книги, ведь эта книга о дурацком сумасшедшем рыцаре. На что его друг отвечает что-то в таком стиле: слушай, братан, я был о тебе гораздо более высокого мнения, думал, ты сам догадаешься, что необязательно просить живых людей писать все эти сонеты-отзывы, ты можешь их просто выдумать, как это делают очень многие авторы. Далее друг продолжает давать ему плутовские советы. Например, говорит, что для того, чтобы ссылаться на Библию, ее вовсе не обязательно читать. Ты просто повыдергивай оттуда каких-нибудь звучных цитат про свободу, рабство, жизнь, смерть и поминай их к месту и не к месту – сразу прокатишь за умного. Главное – побольше латинских слов, чтоб вообще ниче не было понятно.

За предисловием следуют сонеты, песни и стихи, которые героям книги «Дон Кихот» посвятили герои других книг. То есть мы видим, что Сервантес внял совету друга и сочинил сонеты от лица героев рыцарских романов, среди них Амадис Гальский, Неистовый Роланд и другие.

Сам роман начинается с рассказа о том, как идальго Алонсо Кехана, начитавшись книг, чуть-чуть поехал головой и решил стать странствующим рыцарем. Он берет себе новое имя, Дон Кихот, и от слов переходит к делу – отправляется в путешествие. И, едва выехав на дорогу, первое, что он делает, – начинает воображать, как его странствия описал бы автор рыцарских романов.

Первые шесть глав – это уже законченная повесть. Алонсо Кехана начитался книжек, сошел с ума, отправился странствовать, напортачил, получил по башке, его вернули обратно. Священник, цирюльник и племянница поняли, что источник его безумия – рыцарские романы, и сожгли их, а вход в его библиотеку заложили кирпичами. Конец. Это уже выглядит как законченная история.

Причем обратите внимание: когда священник и племянница перебирают книги в библиотеке Дон Кихота, среди них они находят книгу Сервантеса.

Дон Кихот сталкивается не с драконами, не с великанами, не с богами. Он сталкивается с обыденностью, которую не может принять. «Дон Кихот» – это история о мире, покинутом богами, о мире максимально приземленном, о мире, из которого ушли чудеса. Что тоже, с одной стороны, совершенно революционная по тем временам мысль, и с другой – она работает как отличная метафора мира, в котором жил тогда Сервантес.

Именно эта мысль, мне кажется, и лежит в основе романа, это и есть его главная тема.

В сорок девятой главе, когда священник и цирюльник связывают Дон Кихота и в клетке везут домой, на пути им встречается каноник. Он поражен тем, что человека везут в клетке, еще и связанного, он думает, что это опаснейший преступник, и, когда ему объясняют, в чем проблема, он толкает речь, которая опять же отзеркаливает и по-новому раскрывает главную тему книги. И эту речь я, наверно, целиком приведу, потому что она выглядит как хорошее наставление вообще любому молодому писателю. В ней каноник размышляет об отношениях между вымыслом и правдой, о том, что вымысел тем ценнее, чем он ближе к правде.

Я приведу пару цитат, они довольно большие, но, мне кажется, важно все это проговорить вслух:

«Какая же может быть красота и соответствие частей с целым и целого с частями в романе или повести, где великана ростом с башню шестнадцатилетний юнец разрезает мечом надвое, точно он из пряничного теста, и где сам автор, описывая битву, сообщает, что силы неприятеля исчислялись в миллион воинов, но коль скоро против них выступил главный герой, то мы, хотим или не хотим, волей-неволей должны верить, что рыцарь этот достигнул победы одною лишь доблестью могучей своей длани? Мне могут возразить, что сочинители рыцарских романов так и пишут их, как вещи вымышленные, а потому они, мол, не обязаны соблюдать все тонкости и гнаться за правдоподобием, – я же на это скажу, что вымысел тем лучше, чем он правдоподобнее, и тем отраднее, чем больше в нем возможного и вероятного. Произведения, основанные на вымысле, должны быть доступны пониманию читателей, их надлежит писать так, чтобы, упрощая невероятности, сглаживая преувеличения и приковывая внимание, они изумляли, захватывали, восхищали и развлекали таким образом, чтобы изумление и восторг шли рука об руку. Но всего этого не может достигнуть тот, кто избегает правдоподобия и подражания природе, а в них-то и заключается совершенство произведения. Я не знаю ни одного рыцарского романа, где бы все члены повествования составляли единое тело, так что середина соответствовала бы началу, а конец – началу и середине, – все они состоят из стольких членов, что кажется, будто сочинитель вместо хорошо сложенной фигуры задумал создать какое-то чудище или же урода. Кроме того, слог в этих романах груб, подвиги неправдоподобны, любовь похотлива, вежливость неуклюжа, битвы утомительны, рассуждения глупы, путешествия нелепы – словом, с искусством разумным они ничего общего не имеют и по этой причине подлежат изгнанию из христианского государства наравне с людьми бесполезными».

Вот тут уже в нем проснулся католик, и дальше он обращается к Дон Кихоту и продолжает свои размышления о том, какой должна быть художественная проза:

«Неужели, сеньор идальго, чтение тошнотворных и пустопорожних рыцарских романов так на вас подействовало, что вы повредились в уме и вообразили, будто кто-то вас заколдовал и прочее тому подобное, столь же далекое от истинного устройства вещей, сколь ложь далека от истины? И как мог человеческий разум допустить, что была когда-то целая прорва всяких Амадисов, этих пресловутых рыцарей, что были все эти императоры, иноходцы, странствующие девицы, змеи, андриаки, великаны, неслыханные приключения, всевозможные чародейства, сражения, жаркие схватки, причудливые наряды, влюбленные принцессы, оруженосцы-графы, забавные карлики, нежные послания, объяснения в любви, смелые женщины – словом, всякий вздор, коим набиты рыцарские романы? О себе могу сказать, что, пока я их читаю, не думая о том, что все это враки, что все это пустое, я еще получаю некоторое удовольствие, но как скоро я себе представлю, что это такое, то мне тогда ничего не стоит хватить лучший из них об стену, а если б у меня в эту минуту горел огонь, я бы и в огонь их пошвырял, и они в самом деле заслуживают подобной казни, ибо все это выдумки и небылицы, и поведение их героев не соответствует природе вещей; ибо они создают новые секты и новые правила жизни; ибо невежественная чернь верит всей этой ерунде и принимает ее за истину. И сочинители этих романов еще имеют наглость смущать умы здравомыслящих и благородных идальго, как это мы видим на примере вашей милости, ибо они довели вас до такой крайности, что пришлось засадить вас в клетку и везти на волах, подобно как возят с места на место тигров и львов и показывают их за деньги. Полно же, сеньор Дон Кихот, пожалейте себя, возвратитесь в лоно разума, обратите ко благу тот светлый ум, коим небо вас наделило, и употребите счастливейшие способности ваши на иного рода чтение, которое послужит вам к чести и на пользу вашей душе. Если же, несмотря ни на что, вследствие природной склонности, вас потянет к книгам о подвигах и о рыцарских поступках, то откройте Священное Писание и прочтите Книгу Судей: здесь вы найдете великие и подлинные события и деяния столь же истинные, сколь и отважные».

И вот это просто прекрасно! Я специально взял цитату целиком, потому что, мне кажется, именно здесь особенно ярко проявляется ироничная природа романа. Каноник разносит рыцарские романы и говорит, что они набиты враками, в которые верят только неучи, и тут же советует Дон Кихоту почитать Священное Писание и Книгу Судей, и любой современный читатель, конечно же, сразу оценит скрытую иронию. При этом мы знаем, что Сервантес был человеком верующим, он, как считается, принадлежал к ордену иезуитов и, как многие испанцы тех времен, был католиком. Но при этом в «Дон Кихоте» он не щадит священные тексты и даже Священное Писание у него становится инструментом размышления о языке и о достоверности.

Очень важно, открывая «Дон Кихота», помнить, что это еще и роман о чтении, о том, как странно текст преломляется в голове у каждого читателя. Это один из первых романов о перспективе и субъективности. В этой книге нет носителя абсолютной истины, даже каноник в конце компрометирует собственную речь, создавая новый слой иронии. Все события, описанные в книге, всегда даются с точки зрения определенного персонажа, и убеждения, оптика этого персонажа очень влияют на то, что мы, читатели, в итоге получаем. И плюс каждый персонаж романа оценивается по тому, какие он или она читает книги; это главный критерий.

В этом смысле «Дон Кихот» – это еще и роман о конфликте между миром и нашими представлениями о нем. О конфликте идеального и материального. Ну то есть, например, каждый из нас был влюблен, и, когда мы влюблены, мы наделяем партнера или партнершу свойствами, которые, вообще-то, им не присущи, мы считаем их умнее, ярче и красивее, чем они есть в реальности, – мы их идеализируем. И это тоже, как видите, сквозная тема «Дон Кихота», потому что главный герой ко всему на свете относится именно так – он все идеализирует. И получает за это по башке, естественно.

«Дон Кихот» – это книга о способности или, точнее, о неспособности текста транслировать истину, о том, что любой текст в том или ином виде искажает мысль. И далее – о том, что книги могут быть опасны для тех, кто относится к ним без разумных сомнений. Дон Кихот принимал все, написанное в рыцарских романах, за истину и в итоге натворил много бед, которые свалились в том числе и на него. Мы в этой связи также можем вспомнить рыцарей-крестоносцев, прочих фанатиков, которые проливали кровь, потому что отринули сомнения и восприняли все, что написано в Библии, за истину. И получается, что «Дон Кихот» – это еще и книга о фанатизме и о том, насколько достоверным может быть написанное слово.

Потому что и тогда, за много лет до написания «Дон Кихота», философы, например, спорили насчет переводов священных текстов. То есть лингвистики, семиотики и прочих наук о смыслах и знаках еще не было, но философы уже спорили о том, можно ли считать священным перевод Библии. То есть является ли латинский перевод Библии аутентичным, потому что изначально она написана была не на латыни, как вы понимаете.

То есть даже там, даже в этом священном, сакральном тексте, тоже есть ошибки. Ведь ошибки и искажения есть в любом переводе. Переводы создают люди, а люди ошибаются. Любой, кто занимался переводами, легко расскажет вам историю о том, как неудачно выбранное слово может изменить смысл фразы – а может, и всего текста – на противоположный.

Тут в качестве иллюстрации лучше всего подойдет цитата из романа Джона Стейнбека «К востоку от Эдема». В нем есть великолепный пассаж о переводах Библии, о том, как перевод священного текста может предопределить культуру и жизнь людей, которые этим переводом руководствуются. Контекст такой: один из персонажей, китаец Ли, рассказывает, как решил прочесть Библию и запнулся на притче о Каине и Авеле.

«Почти десять лет назад, – сказал Ли. – Повесть эта врезалась мне в душу, и я стал вдумываться в нее, слово за словом. И чем больше вдумывался, тем глубже делался ее смысл. Тогда я сравнил разные переводы – они оказались довольно близки. Только на одном месте я споткнулся – там, где Иегова спрашивает Каина, почему тот огорчился. Согласно английской Библии, изданной при короле Иакове, Бог говорит: “Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? а если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты будешь господствовать над ним”. Меня остановило “будешь господствовать”, ибо это – обещание Каину, что он победит грех.

Затем я раскрыл американскую Стандартную Библию, совсем недавно вышедшую, – продолжал Ли, отпив кофе из чашки. – И она переводит иначе: “Но ты господствуй над ним”. Это ведь совсем иное дело. Тут не обещание, а приказ. И забрало меня за живое. Что ж, думаю, за слово стоит в оригинале, в подлиннике Библии, допускающее такие разные переводы?»[7]

И далее Ли рассказывает, как вместе со старцами читает Библию в оригинале.

«– Через два года мы почувствовали, что можем приступить к вашим шестнадцати стихам из четвертой главы “Бытия”. Старцы также признали стих седьмой очень важным. “Будешь господствовать”? “Господствуй”? И вот какое золото намыли мы долгими трудами: “Можешь господствовать”. “Ты можешь господствовать над грехом”. И улыбнулись старцы, закивали головами, чувствуя, что недаром потрачены два года. И благодаря этому труду вышли они из своей китайской обособленности – и сейчас изучают древнегреческий.

Дрожащей от волнения рукой Ли вновь наполнил изящные чашечки. Выпил свою одним глотком.

– Разве не ясно? – воскликнул он. – Американская Стандартная приказывает людям господствовать над грехом, как господствуют над невежеством. Английская королевская сулит людям непременную победу над грехом, ибо “будешь господствовать” – это ведь обещание. Но древнееврейское слово “тимшел” – “можешь господствовать” – дает человеку выбор. Быть может, это самое важное слово на свете. Оно говорит человеку, что путь открыт – решать предоставляется ему самому. Ибо если “ты можешь господствовать”, то верно и обратное: “а можешь и не господствовать”. Разве не понятно?»

Мне кажется, это очень точное описание сути и тонкостей перевода, поэтому я его почти целиком здесь привел. И вместе с этим пассажем я потихоньку перейду ко второй части романа, потому что как раз она выводит идеи Сервантеса – о хрупкости смыслов, о том, как история искажается в печатном слове, и об отношениях правды и вымысла, – во второй части все еще сильнее углубляется и еще лучше проговаривается. Вторая часть «Дон Кихота» – это гораздо более крутой роман, и я сейчас постараюсь объяснить почему.

IV. Мета-Кихот

В 1614 году выходит продолжение, но автор его – не Сервантес. Автор – Алонсо Фернандес де Авельянеда. До сих пор неизвестно, кто скрывался под этим псевдонимом, но факт остается фактом: «Дон Кихот» был так популярен, что люди начали писать фанфики, а один из них – хитрожопый Авельянеда – просто буквально написал и издал продолжение.

И через год, в 1615-м, выходит официальное, авторское продолжение Сервантеса. Исследователи утверждают, что он начал писать продолжение в 1612 году и в 1614-м у него была только половина рукописи. А потом выходит книга Авельянеды – самозванца, – и Сервантес в спешке дописывает свой роман. Наверно, мы можем сказать спасибо Авельянеде, ведь благодаря ему внутри второй части настоящего «Дон Кихота» у нас есть еще и размышления о самозванстве и даже сцена сражения Дон Кихота с самозванцем. Вот вам еще один метауровень книги.

То есть понимаете, да? Сервантес дописывает вторую часть, сиквел своей книги, из ревности, в качестве ответа. Это фактически литературный рэп-батл семнадцатого века. И это тот случай, когда хочется сказать: «Если бы Авельянеды не существовало, его следовало бы выдумать», потому что есть какая-то удивительная гармония в том, что у книги, целиком посвященной писательству, у книги, постоянно рефлексирующей на тему авторства, правды и вымысла, – именно у этой книги появляется фанфик, ложное, неканоническое продолжение.

И боже мой, как же Авельянеда подставился. Просто представьте себе, как Сервантес, узнав о существовании самозванца, закатал рукава, сел за стол и начал вписывать его в свою книгу.

Вторая часть уже настолько «мета», что дальше просто некуда. В самом начале второй части мы узнаем, что все персонажи романа читали первую книгу (ну, кроме Санчо, он не умеет читать). Таким образом, первая книга «Дон Кихота» существует внутри второй, более того – здесь же существует и фанфик Авельянеды. И каждый персонаж должен как-то на это реагировать, здесь Сервантес вновь предается медитации на тему чтения, восприятия реальности и вымысла и того, как литература влияет на читателя.

Если в первой части говорилось о влиянии рыцарских романов на разум Дон Кихота и каждый персонаж высказывал свое мнение о рыцарских романах (и мы помним большой монолог каноника в конце), то вторая часть – другая. В ней Сервантес размышляет о том, какое влияние первая часть оказала не только на читателей романа, но и на самих персонажей. Дон Кихот и Санчо Панса сталкиваются с тем, что их начинают путать с литературными персонажами. Реальные Кихот и Санчо (тут я делаю кавычки пальцами) встречаются с людьми, которые читали роман и сформировали на его основе свое мнение о героях. Эти люди ждут, что Санчо и Кихот будут вести себя определенным образом, соответствующим их представлениям.

Вторая часть целиком отдается метаиграм: мы узнаем, что читаем найденную рукопись ученого мавра Сида Ахмета бен-Инхали и текст, который мы читаем, – это перевод. К тому же в текст периодически вторгается переводчик, который уже в пятой главе, например, сообщает, что, «дойдя до пятой главы, переводчик этой истории объявляет, что глава эта, по его мнению, вымышленная, ибо в ней Санчо Панса изъясняется таким слогом, какого нельзя было бы ожидать от ограниченного его ума, и рассуждает о таких тонкостях, которые не могли быть ему известны; однако ж, дабы исполнить долг службы, переводчик положил перевести ее; итак, он продолжает».

В начале 24-й главы переводчик снова влезает в книгу и сообщает вот что: «Переводчик великой этой истории объявляет, что, дойдя до главы о приключении в пещере Монтесиноса, он обнаружил на полях подлинника следующие собственноручные примечания первого автора этой истории Сида Ахмета Бен-инхали».

В 42-й главе Дон Кихот заходит в книгопечатню и натурально начинает общаться с наборщиком и переводчиком книги.

«Случилось, однако ж, что, проходя по какой-то улице, Дон Кихот поднял глаза и над дверью одного дома увидел вывеску, на которой огромными буквами было написано: Здесь печатают книги; это несказанно его обрадовало, потому что до той поры ему еще не приходилось видеть книгопечатню, и у него явилось желание узнать, как в ней все устроено. Он вошел внутрь со всею своею свитою и увидел, что в одном месте здесь тискали, в другом правили, кто набирал, кто перебирал, – одним словом, пред ним открылась картина внутреннего устройства большой книгопечатни. Подойдя к одной из наборных касс, он спросил, для чего она служит; рабочие ему объяснили; он подивился и прошел дальше».

Потом он встречает переводчика, и они начинают обсуждать суть и природу переводов – и вот здесь вы можете вспомнить, о чем я уже говорил выше, еще в первой части: «Дон Кихот» – это еще и роман о трудностях перевода, о потере смыслов.

Во второй части Сервантес буквально устами своего героя начинает на эту тему размышлять:

«Перевод с одного языка на другой, если только это не перевод с языка греческого или же с латинского, каковые суть цари всех языков, – это все равно что фламандский ковер с изнанки: фигуры, правда, видны, но обилие нитей делает их менее явственными, и нет той гладкости, и нет тех красок, которыми мы любуемся на лицевой стороне, да и потом, чтобы переводить с языков легких, не надобно ни выдумки, ни красот слога, как не нужны они ни переписчику, ни копиисту. Я не хочу этим сказать, что заниматься переводами непохвально; есть занятия куда ниже этого, и, однако ж, мы ими не гнушаемся, хоть и приносят они нам гораздо меньше пользы».

После этого он прощается с переводчиком, идет дальше и встречает нечто совершенно невероятное:

«Он прошел дальше и увидел, что правят листы еще одной книги; когда же он спросил, как она называется, ему ответили, что это вторая часть “Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского”, сочинение некоего автора, проживающего в Тордесильясе.

– Слыхал я об этой книге, – заметил Дон Кихот. – Признаться сказать, я полагал, что ее уже успели сжечь за ее вздорность, а пепел развеяли по ветру, ну да, впрочем, дождется свинья Мартинова дня. Истории вымышленные только тогда хороши и увлекательны, когда они приближаются к правде или правдоподобны, истории же, имеющие своим предметом происшествия истинные, тогда только и хороши, когда они правдивы.

И, сказавши это, Дон Кихот с некоторою досадою покинул книгопечатню».

V. Леонор де Сервантес

А вообще, знаете что? Я передумал. Начиная этот текст, я был уверен, что хочу написать роман о Сервантесе. Теперь я думаю, что на самом деле роман о матери Сервантеса – Леонор – гораздо более оригинальная идея. Я бы написал о пяти годах ее жизни – вот это был бы по-настоящему, по-сервантесовски неожиданный твист.

Я так и вижу: в дом Сервантесов приезжает гонец и сообщает Леонор ужасную весть – оба ее сына захвачены пиратами и сейчас находятся в алжирском гетто, где каждый день им угрожает смертельная опасность. Денег на выкуп нет, и первым делом мать отправляется обивать пороги военных ведомств, ее старший сын – герой битвы при Лепанто, и она надеется, что его заслуги перед родиной помогут ей набрать денег на выкуп. Но Испания в кризисе, страна втянута в войну, которую обречена проиграть, народ голодает. «У нас таких героев – завались, каждый второй», – говорят ей чиновники.

Общими усилиями две дочери, мать и отец наскребают триста эскудо, но денег хватает лишь на выкуп младшего сына, Родриго. Мигель остается в плену, тут и начинается настоящее приключение Леонор де Сервантес. Она отправляется в путешествие по Испании, ее цель – собрать пятьсот эскудо, сумму выкупа.

В пути к ней присоединяется монах верхом на осле. Он из ордена тринитариев – братства, главная цель которого – выкупать из алжирского плена католиков.

И так они вдвоем – мать будущего автора «Дон Кихота» и монах на осле – едут по стране и добиваются аудиенции высших военных чинов. Каждому из чиновников Леонор рассказывает историю своего сына, но быстро замечает, что ее слова не производят на растолстевших генералов совершенно никакого впечатления – правда о солдате-калеке в алжирском плену не трогает их сердца. И однажды во время очередной аудиенции мать начинает изменять историю, на ходу придумывая новые детали. Поверх простой и скучной правды она надстраивает слой яркого вымысла – и вдруг это срабатывает!

Ее слова трогают одного из генералов, западают ему в душу, и он дает ей немного денег на выкуп.

В дороге между городами Леонор обсуждает произошедшее с монахом. Ее гложут сомнения, ведь фактически генерал дал ей денег не для того, чтобы она выкупила сына, – он заплатил ей за хорошую историю.

Отметим, что монах-тринитарий, с которым она путешествует, – я думаю, уже давно пора дать ему имя, назовем его Анхель – человек не очень грамотный, но весьма проницательный. Он и сам заметил, что она изменила историю, сделала ее более динамичной и захватывающей и это сработало.

В пути они обсуждают эту проблему: в чем разница между вымыслом и ложью? Если ты, пытаясь спасти родного человека из плена, прибегаешь к манипуляциям – это аморально?

Но, замечает мудрый Анхель, ведь и генерал на самом деле заплатил именно за историю – а значит, тут нет греха.

В следующем городе они встречают певца, который зарабатывает на жизнь тем, что играет на лютне и поет песни, пока прохожие бросают ему монеты в лежащую на земле шляпу. И Леонор замечает, что выстроенные в верном порядке слова оказывают на людей поистине магическое воздействие. Она покупает бумагу, перо и чернила и начинает записывать историю – ту самую, которую раз за разом рассказывает генералам.

Она переписывает ее снова и снова, добавляет деталей и с новой версией идет к следующему генералу. Но в этот раз ее история не срабатывает – она перестаралась, рассказ звучит фальшиво и слишком сказочно. Генерал смеется над ней – он не верит ни единому ее слову.

В дороге Леонор вновь обсуждает случившееся с Анхелем – она все больше узнает о писательском ремесле и, кажется, начинает чувствовать нутром границу между ложью и вымыслом. И тогда она вновь переписывает историю, упрощает ее, срезает с нее все лишнее, все вычурные и давящие на жалость детали. Но при этом с историей Мигеля она обращается вольно, позволяет себе менять местами события и подгонять их друг к другу, она уже знает, чувствует, как работает внутренняя логика драмы и как с помощью слов транслировать не только факты, но и эмоции и ощущения. Только одного она пока не знает: она прирожденная рассказчица, ее интересно слушать, у нее талант.

И следующий генерал, выслушав новую версию ее истории, ударяется в слезы и дает ей денег – довольно большую сумму. В дороге с Анхелем она вновь обсуждает странную природу языка. Она всего лишь поменяла несколько событий местами и изменила тон, сама история осталось той же самой. Но раньше она не трогала людей, а теперь даже старые генералы не могут сдержать слез.

В следующем городе наши герои встречают торговца книгами, и Леонор обнаруживает, что ее история – та самая, которую она рассказывала людям, теперь живет своей жизнью, в виде книги. Один из генералов – тот самый, что посмеялся над ней и выгнал, – записал все, что она рассказала, и опубликовал под своим именем, и теперь «Жизнь Мигеля, однорукого пленника» Алонсо Фернандеса продается во всех книжных лавках и имеет успех.

Леонор покупает книгу и обнаруживает, что генерал переврал все – поверх правды и вымысла он налепил столько лжи, что трагическая судьба ее сына теперь похожа скорее на рыцарский роман, в котором главный герой – благородный солдат – поднимает бунт в алжирском гетто и в конце вешает своих пленителей на фонарях. Тем временем его мать, мошенница и проститутка Леонор, ездит по генералам, торгует телом и жалостливыми историями, зарабатывая на страданиях сына.

На дворе XVI век, никто и слыхом не слыхивал об авторских правах, поэтому Леонор не может ни подать в суд, ни пожаловаться. Обсудив ситуацию с Анхелем, который тоже в ярости, ведь в книге Алонсо Фернандеса он выведен дурачком и скотоложцем, она принимает вызов и отправляется в поместье генерала, чтобы призвать его к ответу. Генералу не нравится, что его называют лжецом. Он приказывает арестовать Леонор и Анхеля – их обвиняют в мошенничестве и бросают в темницу. И именно там Леонор де Сервантес пишет свою собственную версию истории – ту самую, которую мы сейчас читаем, – в ней будут упомянуты и бесчестный Алонсо Фернандес, и его ужасная, лживая, ложная «Жизнь Мигеля».

VI. Ходжа никогда не пристрелят

Вопрос только: как бы я закончил такой роман? И возможно ли завершить его на высокой ноте?

Я долго искал подходящую концовку и наконец набрался смелости проконсультироваться с одним известным сервантистом – для удобства назовем его Кин Чарльзбот. Через знакомых я добыл его контакт и вкратце расписал ему свою идею. Чарльзбот похвалил меня за интерес к теме – снисходительным тоном, каким взрослые обычно хвалят рисунки своих бесталанных детей, – назвал «тем еще выдумщиком» и указал на несколько просчетов. К тому моменту я уже охладел к своей идее и думал над другим романом – о группе сектантов, которые штурмуют морг, чтобы выкрасть из него тело своего гуру. Я поблагодарил Чарльзбота и ненадолго забыл о нем, а потом получил еще одно письмо: оказывается, моя идея его заинтересовала – проблема была в том, что, по его словам, «она никуда не годится по ряду причин», и дальше в длинном письме он очень педантично эти причины перечислил. Причин было восемнадцать. В течение месяца я раз в три дня находил в почте письмо от знаменитого сервантиста, который сообщал мне, что вновь придумал, как «улучшить» мою идею, и фактически переписывал мой воображаемый роман заново – добавлял туда персонажей и иногда менял им пол. Например, он посоветовал мне сделать главным героем отца Сервантеса, а не мать – так, по его мнению, «параллель между поколениями будет весьма очевидна (sic), плюс тема отцов и детей». Восьмое его письмо заканчивалось репликой: «Теперь меня официально можно считать вашим соавтором:)» – именно так, письмо заканчивалось смайликом.

Когда в ответном письме я осторожно поблагодарил его за помощь и сообщил, что пока не уверен, хочу ли вообще писать этот роман, он пришел в ярость и сообщил мне, что, если я не готов идти до конца, тогда не стоило тратить его время на всякую ерунду. В последнем своем письме он пожелал мне удачи с романом, но отметил, что, если роман о Сервантесе все-таки выйдет и он найдет в нем хоть одну из своих идей, он пойдет в суд и легко докажет факт плагиата. «Я сохранил нашу переписку», – писал он в конце.

Я перечитал его письма. В них было столько слоев иронии, что меня тут же осенило – вот оно! Именно так я и закончил бы свой роман о Сервантесе – по образу и подобию «Бледного огня» Набокова. Первая часть – это, собственно, путешествие Леонор и Анхеля, а вторая – построчный комментарий сервантиста, который критикует и интерпретирует аллюзии и сюжетные ходы. Он находит в тексте ошибки и оставляет язвительные комментарии вроде: «Между этими городами 200 километров, имейте совесть, молодой человек, или они у вас на BMW передвигаются?» Причем вначале он еще спокоен, но ближе к середине текста начинает закипать из-за глупых ошибок автора, а во второй половине комментариев и вовсе бросается переписывать мой роман за меня, потому что я, автор, очень мало понимаю в реалиях XVI века и еще меньше – в творчестве Сервантеса.

Говорят, Исаак Левитан любил угрожать: не злите меня, а то нарисую! Сейчас я обдумываю еще одну идею для романа: о человеке, который хотел стать соавтором книги, но немножко перестарался – и стал ее персонажем.

История осады OZ:

О художественном переводе

I. Чучело мыши

Мне было двадцать или около того, и я читал «Мешок с костями» Стивена Кинга. Роман о романисте, который после смерти жены уезжает в глушь и там пытается справиться с горем. Герой живет в доме, населенном призраками, и то и дело слышит, как звенит колокольчиком чучело мыши, что висит на стене над камином.

С этой мышью было что-то не так, я каждый раз спотыкался об нее в тексте. Что именно Кинг пытается тут сказать? Чучело мыши на стене, думал я, это довольно эксцентричное дизайнерское решение, а главный герой вовсе не выглядит эксцентриком. Да и вообще, я никогда не слышал о такой традиции – делать из мышей декоративные чучела. Еще и с колокольчиком. Я так и представлял себе: камин, на нем на задних лапках стоит мышь (не могла же она в самом деле висеть) и держит в передней лапке колокольчик. Мне стало интересно, и я полез в оригинал и обнаружил там… лося. Переводчик Виктор Вебер перепутал слова mouse и moose. Все встало на места: над камином у героя висела голова лося с колокольчиком в носу.

Помню, я схватился за голову – как? Как можно было допустить такое? Я понимаю, никто не идеален, но неужели никто не вычитывал перевод перед отправкой в типографию?

Это потом я узнал о печальной судьбе романов Стивена Кинга в России и о том, какие причудливые штуки вытворяет Вебер. Для меня это стало откровением: оказывается, перевод может отличаться от оригинала. А в том, насколько комичными – или, наоборот, трагичными – могут быть отличия, я убедился на личном опыте спустя всего каких-то пять лет.

В 2013-м я учился в школе иностранных языков, готовился к кембриджскому тесту CAE и, чтобы подтянуть навыки, решил перевести роман Дэвида Митчелла “Black Swan Green”. Это была ужасная, чудовищная идея, но рядом не было никого, кто объяснил бы мне, почему нельзя просто так взять и перевести роман. Я все делал по наитию и налепил при переводе столько ошибок, что хватило бы на отдельную книгу анекдотов – чем дальше по тексту, тем сильнее мой «перевод» отрывался от оригинала и дрейфовал куда-то совсем в другую сторону. И это при том, что намерения у меня были самые благие – я просто не понимал, что делаю.

Одна из ошибок особенно врезалась в память: мать главного героя говорит, что половина прибыли от продаж картин в галерее “goes to Christian Aid”, имея в виду, конечно же, христианскую организацию. Фактически она говорит, что деньги пойдут на благотворительность, в моем же переводе организация превратилась в человека – Кристиана Эйда.

Когда мне указали на ошибку, я помню, как отчетливо почувствовал себя чучелом мыши. Я до сих пор уверен, что, если бы у меня был фамильный герб, я бы изобразил на нем чучело мыши. Этот образ с тех пор закрепился в моем языке – в качестве идиомы. К счастью, я больше ничего и никогда не переводил в одиночку, мой друг Сергей Карпов всегда страховал меня и вылавливал все – или многие – чучела мышей из моих черновиков.

«Эй, у тебя там на пятой странице два мышиных чучела».

«Внимание! Нашествие мышиных чучел на странице триста двадцать!»

II. Вавилонский кошмар

Мне кажется, это вообще главный ночной кошмар любого писателя и/или переводчика – ошибиться в формулировке, быть неверно понятым. Многим, я уверен, хоть раз снилось нечто подобное: ты пытаешься что-то сказать, но люди, которые вроде бы говорят с тобой на одном языке, абсолютно не могут понять, что тебе нужно, и каждая новая попытка подобрать слова и прояснить мысль приводит лишь к тому, что ты все сильнее и сильнее злишь окружающих – и каждым новым словом лишь приближаешь свою смерть.

Я даже как-то думал написать об этом – роман или хотя бы рассказ: допустим, главный герой делает заказ по телефону, но вместо сельскохозяйственного оборудования ему присылают ружье и коробку патронов – оператор вместо слова «орудие» услышал «оружие». Герой пытается исправить ошибку, но вернуть товар нельзя – оружие не подлежит обмену и возврату. Не важно, кто ошибся при заказе – клиент или оператор. Тогда герой пишет жалобу в магазин, и снова возникает путаница – в этот раз из-за слова «жертва». Он пишет, что готов пойти на любые жертвы, но из-за неловкого подбора и порядка слов система считывает его заявление как угрозу; он хочет сказать: «Это дело принципа, я готов многим пожертвовать ради достижения цели», но получается что-то вроде «Если не пойдете мне навстречу, будут жертвы». Герой оказывается заперт в сновидческой логике кошмара – что бы он ни сказал, его понимают неправильно, и каждая попытка диалога приводит лишь к новым сбоям в коммуникации. В конце концов герой действительно расчехляет ружье, вставляет в него патроны и открывает огонь по людям, которые пришли арестовать его за то, что он разговаривает на непонятном им языке.

III. Это уже было в «Симпсонах»

И да, я знаю, идея выстроить текст на небольшой языковой ошибке, которая приводит к катастрофическим последствиям, не очень-то оригинальна. В книге Романа Шмаракова «Автопортрет с устрицей в кармане» вокруг ошибки в тексте построена одна из коллизий. Действие «Автопортрета» происходит близ городка Бэкинфорда, в который каждый год съезжаются ряженые рыцари-реконструкторы, чтобы отпраздновать годовщину знаменитого сражения. Проблема в том, что, по словам героев во второй главе, никакого сражения при Бэкинфорде не было. Все свидетельства о нем восходят к единственному источнику – хронике Герарда Марша, в которую из-за невнимательности переписчика прокралась ошибка. Слова “back and forth” переписчик написал слитно, и в итоге вместо наречия «туда-сюда» в тексте возник целый город (в оригинале было: “And so they went back and forth for the battle”, а переписчик написал: “And so they went to Beckenford for the battle”).

Еще один яркий пример такого рода – «История осады Лиссабона» Жозе Сарамаго. Главный герой романа, корректор Раймундо Силва, – один из лучших в своем деле. Он въедливый и внимательный и к своей работе относится с самурайской преданностью. Вычитывая исторический труд по истории Португалии, он тратит целые часы на фактчек и постоянно ловит автора на ошибках – тут перепутаны даты, здесь катапульты вместо баллист. Но однажды случается странное – хорошо налаженный, идущий привычной колеей рабочий процесс вдруг дает сбой. Раймундо «снова и снова читает одну и ту же строку, а она снова и снова округло сообщает, что крестоносцы помогут португальцам взять Лиссабон»[8]. И что-то – какой-то внутренний демон – заставляет его исправить предложение, изменить его: «И вот, твердой рукой сжав шариковую ручку, [он] прибавляет к тексту на странице одно слово – слово, которого в тексте у автора нет и во имя исторической истины быть не могло, а слово это – НЕ, и теперь получается, что крестоносцы не помогут португальцам взять Лиссабон…»

И так – вместе с лишней частицей «не» – рукопись отправляется в типографию. Спустя тринадцать дней все вскрывается, издатель находит частицу и вызывает Раймундо на разговор. К огромному удивлению корректора, его не увольняют, лишь объявляют выговор. А дальше происходит совсем уж удивительное: сотрудница издательства Мария-Сара предлагает Раймундо написать свою версию книги – Историю Неосады Лиссабона, где крестоносцы таки не пришли на помощь португальцам и война была проиграна. Раймундо удивлен и сначала не понимает зачем, но соблазн слишком велик – если всего лишь одна приставка «не», вставленная в чужой текст, дала ему столько эмоций и так сильно изменила его жизнь, то что же дальше?

«История осады Лиссабона» – идеальная притча не только о цене слова, одного-единственного слова, но и о соблазне власти. Мы привыкли читать истории о власти текста над человеком, о том, как книги вторгаются в жизнь людей и меняют ее. У Сарамаго все наоборот – он пишет роман о том, как человек меняет книгу, о том, как беспомощен текст – и сама История – в руках человека, вооруженного пером. В романе прекрасно отражена не только работа над чужой рукописью, но и момент, когда внутренний мистер Хайд шепчет на ухо: «Давай, сделай это, исправь, исправь, исправь, ты лучше знаешь, ты умнее автора!»

IV. Исправленному верить

Спустя пару лет после Кристиана Эйда я ввязался в очередную авантюру: мы с Сергеем Карповым согласились перевести для издательства «Бесконечную шутку» Уоллеса. Мы оба были непрофессионалы, поэтому, конечно, плохо представляли, что нас ждет, мы просто любили его тексты. Я помню, как однажды вечером получил от Сергея очередной файл с правками. Файл был разбит на два столбика: слева оригинал, справа перевод, а по краям на полях – комментарии и предложения правок. Я правил текст и боролся с раздражением – каждое слово было не на своем месте, каждое слово не до конца передавало смысл оригинального текста. Между оригиналом и переводом всегда был зазор, который я никак не мог закрыть, и я совершенно не знал, как с этим бороться, и если и боролся с чем-то, то в основном с желанием все бросить к чертям. А потом вдруг подумал, что этот формат – два столбика и комментарии на полях – я мог бы превратить в роман. То есть буквально написать двуязычный текст, который ближе к середине вдруг сломался бы из-за того, что переводчик запустил внутрь «чучело мыши» – совсем как я, когда переводил Митчелла. Мне нравилась эта идея – об ответственности переводчика, о том, как одна неверно понятая реплика может обрушить целый роман, изменить его до неузнаваемости.

Примерно тогда же я читал книгу о Викторе Шкловском и обнаружил там очередную историю про «чучело мыши»: «В “Сборнике по теории поэтического языка” [была целая глава] об эротическом остранении в литературе. Материал для научного труда действительно был настолько неожиданный, что даже прекрасный переводчик и филолог Юрий Штридтер выражение “стала раком” перевел на немецкий как “wurde ein Krebs” – “превратилась в рака”, дополняя порнографическую сказку кафкианским превращением»[9].

Я так и представлял себе свой роман: в одном столбике – секс, во втором – боди-хоррор с клешнями и панцирем.

Как и многие другие идеи, эта жила где-то внутри. Иногда я доставал ее и вертел в воображении, но приступать не спешил. Я начал усложнять ее: подумал, что было бы классно между главами вставлять интермедии с письмами переводчика автору – или лучше редактору издательства! Из писем было бы ясно, что переводчик невысокого мнения об авторе и начинает исправлять «косяки оригинала» – ну, или то, что он считает косяками. А еще – бросается адаптировать текст под современные реалии. В итоге текст, который изначально выглядел бы более-менее прилично, ближе к концу полностью утрачивал бы всякую связь с оригиналом.

Звучит безумно, но на самом деле подобные истории не то чтобы редкость. В 2014 году, например, выяснилось, что исландский перевод «Дракулы» Брема Стокера имеет мало общего с английским оригиналом. Исландский переводчик фактически не перевел, а пересказал историю о графе на свой лад, и на протяжении сотни лет исландские читатели даже не подозревали, что читают другую книгу.

В 2016 году скандал разразился вокруг романа корейской писательницы Хан Ган «Вегетарианка». Книга получила международного Букера, что вызвало в Южной Корее легкое недоумение, потому что на родине книга за десять лет так и не обрела славы – а тут сразу международный Букер. Когда сравнили оригинал с переводом, оказалось, что тексты очень сильно отличаются – и языком, и тоном. Фактически это были разные книги.

И таких случаев в истории перевода – десятки, если не сотни.

Я уж молчу про Александра Волкова, советского педагога и математика, который в 1930-е, дабы подтянуть английский, решил перевести «Волшебника страны OZ» Фрэнка Баума, а в итоге навертел поверх оригинального текста своих собственных фантазий и издал под своим именем.

Стоп, погодите-ка…

Вот же оно!

Почему никто еще не написал «Историю осады OZ»? Историю о том, как советский автор берется за перевод сказки и где-то в середине поддается соблазну власти, забивает на оригинал и угоняет чужой текст? Это же просто золотая жила. Особенно учитывая, что история создания оригинальной сказки сама по себе тянет на отдельную книгу.

V. Начнем сначала

Лайман[10] Фрэнк Баум родился 15 мая 1856 года в семье банкира/инвестора. Ребенком он был творческим и, говорят, в четырнадцать убедил отца купить ему печатный станок и вместе с младшим братом начал выпускать собственную ежемесячную газету. Чем он только не занимался в жизни: играл в театре, в опере, писал пьесы, статьи в газеты, торговал хрусталем, технической смазкой, шерстью и даже гамбургскими курами.

С деньгами, даром что сын банкира, у Баума было не очень – сразу два финансовых кризиса больно ударили по семейному бизнесу, а тяжелая травма отца после падения с лошади только усугубила положение – патриарх больше не мог управлять делами, и от былого состояния почти ничего не осталось. Поэтому, чтобы прокормить детей, в 1881 году Л. Фрэнк Баум устраивается коммивояжером в компанию «Питкин и Брукс» и колесит по стране, проводя целые недели и месяцы в командировках. Возвращаясь домой, он все свободное время посвящал детям – рассказывал им сказки. Здесь-то и начал проявляться его талант – он был так хорош в импровизациях, что мог на ходу сочинять сюжеты, героев и удивительные приключения. Однажды жена, Мод, дослушав очередную его импровизацию, предложила ему записать свои истории – ведь из них может получиться неплохая книжка.

«Я начал работать тут же, в гостиной, – писал позже Баум в дневнике. – Сказка писалась сама собой. Скоро у меня кончилась бумага, и я строчил на старых конвертах, пока и они не кончились. Мне никак было не придумать название волшебной страны. Но останавливаться не хотелось. Я оглянул гостиную и вдруг увидел два ящика с деловыми бумагами, разложенными в алфавитном порядке. На одном было написано “От А до N”, а на другом “От О до Z” – “OZ”, страна OZ».

Примерно тогда же, в конце 1898 года, в чикагском пресс-клубе он познакомился с Уильямом Уоллесом Дэнслоу. У них не было ничего общего: Дэнслоу – одинокий, депрессивный, склонный к алкоголизму художник-самоучка, Баум – семьянин, трудяга, сын разорившегося банкира. И тем не менее они подружились и кучу времени проводили вместе, обсуждая совместный проект – тогда еще не изданную книгу о Дороти и ее друзьях.

Дэнслоу создал для книги больше сотни иллюстраций, друзья сразу решили, что иллюстрации будут цветные. Цвета играли в книге важную роль – палитра менялась в зависимости от события или ландшафта. Из серого Канзаса через синюю страну манчкинов и Изумрудный город к красному финалу. Книга складывалась в радугу. Довольно смелое, авангардное решение, учитывая, что дело было в конце XIX века и цветная печать была настолько дорога, что им отказали все издатели.

– Вы в своем уме? Это никогда не окупится!

И они напечатали OZ за свой счет.

И Баум, и Дэнслоу были очень довольны результатом и даже собирались взяться за что-то новое.

Но – не случилось. Потому что «Волшебника страны OZ» ждал небывалый успех.

Когда на Баума и Дэнслоу обрушилась популярность, их отношения резко испортились. Возник вопрос: а чья это заслуга?

Баум – автор текста. Но миллионы детей в США влюбились в книгу именно благодаря чудесным иллюстрациям. И теперь уже невозможно сказать, что там было важнее. Или, точнее, важно было и то и другое.

В 1902 году Баум и Дэнслоу, тогда еще друзья, подписали контракт со студией на создание мюзикла по мотивам книги. Адаптацией занимался Баум. Очень скоро мюзикл Wicked стал самым кассовым в истории, и его успех буквально озолотил авторов. Проблема заключалась в том, что по контракту Дэнслоу владел половиной авторских прав и Баум был обязан отдать ему половину роялти.

Вот тут-то их дружба и треснула. Баум заупирался: ведь именно он писал адаптацию, именно он автор истории и текста, с какой стати он должен отдавать половину гонорара Дэнслоу, который занимался «всего лишь» костюмами и декорациями?

С тех пор они разговаривали только через адвокатов.

Дэнслоу к тому времени превратил свое имя в бренд. Его подпись на иллюстрации подбрасывала продажи газет до небес. Единственный иллюстратор своего времени, которого все знали по имени.

Баум никогда не планировал писать продолжение OZ, но сотни тысяч писем от детей заставили его сесть за стол и начать сиквел. Он поддался соблазну и миллионным тиражам. И нанял другого иллюстратора.

Уже работая над продолжением, Баум узнал, что Дэнслоу – которому, напомню, принадлежала половина прав на книгу – тоже пишет свою версию продолжения. И самое смешное – их продолжения выходят в одной газете. Уже тогда «Волшебник страны OZ» расщепился на две параллельные вселенные – и это, как мы уже знаем, было только начало.

Парадокс, но сиквел Дэнслоу был более успешен. В плане сюжета его версия продолжения не выдерживала никакой критики, но узнаваемость иллюстраций сыграла решающую роль.

Дэнслоу стал настолько богат, что купил себе целый остров на Бермудах и – я не шучу – провозгласил себя королем этого острова.

А потом – потом началось падение. Две следующие книги Дэнслоу провалились, ведь он был талантливым художником, но не умел сочинять истории. Он запил, впал в депрессию. От него ушла жена. Он промотал все состояние.

Он умер ночью, находясь в загуле, когда пропивал огромный гонорар за иллюстрацию к обложке для журнала Time. Всю ночь ходил из бара в бар, накачивался виски, прилег отдохнуть на холодную землю – и уже не встал.

А что же Баум? Баум до конца жизни потакал читателям – писал сиквелы к OZ, которые без иллюстраций Дэнслоу были уже не так уж и хороши.

VI. Те же и Волков

В 1900 году, когда «Волшебник страны OZ» только появился в книжных магазинах США, Александру Волкову было девять лет, он жил в Казахстане, в городе Усть-Каменогорске, и первым его литературным опытом еще в школе была попытка написать книгу о человеке, застрявшем на необитаемом острове, – фактически это был очень приблизительный, с поправкой на совсем юный возраст автора, пересказ «Робинзона Крузо»[11]. В тринадцать лет юный Саша Волков начал «издавать» собственный журнал «Мои досуги». Он был единственным сотрудником «редакции», все делал сам: писал статьи, печатал, рисовал иллюстрации. В отличие от Баума, у Волкова не было отца-банкира и некому было купить печатный станок, поэтому журнал «Мои досуги» выходил в единственном экземпляре и единственным его читателем был младший брат автора – Петя.

Еще в усть-каменогорской школе Волков показывал блестящие результаты, поэтому не было ничего удивительного в том, что в 1906 году он сдал экзамены и поступил в Томский педагогический университет. Спустя три года он окончил его с дипломом учителя младших и средних классов. Российскую империю тем временем уже вовсю лихорадило, но Волков был слишком далеко от событий, и даже войны его не касались: он был освобожден от службы по здоровью – слабое сердце. В 1917 году он получает должность директора школы в Усть-Каменогорске и начинает писать пьесы для местного любительского театра. Первая его пьеса «Товарищ из центра» – это снова, как и в случае с детской попыткой переписать «Робинзона Крузо», вольный пересказ гоголевского «Ревизора». Впрочем, не все, что писал Волков, фанфики. Его оригинальные пьесы «Толя – пионер» и «Домашняя учительница» даже обрели популярность – их ставили не только в Усть-Каменогорске, но и в Ярославле. Первый успех заставил автора задуматься о публикации, он тщательно перепечатал пьесы на машинке и передал другу, который обещал по приезде в Москву отнести их в издательство. Но – не вышло: в поезде друга обокрали, исчез и чемодан, в котором среди прочего лежали «Толя – пионер» и «Домашняя учительница».

В 1927 году Волков получил предложение занять пост директора школы в Ярославле, и семья переехала в европейскую часть России. Даже в 36 лет Волков продолжал учиться – изучал высшую математику. Позднее он с этой целью переехал в Москву и поступил в МГУ. В 1931 году он получил степень, которая позволяла ему преподавать в университетах, и тут же устроился на работу в Московский институт цветных металлов и золота им. М. И. Калинина. Волков продолжал заниматься самообразованием – изучал английский и все еще не оставлял надежд стать писателем. И, чтобы подтянуть язык, он решил перевести что-нибудь несложное – под руку попался «Волшебник страны OZ».

Вот тут я бы, наверно, и начал свой роман: с рассказа о преподавателе, который взялся переводить сказку Баума. Сначала он очень внимателен и прилежен – следит за каждым словом, перепроверяет, редактирует, ищет подходящую интонацию, переставляет слова местами.

А потом срабатывает эффект Раймундо Силвы.

Так и вижу: Александр Волков сидит за столом, перед ним несколько книг – оригинальный текст, англо-русский словарь и словарь синонимов. Волков работает уже пять часов без перерыва, у него болят шея и поясница, но он не останавливается, хочет сегодня закончить хотя бы одну страницу. Он снова и снова читает строку, и строка снова и снова округло сообщает ему, что

Дороти кинулась к двери и выглянула наружу.

И тут что-то – внутренний мистер Хайд, совсем как у Сарамаго, – заставляет Волкова дописать предложение – просто так, от себя:

Дороти подбежала к двери, распахнула ее – и вскрикнула от удивления!

Выводит он, перечитывает, и по спине бежит дрожь – ему нравится результат. Теперь тут есть эмоция и восклицательный знак! Дополненное предложение определенно пошло истории на пользу – и не важно, что у Баума по-другому. Волков продолжает работу и снова спотыкается о фразу, которая кажется ему слишком простой, он точно может ее улучшить – а дополнив, снова испытывает сладкое ощущение власти над текстом. Он может делать все, что захочет, и текст даже не сопротивляется – текст молчалив и беспомощен. Проходит время, и он уже не может остановиться – он переименовывает героиню: и в самом деле, что за имя такое – Дороти? Люди смеяться будут! Другое дело – Элли, милое, доброе имя, в самый раз для девочки. Вместе с Дороти новые паспорта получают ее дядя с тетей и даже собака: Тото становится Тотошкой. И далее, как спятивший сотрудник загса, Волков начинает раздавать имена даже тем героям, у которых в оригинале никаких имен не было – так появляются, например, Бастинда и Гингема.

Со временем на текст Баума ложатся все новые и новые волковские штрихи – там все еще Канзас, все еще ураган, все еще девочка с собакой, все еще башмачки, все еще Лев, Страшила и Дровосек, но все эти вполне узнаваемые биты истории вдруг начинают двигаться иначе и говорить на другом языке, произносить другие слова – страна OZ вновь переживает шизофреническое раздвоение.

VII. Раздвоение

Я бы, наверно, так и сделал – возьмись я написать роман об «Осаде страны OZ», вторым параллельным сюжетом я бы пустил сказку Баума, в которой все герои постепенно начинают ощущать вторжение переводчика в текст и распад изначальной истории. Они как бы застревают в суперпозиции, между двумя нарративами – Баума и Волкова.

Страшила случайно называет Дороти другим именем – Элли. Он тут же извиняется за оговорку, но все не может понять, откуда оно взялось, это имя – и почему именно Элли? Герои Баума начинают слышать собственные голоса, произносящие слова, которых они не говорили, – им кажется, что они сходят с ума. Особенно забавной была бы сцена, в которой Дороти, Лев, Страшила и Дровосек, добравшись до Волшебника, не могут ни слова понять из того, что он говорит, потому что они говорят по-английски, а он – по-русски.

VIII. Еще немного биографии

Закончив разделывать сказку Баума, Волков отправил рукопись патриарху детской литературы, Самуилу Маршаку, и тому так понравилось, что в 1939 году книга американского писателя увидела свет в Советском Союзе – под новым названием и без имени Баума на обложке. Говорят, в первом издании на титуле было упоминание, что перед читателями адаптация, но книга быстро набрала популярность, и из дальнейших изданий упоминание о Бауме исчезло совсем.

Причем, когда я говорю о популярности, я имею в виду бешеную славу: Волкову слали письма, дети и взрослые заваливали его благодарностями и вопросами о дальнейшей судьбе героев и просьбами обязательно, непременно, прямо сейчас же сесть писать продолжение.

И снова неожиданная рифма: у Фрэнка Баума был Уильям Дэнслоу – и у Александра Волкова был свой соавтор-художник, Николай Радловский. В 1939 году Радловский прочел книгу Волкова, влюбился в героев и сделал несколько набросков – лица, сцены. Наброски так понравились Маршаку, что вошли в книгу в качестве иллюстраций.

Волков и Радловский подружились и даже обсуждали совместную работу над продолжением. Все планы, впрочем, пришлось отложить – началась война. И каково же было удивление Волкова, когда в 1944 году он узнал, что Радловский использует рисунки персонажей из «Волшебника Изумрудного города» для военных плакатов. Во время войны Радловский работал сразу в нескольких газетах – рисовал первые полосы, а иногда писал манифесты с призывами к молодым людям вербоваться в армию. Среди самых известных пропагандистских работ Радловского – рисунок, на котором Железный Дровосек с криком «Сердце знает разницу между добром и злом!» отрубает голову Гудвину, одетому в форму нацистского генерала; или другой – на нем Трусливый Лев стоит в очереди в пункт вербовки солдат – а над ним большими алыми, чуть склоненными вправо буквами выведено слово «Храбрость!»; или вот Страшила в первых рядах идет в штыковую с воплем «За родину! За Сталина!».

Волков был в бешенстве – оказывается, кто-то может взять и вот так беспардонно использовать твоих героев, без спросу, без разрешения! После войны он нашел в себе силы пожаловаться Маршаку, но тот лишь пожал плечами – критиковать Радловского все равно что критиковать Победу – сам знаешь, время такое: слова очень дороги, могут стоить карьеры, а то и жизни.

IX. Изнанка и лицо

Но это только в моем романе. В реальности никаких пропагандистских плакатов с героями сказки не было – я их выдумал, это подлог в духе самого Волкова. В духе Раймундо Силвы.

Если бы я сочинял роман об осаде страны OZ, я бы так и сделал – обыграл бы идею подлога: написал бы о том, как Александр Волков постепенно замечает, что его собственная жизнь шаг за шагом превращается в искаженный пересказ чужой биографии, а именно Фрэнка Баума.

Вот, например, он открывает «Краткую литературную энциклопедию» и обнаруживает, что статья о нем написана с ошибками. К примеру, в книге утверждается, что Александр Мелентьевич Волков родился в 1856 году и что, когда ему было 12, отец купил ему печатный станок. Волков пишет полное праведного гнева письмо в редакцию с требованием поправить факты и убрать отсебятину. Редакторы шлют ему сердечные извинения и обещают все поправить в переиздании. Но в 1964 году, когда переиздание выходит, статья об Александре Мелентьевиче Волкове вновь выглядит как издевательство – в этот раз там написано, что автор замечательной книги о волшебнике Гудвине всю жизнь страдает от нижнечелюстной невралгии тройничного нерва aka tic douloureux и даже пережил операцию, в ходе которой ему пришлось удалить одиннадцать зубов.

Волков снова пишет им письмо: мол, вы в своем уме?

Затем однажды утром он просыпается – лицо болит так, словно кто-то всю ночь лупил его осколками стекла по лбу и щекам. Он подходит к зеркалу и понимает, что больше не может управлять мимическими мышцами, – его лицо начинает жить собственной жизнью. Когда он пытается улыбнуться, уголки рта падают вниз, и он выглядит так, словно вот-вот заплачет. Пытаясь скрыть ужасные лицевые тики – особенно его пугает рот, который иногда двигается сам по себе, – Волков отращивает усы. Еще он покупает шляпу с круглой тульей, чтобы люди не пялились на него в трамвае. Если бы он увидел фотографию Фрэнка Баума, он поразился бы тому, насколько стал на него похож.

Редакторы «Краткой литературной энциклопедии» убирают из статьи о Волкове строчку о tic douloureux, но это не помогает – лицо больше ему не принадлежит. И даже хуже: в следующем переиздании КЛЭ появляется строчка о том, что у Александра Мелентьевича Волкова, автора «Волшебника Изумрудного города», восемь детей. Это тоже ошибка, но, проснувшись однажды утром после выхода энциклопедии из печати, Волков обнаруживает в квартире целую толпу детей, которых он никогда раньше не видел, – во всяком случае, он не помнит их лиц, – они называют его папой. Самый старший – его почему-то зовут Вивиан! – просит помочь с домашней работой по математике. Волков берет в руки тетрадку и понимает, что не может разобрать формулы, – он забыл математику.

Тут остается вопрос: как бы я завершил эту историю?

Возможно, я отправил бы его в путешествие, чтобы он разыскал редактора, который постоянно переписывает статью о нем.

Или нет, лучше вот так: сотрудники книжного магазина замечают в детском отделе подозрительного усатого гражданина в шляпе, красной ручкой он зачеркивает имя Александр Волков на каждом экземпляре «Волшебника Изумрудного города» и пишет сверху: «Л. Фрэнк Баум». Его пытаются вывести, но он устраивает скандал, кричит, что у него почти не осталось времени. Затем за ним приходят Железный Дровосек, Страшила и Лев, одетые в советскую милицейскую форму, особенно хорошо форма смотрится на Железном Дровосеке. Они выводят Волкова из книжного магазина, он не сопротивляется. Они ведут его к машине, и он уже знает, что сейчас они все вместе, вчетвером, отправятся в путешествие – к волшебнику Гудвину, который сможет исполнить его желание. Он уже знает, чего хочет: он хочет лицо, свое лицо, он хочет снова стать собой.

Ночная смена:

Морг, мертвецы и русская литература

I

Пару лет назад я наткнулся на новость: японской полиции пришлось усилить охрану морга в Токио. Туда доставили тело недавно умершего лидера секты «Аум Синрикё», и власти опасались, что сектанты могут попытаться выкрасть его. Идея совершенно безумная, подумал я: штурмовать морг, чтобы выкрасть из него мертвеца. И, разумеется, с тех пор вертел в голове сюжет для пьесы. Четверо сектантов врываются в морг, чтобы выкрасть тело своего почившего гуру. Они верят, что он воскреснет, и, возможно, хотят провести ритуал, чтобы ускорить его возвращение из мира мертвых. Но по всем законам драматургии план сектантов срывается: дежурящий в морге патологоанатом оказывается храбрецом, он запирается в одном из внутренних помещений и вызывает полицию. В итоге сектанты попадают в западню: снаружи – вооруженный ОМОН, внутри – не желающий сдаваться сотрудник. Так начинается самая долгая ночная смена в жизни главного героя – патологоанатома. Я так и хотел назвать роман: «Ночная смена», потому что герой несет свою вахту, отбиваясь от сектантов, сектанты – свою, осадив комнату с холодильниками, а полиция свою – окружив здание морга. Не бог весть какая идея, но мне нравилась: хорошая такая «бэха», камерная, диалоговая пьеса в замкнутом пространстве, единство места и времени.

Была только одна проблема: я начинал писать сцены и диалоги – и тут же их выбрасывал. Я постоянно ловил себя на мысли, что порчу хорошую идею, что она заслуживает более талантливого автора. У меня получалась полная ерунда, и это было так неприятно, что в итоге я день за днем вместо работы над текстом читал книги об истории похоронной индустрии, кладбищах и покойниках. Классическая прокрастинация: я убеждал себя, что не пишу роман, потому что занимаюсь исследованием, собираю фактуру.

Потом до меня дошло, что книг недостаточно. Чтобы писать роман о морге, я должен знать, как этот самый морг выглядит изнутри. Ведь, если честно, все мои познания о моргах ограничивались стереотипами из американских сериалов. Свою историю я хотел поместить в Подмосковье и был уверен, что у, скажем, химкинских моргов довольно мало общего с моргами нью-йоркскими или лос-анджелесскими. Как выглядят холодильники для тел? Какого цвета плитка на полу и стенах? Какие там замки на дверях? Есть ли на окнах решетки? Чтобы двигаться дальше, думал я, мне необходимо сперва ответить на все эти вопросы. Я и раньше занимался сбором материала и фактуры для романов, но обычно все ограничивалось разговорами с врачами, антропологами и так далее. Но в этот раз я знал: разговоров недостаточно. Нужно не просто понять, как выглядит морг изнутри – а увидеть его непосредственно. Пройтись по коридорам, узнать распорядок дня, осмотреть замки и решетки на окнах (если они есть). Иными словами, я был должен взглянуть на морг глазами одного из своих героев и спланировать гипотетический захват заложников и возможные варианты развития событий.

Но это не так просто: в интернете нет сайтов, предоставляющих услугу «Экскурсия по моргам для самых любознательных», и, даже если просто рассказать кому-то об идее такой экскурсии, на тебя посмотрят как на умалишенного. Собственно, так и случилось: когда я спросил своего друга Ника, как бы мне попасть в морг, он первым делом спросил, хорошо ли я себя чувствую. А потом сказал: «Есть один верный способ, но тебе не понравится – работает только один раз».

Ник работает в кино, но образование у него медицинское, поэтому я и обратился к нему. Он позвонил знакомым и уже на следующий день написал мне, что если я не пошутил, то вот контакты, в понедельник в час дня меня ждут в морге города Х. Московской области.

Морг находится рядом с поликлиникой, на отшибе. Небольшое двухэтажное здание цвета топленого молока. Меня встречают патологоанатом Даниил Леонидович и его помощница Лаура. Моя экскурсия начинается с кабинета, в котором ведут учет, оформляют и выдают тела. В кабинете есть окошко, за ним – какое-то помещение.

– Там бюро ритуальных услуг, – объясняет Лаура. – Родные умершего приходят в бюро и через окошко передают мне паспорта и прочие бумаги. Такая процедура.

«Вот оно!» – думаю я. Именно так мои сектанты проберутся в морг. Нет никакой необходимости взламывать стальные двери, если есть вот такое окошко. Они достанут ключи от ритуального бюро, зайдут в него ночью и через окошко пролезут в помещение морга. Точнее, кто-нибудь один пролезет и откроет дверь изнутри. Лаура продолжает объяснять мне тонкости оформления документов покойников, а я гляжу на окошко и представляю, как сквозь него в морг проникает герой моей будущей книги. Окошко, надо сказать, достаточно большое – мужчина легко пройдет. Плюс никаких решеток – только стекло. Идеально.

Лаура ведет меня дальше по коридору, я запоминаю узор на плитке, запах и акустику помещения. Вдоль стенки в ряд стоят десять огнетушителей, на каждом написано: «МОРГ». Мы подходим к шлюзу, на двери висит листок А4 с надписью «ВНИМАНИЕ! КРАСНАЯ ЗОНА!». Из-за пандемии коронавируса, объясняет Лаура, морг пришлось разделить на зоны. Вход в красную только в спецкостюмах. Мы облачаемся в костюмы, и я чувствую себя персонажем фильма-катастрофы. На мне маска, шапочка для волос, перчатки, огромные бахилы – полный комплект. Как ни странно, в костюме не жарко, он легкий и совсем не стесняет движений. Лаура показывает мне специальное помещение, куда свозят тела особенно заразных мертвецов. Тут стоит холодильник на два тела. Он выглядит внушительно, совсем не так, как в американских фильмах. Он выкрашен, как и здание, в цвет топленого молока, сверху на двери начерканный фломастером ряд цифр – порядковый номер. Его дверь настолько тяжелая, что понадобилось целых две ручки. Лаура открывает холодильник – он пуст. Внутри две полки, одна над другой, и я ловлю себя на мысли, что они похожи на койки в плацкартном вагоне.

Мы идем дальше, я слышу тихие голоса и звон хирургических инструментов. В красной зоне нет дверей, и я на ходу пытаюсь придумать, как использовать эту деталь в книге. Я вижу в конце коридора людей в белых костюмах, склонившихся над… над тем, на что я не очень хочу смотреть. Лаура сворачивает направо, я – за ней. Вот оно – помещение с холодильниками. Два больших холодильника – на десять тел каждый, огромные двери, массивные, тяжелые, как в подлодке. Именно тут будет лежать тело гуру, за которым пришли мои сектанты. Я тут же представляю себе сцену, как они открывают холодильник и смотрят на мертвого лидера.

Мы выходим из помещения с холодильниками и – я не могу поверить, но – шагаем в прозекторскую, в то самое помещение в конце коридора. Мне хочется остановиться и сказать, что я не уверен, хочу ли это видеть, но уже поздно – мы здесь. Просторное помещение: два больших окна, две койки (или это столы?) из нержавеющей стали с раковинами у изножья; в раковинах лежат пилы и щипцы в пятнах крови. Над столами – хирургические лампы. Выглядит как операционная, только на столах – мертвые. Их двое – животы вскрыты, ввалились. Все органы лежат у их ног. Ноги в синих пятнах.

За левым столом патологоанатом Яна Яковлевна берет образцы селезенки и печени для анализов. Она тихо поет партию Кармен из оперы Бизе. У нее очень красивый голос, акустика помещения вообще располагает к пению, и я думаю, что, если напишу такое в тексте – патологоанатом поет оперным голосом, пока вскрывает тело, – никто не поверит. Решат, что пение я выдумал, чтобы придать сцене фактуры, как и тот факт, что имя помощницы патологоанатома – Лаура. Поверьте, это не отсылка к «Каменному гостю», ее действительно так зовут.

За правым столом патологоанатом Сергей осматривает вынутые из живота трупа органы. Он молчалив и сосредоточен, словно читает книгу. Мне приходится напомнить себе, что я наблюдаю за людьми, которые просто делают свою работу. Я стою в сторонке и пытаюсь как-то охватить, осмыслить и зафиксировать свои ощущения. Мне нехорошо – это точно, но не настолько, чтобы упасть в обморок. И в то же время я очень боюсь, что меня сочтут трусом, тряпкой, поэтому делаю шаг, приближаюсь к правому столу и смотрю на органы. Сергей спокойно объясняет:

– Делаешь надрез, выпиливаешь вот такой треугольник грудины, отсекаешь органы от стенок и потом вот так за язык и аорту вытягиваешь наружу весь комплект органов за раз. Очень удобная конструкция. Называется органокомплекс.

Я смотрю на органокомплекс. Он и правда начинается с языка, все органы гроздью висят на аорте, как виноградины на веточке. Проходит минута, еще одна, и, кажется, я уже в норме – только запах не дает покоя; его не так-то просто описать. Акутагава сравнивал миазмы с запахом гнилых абрикосов, но тут стоит запах сырого, несвежего, обветренного, залежалого мяса. Я уже знаю, что никогда его не забуду.

Главное не смотреть трупу в лицо, думаю я, с органокомплексом и телом я более-менее справился, с лицом сложнее.

Сергей, щурясь, разглядывает меня. Кажется, замечает, что я борюсь с собой. Ощущение, что меня взяли на слабо – ну что, писатель, хотел увидеть морг? Смотри.

Сергей подходит к голове трупа, берет за нижнюю челюсть, поворачивает и показывает мне трупные пятна вокруг уха. Он объясняет, что если пациент перед смертью несколько дней не вставал с кровати, то трупные пятна будут располагаться иначе, а на спине и боках появятся пролежни. Тело буквально прилипает к матрасу, покойника привозят прямо вместе с ним, их называют «наматрасниками». Замерзших зимой в сугробе называют «подснежниками».

Пока Сергей говорит, я смотрю на лицо покойника. Это мужчина за шестьдесят, седая щетина, волосы растрепаны, рот перекошен, глаза закрыты. Кожа изжелта-синяя, как кожура гниющего апельсина. Я хочу спросить, как его зовут, но стесняюсь. Мне хочется узнать, кем он был, чем занимался, но я молчу. Здесь, на столе, уже не он – это просто тело. Тут нет стыда и страданий, тут – работа. Я чувствую смятение, потому что мой мозг не может верно обработать поступающую от глаз информацию, я вижу то, что привык воспринимать как живое.

Мертвый человек выглядит как… как муляж.

Это слово вдруг возникает в мыслях, и я цепляюсь за него, начинаю перебирать воспоминания: где и когда я впервые прочел слово «муляж» применительно к трупу?

Я копаюсь в своей внутренней библиотеке.

Вот оно:

II

«Старик сидел за столом. Муляж. Неподвижный и чуть перекошенный на сторону. Розовый свет от абажура падал на широкое темное лицо, словно вырезанное из старого дерева, ввалившийся безгубый рот, остановившиеся, без блеска, глаза. И сейчас же Нунан почувствовал запах. Он знал, что это игра воображения, запах бывал только первые дни, а потом исчезал напрочь, но Ричард Нунан чувствовал его как бы памятью – душный, тяжелый запах разрытой земли».

Это цитата из «Пикника на обочине» братьев Стругацких. Главный герой романа Рэдрик Шухарт – сталкер, он водит людей на Зону, закрытую территорию, полную магнитных и гравитационных аномалий, и приносит с Зоны хабар – загадочные и иногда опасные для жизни артефакты. Одна из важных особенностей Зоны – она «оживляет» мертвецов. Однажды в дом главного героя приходит давно умерший отец, садится за стол и – просто сидит. Семья Шухарта живет дальше как ни в чем не бывало, словно покойник за кухонным столом – дело житейское. Шухарт общается с муляжом отца и выпивает с ним, хотя говорить мертвец неспособен, единственное, что он может сделать, – положить руку на стол.

«Старик медленно, деревянным движением, словно огромная кукла, поднял руку с колена и с деревянным стуком уронил ее на стол рядом со своим бокалом. Рука была темная, с синеватым отливом, сведенные пальцы делали ее похожей на куриную лапу».

Вообще, вся сцена с мертвецом из третьей части книги произвела на меня в юности неизгладимое впечатление. Я смотрю в перекошенное лицо лежащего на столе старика и думаю об отце Шухарта и о своем отце. Мое самое яркое воспоминание об отце – он пьяный сидит на кухне, неподвижный и молчаливый. Выпив водки, он сперва распалялся, был весел и разговорчив, а потом наступал момент, когда глаза его стекленели и он словно бы угасал, даже если он пытался что-то сказать, не мог произнести ни слова – только мычал.

При вскрытии у каждого трупа выдирают язык – это факт. Но если кому сказать – не поверят, звучит ведь как лобовая метафора: после смерти тебя первым делом лишают голоса. Я верчу эту мысль в голове. В русской литературе XX века мертвец – это чаще всего метафора пораженного в правах, неприкаянного, лишенного голоса человека, например заключенного или невинно осужденного, вернувшегося в мир живых, в мир, в котором для него уже нет места. Не знаю, это ли имели в виду Стругацкие, но мне всегда казалось, что отец Шухарта – это метафора вернувшегося из лагерей зека. Зона, опять же.

Это у Шекспира и далее, кажется во всей готической литературе, призрак или мертвец – символ возмездия, требующий от живых закончить его дело, отомстить за него. Призрак отца Гамлета требует мести, чудовище Франкенштейна наказывает своего создателя за гордыню. Вампиры символизируют высший класс, эксплуататоров, – они пьют кровь, а зомби, если верить Жижеку, символ позднего капитализма – бездумные потребители.

В России двадцатого века все иначе: мертвые здесь приходят к живым не для того, чтобы потребовать расплаты или съесть мозги, для русских возвращение в мир живых – это жест не возмездия, но чего-то совсем другого. Русские мертвецы не требуют мести, чаще всего они просто хотят – чего?

Чтобы их заметили? Признали, пожалели?

Готический мертвец – громок, русский мертвец – нем. Чаще всего он даже мычать не может, разве что руку поднимет, и то лишь для того, чтобы попытаться взять бокал с чем-нибудь крепким. И выпить.

Я смотрю на мертвого старика на столе и обдумываю эту мысль. Я уже совершенно забыл о своем дурацком воображаемом романе про штурм морга. Мысли о мертвецах, о воскресших, об отце Шухарта, о вернувшихся из лагерей уносят меня все дальше. Я смотрю на синие губы покойника и на вырванный язык. Теперь я знаю, что со мной после смерти случится то же самое – меня положат на такой же стол и первым делом вырвут мне язык вместе с аортой, осмотрят мои легкие и, возможно, возьмут образцы печени и селезенки. А потом весь мой органокомплекс затолкают обратно в мой полый живот и зашьют грубыми стежками.

Эта мысль не кажется ужасной, сейчас это просто мысль, констатация факта.

И все же – почему, увидев мертвеца и его вырванный язык, я тут же вспомнил о репрессиях и заключенных? Почему у меня возникла именно эта ассоциация?

Я вижу на плече и на тыльной стороне кисти покойника наколки, но не могу разобрать, что там изображено.

Яна Яковлевна зашивает трупу живот и тихо напевает партию Кармен, а я продолжаю копаться в своей внутренней библиотеке.

III

У петербургской писательницы Фигль-Мигль есть роман «Эта страна», сюжет которого построен на идее воскрешения мертвых. Президент РФ издает указ о реализации Национального проекта, в основе которого лежит концепция «Философии общего дела» Николая Федорова. Власть возвращает к жизни людей, репрессированных в 20‒30-е годы, чтобы «пополнить генофонд русского народа», решить демографический вопрос.

Вообще, довольно интересно получается. Колонизация прошлого находит в романе «Эта страна» буквальное воплощение. Как замечает один из персонажей, «режим поднял мертвецов в последней попытке устоять»; власть насилует прошлое, чтобы продлить себя, – звучит знакомо.

Мертвецы как угнетаемый класс – это вообще важная тема последних лет. Лучше всех об этом написала Мария Степанова, в ее книге «Памяти памяти» есть такие строки: «К началу нового века мертвые, это невидимое и неописуемое большинство, оказались новым меньшинством, бесконечно уязвимым, униженным, пораженным в правах. Бездомный имеет право возмутиться, если его фотография возникнет на обложке семейного календаря. Человек, осужденный за убийство, может запретить публикацию своих дневников или писем. Есть только одна категория, начисто лишенная этого права [– мертвые]».

Что же касается романа Фигль-Мигль, он не оправдал моих ожиданий, но у исходной идеи явно был потенциал. Вдохновившись книгой, я попытался вообразить, куда еще можно направить эту историю и как могла бы выглядеть, скажем, экранизация «Этой страны». Возможно, думал я, это будет история о том, что, воскресив мертвых, власть по инерции снова начнет их репрессировать по второму кругу. Ведь, воскресив сотни тысяч граждан, любая власть неизбежно столкнется с кучей проблем правового характера. Хотели как лучше, а получили наплыв беженцев.

Я подумал, что было бы классно написать роман от лица одного из воскресших, «мигранта из прошлого», которого держат в центре «социальной адаптации»[12]. Ведь если даже теоретически представить себе, что сотни тысяч покойников завтра воскреснут, то главным последствием такого чуда будет неизбежное образование отдельных, огражденных территорий, на которые воскресших обязательно начнут сгонять. Фактически воскресшие ничем не буду отличаться от, скажем, сирийских беженцев в сегодняшней Европе – они столкнутся с неприятием, проявлениями ксенофобии и нежеланием живых людей делить с ними земли и жилплощадь.

Чем дольше я думал об этом, тем больше мне нравилась параллель: покойник = беженец. Я рисовал в воображении антиутопию, в которой прошлое существует параллельно с настоящим, но оно полностью вытеснено в гетто. В каждом городе есть районы-анклавы, в которых живут воскресшие жертвы репрессий 30-х годов. И даже в этой своей новой жизни воскресшие не имеют права голоса. Из гетто они могут выйти, только получив специальное разрешение и пройдя сквозь КПП. По утрам каждый воскресший отправляется на службу в «современную» часть города и выполняет работу, которой обычно заняты мигранты из бедных стран, – дворника, грузчика, таксиста, разнорабочего на стройке. Фактически мертвых эксплуатируют, потому что у них нет прав, нет профсоюзов, а значит, даже пожаловаться на условия труда они не могут.

Что будет дальше? Забастовки, стачки воскресших? Когда я рассказал об этом своему другу, он сказал, что сюжет о «бунте прошлого» звучит как левацкая фантазия – очередная притча об угнетенных классах. И он прав, так и есть, но именно это мне и нравилось. Рабочие-покойники из гетто – воплощенное подсознание – начнут устраивать набеги на «современные», «живые» части города, начнут захватывать их и объявлять своими. Уставшее от издевательств прошлое начнет уродовать и убивать настоящее, а власть, конечно же, ответит новыми репрессиями – ну, просто потому, что ничего другого власть в России не умеет.

IV

Я разглядываю покойника: заостренные черты лица, жиденькая, отдающая рыжиной борода. Я вижу наколку на плече – она синяя, размытая. С трудом, но различаю крест и прибитого к нему Христа; на голове у Христа огромный терновый венец, который выглядит как витки колючей проволоки. Я склоняюсь поближе, чтобы убедиться, – так и есть, это колючая проволока. Похоже, покойник – бывший зек. Поэтому я подумал о Зоне? Я снова ловлю себя на мысли о том, насколько топорной бывает реальность: если я опишу эту наколку в тексте, все решат, что я ее выдумал, слишком уж удобный образ – и тем не менее вот она.

Я продолжаю копаться в своей внутренней библиотеке и вспоминаю еще одну книгу, которая идеально дополняет все мои предыдущие соображения на тему покойников, зеков и беженцев, – это «Репетиции» Владимира Шарова. Главный русский роман о вечном возвращении и повторении одного и того же библейского сюжета – Исхода.

Структурно «Репетиции» напоминают «Дон Кихота». Вы же помните, как устроена вторая часть «Хитроумного идальго»? В ней мы узнаем, что книга, которую мы читаем, – это перевод рукописи. В текст романа периодически вторгается сам переводчик и комментирует его. Примерно то же происходит в «Репетициях». В начале главный герой, студент Тюменского университета, рассказывает историю о том, как после смерти его преподавателя ему в руки попал архив рукописей и среди них оказался дневник Жака де Сертана, бретонского театрального постановщика XVII века. Студент не знает бретонского, но находит переводчика и вместе с ним начинает перекладывать тексты Сертана на русский. Таким образом перед нами разворачивается история невероятной театральной постановки длиной в триста лет.

Так вот, суть в чем: в середине XVII века театральный режиссер Сертан однажды оказывается в Москве, где встречает патриарха Никона. Тот уговаривает его сделать театральную постановку на фоне стен строящегося Новоиерусалимского монастыря на берегах Истры. Но прибыв на место, Сертан узнает, что речь идет не о простом спектакле, а о мистерии – самой масштабной мистерии в истории человечества, цель которой – приблизить второе пришествие Христа. Вот как сам Никон озвучивает свои требования:

«Никон… сказал Сертану, что он хочет, чтобы тот повторил здесь, в Новом Иерусалиме, день за днем евангельские события, повторил по возможности все, от рождения Христа до Его распятия и Вознесения, повторил и чудеса, и исцеления, и совместные трапезы, и споры с фарисеями. На это он, Никон, даст Сертану людей – столько, сколько понадобится. Но среди них не должно быть ни одного профессионального актера, в частности – никого из труппы Сертана: он может использовать лишь тех, кто никогда в театре не играл».

И если вам кажется, что это чересчур, то пристегните ремни – это не все требования. Никон хочет перенести на русскую землю не только святыни, но и горы, холмы, реки, источники, рощи.

«Он хочет, чтобы вокруг его монастыря были все те же города и селения, поля и дороги, по которым на пути в Иерусалим шел с учениками Иисус Христос».

То есть понимаете, да? Не только люди должны сыграть апостолов и всех персонажей из Нового Завета, но и ландшафты должны стать идеальной декорацией, повторяющей святые земли.

«Особенно Никона занимала постановка чудес: звезда, ведущая волхвов, пять хлебов, которыми Христос накормил тысячи людей, хождение по морю».

И даже это еще не все. Главная сложность постановки в том, что играть Христа запрещено. Никто не имеет права изображать Сына Божьего, поэтому избранные на свои роли актеры-любители вынуждены репетировать с пустотой. Никон верит, что если сделать все правильно, если удастся идеально воссоздать все библейские притчи на Земле, то сам Христос услышит их, придет и займет свое место в мистерии.

С годами огромный, мегаломанский проект начинает трещать по швам под тяжестью собственного веса. Во время репетиций участники действительно воспроизводят библейские сюжеты, но проблема в том, что воспроизводят они совсем не тот сюжет, которого от них ждет постановщик. Актеры, играющие апостолов, охваченные гордыней, начинают презирать актеров, играющих евреев, и в сердце своем копят к ним ненависть. В романе есть мощнейшая сцена, в которой актеры-апостолы в ночи пробираются в избу к актерам-евреям и устраивают резню. Евреи сбегают и – сами того не осознавая – воссоздают другой сюжет из Библии – Исход. У них появляется свой Моисей – старшина Анна, и он приводит их к болоту и ведет по тонкому, едва схватившемуся льду, и лед выдерживает и не лопается под их ногами, и они уходят в поисках Обетованной земли так же, как их предки ушли по дну Красного моря.

Ближе к концу действие переносится в ХХ век, и тут магический движок романа включается на полную катушку. История вновь и вновь повторяется – мистерия продолжает жить даже после гибели Сертана. Актеры-апостолы истребляют актеров-евреев, только теперь уже в декорациях СССР. Сама деревня Мшанники, в которой живут актеры, превращается в лагерь, чекисты и вертухаи – в апостолов, а заключенные – в евреев. Слои времени начинают наползать друг на друга, рождая вот такие абсурдные предложения: «Римляне говорили Иакову, что в любом случае донос должен быть отправлен в Москву и тайно, они брали это на себя: здесь, в Сибири, и районное, и областное управление НКВД сделает все, чтобы прикрыть [апостола] Петра…»

Шаров накладывает друг на друга и перемешивает две истории – библейскую и русскую – и словно бы показывает их неразрывность и невыносимость. Земля обетованная становится Зоной – совсем как у Стругацких, – местом, которое свято и проклято одновременно. Свято потому, что именно сюда когда-нибудь вернется Христос, и проклято потому, что все попытки приблизить его возвращение заканчиваются колючей проволокой и ГУЛАГом, а населяющие эту землю люди обречены раз за разом воспроизводить одну и ту же притчу: апостолы-садисты и убегающие от них по воде евреи.

Я неслучайно начал рассказ о «Репетициях» с упоминания «Дон Кихота»: эти романы рифмуются и перекликаются не только на уровне структуры. Роман Сервантеса – это печальная история о человеке, который хотел вернуть Золотой век, но все попытки «возвращения» заканчивались болью и катастрофами. Его благие намерения приносили и ему, и окружающим лишь страдания; его высокие рыцарские стандарты не приживались в реальном мире. Именно таков патриарх Никон – безумец и мечтатель, поставивший себе цель буквально выстроить Царствие Небесное на берегу Истры. И, если продолжить параллель, донкихотами были все авторы Советского Проекта – мечты о Новом Мире, которая закончилась ГУЛАГом.

V

Вскрытие подходит к концу, тела убирают в черные мешки. Даниил Леонидович выводит меня обратно, в зеленую зону, где мы в специальной комнате снимаем защитные костюмы и заталкиваем их в контейнер со значком биологической опасности на боку. Меня провожают в ванную, и я долго мою руки и рассматриваю свою кожу – она кажется мне тонкой, почти прозрачной. Я подношу ладонь к зажженной лампочке и смотрю на нее. Когда у тебя на глазах только что распотрошили покойника, живое тело воспринимается иначе: уже тот факт, что я могу свободно двигать руками, кажется чуть ли не чудом. Я думаю о живых и мертвых телах, о том, как логика живого и мертвого переворачивается в русской истории и литературе, и вспоминаю «Седьмую щелочь» Полины Барсковой.

Одна из самых важных тем в блокадной поэзии и мемуарах – это выяснение отношений с собственной плотью и отвращение к телу, причем к любому: и к больному и к здоровому, и к своему и к чужому. Барскова пишет об отчаянии, внутри которого тело становится врагом, а иногда – и едой.

В качестве иллюстрации она приводит сцену из дневников блокадницы Ольги Берггольц, где в бане, набитой дистрофичными, замученными телами вдруг появляется совсем другое тело – здоровое и красивое:

«Поблескивающая золотыми волосками кожа ее светилась, гладкая и блестящая… Округлый живот, упругие овальные линии… пушистые волосы, а главное, этот жемчужно-молочный кустодиевский цвет кожи, нестерпимый на фоне коричневых, синих и пятнистых тел. Мы не испугались бы более, если бы в баню вошел скелет, но вздох прокатился по бане, когда она вошла… Она была не просто страшнее всех нас. Она была тошнотворна, противна и отвратительна… своими круглыми грудями, созданными для того, чтобы мужчина мял их и тискал, задыхаясь от желания.

И страшная костлявая женщина, подойдя к ней, легонько хлопнула ее по заду и сказала шутя:

– Эй, красотка, не ходи сюда, съедим».

«Здоровая, воплощающая сексуальное желание красавица, – пишет далее Барскова, комментируя цитату, – вызывает в дистрофическом городе ужас, отвращение и совсем иное желание: она – плоть, значит, ее можно есть».

Лейтмотив перевернутого мира, искаженной логики, когда телесная красота становится кошмаром, а уродство и дистрофия – нормой, встречается не только у блокадных поэтов, о которых пишет Барскова. В романе Владимира Шарова «Воскрешение Лазаря», в котором рассказывается о другом важнейшем ленинградском кошмаре – воскресшем Лазаре Кагановиче, тема перевернутого мира и болезненных отношений с телом возникает уже на первых страницах, где главный герой пишет вот такое:

«В селах и городах я, встречаясь с людьми, многим боюсь пожимать руки, вообще их касаться, до них дотрагиваться – так они слабы, плоть их настолько тонка и хрупка, что ненароком можешь их повредить, поранить».

«И другое ощущение: какого-то невозможного стыда, ведь та самая душа человека, которая в обычное время спрятана за толстым и прочным слоем мяса, здесь почти обнажена, и ты стесняешься на это смотреть, стесняешься это видеть».

И далее там же Шаров начинает раскручивать вторую тему русского магического реализма – к отвращению к телесному примешивается воскрешение из мертвых. Герой Шарова рассказывает, как его знакомая воскресила своего отца:

«Она говорит, что первые дни, месяцы, часто даже годы, воскресший по своей слабости чистый младенец. Оставить одного его нельзя и на минуту. И вот есть опасность, что твой отец привыкнет к роли грудника, полюбит ее, начнет хотеть, требовать, чтобы так было и дальше».

«Здесь должна быть разработана совсем новая и очень трудная педагогика воспитания отцов, объяснения им, почему, для чего их вернули к жизни и почему их воскресил собственный ребенок, а не Бог. Понадобится совместный труд десятков ушинских и песталоцци, чтобы научить детей, как им воспитывать и воспитать отцов».

Советская идеология была построена на образах несгибаемых советских трудящихся и солдат. С советских мозаик и барельефов на нас до сих пор смотрят мускулистые, идеальные сверхлюди. «Гвозди бы делать из этих людей», – учили нас в школе. Еще в школе, впрочем, сравнение людей с гвоздями казалось мне идиотским: судьба гвоздя – получить по шляпе молотком. Так себе перспектива. Поэтому, мне кажется, в книгах Шарова так много правды: люди в его сюжетах настолько хрупки, что почти лишены тел, даже прикосновение может сделать им больно.

VI

Забавно, но, выходя из морга, я уже напрочь забыл о своем воображаемом романе. Точнее – я, конечно, помню о нем, но больше не собираюсь его писать. Вместо него, думаю, я напишу текст о том, как отправился в морг на экскурсию и в конце вместо романа решил написать о покойниках в русской литературе. Еще я думаю о том, что ХХ век до сих пор остается для нас горячей точкой, местом настолько сильной, мучительной боли, событием настолько страшным, что все попытки осмыслить этот век и эту боль сталкиваются с одной и той же проблемой: о них, о миллионах покойников, застрявших в одном из множества коридоров забвения, невозможно писать в реалистическом ключе, без остраняющей оптики. Обычный человеческий глаз, похоже, просто не способен выдержать, вместить в себя столько мучений. Поэтому Владимир Шаров никогда не писал реалистических романов, он писал мистерии.

Я вспоминаю еще одну серию книг – «Ленинградские сказки» Юлии Яковлевой, осмысляющие жизнь конца 30-х – начала 40-х годов с помощью сказочных, магических приемов. Действие первой книги «Дети ворона» разворачивается в 1938 году, у главного героя, Шурки, пропадают родители. Шурке всего семь лет, и он толком не понимает, что произошло. Яковлева предлагает нам взглянуть на репрессии глазами ребенка, и, надо сказать, этот эффект остранения в ее книге работает великолепно. Например, Шурка слышит, как соседи обсуждают черный воронок, и представляет себе настоящего, огромного Черного Ворона – буквализирует метафору. Детский взгляд превращает историю о сталинском терроре в жутковатую сказку, в которой Шурка, его сестра Танька и младший братик Бобка, а потом и их друг Король, пытаясь найти родителей, проваливаются в параллельный мир, в точную копию родного города, который называется не-Ленинград. Он существует одновременно с настоящим Ленинградом, а живут в нем родственники репрессированных граждан. Два города, два слоя одной реальности, две наложенные друг на друга фотографии. В книге есть важный момент – когда Шурка обнаруживает, что окружающие – прохожие на улице и продавцы в магазинах – его просто не замечают, он стал для них прозрачным, они скользят по нему взглядом, но не видят. Более того, даже автомобили, грузовики и трамваи проезжают сквозь Шурку, словно он призрак. И это не единственный магический вывих повести: в реальности «Ленинградских сказок» у стен буквально растут уши, как грибы. Они шевелятся и тянутся к звукам, прислушиваются, и люди, когда хотят поговорить, затыкают эти уши хлебным мякишем. Пропаганда здесь принимает форму серых червей, которые поселяются внутри людей и присасываются к их душам.

То есть опять же, возвращаясь к реплике Марии Степановой, можно сказать, что «Дети ворона» – повесть о «безмолвном, пораженном в правах меньшинстве». Только у Яковлевой не сами репрессированные, а их родственники оказываются в состоянии метафизической смерти. Они как бы в мире живых, но выпали из реальности, застряли в лимбе, в чистилище между арестом и нормальной жизнью.

Если действие первой книги «Ленинградских сказок» разворачивается в 1938 году, во времена Большого террора, то во второй, которая называется «Краденый город», уже наступает 1941 год. Яковлева описывает начало блокады Ленинграда в реалистическом ключе. Внушенная пропагандой уверенность в скорой победе по мере движения текста сменяется медленно подступающим отчаянием, голодом и мучительным ожиданием то ли помощи, то ли смерти; и так постепенно реалистичный пейзаж Ленинграда начинает обрастать магическими, фантастическими деталями. В какой-то момент сам город словно оживает и начинает охотиться на героев, пытается их сожрать, проглотить. Вслед за городом оживают и прочие неодушевленные предметы: стулья, шкафы, комоды и даже мягкие игрушки, а главные герои, все те же Шурка, Танька и Бобка, настолько истончаются от голода, что попросту проваливаются в мир мертвых или, точнее, сбегают в него сквозь натюрморт на стене.

VII

Тут меня осеняет – где-то я все это уже читал: голодный город, преследующий и пытающийся сожрать героя, и герой, сбегающий из невыносимой реальности, – только не в картину, а в книгу. Это же сюжет «Возвращения Мюнхгаузена» Сигизмунда Кржижановского! Барон отправляется в путешествие в СССР и обнаруживает, что послереволюционный русский быт своим абсурдом давно обогнал все его самые смелые фантазии. Образ перевернутой реальности, в которой жизнь и смерть сосуществуют в тесном, душном, коммунальном соседстве, – один из ключевых в текстах Кржижановского. В рассказе «Автобиография трупа» главный герой Штамм снимает комнату и в ней находит письмо висельника. У письма довольно необычный стиль, его автор с первых строк называет себя трупом и жаждет только одного – высказаться:

«Что ж, я охотно готов Вам уступить мои квадратные аршины. Точнее: я, труп, согласен чуть-чуть потесниться. ‹…› Одна старая индийская сказка рассказывает о человеке, из ночи в ночь принужденном таскать на плечах труп – до тех пор, пока тот, привалившись к уху мертвыми, но шевелящимися губами, не рассказал до конца историю своей давно оттлевшей жизни. Не пытайтесь сбросить меня наземь. Как и человеку из сказки, Вам придется взвалить груз моих трех бессонниц на плечи и терпеливо слушать, пока труп не доскажет своей автобиографии».

Образ трупа, который наконец обрел голос, хотя бы и с того света, особенно пронзительно выглядит в случае с Кржижановским – писателем, который при жизни был лишен возможности публиковаться, то есть опять же лишен голоса. Духота, вакуум, мертвечина, обреченность – ключевые понятия его прозы и мыслей о современном ему мире. И в «Автобиографии трупа» эта обреченность ощущается больнее всего:

«Произошло то, что должно было произойти. Сначала мертвые и живые жили вместе. И жизнь, взятая в зажимы, окандаленная, вогнанная в мертвый, однообразно отсчитывавший дни механизм, была как будто бы в пользу мертвых. Они были удобнее для тогдашнего устоя и уклада. Затем война хотя бы частично отсепарировала мертвое от живого: она хотела, покончив с живыми, разделавшись с ними раз навсегда, подарить жизнь гальванизованным трупам. Но живые, согнанные в ограду боен, очутились впервые вместе и тем самым овладели Жизнью. Им не нужно было изготовлять ее гальваническим способом, похищать или отнимать у природы: она была здесь же, в них: внутри нерва и мускула. Простое сложение мускулов развалило стены прекрасно оборудованных боен – и началась единственная в летописях планеты борьба, точнее, мятеж живых против мертвых».

Мне кажется, в этом рассказе 1925 года впервые в русской литературной традиции труп становится метафорой лишенного голоса человека, писателя, которому довелось жить в стране, где живых почти не осталось – есть только разновидности мертвецов. Да, я труп, как бы говорит герой, и предсмертная записка – это все, что мне дозволено, но ты не обольщайся, читатель: те авторы, которым все же позволяют опубликоваться, воплотиться в виде книги, тоже трупы, просто другие, гальванизированные лояльностью: «Когда революция начала одолевать, конечно, в нее полезли и трупы: все эти “и я”, “полу-я”, “еле я”, “чуть-чуть я”. И особенно открытая мною трупная разновидность: “мне”. Они предлагали опыты, стажи, знания, пассивность, сочувствие и лояльность. Одного лишь им не из чего было предложить: жизни. А на жизнь-то и был главный спрос. Понемногу выяснилось, что и вне кладбищ есть достаточно места для трупов. Революция умела “использовать” и их».

Неслучайно в финале «Возвращения Мюнхгаузена» книга становится гробом – тоже очень характерный для времени образ. А происходит это так: барон Мюнхгаузен пропадает без вести, поэт Ундинг приезжает к нему домой, и слуга сообщает, что намедни вечером барон зашел в библиотеку и сгинул там; никто не видел, куда он делся, никто не видел, как он выходил: «Может быть, барон спрятался: но где? Да стары мы, не дети, и он, и я, чтоб играть в прятки. Позвал Фрица: обыскали все. Потом сторожу: не выходил? Нет. Пошли с факелами по саду. Ну и началось – два дня бьемся. Скажите, сударь, возможная ли это вещь, чтоб человек, не выходя из комнаты, вышел из нее, а?»

Ундинг идет в библиотеку и видит на столе сафьяновый том, открывает его и замечает среди страниц иллюстрацию – на ней изображен Мюнхгаузен: ушел в книгу. И дальше «Ундинг бережно и благоговейно, касаясь пальцами кожаных науголий, опустил сафьяновую крышку переплета. Затем, с книгой в руке, он подошел к рядам выставившихся с полок корешков, отыскивая место, куда поставить сафьяновый гроб. Вот тут: и, стершись алой тканью о кожу и пергамент, книга стала меж чинным Адамом Смитом и “Сказками тысячи и одной ночи”. Дверь позади скрипнула. Обернувшись, Ундинг увидел дворецкого:

– Барон не вернется, – бросил он, проходя мимо, – потому что не уходил».

Пейзаж с падением Грегора Замзы:

О Кафке и его искусстве заканчивать рассказы

I

Говоря об искусстве рассказа, мы чаще всего вспоминаем Чехова: «По-моему, написав рассказ, следует вычеркивать его начало и конец. Тут мы, беллетристы, больше всего врем…»[13]. Это хороший совет, но, как и любой другой совет вокруг литературы, чаще всего бесполезный. Чтобы им воспользоваться, нужно быть Чеховым. Или хотя бы Хемингуэем. В книге «Праздник, который всегда с тобой» Хемингуэй рассказывает, как, закончив рассказ «Конец сезона», по-чеховски вычеркнул финал, в котором старик повесился: «Я отбросил его, исходя из своей новой теории, что можно опустить что угодно, если опускаешь сознательно, и опущенный кусок усилит рассказ, заставит людей почувствовать больше того, что они поняли»[14].

Если вы молодой автор и пытаетесь писать рассказы, вы наверняка уже двести восемьдесят тысяч раз видели обе цитаты в книгах по писательскому мастерству, и, как и у меня, я полагаю, они не вызывают у вас ничего, кроме желания закатить глаза и проматериться. Посоветовать молодому писателю «вычеркнуть из рассказа начало и конец» – это все равно что посоветовать человеку в тяжелой депрессии «не грустить» или «сделать лицо попроще» – одинаковый уровень экспертности. Поэтому сейчас я хотел бы поговорить о писателе, который делал все наоборот, – о Франце Кафке. Есть что-то ироничное в том, что самый потрясающий, наверно, рассказ двадцатого века полностью игнорирует главные законы рассказостроения – в отличие от Чехова и Хемингуэя, Кафка дописывает последний абзац! Его рассказ «Голодарь» не просто не заканчивается на смерти главного героя – он продолжает длиться даже после того, как труп голодаря вынесли из клетки.

Я приведу цитату целиком:

«– Убрать все это! – распорядился шталмейстер, и голодаря похоронили вместе с его соломой.

В клетку же впустили молодую пантеру. Даже самые бесчувственные люди вздохнули с облегчением, когда по клетке, столько времени пустовавшей, забегал наконец этот дикий зверь. Пантера чувствовала себя как нельзя лучше. Сторожа без раздумий приносили ей пищу, которая была ей по вкусу; казалось, она даже не тоскует по утраченной свободе; казалось, благородное тело зверя, в избытке наделенное жизненной силой, заключает в себе и свою свободу – она притаилась где-то в его клыках, – а радость бытия обдавала зрителей таким жаром из его отверстой пасти, что они с трудом выдерживали. Но они превозмогали себя: плотным кольцом окружали они клетку и ни за что на свете не хотели двинуться с места»[15].

Всякий раз, перечитывая «Голодаря» – и особенно последний абзац, я вспоминаю картину Питера Брейгеля «Пейзаж с падением Икара». Попробуйте нагуглить ее прямо сейчас. Ее название сразу сбивает с толку, потому что самого Икара на ней придется искать с лупой. На первом плане пахарь вспахивает поле, рыбак сидит с удочкой на берегу, пастух присматривает за овцами. Главную мысль картины можно описать одним словом – равнодушие. Ведь никто из персонажей: ни рыбак, ни пастух, ни пахарь, ни даже зритель – не замечает падения Икара. Художник изобразил героя, когда тот уже почти полностью ушел под воду – только ноги и торчат. Причем что интересно: люди наверняка слышали всплеск воды – уж рыбак точно слышал, – но при этом никто даже не обернулся, всем плевать, каждый занят своим маленьким и только ему нужным делом.

К такому приему – спрятать важное в хаосе повседневной жизни – Брейгель прибегает во многих своих картинах. Взять хотя бы «Несение креста». Любой другой художник эпохи Возрождения всегда помещает главного героя в центр композиции, подсвечивает его, подчеркивает его исключительность, его страдания. Христос – всегда главный. Но только не у Брейгеля. Его «Несение креста» – это настоящий бардак, толпа людей, каждый занят своим делом, на первом плане Дева Мария и Иоанн Богослов, Сам же Христос затерялся, Он словно бы исполняет роль статиста в сюжете, который, вообще-то, именно Ему и посвящен.

Та же история с «Обращением Савла» – придется потратить время, чтобы найти в толпе вынесенного в заглавие героя.

Именно этот прием – намеренное изменение, искажение масштаба – объединяет Брейгеля с Кафкой.

Картины Брейгеля созданы не ради наслаждения их красотой, цель художника – заставить зрителя почувствовать диссонанс, тревожность, неестественность происходящего. Его полотна недостаточно разглядывать, в них нужно вглядываться, ведь он специально создает пейзажи, скажем так, со смещенным центром тяжести, пейзажи, в которых непонятно, куда смотреть.

И тут уместно будет вспомнить финал «Превращения» Кафки. Рассказ о том, как Грегор Замза превратился в жука, после смерти героя не заканчивается, но продолжает длиться – словно бы обесценивая эту смерть:

«Затем они покинули квартиру все вместе, чего уже много месяцев не делали, и поехали на трамвае за город. ‹…› Господину и госпоже Замза при виде их все более оживлявшейся дочери почти одновременно подумалось, что, несмотря на все горести, покрывшие бледностью ее щеки, она за последнее время расцвела и стала пышной красавицей. Приумолкнув и почти безотчетно перейдя на язык взглядов, они думали о том, что вот и пришло время подыскать ей хорошего мужа. И как бы в утверждение их новых мечтаний и прекрасных намерений, дочь первая поднялась в конце их поездки и выпрямила свое молодое тело»[16].

Оба рассказа: и «Голодарь», и «Превращение» – притчи о медленном умирании, полные страха и отчаяния, заканчиваются триумфом жизни. Обратите внимание на сходство двух последних абзацев: место голодаря занимает пантера, и Кафка описывает «благородное тело зверя, в избытке наделенное жизненной силой»; точно так же, чуть ли не теми же словами, он дает описание Греты – она «выпрямила свое молодое тело». Оптика этих сцен настроена так, что мы невольно считываем послание: смерть главного героя ничего не значит, на огромном холсте жизни он всего лишь небольшая виньетка на заднем плане покрытой кракелюрами[17] реальности, как ноги, торчащие из воды, – да и их еще надо постараться разглядеть. В этом смысле Кафка – самый настоящий литературный Брейгель. Его рассказы требуют от нас не просто чтения, а вглядывания в его тексты. В рассказах Кафка рисует пейзажи, населенные невидимками. Он не просто показывает нам маленького человека, он поступает хитрее – масштабирует мир вокруг героя так, что ближе к концу герой ужимается до состояния мелкой, неразличимой на горизонте точки, соринки, которую смахнули с холста – и стало лучше. Ничто теперь не мозолит глаз, не мешает наслаждаться жизнью, которая, несмотря ни на что, продолжается.

II

Помню, впервые прочитав «Превращение», я подумал о том, что финал повести провоцирует меня – заставляет подумать о дальнейшей жизни Греты, продолжить ее судьбу, экстраполировать за пределы текста. Я часто думаю о том, как могла бы выглядеть семейная жизнь Греты Замза. Допустим, она встречает мужчину своей мечты, они влюблены, у них роман, мужчина делает ей предложение, и они идут в загс. Но там чиновник говорит им, что в этом году лимит свадеб исчерпан, но они, конечно, могут записаться на следующий год. Встать в очередь. И Грета Замза, и ее возлюбленный записываются в очередь на свадьбу.

Проходит год, Грета уже беременна, она каждый день зачеркивает даты в календаре – считает дни до свадьбы. Затем они с возлюбленным снова идут в загс, но там им сообщают, что их место в очереди потерялось. Возлюбленный Греты спрашивает, что же делать, ему отвечают, что можно занять место в другой очереди, состоящей из тех, кто потерял место в предыдущей. «А чего ждет эта вторая очередь?» – спрашивает Грета. Но чиновник пожимает плечами: «Мое дело – раздавать места в очереди, а не задавать вопросы; и уж тем более – не отвечать на них».

Они встают во вторую очередь и возвращаются домой, жених предлагает найти другой загс или еще лучше – найти капитана корабля, который сможет их поженить. «Ведь капитан судна имеет право поженить кого угодно» – говорит жених. Грета соглашается. Жених надевает макинтош, шляпу, улыбается ей и выходит из дома – это был последний раз, когда она его видела.

У Греты рождается сын. Она растит его одна, и каждый раз, когда мимо ее окон проплывает корабль, она вспоминает о пропавшем женихе. И хотя у нее за окнами нет реки, корабли ее совсем не удивляют.

Когда сыну исполняется три года, Грета пытается пристроить его в детский сад. В саду ей говорят, что количество мест ограниченно, единственный вариант – встать в очередь. «Но я уже стою в двух очередях в загсе», – говорит Грета. Чиновник чешет затылок, перебирает бумаги на столе, звонит куда-то, потом вздыхает и признается, что сталкивается с таким впервые. «В отделе очередей беда – жуки-древоточцы испортили целый стеллаж с гроссбухами, – говорит он. – Возвращайтесь домой, я позвоню, когда что-то станет известно».

Грета возвращается домой и ждет звонка. И пока она ждет, за окном плывут корабли, а ее деревянный дом медленно рассыпается. Грета ходит по дому с зонтиком, потому что с потолочных балок сыплется труха. Ее сын не посещал детский сад, и Грете кажется, что он не приспособлен к жизни, поэтому она не выпускает его на улицу. Мальчик растет дома и развлекается тем, что ловит жуков-древоточцев и сажает их в банки. Вся его комната уставлена банками с жуками, и целыми днями он изучает их, он уже знает, что будет энтомологом, а с потолка сыплется труха, и балки иногда скрипят – это жуки устраивают в них все новые и новые гнезда, а стены начинают трескаться и расходиться.

И тут вы можете спросить: но, Алексей, как ты собираешься закончить этот странный рассказ? А я отвечу: друзья, вы плохо знаете матчасть. Это ведь сиквел Кафки, я все продумал: я планирую умереть прежде, чем закончу.

Текст и образ:

Кино внутри литературы

У меня есть теория, что литература втайне завидует кинематографу – как старший брат младшему. Я люблю представлять их в виде персонажей «Американских богов». В моей версии «Богов» – возьмись я написать фанфик по роману Геймана – литература и кино выглядели бы как два очень похожих персонажа, возможно, они и вовсе близнецы, разлученные три тысячи лет назад где-нибудь в Египте – в стране, где слово и образ были еще неразрывны. И вот потерянный брат Кинемаф в ХIХ веке возвращается в мир людей и полностью меняет культурный ландшафт. И, наблюдая за ним, старший литературный брат чувствует, как утрачивает власть, как массы постепенно отрекаются от него и присягают младшему. Главный конфликт близнецов заключался бы в том, что бог литературы постоянно обкрадывал бы бога кино, плагиатил его идеи, носил его одежду, всем кругом твердил бы, что все наоборот: я, мол, был раньше, и это не я краду у него, а он у меня!

Мой фанфик по Гейману исследовал бы семейные отношения двух богов: бога текста и бога образа, которые в ХХ веке, столкнувшись, породили постмодернизм.

И ведь правда: кино повлияло на литературу гораздо сильнее, чем литература на кино. Звучит как очень сомнительное утверждение, но я объясню. Строго говоря, кинематограф зародился без помощи литературы, на первых этапах развития он вообще не нуждался в текстах. Это была чистая технология: в конце XIX века фильмы снимали без сценариев – подвижные картинки на экране были такой диковиной, что даже 30-секундный фильм, где в кадре чихает друг режиссера, вызывал у зрителей священный трепет.

Примерно к 1905 году киношники заметили, что зрителя уже не удивишь прибытием поезда или чихающим другом режиссера[18], – чтобы и дальше развиваться и привлекать аудиторию, нужны истории, сюжеты. Все осложнялось тем, что кино было немое, никаких диалогов, сюжеты приходилось строить исключительно вокруг какого-нибудь действия – погони, драки или опасного трюка. Кинематограф в те времена считался развлечением для бедноты, вроде бродячего цирка, где вместо карликов и бородатых женщин показывают подвижные изображения на простынях. Первые режиссеры отнюдь не были художниками-мечтателями – обычные дельцы, которые вложились в дорогое оборудование и всеми силами пытались отбить деньги.

Первыми сценаристами в индустрии стали женщины. А знаете почему? Им можно было меньше платить. Или не платить совсем. Кино было настолько молодым медиумом, что авторское право просто не распространялось на сценарии. Обманутый мужчина-сценарист, узнав, что его пытаются кинуть на деньги, мог устроить драку или стрельбу. От женщин такого не ждали, поэтому и брали их сценаристками, аргументируя это тем, что они, мол, читают больше этих ваших диккенсов-шмиккенсов и лучше разбираются во всей этой драматургии-шмаматургии[19].

Кино в этом смысле удивительный медиум: все самые сильные его стороны – результат не столько технических возможностей, сколько ограничений – в основном финансовых. В отличие от, скажем, романа, который ограничен лишь одним фактором – талантом (и иногда еще здоровьем) автора, – фильм в основном состоит из рамок: от рамок кадра до бюджета, хронометража и количества людей в съемочной группе (не говоря уже о профессионализме этих людей)[20].

Но самое главное отличие кинематографа от литературы в том, что кино – это социальное действие, совместное проживание, разделенный опыт. Причем на всех этапах – и в производстве, и в потреблении.

Литература – дело тихое, интимное. Да, есть книжные клубы, где люди собираются и обсуждают прочитанное, но они делятся уже прожитым опытом; в кинозале же зрители испытывают эмоции одновременно – и это важно. Каждый из нас помнит ни на что не похожий опыт похода в кинотеатр, опыт синхронных эмоций, когда тот факт, что ты испытываешь радость или грусть вместе с десятками людей, усиливает радость и грусть в десятки раз.

Мой друг однажды побывал на ночном сеансе фильма «Комната» Томми Вайсо в Нью-Йорке и сравнил его с посещением церковной мессы: люди, пришедшие на сеанс, видели фильм уже сотни раз, знали каждую реплику и хором повторяли слова вместе с героями на экране – со стороны, наверное, это выглядело одновременно и весело, и жутко. У фанатов «Комнаты» есть свои, с годами отточенные ритуалы. Например, зрители бросают в экран пластиковые ложки, и к концу сеанса пол в зале и особенно под экраном буквально завален ими. Эта традиция появилась спонтанно. Первые фанаты фильма заметили, что в доме главного героя в рамках стоят фотографии с ложками – очередная странная и абсурдная деталь творческого метода Томми Вайсо, – и стали приносить ложки на сеанс и бросать их в экран всякий раз, когда замечали рамку[21]. Ритуал совершенно бессмысленный, но опять же объединяющий и превращающий всех присутствующих на сеансе в соучастников.

Конечно же, литература не могла пройти мимо настолько сильного и влиятельного феномена, поэтому появление нового жанра – киноманского романа – было лишь делом времени.

У киноманского романа (далее – КР), как у любого жанра, есть свои маркеры:

А) в центре сюжета КР всегда находится фильм, или копия фильма, или его режиссер, за которыми охотятся персонажи;

Б) фильм, разумеется, обладает магическими свойствами, и главные герои пытаются разгадать тайну его гипнотической притягательности;

В) вокруг фильма образуется нечто вроде культа, группы фанатов со своими ритуалами и практиками просмотра;

Г) в КР используются киношные монтажные склейки/переходы и прочие попытки сломать стандартные романные практики. Это могут быть страницы, стилизованные под сценарий, фотографии, играющие в сюжете важную роль, снимки экрана и/или рецензии кинокритиков на выдуманные фильмы;

Д) КР как чудовище Франкенштейна: зачастую почти целиком состоит из отсылок и аллюзий на культовые фильмы и режиссеров;

Е) КР – это всегда роман о зрении или, точнее, о ненадежности восприятия, об обманчивости памяти и чувств; а фильм (или автор), вокруг которого вращается сюжет, – это метафора нашей одержимости кино и образами в целом[22].

Рассмотрим на конкретных примерах.

Теодор Рошак. «Киномания»[23]

В конце 50-х в руки главного героя Джонни Гейтса, сотрудника кинотеатра «Классик» в Лос-Анджелесе, попадает фильм забытого режиссера Макса Касла. Фильм называется «Иуда Йедерман» и повествует о последних днях жизни главного предателя в истории человечества. Просмотр фильма производит на зрителей гипнотическое воздействие – после сеанса человек буквально чувствует себя Иудой, его тошнит, он мучается от ненависти к себе. Гейтс увлекается фигурой забытого мастера ужасов, пишет о нем диссертацию и в конце концов становится главным специалистом по творчеству Макса Касла. Собирая данные, Гейтс выясняет, что безвестный автор дешевых ужастиков на самом деле был ключевой фигурой Голливуда 30-х годов и повлиял на многих признанных мастеров вроде Орсона Уэллса[24] и Джона Хьюстона[25] и даже принимал участие в съемках «Гражданина Кейна» и «Мальтийского сокола».

Примерно на середине роман Рошака начинает заносить на территорию веселой конспирологии: главный герой узнает о существовании древнего ордена монахов-киношников (не шутка), а также о том, что этот орден связан с тамплиерами (тоже не шутка). Гейтс обнаруживает, что каждая сцена в фильмах Касла напичкана скрытыми, изощренными оптическими иллюзиями и что если использовать специальный анаморфный мультифильтр (sic) – то можно увидеть скрытый от глаз «слой фильма, находящийся за порогом чувственного восприятия и воздействующий напрямую на подсознание». У каждого кадра есть второй, невидимый образ: в тенях спрятаны изображения глаз, в отражениях на стеклах, в тумане, в облаках, в дыму, в блеклых зеркалах и в ряби на воде – эротические и полные непристойностей сцены.

Впрочем, если закрыть глаза на безумный сюжет об ордене тамплиеров, которые с помощью кино хотят править миром, то «Киномания» Рошака в сухом остатке – это очень важный роман об эпохе, точнее – о смене эпох, роман о том, как в 60-е годы на смену смурному, серьезному модернизму приходит контркультура (собственно, термин, популяризированный именно Рошаком), шутовской и непристойный постмодернизм; о том, как массовая культура сталкивает с пьедестала высокое искусство и начинает править миром.

И главным символом неизбежных и трагических перемен становится кинотеатр «Классик», «легендарный маленький храм искусств», который в самом начале книги воплощает в себе модернизм. Кинотеатром управляет Клэр, девушка с идеальным вкусом и эстетическим чутьем, затем в 60-е ее сменяет Гейб Шарки – такой, знаете, собирательный образ битника: наркоман и алкоголик, плюющий на этику и социальные устои. Шарки превращает ранее элитистский, подпольный «Классик» в притон, в вертеп, в котором крутят порнографию и всякого рода непотребства, включая фильмы Энди Уорхола.

Роман Рошака дает отличное представление о том, как отжившая свое культура модерна смотрит на тех, кто пришел ей на смену, – на постмодернистов – и видит в них варваров. Джонни Гейтс в споре с Шарки буквально так и думает: «И вот с этим народом я говорю о цивилизации? Это же варвары у ворот».

Уход старой культуры в глазах Джонни Гейтса буквально выглядит как разграбление Рима вандалами – трагедия мирового масштаба, с которой невозможно примириться. За трансформацией «Классика» под руководством Шарки он наблюдает с ужасом:

«Я приходил на оргию велосипедистов и на групповое изнасилование. Приходил смотреть на сон малоизвестного нью-йоркского поэта, длившийся шесть часов (хотя, поняв, в чем идея, ушел, высидев полчаса и оставив обкурившуюся братию досматривать фильм до конца). Я приходил на смешного тучного трансвестита, который ест щенячьи экскременты. Я приходил смотреть гнусность, отвратительно снятую на восьмимиллиметровую пленку одуревшими от кокаина некрофилами на пожарной лестнице и семнадцатилетними садомазохистами – в их подвале. Я приходил на показы, которые Шарки откровенно и любовно объявлял “вечерами собачьей блевотины и клоачного газа”. ‹…› Я смотрел, как рушатся все стандарты, как исчезают пределы допустимого, я заигрывал с самим духом капитуляции – главным ужасом моего времени, эпохи, когда люди измышляют собственное уничтожение. ‹…›…Я был уверен: с моей тягой к кинематографическим трущобам покончено. Так оно и было. Вот только я никак не мог предвидеть, что безвкусица готова выйти из трущоб и отправиться на поиски меня»[26].

Во всем этом пассаже иронично вот что: Джонни, даром что профессор, совершенно не желает признавать, что наблюдаемый им «крах культуры» – это на самом деле всего лишь повторение цикла, только теперь с приставкой «пост-». За сто лет культура сделала полный круг: в середине – конце ХIХ века, на заре модернизма, Бодлер, Рембо и Флобер считались еретиками от искусства, их обзывали порнографами и даже судили за оскорбление общественного вкуса. Затем модернизм завоевал мир, стал главной культурной парадигмой, и бывшие еретики стали классиками, а в середине ХХ века модернизм устарел и рассыпался под тяжестью собственного веса. И появились новые еретики – Уорхол, Берроуз и битники, и теперь их провозгласили порнографами, оскорбляющими общественный вкус. Началась очередная перезагрузка культуры, и важную, важнейшую, критическую роль в этой перезагрузке сыграло кино – визуальные образы на экране.

В отличие от Джонни, который всеми силами цепляется за устаревшие модернистские иерархии, другой персонаж «Киномании», Клэр, отлично понимает суть происходящих перемен:

«Эта страна – бесконечный киносеанс и даже не знает об этом. Дети вырастают на образах Джона Уэйна и Мерилин Монро… ‹…› Бог ты мой! Да Багс Банни имеет в Америке куда как большее культурное влияние, чем сто величайших книг. ‹…› Кино начало сдирать с жизни фальшивый блеск Социальной Лжи еще во времена цинизма нуара. Потом антигерои вроде тех, что играли Брандо, Дин и Ньюмен, принялись обливать всемирным презрением родительские ценности. Бормотание Брандо, сутулость Монтгомери Клифта, ухмылка Тони Перкинса – все они потрясли устои общества сильнее, чем тысячи политических манифестов».

Джозеф Макэлрой. «Смотровой картридж»

Двое друзей, Картрайт и Дэггер, сняли авангардный фильм «ни о чем» – такая нарезка случайных эпизодов: съемки фейерверков в Уэльсе, кто-то упаковывает вещи в чемодан, запись игры в софтбол в Гайд-парке и так далее. Вроде бы ничего особенного, но дальше разворачивается по-настоящему пинчоновский параноидный сюжет: Картрайт узнает, что картридж с фильмом уничтожен; кто именно это сделал – неясно, известно лишь, что эти таинственные люди теперь пытаются выяснить, успел ли кто-то из авторов сделать копию.

Рассказ ведется от первого лица, и тут Макэлрой проворачивает очень интересный прием: его герой Картрайт – ненадежный рассказчик, но штука в том, что сам он об этом не знает. Однажды он совершенно случайно узнает, что во время съемок фильма в кадр попали люди, которых не стоило снимать, и теперь они, эти люди, похоже, всюду преследуют его.

Примерно в этом месте меня осенило: черт, да это же буквально сюжет «Фотоувеличения» Антониони, снятого по рассказу Кортасара «Слюни дьявола», который, в свою очередь, вдохновлен фильмом Хичкока «Окно во двор», который, в свою очередь, снят по рассказу Корнелла Вулрича «Наверняка это было убийство». Там ведь такая же идея: фотограф в парке замечает двух людей и тайком начинает их снимать, затем к нему в студию приходит девушка, ведет себя странно и требует отдать ей пленки. Фотограф выпроваживает ее, садится проявлять пленки, и только тут до него доходит, что он заснял убийство.

В 1975 году ученые Даниель Симонс и Кристофер Шабри провели эксперимент: зрителям показывали запись с игрой двух баскетбольных команд и просили их подсчитать количество передач. В процессе игры из угла в угол по площадке ходил человек в костюме гориллы, но никто из зрителей его не заметил – все были слишком увлечены подсчетом передач.

Этим экспериментом психологи хотели доказать, что восприятие очень избирательно: существует зазор между тем, что мы видим, и тем, что мы помним о том, что увидели. Именно в этом зазоре работает Джозеф Макэлрой, в своем романе он обыгрывает идею слепоты невнимания.

Вернемся к книге, там есть момент, когда Картрайт понимает, что его дочь, Дженни, которой он поручил перепечатать свой кинодневник, возможно, знает о нем гораздо больше, чем он сам знает и помнит о себе, и более того – она совсем иначе смотрит на события, описанные им же. То есть, выражаясь фигурально, пока он подсчитывал передачи, она увидела ту самую гориллу, шагающую по страницам его кинодневника.

На этом приеме – неуверенности и постоянном ощущении ускользания фактов – построен роман.

Обычно ненадежный рассказчик умышленно чего-то недоговаривает, а иногда и вовсе врет и подтасовывает факты. Макэлрой выворачивает эту формулу наизнанку. «Смотровой картридж» – роман о том, как ненадежный рассказчик сам мучительно осознает свою ненадежность.

Уильям Гибсон. «Распознавание образов»[27]

Главная героиня романа, Кейс Поллард, – специалистка по брендам. У нее дар: ей достаточно лишь взглянуть на логотип компании, чтобы понять, будет ли он популярным или, наоборот, принесет убытки. В каком-то смысле Кейс – камертон крутости, она всегда знает, что именно модно сейчас, что будет модно завтра и почему; она настолько чувствительна к стилю, что при виде плохих логотипов ее физически тошнит.

В основе сюжета – авангардный фильм, суть которого сводится к тому, что никто не может увидеть его целиком. Его автор – некий анонимный режиссер, Кубрик-самоучка, выкладывает в сеть лишь короткие фрагменты, а сколько их, каков их канонический порядок и есть ли он вообще – не знает никто. Вокруг выложенных фрагментов возникают дискуссии и плодятся группы фанатов, стремящихся разгадать замысел автора. Фанаты разбиваются на две фракции, первая – «сборщики». «Эти ребята уверены, что найденные фрагменты представляют собой части еще не снятого фильма, которые автор выкладывает в сеть по мере их завершения»[28].

«Их противники – фракция “разбивщиков”, составляющая крикливое меньшинство. “Разбивщики” придерживаются иного мнения. Они убеждены, что фильм уже отснят и смонтирован, а фрагменты вырезаются из готовой ленты и подбрасываются в произвольном порядке».

На сайте, посвященном фильму, все время кипят дискуссии, а появление каждого нового фрагмента вызывает очередной взрыв конспирологических теорий.

На поиски автора фильма и отправляется Кейс Поллард. Тут Гибсон верен себе: герои у него часто отправляются на поиски вещей на первый взгляд незначительных: штанов, шкатулок или фильма – вещей, которые обретают ценность лишь в руках у ценителя/эксперта. «Распознавание» – роман о вкладывании смыслов. Автор вместе с героиней пытается ответить на вопрос: что именно определяет вещи – их функциональность или же смыслы, привнесенные извне (интерпретации, реклама)?

Вопрос на самом деле ужасно интересный. Экстраполировать его можно куда угодно – хоть на литкритику, хоть на современное искусство. Вот, скажем, авангардный фильм: имеет ли он ценность сам по себе? Или же он всего лишь информационный мыльный пузырь, наполненный исключительно грамотной маркетинговой стратегией автора и поддерживаемый фанбазой?

Вообще, конечно, считать Гибсона только фантастом – большая ошибка; он шире – он постмодернист, и все его романы, если отсечь лишнее, – об отношениях вещей/людей и навязанных смыслов. Вот и «Распознавание образов» – книга о PR-симулякрах, об отношениях между фактами и постправдой, если хотите. Недаром одна из самых важных реплик здесь – это слова директора рекламного агентства Бигенда: «Подумайте, ведь сегодня реклама товара требует гораздо больше творческих ресурсов, чем его производство».

И вот вопрос: почему роман, если он настолько богат идеями и злободневен, был так холодно встречен?

Моя версия: он оказался в тени предшественника. За пять лет до него появилась «Гламорама» Брета Истона Эллиса – великий роман-перформанс о логотипах, моде и безумии. И если посмотреть внимательно, то станет ясно, что обе эти книги, в сущности, об одном и том же: о поиске настоящего в мире, где все покрыто радужной пленкой рекламы и PR-технологий, и о попытках эту самую пленку прорвать.

Странно вот что: Гибсон в своем романе как будто не замечает Эллиса. Не спорит с ним и не соглашается, не опирается на него, не цитирует – наоборот, отчаянно делает вид, что «Гламорамы» вовсе не было. Это как если бы кто-нибудь сегодня попытался создать роман о китобоях, одержимости и белом цвете, но написал бы его так, словно «Моби Дика» не существует. Идея отважная, но, скорее всего, обреченная на провал.

И дело вовсе не в похожести двух этих книг, они как раз не похожи, но у них общая, на грани фетишизма, одержимость брендами и модой и главная идея: форма, убивающая содержание. И да, я осознаю иронию, что связь, которую я вижу между ними, возможно, не более чем частный случай апофении. Но, на мой взгляд, в 1998-м Эллис задал дискурс и довел тему моды и логотипов до предела, оставив после себя выжженное поле, которое потом заселили его бастарды вроде Бегбедера, но сейчас не о них. Гибсона погубило то, что он попытался написать тонкий и вдумчивый роман о механизмах современной моды, но, кажется, сам не заметил, как оказался в огромной китовой тени предшественника; плюс, откровенно говоря, если Гибсону чего-то и не хватило – то злости. Злости, которой у Эллиса через край.

Вот интересно, правда?

Иногда, чтобы вышел шедевр, писателю нужно просто хорошенько разозлиться. Как верно и обратное – излишняя осторожность автора может потопить даже самую смелую идею. Потому что есть вещи, о которых нельзя говорить, – о них нужно орать.

Чарли Кауфман. «Муравечество»

Имя Чарли Кауфмана уже давно стало синонимом безудержной, бешеной, сворачивающей мозг фантазии. Его первый сценарий «Быть Джоном Малковичем» был, по сути, спек-скриптом – то есть сценарием, который авторы обычно пишут не под экранизацию, но для того, чтобы продемонстрировать продюсерам свои способности. Тем не менее сценарий был экранизирован, и Кауфман в одночасье стал культовым автором.

Спустя более чем двадцать лет Кауфман дебютировал в литературе, и его роман «Муравечество» – отличный повод поговорить не только о киноманских романах, но и том, какие проблемы ждут сценариста, возьмись он написать роман. Главное, что бросается в глаза в «Муравечестве», – это объем: 720 страниц в оригинальном издании. Освободившись от жестких рамок сценария (в среднем 105 страниц, в основном диалоги), Кауфман дал волю фантазии, о которой мы давно знаем главное – у нее нет тормозов.

Сюжет такой: шестидесятилетний кинокритик-неудачник Б. Розенбергер Розенберг приезжает в город Сант-Огастин для работы с киноархивами: он пишет монографию о квир-кинематографе начала двадцатого века. Главное, что о нем нужно знать, – он отчаянно пытается быть современным и угнаться за культурными трендами, но в силу возраста и скудоумия даже хорошие идеи из его уст звучат так, что не вызывают ничего, кроме испанского стыда. Он говорит о толерантности, но сам он ведет себя как расист и ксенофоб, рассуждает о важности феминизма, но подчас скатывается в откровенный сексизм. Совершенно случайно во время командировки соседом Розенберга оказывается престарелый режиссер Инго Катберт. Катберт показывает Розенбергу свой черно-белый кукольный фильм, который он создавал на протяжении всей жизни. Хронометраж фильма – 3 месяца. Прямо в процессе просмотра Катберт умирает, а Розенберг пакует катушки с фильмом в грузовик и едет в Нью-Йорк, предвкушая славу. «Для Инго я – как Макс Брод для Кафки», – думает он и тешит себя фантазиями о будущих карьерных возможностях. Но по дороге из-за жары пленки воспламеняются, и фильм полностью сгорает. Розенберг ставит перед собой цель – восстановить шедевр по памяти, создать его новеллизацию. Проблема в том, что от фильма остался только один кадр, а сам Розенберг пережил кому и совершенно забыл сюжет. Чтобы восстановить память, он обращается к гипнотизеру, и тот отправляет его в путешествие в его собственное подсознание.

Это сюжет в общих чертах – если, конечно, происходящее в книге вообще можно назвать сюжетом. Кауфман комбайном проезжается по современности, под раздачу попадают все современные социальные/культурные феномены: феминизм, движение #MeToo, ЛГБТ+, голливудские квоты на цветных актеров и прочее. Проблема в том, что в «Муравечестве», кажется, совершенно нет рефлексии на эту тему, только насмешка. Роман как бы балансирует на грани шутовства и серьезности и каждый раз заставляет читателя сомневаться: автор правда так думает или прикалывается? В каком-то смысле «Муравечество» – это гениальный эксперимент в области смерти автора, текст постоянно убегает от интерпретации и попытки привязать его к идеологии и фигуре самого Кауфмана. Нас забросили в голову закомплексованному деду, который отчаянно пытается угнаться за повесткой. Иногда это смешно и остроумно, но в основном больно и утомительно, как шутка, повторенная 700 раз, – она, к сожалению, не становится смешнее с каждой новой итерацией.

Хороший ли роман «Муравечество»? Скажем так: где-то там, внутри этого кирпича, заточен классный роман страниц на 300. Одно могу сказать точно: Кауфман прекрасно рифмуется с Рошаком, Гибсоном и Эллисом. Если «Киномания» – это книга о болезненном переходе от модернизма к постмодернизму, «Распознавание образов» и «Гламорама» – книги о сути и о власти постмодернизма, то «Муравечество» – это книга, которая воплощает в себе беспомощность постмодернизма, его неспособность хоть что-то сказать по существу. Чарли Кауфман написал роман, отчетливо демонстрирующий читателю только одно – тот факт, что ему нечего нам предложить. Кроме эффектных трюков и своей ненависти к кинокритикам.

До сих пор не могу поверить, что идеальный кауфмановский роман уже написан и написал его не Кауфман. Я говорю о книге «Когда я был настоящим» (в оригинале “Remainder”) Тома Маккарти.

Мариша Пессл. «Ночное кино»

Роман Мариши Пессл на первый взгляд выглядит как стилизация под нуар-детектив: дочь культового режиссера Станисласа Кордовы кончает жизнь самоубийством, и главный герой – журналист Скотт Макгрэт – бросается расследовать загадочную смерть. Расследование затягивает его в воронку заговоров, проклятий, средневековых орудий пыток, оккультных ритуалов, вышедших в тираж актрис, психиатрических клиник, закрытых клубов для богачей и паранойи – полный комплект, настоящее нуар-бинго.

В отличие от упомянутого выше «Муравечества», которое эксплуатировало приемы и персонажей из комедий раннего Голливуда, роман Мариши Пессл почти целиком скроен из оммажей «Глубокому сну»[29], «Мальтийскому соколу», «Китайскому кварталу»[30] и прочей классике кино о частных детективах в мире победившего зла и цинизма.

А еще Кубрик. Очень много Кубрика. Сам Кордова, очевидно, списан с автора «Заводного апельсина» – в одной из сцен их даже путают. Тут ничего удивительного: Кубрик – идеальный генератор мифов, сферический гений в вакууме. На излете жизни режиссер поселился в отдаленном поместье в Британии и, чтобы снять свой последний фильм «С широко закрытыми глазами», приказал построить на территории поместья декорации Нью-Йорка. Он настолько не хотел контактировать с внешним миром, что начал строить его муляж на своей частной территории.

Таков и Кордова – безумный гений-затворник, живущий в особняке, окруженном частной территорией в триста акров и построенном на месте бывшего индейского захоронения, – привет, отель «Оверлук»[31]! – и там же снимающий свои фильмы. Культ Кордовы Пессл доводит до абсурда, об одной из помощниц режиссера в романе говорят, будто она так сильно хотела принадлежать ему, что натурально мечтала, чтобы он ее съел: «тогда она будет к нему ближе всех, остаток дней проживет, свернувшись калачиком в темных закоулках его пуза»[32].

«Ночное кино» – прекрасная иллюстрация изнанки киноиндустрии, в которой амбиции больших людей ломают кости людям поменьше; а еще – медитация на тему «что дозволено Юпитеру?»; роман о том, имеет ли право художник быть жестоким. Что делать с фильмом, режиссер которого «ради замысла» замучил нескольких актеров и/или членов съемочной группы и/или своей собственной семьи? И действительно ли страдания живых людей – необходимый ингредиент для создания подлинного искусства?

В этом смысле роман Пессл довольно интересно рифмуется с картиной Ларса фон Триера «Дом, который построил Джек». Фонтриеровский Джек – серийный убийца, считающий себя художником, – в конце концов построил свой «шедевр», дом из трупов замученных им людей; их мучения он оправдывал необходимостью для искусства; его искусство требовало жертв – буквально.

Таков и Кордова. Все больше погружаясь в биографию мастера, Макгрэт понимает, что все его фильмы построены на муках актеров и членов семьи, которых режиссер доводил до безумия и увечья которых использовал, чтобы добиться «подлинности».

«– Ужасы на экране – они ведь подлинные, да? Актеры не актерствуют.

[Помощница Кордовы] с вызовом смерила меня взглядом.

– Они сами напрашивались.

– Я слыхал, серийные убийцы тоже так говорят.

– Все, кто оставался [в поместье Кордовы], прекрасно понимали, на что идут. Жизнь отдали бы, чтобы с ним поработать».

Ближе к концу романа Макгрэт проникает на территорию поместья Кордовы, случайно попадает в съемочный павильон и обнаруживает себя в декорациях фильмов мастера. Оказывается, Кордова после съемок всегда бросал декорации и не использовал их повторно. Скрупулезно отстроенные и обставленные комнаты просто гнили и с годами приходили в упадок от осадков и ветра. И так в романе возникает вполне себе постмодернистский метаприем: герой, преследующий режиссера, проваливается в декорации его фильмов и шагает сквозь анфилады комнат, в которых раньше жили выдуманные персонажи, и даже больше – по сюжету он вынужден надеть хранящиеся там костюмы актеров (Макгрэт вымок до нитки, ему необходимо переодеться). С большим трудом сбежав из павильона и вернувшись в Нью-Йорк, Макгрэт начинает замечать намеки на то, что сам он уже давно застрял в фильме Кордовы, стал его персонажем и движется по сюжету к неизбежному трагическому концу.

Подобное обнажение приема, метаигры с декорациями и персонажами, осознающими, что они персонажи, штука, прямо скажем, не новая, освоенная еще Сервантесом и Шекспиром и после подхваченная Пиранделло и доведенная до абсурда тем же Кауфманом. Но здесь важно другое: Пессл делает упор на то, что кино – в отличие от всех прочих видов искусства – занимается не фиксацией, а воссозданием, реконструкцией реальности. Иными словами, чтобы сочинить сцену убийства или насилия в романе, писателю или художнику нужны лишь бумага, ручка (холст, кисти) и воображение; чтобы «сочинить» сцену в кино, режиссеру необходимо не только придумать, но и воссоздать ее на площадке, в мельчайших подробностях, с живыми людьми, и это воссоздание рождает множество этически серых зон и сопутствующих вопросов. Насколько далеко, скажем, может зайти режиссер, снимая сцену насилия? Бернардо Бертолуччи за несколько лет перед смертью признался, что в 1972 году во время съемок «Последнего танго в Париже» решил не согласовывать сцену изнасилования с актрисой Марией Шнайдер, она о сцене знала лишь в общих чертах, во время съемок ее застали врасплох и намеренно обращались с ней очень грубо. Таким образом режиссер хотел добиться от нее «естественной реакции – реакции женщины, а не актрисы; чтобы она не сыграла, а по-настоящему испытала “ярость и унижение”»[33].

В этом есть что-то архаичное, ветхозаветное. Бертолуччи принес Марию Шнайдер в жертву своему личному Иегове – богу кино. Ее мнение было неважно, она – ягненок, которого кладут на алтарь; у ягнят не спрашивают, согласны ли они поучаствовать в ритуале, им вообще не положено знать, что с ними будет, – это тоже часть ритуала.

Если бы я писал фанфик по «Американским богам» Геймана, этой проблеме я посвятил бы отдельную главу или сюжетную линию. Бог кинематографа являлся бы великим режиссерам и требовал бы больше и больше жертв, больше страданий, больше подлинного искусства, и жертвоприношения стали бы нормой. Голливуд в итоге из индустрии развлечений превратился бы в фабрику по переработке страданий в образы на экране – в фабрику снаффа. И на премии «Оскар» помимо номинаций «Лучший актер» или «Лучший адаптированный сценарий» появились бы еще «Лучшее изнасилование», «Лучшее удушение в кадре» и «Лучшая выложенная из трупов инсталляция». А бог кинематографа смотрел бы на них и думал: «Интересно, до них когда-нибудь дойдет, что я пошутил и калечить людей ради красивого кадра необязательно?»

Часть вторая

Над прозой

Глобальный роман:

Новый вид прозы в постколониальную эпоху

Есть такой писатель – Роберто Боланьо. Он родился в 1953 году в Сантьяго, Чили, но в 1968-м его семья переехала в Мексику. Он так и не получил высшего образования, в юности увлекся поэзией и политикой и в 1973 году вернулся в Чили, чтобы участвовать в революционном движении, буквально за месяц до военного переворота – и угодил в самое пекло. Трон после убийства Сальвадора Альенде занял Пиночет, а молодого поэта Роберто Боланьо арестовали прямо на улице, полицейским не понравился его «иностранный» акцент; они решили, что он шпион. В тюрьме он провел восемь дней, и, по легенде (которую многие считают выдумкой самого Боланьо), ему удалось сбежать, потому что один из надзирателей оказался его школьным другом.

Сам писатель позже в интервью если и вспоминал о своем тюремном заключении, то лишь в ироническом ключе:

«Я провел в тюрьме восемь дней. Позже, когда в Германии вышел первый перевод моей книги, издатель написал на обложке, что я сидел месяц; книга плохо продавалась, поэтому на следующей они написали, что я провел в камере три месяца; к выходу третьей книги я “сидел” уже четыре месяца. Полагаю, если книги и дальше будут плохо продаваться, мне светит пожизненное»[34].

Писать прозу Боланьо начал довольно поздно – в 1990 году, ему было уже 37. Автор нескольких поэтических сборников, он взялся за романы, чтобы прокормить семью. Тогда же, в начале девяностых, ему поставили диагноз: рак печени. Болезнь еще сильнее подстегнула его. Он почти каждый год выдавал по роману, хотя при этом до конца жизни считал себя именно поэтом и не раз повторял, что проза для него – просто способ заработать. Это, в общем, заметно. В своих романах он особо не ограничивает себя строгостью формы, не боится клише, натянутых совпадений и вообще всего того, чего учат избегать на курсах creative writing, возможно, именно поэтому его тексты выглядят так, эм-м, свежо. Боланьо, скажем так, не стремится к реалистичности диалогов, часто они написаны с нарушением всех драматических и грамматических законов, а иногда и вовсе напоминают скорее белый стих. Сюжеты его могут сорваться и затухнуть на полпути, а затем снова возникнуть спустя пару сотен страниц – без всякой определенной цели. Это так странно, что даже немного восхищает.

Еще важно, что, несмотря на происхождение, Боланьо терпеть не мог магических реалистов. В письме другу Горацио Мойе он назвал Марио Варгаса Льосу, Габриэля Гарсиа Маркеса и других писателей латиноамериканского бума «покрытыми паутиной птеродактилями» и утверждал, что магический реализм – это литературный тупик, из которого новое поколение писателей должно найти выход. Из всех южноамериканских писателей он любил только Борхеса, даже посвятил ему статью под названием «Храбрый библиотекарь».

Знаете, у Борхеса есть целая серия эссе о вымышленных книгах или романах, которые он хотел бы написать, но так и не смог. Так вот, тексты Боланьо иногда выглядят как реализация литературных фантазий Борхеса. Вот, скажем, его первый опубликованный роман «Наци-литература в Америках» (1996). По форме это сборник статей о вымышленных писателях крайне правых убеждений; сюжета нет, или, точнее, он скрыт, зашит в перекрестных ссылках между статьями о писателях[35]. В начале девяностых ему поставили диагноз: рак печени. На протяжении почти десяти лет он безуспешно ждал своей очереди на трансплантацию. В начале нулевых, уже зная, что обречен, он лихорадочно дописывал свой последний роман «2666». Боланьо писал его фактически наперегонки со смертью и, кажется, успел закончить. «2666» вышел спустя год после его смерти – и обессмертил автора.

И, разумеется, когда я впервые услышал о Боланьо, – к сожалению, у меня нет никакой красивой истории о том, как я о нем узнал, – я сразу захотел прочесть его книги. Мне стало интересно, что это за такой чилийский самородок, у которого хватает наглости вот так, походя, обзывать Маркеса и Варгаса Льосу «покрытыми паутиной птеродактилями».

Я прочел несколько его небольших вещей – «Амулет», «Наци-литература в Америках», «Ноктюрн» и тому подобное. И в течение последних двух лет с большими перерывами читал «2666». Этой весной я, наконец, дочитал – и понял, что почти ничего не понял. Ну, знаете, как это обычно бывает: когда дочитываешь какую-то большую книгу, ты начинаешь искать сопроводительные материалы, «путеводители», что-то вокруг Боланьо, комментарии, диссертации, монографии. Это оказалось проблемой, потому что Боланьо – писатель испаноязычный, почти все более-менее серьезные работы о нем существуют на испанском языке, которым я не владею. Впрочем, пару английских переводов мне все-таки удалось найти. В частности, перевод книжки Рикардо Гутьерреса-Муато «Понимая Роберто Боланьо».

И вот там началось самое интересное, потому что главу, посвященную роману «2666», Гутьеррес-Муато начинает как раз с упоминания термина «глобальный роман». Мне стало интересно, потому что раньше я никогда этого термина не слышал. Или, может быть, слышал вскользь, но никогда по-настоящему не думал о том, что он означает.

Гутьеррес-Муато прежде всего ссылается на эссе американской писательницы китайского происхождения Максин Хонг Кингстон. В конце восьмидесятых в США она одной из первых предсказала появление нового вида романа, который выйдет за пределы национальных границ. «Национальный роман и Великий Американский Роман, – пишет она, – это уже отмирающие концепты». В современном мультикультурном, мультиязыковом мире замыкание писателей внутри границ одной страны мешает литературе и самому роману как форме развиваться и ведет к провинциализации литературы.

Мне показалось, что это очень интересная мысль, и ей, как мы можем посчитать, уже 30 лет. К сожалению, с этой тридцатилетней дистанции мы с вами уже, наверно, вправе сказать, что Максин Хонг Кингстон была, пожалуй, чересчур оптимистична. Но это вовсе не значит, что она была неправа.

С тех пор термин global novel – глобальный роман – я встречал еще в нескольких теоретических работах, я даже нашел на «Амазоне» и купил книжку Адама Кирша (Adam Kirsch), которая так и называется: “The Global Novel: Writing the World in the 21st Century”. В ней он анализирует романы нескольких писателей, которые он считает глобальными. Самое поразительное в книге Кирша то, что из нее совершенно непонятно, что такое глобальный роман. По сути, это сборник эссе о знаковых писателях, но сборник настолько сырой, что автор даже не озаботился тем, чтобы написать какое-то внятное послесловие. В книге есть места, где появляется ощущение, что вот еще чуть-чуть – и сейчас автор дожмет мысль, выкатит какую-то интересную теорию или вывод, но – нет. Книга просто заканчивается на эссе о Элене Ферранте. И, в общем, дочитав Кирша, я обнаружил, что до сих пор толком не могу сам себе ответить на вопрос: о чем это все? И мне стал интересен сам этот феномен: неуловимый роман-призрак, о котором говорят и спорят исследователи, о котором пишут книги, но никакой внятной терминологии пока что, видимо, не существует.

Иными словами: если я зайду в книжный, я смогу отличить глобальный роман, стоящий на полке, от неглобальных?

Кирш пишет, что глобальность романа определяется мировоззрением автора, то есть это текст на стыке культур, написанный автором, говорящим более чем на одном языке и использующим возможности нескольких культур и языков. К глобальным романистам Кирш относит Орхана Памука, Харуки Мураками и Роберто Боланьо. А Максин Хонг Кингстон в своем эссе называет Салмана Рушди.

И вот здесь я уже окончательно запутался, потому что мне стало ясно, что и Кирш, и Кингстон валят все в одну кучу и никаких четких маркеров, кроме мультикультурности автора, у них нет. Потому что если говорить о Рушди, то его романы – это постколониальная литература, и даже романы Памука с кучей оговорок, конечно, но тоже постколониальные, они об отношениях Востока и Запада. И вся штука в том, что у постколониальной литературы своя богатая история и довольно четкие маркеры, по которым ее можно опознать.

Я подумал, что для наглядности, чтобы понять, что же такое глобальный роман, я мог бы начать с романов постколониальных и от них постепенно прийти к романам глобальным и на контрасте между ними попытаться определить, существует ли вообще в природе глобальный роман, или это просто частный случай романа постколониального.

Постколониальный роман – это в первую очередь британский феномен, ну, просто в силу того, что у Британии было больше всех колоний. В ХХ веке, когда колонии наконец обрели независимость, колониализм закончился и начался, скажем так, расцвет постколониальной литературы, то есть литературы, осмысляющей процесс вот этого, прости господи, геополитического сдвига. Если колониальная литература, условно тот же Киплинг, – это взгляд белого человека, захватчика, который пришел учить «дикарей» жить, то постколониальная опрокидывает эту систему, она рассказывает о жизни глазами этого самого в кавычках дикаря, о жизни человека в стране, с одной стороны, освободившейся от гнета империи, а с другой – все еще находящейся с этой империей в очень странном симбиозе. В первую очередь это касалось Индии и Пакистана. И если мы посмотрим на шорт-листы Букера за последние, например, тридцать лет, то увидим там очень много авторов, осмысляющих эту новую жизнь между культурами. Аравинд Адига, Санджив Сахота, Киран Десаи – это очень длинный список.

Самый известный из всей этой группы – Салман Рушди, писатель, родившийся в Бомбее, в Индии, и в 14 лет приехавший учиться в Англию, в Кингс-колледж в Кембридже. Его дебютный роман – если не считать провального «Гримуса», которого он, кажется, запрещает переиздавать, – «Дети полуночи» буквально начинается с момента, когда Индия обретает независимость, и в это мгновение рождается главный герой, Салим Синай, и далее Рушди пытается описать внезапно обретенную страной свободу и разочарование в этой свободе. Собственно, все романы Рушди, за редкими исключениями, вроде «Флорентийской чародейки», которую я с огромным трудом прочитал, работают именно с этой темой: его герой – человек, застрявший между мирами, между Востоком и Западом, усвоивший, казалось бы, лучшее от двух миров, но при этом не способный стать частью ни одного из них. Один из главных маркеров постколониального романа – то, что обычно это роман о неприкаянности, о том, что мир, несмотря на открытость границ, остается еще довольно кастовым и сохраняет множество других границ, которые белые люди просто не способны увидеть в силу определенной культурной оптики. Причем в «Шайтанских аятах» у Рушди эта тема буквализируется и доводится до магического абсурда. Роман начинается с того, что в небе над Лондоном в результате теракта взрывается самолет и два главных героя в прямом смысле падают на английскую землю. И выживают. А дальше с ними начинают происходить самые настоящие метаморфозы. Один превращается в черта, второй – в ангела; то есть каждый из них потихоньку утрачивает себя, новая земля меняет их. И я не случайно сказал про метаморфозы, потому что сам Рушди там периодически упоминает и Овидия, и «Превращение» Кафки и вообще роман завязан на этом очень постколониальном вопросе: что именно определяет человека? Его происхождение, его образование, его внешность? Может ли человек, оказавшись оторванным от родной земли, утратить себя?

Все это – вопросы, на которые вот уже шестьдесят или около того лет пытается ответить поствоенная, постколониальная литература. Несмотря на то что западные интеллектуалы и критики вроде Малькольма Брэдбери с радостью приветствовали «интернациональность» литературы, которая «вбирает в себя традиции других культур в первую очередь в силу того, что на первый план выходят писатели-эмигранты из бывших колоний нашей некогда могучей империи», одной из главных характерных черт постколониальной литературы остается ощущение культурного давления, которое испытывают эти самые представители бывших колоний, пишущие на английском языке и рефлексирующие эту новую реальность.

Если посмотреть на все самые важные и интересные романы, написанные английскими авторами индийского происхождения, то станет ясно, что в них очень сильную роль играют размышления именно о невозможности окончательной ассимиляции, о невозможности преодоления комплекса чужака, о невозможности преодоления предубеждений. То есть, по сути, постколониальные романы – они антиглобальны. Их никак нельзя назвать глобальными потому, что сами они очень пессимистично описывают глобальность.

Как бы сильно западный мир ни пытался создать новый глобальный нарратив о всеобщем равенстве, о том, что кто угодно может стать кем угодно, – вон Стив Джобс наполовину сириец, а Фредди Меркьюри из Занзибара – постколониальная литература его опрокидывает, она, по сути, вся о том, что глобальность – это миф, очень удобный для бывших империй.

Джон Ирвинг. «Сын цирка»

И чтобы развить эту мысль, я сейчас немного отскочу в сторону и расскажу о романе Джона Ирвинга «Сын цирка». Джон Ирвинг – это великий американский писатель, один из моих любимых писателей вообще, и его «Мир глазами Гарпа» я вам очень рекомендую прочесть. Но «Сына цирка» я выбрал сейчас как раз потому, что, на мой взгляд, это худший его роман, отлично демонстрирующий, что бывает, когда белый, западный мужчина пытается написать постколониальный роман. Самое поразительное в этом романе – это даже не его содержание, а трехстраничное предисловие к нему, которое подрывает саму идею романа.

«Этот роман не об Индии. Я не знаю Индии, поскольку был там лишь однажды и менее месяца. Но этого времени хватило, чтобы проникнуться впечатлением чуждости цивилизации, так отличающейся от нашей. Еще до поездки я стал представлять человека, родившегося в этой стране, затем покинувшего ее и постоянно туда возвращавшегося. Он обречен на возвращение, но с каждым следующим разом герой чувствует все более углубляющуюся отчужденность от него этой страны. Даже для него Индия остается неподдающимся пониманию и чуждым государством»[36].

Ну и, как вы понимаете, после прочтения этого предисловия остается только спросить у автора: «Зачем мне тогда читать твою книгу?» «Сын цирка» – это поразительный пример того, как невероятно талантливый писатель пытается залезть на совершенно чуждую для себя территорию и лажает просто на каждом шагу. У Рушди, например, в «Шайтанских аятах» даже профессии двух главных героев работали как отличные метафоры: Джабраил Фаришта был актером Болливуда, олицетворяя попытку уцепиться за родную культуру, а Саладин Чамча, напротив, полностью порвал отношения с Индией и работал актером озвучки – то есть фактически отдал свой голос другим людям.

У Рушди все это работает. Можно сколько угодно критиковать «Аяты» за многословность и прочее, но одного у него не отнять – заложенные в текст и подтекст метафоры работают, вовлекают читателя, ты понимаешь, почему один герой – актер Болливуда, другой – актер озвучки. У Ирвинга тоже речь идет об актерах Болливуда, и даже больше скажу: о близнецах, но штука в том, что у него это выглядит так, как будто он составил список всех возможных стереотипов об Индии и, пока писал роман, шел по этому списку и вычеркивал из него пункты. Та-а-ак, что тут у нас? Грязная река Ганг – есть; актеры-близнецы – есть!

Знаете, у Джулиана Барнса есть роман «Англия, Англия», один из моих любимых у него. Сюжет такой: один одиозный и придурочный миллиардер Джек Питман выкупает целый остров в океане и начинает строить на нем специальную копию Англии для туристов. Один из его рекламных слоганов – «Мы взяли все хорошее и убрали все плохое». В процессе строительства этого тематического Диснейленда команда Питмана проводит соцопросы, собирает все самые махровые туристические стереотипы об Англии: Биг-Бен, даблдекер, красная телефонная будка, Шервудский лес, овсянка и прочее – и, отталкиваясь от всех этих нелепых клише, начинает строить новую, «улучшенную» Англию. Совершенно гениальный роман, всем советую его прочесть. А вспоминаю я о нем сейчас потому, что «Сын цирка» Ирвинга, на мой взгляд, – это как раз такая попытка написать постколониальный роман об Индии, базируясь исключительно на стереотипах об этой стране. На самом деле, уникальный в своем роде случай, поэтому я на нем так подробно задерживаюсь, – эту книгу, мне кажется, нужно включить во все курсы писательского мастерства, чтобы студенты знали, как делать не надо. Причем парадокс здесь в том, что Джон Ирвинг действительно великий писатель, и если вы интересуетесь американской литературой, то «Мир глазами Гарпа», «Правила дома сидра» – это вот прямо обязательно к прочтению.

Чимаманда Нгози Адичи. «Американха»

Пока думал, как описать «Американху» Адичи, вспомнил другой роман – «Сочувствующего» Вьет Тхань Нгуэна (о котором я еще расскажу в конце). Там есть целая сцена – одновременно смешная и пронзительная, – где главный герой, выходец из Вьетнама, прочитав сценарий фильма, объясняет американскому режиссеру, что крики боли на вьетнамском отличаются от криков боли на других языках. «Вы заставляете представителей моего народа кричать следующим образом: АЙ-Й-И-И-И-И!!! Так кричит, например, Крестьянин № 3, напоровшись на кол во вьетконговской яме-ловушке. Или Маленькая Девочка… перед тем, как ей перерезают горло. Но я много раз слышал, как кричат мои земляки, когда им больно, и смею вас уверить, что это звучит иначе. Хотите послушать, как они кричат?»[37] Этот абзац может служить неплохим описанием «Американхи» – потому что это, конечно, роман о расе и расизме, но еще и о том, что крики боли на нигерийском английском кардинально отличаются от криков боли на любом другом языке. Вообще, надо сказать, всякий постколониальный роман – даже когда говорит о расизме и цвете кожи – всегда о языке. О смысле слов, об акцентах, об ударениях. И в конечном счете – о переводе. Чувствительность к нюансам языка – характерная черта героя, застрявшего между культурами. Рушди называет одного из своих героев «индийцем, переведенным на английский». В «Американхе» по сюжету главная героиня Ифемелу переезжает в США по студенческой визе и, разумеется, сталкивается с расизмом и предубеждениями, но самый неприятный эпизод у нее связан именно с акцентом – чтобы стать своей, ей приходится сломать собственные представления о хорошем языке: «Она говорила по-английски всю жизнь, вела дискуссионный клуб в средней школе и всегда считала американскую гнусавость признаком неразвитости… ‹…› И в последующие недели, пока нисходила осенняя прохлада, Ифемелу принялась тренировать американский акцент»[38]. Плюс куча других неприятных языковых открытий – слова, которые в Нигерии считаются комплиментом, в США значат нечто диаметрально противоположное: «”Полукровка” тут – ругательство. ‹…› Рассказываю я им о том, как там у нас все и как все мальчишки за мной бегали, потому что я полукровка, а эти такие – ты себя опускаешь. Так что я теперь двухрасовый человек, а если кто-то зовет меня полукровкой, мне полагается обижаться».

Примерно в середине романа есть сцена, когда в салон красоты, где нигерийским женщинам заплетают косички, заходит молодая белая американка по имени Келси, просит сделать ей «кукурузу» (не спрашивайте) и в разговоре с сотрудницей салона, иммигранткой Мариамой, выдает такое: «Не чудесно ли, что вам удалось приехать в Штаты и ваши дети могут теперь жить лучше?» Дополнительный слой иронии этой реплике придает то, что все предыдущие главы романа были буквально посвящены аду, через который проходят мигранты в США, и описанию того, на какую стремную и грязную работу им приходится соглашаться, чтобы не помереть с голоду. На этом Келси не останавливается – и сообщает, что осенью собирается в Африку, «в Конго, Кению и, может быть, в Танзанию». «Я читала книги – готовилась, – говорит она. – Только что дочитала отличную книгу – “Излучина реки”. Благодаря ей я по-настоящему поняла, как все устроено в современной Африке. Она такая искренняя, самая искренняя книга об Африке из всех, что я читала». И вот здесь возникает интересный метаэффект, потому что, читая эти строки, я ловлю себя на том, что сам я тоже немного Келси. Ведь прямо сейчас я тоже читаю книгу «о мигрантах из Африки» и считаю ее искренней, и, как и Келси, я почему-то думаю, что чтение этой книги помогает мне «понять, как все устроено в современной Африке». Сама по себе эта сцена – комментарий на тему чтения и понимания книг о чужой культуре. Адичи как бы толкает читателя локтем в бок и спрашивает: «Смешная эта Келси, правда? Да-да, конечно, ты-то совсем другой, ты же читаешь постколониальные романы и сопереживаешь их героям и горячо интересуешься их культурой – это прекрасно. Но – я надеюсь, ты не думаешь, что чтение книги – пусть и хорошей – действительно дает тебе право говорить, что ты “понял, как все устроено”?» Отличный прием и, главное, очень полезный, отрезвляющий. Помогает не забывать, что хорошая литература – она как раз о том, как все не-устроено, о том, как тяжело на самом деле хоть что-нибудь понять по-настоящему, и о том, что это самое «настоящее» требует не только движения глаз по строчкам, но и большой, а иногда и неприятной внутренней работы над собой. И вот – вроде очень простая мысль, правда? А все равно местами кажется, что прочел ты, скажем, роман Адиги или Адичи и вроде как даже теперь разбираешься в проблемах расовой и классовой борьбы и культурной апроприации. Но нет. Только одно я знаю точно – если после прочтения книги у меня появляется ощущение, что я «понял, как все устроено», то здесь одно из двух: я либо прочел не очень хорошую книгу, либо читал не очень внимательно.

Санджив Сахота. «Улицы принадлежат нам»

Следующий образцовый постколониальный роман, о котором я хотел бы поговорить, называется Ours are the streets («Улицы принадлежат нам»). Это дебютный роман английского писателя Санджива Сахоты, он родился и вырос в Дерби, в Англии, но, как можно догадаться по его имени, его предки, а именно бабушка с дедушкой, эмигрировали в Англию из Индии. Так вот, «Улицы принадлежат нам» – это очень крутая книжка о том, как мигранта из Пакистана вербуют в ИГИЛ[39]; поток сознания террориста-смертника; история превращения понаехавшего мигранта в поехавшего солдата веры.

Что еще очень важно и интересно и почему я о ней решил поговорить, в отличие, например, от героев Рушди, который рассказывает истории мигрантов первого поколения, главный герой Сахоты – 20-с-чем-то-летний Имтиаз. Он, как и сам автор, уже родился в Англии, у него английский паспорт, то есть он сын мигрантов. Сахота как бы выводит проблему ассимиляции мигрантов на новый уровень: одно дело, когда ты просто понаехавший, но в этом романе мы наблюдаем за героем, который уже родился и вырос в западной культуре – и все равно не может стать своим; просто в силу того, что его родители пакистанцы.

Герой впервые в жизни приезжает, скажем так, на историческую родину, в Пакистан, похоронить отца. Здесь, на родной земле, его встречают местные и начинают всячески опекать. Проблема в том, что один из местных на самом деле вербовщик из террористической организации. И, собственно, процесс вербовки, промывания мозгов – это одна из самых жутких и захватывающих частей романа. Сперва какие-то полузнакомые люди по мелочи помогают запутавшемуся Имтиазу, затем окружают заботой, внушают ему, что он не одинок, что «все мы – одной крови, все мы – семья», постепенно риторика незаметно меняется, и Имтиаза знакомят с вожаком, «духовным лидером», который как бы между делом напоминает Имтиазу, что Родина – это святыня и что святые вещи самые важные – даже важнее жизни, ведь что такое жизнь без высшей цели? Нелепость, пустышка. Вот так, день за днем, «духовный лидер» потихоньку засоряет Имтиазу мозги своей софистикой и создает у него ощущение избранности. Его, чужака, приняли в круг людей, которые знают больше остальных, людей, которые чтут свои корни и точно знают, как защитить родные земли от «нападок лицемерных западных захватчиков».

Террористическая линия здесь, впрочем, не единственная, текст построен нелинейно, повествование то и дело скачет вперед-назад, параллельно автор раскрывает отношения Имтиаза с женой-англичанкой, рассказывает о его жизни в Англии до и после роковой поездки в Пакистан. И так тема жертв религиозного фанатизма у Сахоты рифмуется с темой усталости от семейного быта и унылой жизни синего воротничка, и ближе к концу роман-о-терроризме оказывается историей о безвольном муже, который наблюдает за распадом семьи и чувствует полное бессилие от того, что семейное счастье ускользает, а как его вернуть – неясно, и потому отчаянно хватается за свою «веру» и «избранность».

Такой же мотив, кстати, обратите внимание, есть в романе Зэди Смит «Белые зубы». Один из его персонажей – Самад Икбал, стареющий бангладешский иммигрант, недовольный своей жизнью, с юности работающий официантом. Чтобы хоть как-то справиться с чувством собственной ненужности и незначительности, он ударяется в религию и в традиции, третирует детей, заставляя их чтить своего великого деда, и вообще всячески досаждает семье истовыми попытками обрести в этом мире хоть какие-то корни – это и смешно, и трагично одновременно.

Зэди Смит показывает его жизнь в таком довольно карикатурном ключе и даже позволяет себе такое обобщение, я процитирую здесь:

«Если религия – опиум для народа, то традиция – анальгетик еще более опасный, потому что часто кажется безобидной. Религия – это тугой жгут, пульсирующая вена и игла, а традиция – затея куда более домашняя: маковая пыль, добавленная в чай; сладкий кокосовый напиток, приправленный кокаином»[40].

И, как мне кажется, у Санджива Сахоты в романе тоже есть этот мотив – попытка героя обрести хоть какую-то почву под ногами через откат к традициям, через архаизацию.

В одном из интервью Сахота признавался, что его любимая книга – «Анна Каренина», и эта любовь, попытка подражать Толстому в дебюте видна сразу. Собственно, «Улицы» – это роман о семье: у главного героя их две: настоящая (мать, жена, дочь) и фальшивая («братья по оружию», «духовный лидер») – и обе постоянно борются за него. Очень символично, что вторая, лжесемья, появляется в его жизни именно на похоронах отца, вербовать его начинают именно там.

Эти толстовские метания – лучшее, что есть в романе. Герой Сахоты не просто мечется между двумя семьями, его выбор гораздо сложнее – это моральный выбор любого мигранта с Востока, вечного чужака: попытка примирить, уместить в себе Запад и Восток. И кажется, сам автор не верит, что эти два мира смогут договориться – слишком разные у них цели и ценности.

В итоге у Сахоты получилась такая довольно грустная книга о том, что выход из одной клетки – это одновременно вход в другую, не более.

НоВайолет Булавайо. «Нам нужны новые имена»

Это книга зимбабвийской писательницы НоВайолет Булавайо, в 2013 году попавшая в короткий список Букеровской премии.

«Имена» – это попытка нанести Зимбабве на карту мира. Булавайо сознательно срезает с романа весь метафорический и символический жир. Только кожа да кости. «Имена» похожи на фоторепортаж с места трагедии: каждая глава как нечеткий снимок, будто сделанный ребенком, всегда чуть-чуть в расфокусе. Вот бульдозеры сносят наш дом, чтобы освободить площадку для добычи алмазов; вот мы пытаемся их остановить, и нас избивают полицейские; вот мы с друзьями играем в «Найди бен Ладена»; а здесь мы хороним мальчишку из соседнего двора.

Короткими зарисовками Булавайо отлично передает реалии страны третьего мира. Реалии, в которых дети, увидев повесившуюся женщину, не кричат от ужаса и не зовут на помощь, но – просто снимают туфли с ее ног, чтобы продать их и купить хлеба. Потому что голод сильнее страха.

Но и на этом автор не останавливается: перевалив через экватор, книга начинает отращивать новый сюжет. По сути, «Нам нужны новые имена» не один, а целых два романа. Главную героиню забирают родственники из Америки; она переезжает в штат «Мичуган», и вот тут-то начинается совсем другой текст – эдакий «Мир глазами гастарбайтера» и чуточку «Пигмалион», ведь героиня здесь сама себе и Хиггинс, и Элиза Дулитл. Она сама лепит из себя нового человека. И это пересоздание себя приводит к тому, что со временем она утрачивает связь с людьми из прошлого мира. В романе есть сцена, где героиня по телефону разговаривает с друзьями детства, живущими в Зимбабве, теми самыми, с которыми она снимала туфли с повешенной женщины, и осознает, что теперь они ей чужие, что им не о чем поговорить. То есть вот здесь можно опять увидеть этот маркер постколониального романа: героиня застревает между двумя культурами и уже нигде не чувствует себя как дома. То есть мир, может, и стал глобальным в смысле географии и сотовой связи, но культурные границы все еще очень сильны, и, возможно, даже сильнее, чем раньше.

Все мы каждый день видим нелегалов: они подметают улицы, моют полы/посуду в забегаловках и/или собирают мусор. Мы знаем, что им тяжело, что их обкрадывают работодатели, но мы не чувствуем к ним жалости, потому что они «понаехали». И «Имена» – это как раз попытка заставить читателя влезть в шкуру такого вот мигранта, сбежавшего из своей недружелюбной родины в поисках лучшей жизни – без прав, без медицинской страховки, а зачастую и без зубов.

Оушен Вуонг. «Лишь краткий миг земной мы все прекрасны»

Оушен Вуонг пишет письмо матери, зная, что она никогда его не прочтет: когда та была ребенком, ее школу разбомбили и читать она так и не научилась. Семья Вуонга сбежала из Вьетнама, когда ему было два, но, даже несмотря на то что войну он не застал, он знает о ней достаточно, даже слишком – его мать и бабушка привезли войну с собой, в себе. Теперь Вуонгу чуть за тридцать, у него степень по английской литературе, он поэт и пишет роман-письмо о том, как родители передают по наследству детям не только черты лица, болезни и долги, но и прошлое. Сын мигрантов/беженцев проживает как бы две жизни одновременно: свою собственную и вместе с ней – жизни своих покалеченных войной родителей. Один из главных сквозных образов в книге – бегущее к обрыву стадо буйволов. Все буйволы, один за другим, падают в пропасть и гибнут – они словно хотят умереть; главный герой задается вопросом: возможно ли остановиться? Есть ли шанс не упасть вслед за старшими?

Звучит как очередной «роман о травме», каких много, и это правда: в пересказе книга Вуонга выглядит так, что можно играть в травма-бинго: расизм, ПТСР, запретная любовь, каминг-аут, травля, алкоголизм, наркотики, передоз, рак. Но штука в том, что поэтический талант Вуонга настолько велик и уникален, что даже эту, в общем-то, простую историю о бремени чужого прошлого, о невозможности ассимиляции он превращает в нечто особенное – в текст, который хочется читать вслух: настолько точные в нем слова, настолько яркие образы.

Тот случай, когда целое больше суммы слагаемых.

Вьет Тхань Нгуен. «Сочувствующий»

И еще один замечательный пример постколониальной литературы – это совсем недавний роман писателя Вьет Тхань Нгуена «Сочувствующий». И, как я уже говорил, если вся постколониальная литература очень часто заигрывает с метафорой раздвоения, то у Вьет Тхань Нгуена роман буквально начинается так, сейчас процитирую:

«Я шпион, невидимка, тайный агент, человек с двумя лицами. Еще (что, наверное, неудивительно) я человек с двумя разными сознаниями. Я не какой-нибудь непонятый мутант из комиксов или фильма ужасов, хотя некоторые примерно так ко мне и относятся. Я просто умею видеть любой спорный вопрос с обеих сторон. Иногда я льщу себе, мысленно называя это талантом – пусть и не из самых завидных, но других талантов у меня нет»[41].

То есть он в первом абзаце придает своему тексту максимально постколониальное ускорение. Главный герой, сын французского миссионера и вьетнамской женщины, работает двойным агентом – я делаю здесь ударение на слове «двойной», – и вся книга посвящена этому постоянному раздвоению человека, застрявшего между культурами. Герой бежит в США, как бы работает там на своего военачальника, но по факту он крот. Он, конечно же, заворожен Америкой и в то же время постоянно чувствует, как эта страна его отторгает. Там есть совершенно гениальные главы в середине, где героя просят прочесть сценарий фильма о вьетнамской войне, я уже приводил отрывок из них выше. Ему, что называется, предлагают поработать скрипт-доктором, отредактировать сценарий, убрать из него клюкву. Проблема в том, что, когда он читает сценарий, он понимает, что весь сценарий целиком – один большой стереотип о Вьетнаме и что перед ним самая что ни на есть колониальная история, взгляд белого человека на дикарей из третьего мира. Герой пытается поговорить со сценаристом и по совместительству режиссером, у которого в книге нет имени, его просто называют Творец – вот так, с большой буквы, – и он очень похож на Оливера Стоуна.

Герой производит на режиссера впечатление, и его нанимают членом съемочной группы. Даже его девушка говорит: «Благодаря тебе это будет замечательный фильм. Я верю, что ты сделаешь его гораздо лучше, чем получилось бы у них без тебя. Ты можешь повлиять на образ азиатов в кино, а это немало». И он отправляется на съемки, по-моему, в Индонезию. Его задача как бы отвечать за реализм – чтобы вот все как в жизни. Но самое смешное и одновременно грустное – что его совершенно никто не слушает. Каждый раз, когда он пытается прояснить какие-то заблуждения, все кивают, но ничего не изменяют, и даже хуже – в последний день съемок его как будто пытаются убить, выдав все за несчастный случай.

Спустя какое-то время фильм выходит в кинотеатрах, герой идет посмотреть его и с ужасом понимает, что получилась самая обыкновенная пропагандистская колониальная клюква с вьетконговцами и напалмом.

Я постараюсь сильно не спойлерить вам книгу, но это просто важно для понимания. В конце романа на протяжении целой главы героя пытают, и в итоге его личность буквально расщепляется на две: он начинает говорить о себе не «я», а «мы», то есть происходит полная диссоциация личности. Две культуры внутри него – Запад и Восток – не просто не смогли срастись, наоборот, они полностью разделились.

Это очень эмоционально заряженный момент, который, мне кажется, выводит «Сочувствующего» на первое место в рейтинге постколониальных романов, если бы такой рейтинг существовал, конечно.

И вот теперь я хотел бы вернуться к началу этого эссе, собственно, к глобальному роману. Совершенно очевидно, что постколониальные романы никак нельзя назвать глобальными, потому что любая постколониальная литература – она по духу антиглобальна, она подрывает саму идею глобальности, она как раз о невозможности преодоления культурных границ и ограничений. Мультикультурные писатели, те, кто говорит на нескольких языках и пожил в нескольких странах, по большей части пишут как раз о том, что встроиться в чужую культуру невероятно тяжело и тот факт, что ты взял лучшее от двух миров, не возвышает тебя, а наоборот – умножает твое одиночество. Будь ты пакистанец в Британии или вьетнамец в США, ты всегда рискуешь застрять в этом культурном лимбе между двумя ментальностями.

И вот здесь как раз возникает очень интересный феномен – Роберто Боланьо и Харуки Мураками. Наверно, таких писателей больше, но про этих двух я могу говорить с уверенностью, потому что я их читал. Оба они действительно глобальные романисты, и я могу легко объяснить почему. В отличие от, скажем, Салмана Рушди или любого другого постколониального автора, в романах которого всегда есть это межкультурное напряжение и ощущение непреодолимости культурных границ, Боланьо и Мураками умудрились эти ограничения обойти; оба они как бы берут лучшее от нескольких культур, но при этом им абсолютно комфортно в любой культуре. У их героев нет этого раздвоения личности, присущего главному герою романа «Сочувствующий» и вообще постколониальным авторам.

Мураками в своих книгах прекрасно миксует западную культуру с восточной и совершенно не страдает на тему их несочетаемости, наоборот, находит в этом повод поэкспериментировать. Он переводит западную литературу и черпает в ней вдохновение. И точно так же у Боланьо: в его книгах культурные реалии легко смешиваются и сам он, во всяком случае в последнем своем неоконченном романе «2666», не мыслит себя как латиноамериканский писатель – действие романа происходит и в Европе, и в Мексике, а герои первой части вообще переводчики из разных стран.

И вот за этим феноменом глобальности я, наверно, теперь буду следить особенно внимательно, потому что если сейчас, допустим, глобальный роман в литературе – это скорее такой черный лебедь, уникальный в своем роде текст, игнорирующий культурные границы, то, возможно, в будущем, как еще тридцать лет назад писала Максин Хонг Кингстон, нас ждет целое новое направление в литературе, которое если не заменит собой постколониальный нарратив, то как-то интересно его развернет или опрокинет – и на это я бы, конечно, посмотрел.

Алекс Гарленд:

Искусство [не] быть проще

Алекс Гарленд стал звездой в двадцать шесть. В 1996 году вышел его дебютный роман «Пляж» – история о бродячих туристах, молодых людях, которые сбежали от цивилизации и создали свой личный небольшой рай на отдаленном острове в Юго-Восточной Азии; рай оказался хрупким. Критики встретили дебют Гарленда без особого энтузиазма, книга собрала скромную прессу, восторгов не было. А потом началось странное: роман стал стремительно взлетать на первые строчки всех возможных списков бестселлеров; популярность «Пляжа» росла благодаря сарафанному радио, люди передавали книгу из рук в руки. Роман, как и любой дебют, был очень далек от совершенства, но кое-что Гарленду удалось: фанат комиксов и компьютерных игр, он написал роман о языке и мечтах своего поколения. Только за первый год «Пляж» допечатывали двадцать пять раз.

Его карьера писателя, впрочем, продлилась недолго – три с лишним года – и завершилась в 1999-м, когда он вернул издателю семизначный аванс за ненаписанный роман и навсегда завязал с литературой.

Звучит как история о выгорании, хотя на самом деле все гораздо проще. В 1999-м, когда снимали экранизацию «Пляжа», Гарленд впервые попал на съемочную площадку и сразу полюбил царящую там атмосферу. В отличие от работы писателя, которая предполагает, что ты месяцы и годы проводишь в одиночестве и отчаянии, бросаясь словами в бумагу, пока не закончатся силы, кино – это командная работа. Вот как он сам рассказал об этом в одном из подкастов:

«До тех пор я в основном писал романы, и сама идея работать в команде, придумывать совместные проекты показалась мне очень соблазнительной. Я подошел к [продюсеру фильма “Пляж”] Эндрю Макдональду и сказал, что у меня есть идея для фильма о бегающих зомби».

Отец Алекса, Николас Гарленд, был известным в Британии комиксистом. Алекс рос в окружении рисунков, раскадровок и много общался с художниками, друзьями отца; лет до двадцати он был уверен, что посвятит свою жизнь созданию комиксов. В итоге с комиксами не вышло, и причин тому несколько. Первая – самая главная – Гарленд боялся, что не сможет выбраться из тени отца. Довольно сложно добиться чего-то в области, в которой твой отец – признанная величина; и даже если добьешься, все равно во всех рецензиях будут писать, что ты «сын того-то» (спросите у Джо Хилла, он расскажет). Вторая причина попроще – в одном из интервью Гарленд признался, что однажды понял, что плохо рисует, получается совсем не то, что нужно, и тогда решил сменить профиль. Он подумал, что сможет сделать хорошую карьеру в международной журналистике, и отправился в путешествие.

Еще где-то в семнадцать он увлекся тем, что по-английски называют backpacking – пешие путешествия, в одиночку, с рюкзаком за спиной (отсюда и название: backpack – рюкзак). Он несколько раз ездил в Таиланд, проехал насквозь почти всю Юго-Восточную Азию и в пути вел дневник, делал заметки, которые затем собрал вместе и переработал в роман «Пляж».

С переработкой, впрочем, все было не очень гладко. Почти в каждом своем интервью Гарленд признается, что вообще не собирался становиться писателем и «Пляж» случился в его жизни почти случайно. Когда он решил превратить свои путевые заметки в роман, он понял, что не имеет ни малейшего представления о том, как вообще пишутся книги. В отличие от многих других писателей, которые еще в юности начинают писать прозу и к 25 годам обычно уже более-менее умеют складывать слова в предложения, Гарленд все детство рисовал комиксы и потому, работая над «Пляжем», обнаружил, что не владеет даже базовыми писательскими приемами; да что там – он даже прямую речь оформлять не умел. Тогда он взял с книжной полки роман «Художник зыбкого мира» Кадзуо Исигуро и начал копировать диалоги – и именно так научился писать.

Много позже, когда «Пляж» уже прогремел на весь мир, Гарленд написал эссе о «Художнике» и признался, что именно романы Исигуро помогли ему стать писателем. Исигуро ответил Гарленду, и так они подружились.

С их дружбой связана одна интересная коллизия: в своих интервью Исигуро не раз признавался, что, если бы не Гарленд, он никогда бы не написал один из лучших своих романов «Не отпускай меня».

«Еще тогда, в девяностые, – вспоминал Исигуро в одном из интервью, – я почувствовал, как сильно изменился литературный климат. У нас появилось целое поколение молодых писателей, которых я очень уважаю: одним из них был Дэвид Митчелл. Или мой друг Алекс Гарленд, он на 15–16 лет младше меня, он показывал мне свои сценарии [“28 дней спустя” и “Пекло”]. Алекс рассказал мне о графических романах и посоветовал прочесть Алана Мура и Фрэнка Миллера. Так что еще тогда, в девяностые, у нас появилось новое поколение писателей, которые совсем иначе относились к фантастике, и этот их задор стал для меня источником вдохновения. Возможно, раньше я и разделял это ворчливое предубеждение по отношению к жанровости, характерное для писателей моего поколения, но молодые авторы освободили меня. И я понял, что могу тащить в свои книги все что угодно».

Получается, что Гарленд «ушел» из литературы еще в 1999-м, но все равно успел ее изменить. И это, кажется, одна из самых важных его черт: он – страстный читатель, лишенный снобизма и предубеждений по отношению к поп-культуре и «низким жанрам». На протяжении всей своей карьеры Гарленд балансирует между двумя мирами: миром «высокой» литературы и «больших» идей и миром компьютерных игр и научной фантастики – и от каждого берет лучшее.

Первый фильм по его сценарию «28 дней спустя» вышел в 2002 году и стал огромным хитом, особенно в США. За Гарлендом закрепилась репутация счастливчика. За что ни возьмется – все получается: первый роман – и успех, первый сценарий – и снова джекпот.

Но потом удачи закончились и начались настоящие испытания. Испытания поражениями.

2003 год: экранизируют его второй роман «Тессеракт» – и это провал; в том же году выходит созданный вместе с отцом-художником графический роман «Кома» – и критики стирают его в порошок.

2007 год: выходит «Пекло» – научно-фантастический фильм по сценарию Гарленда. При бюджете 50 млн долларов фильм зарабатывает 32 млн долларов – оглушительный провал.

2010 год: Гарленд адаптирует для кино роман Кадзуо Исигуро «Не отпускай меня» – и опять неудача. Фильм критикуют за медлительность и серую, унылую картинку.

2012 год: выходит экранизация комикса «Судья Дредд» – и снова все плохо.

Проверка поражениями длилась больше десяти лет. Ни один из проектов Гарленда с 2003-го по 2013-й не был успешным или хотя бы прибыльным. В киноиндустрии это проблема, если твои проекты несут убытки: ты рискуешь рано или поздно оказаться вообще без работы.

Сам Гарленд относился к этому философски: главное – делать что любишь, а успех – это просто способность двигаться от одного поражения к другому, не теряя энтузиазма. Возможно, именно в этом его секрет – и вообще секрет любого хорошего автора: уметь проигрывать красиво и стоять на своем. За все годы неудач он ни разу не влез ни в один стыдный проект. Наоборот, продолжал работать над тем, что нравилось, – даже писал сценарии к компьютерным играм[42]. И в 2014 году удача, наконец, вновь ему улыбнулась. Его режиссерский дебют «Из машины» неожиданно для всех – и особенно для него самого – стал хитом.

Вообще, если у Гарленда и есть свой уникальный стиль, то я бы сформулировал его так: очень сложный, высокий концепт внутри очень простого, низкого жанра. К разработке идеи он всегда подходит с максимальной отдачей.

– Для фильма «Пекло», истории об умирающем Солнце, к которому отправляется космическая экспедиция, он консультировался с астрофизиками и специалистами по ядерному синтезу.

– «Аннигиляция» – даром что это экранизация романа Вандермеера – целиком посвящена биологии и конкретно идее стремления всего живого к саморазрушению.

– А вышедшие совсем недавно «Разрабы» – долгая медитация на тему детерминизма, свободы воли и теории множественных вселенных.

Сюжет «Из машины» тоже результат смешения: фильм родился из долгого философского спора с приятелем-нейробиологом о том, можно ли научить машину мыслить. Во время спора в голову Гарленду пришла идея, что было бы неплохо сделать кино о побеге из тюрьмы, типа «Шоушенка», только героем будет робот.

Вообще, если и говорить о любви Гарленда к взбиванию жанров в блендере, то чаще всего он использует два: хард сай-фай и хоррор. Если разобрать его фильмы на детали, то станет ясно – все сюжеты структурно напоминают фильмы категории «В». По сути, это слэшеры на стероидах. Они вполне укладываются в описание «несколько людей ведут философский спор внутри опасного, агрессивного пространства и по очереди умирают, и/или убивают друг друга, и/или обрекают друг друга на смерть».

В «Пекле» это астронавты, летящие к Солнцу. Они случайно впускают на корабль спятившего капитана из предыдущей экспедиции, и капитан убивает их по одному. Слэшер как он есть.

В «Аннигиляции» это группа ученых, которые, попав в Зону Х, тоже умирают самыми жуткими способами.

И даже «Из машины» вполне использует тропы хоррора из семидесятых: отдаленная хижина в лесу, клаустрофобия, странный, немного сумасшедший хозяин, который держит в заточении девушку, и совершенно непонятно, что у него на уме. С той только разницей, что Гарленд опрокидывает перспективу, и девушка-робот Эйва, которая, по сути, убивает одного героя и обрекает второго на смерть, оказывается протагонисткой. Из всех персонажей больше всех Гарленд сочувствует именно ей (и сам признается в этом в интервью Лексу Фридману).

По тем же фирменным гарлендовским лекалам скроены и «Разрабы». Споры о свободе воли на фоне роскошной операторской работы здесь то и дело словно бы прерываются вставками из эксплуатационного кино: вот вам русские шпионы, а вот под красивую музыку человека душат пакетом; в одной сцене вам объяснят теорию де Бройля – Бома, а в следующей поливают труп бензином и поджигают. И как всегда – герои мрут со скоростью «Техасской резни бензопилой». Гарленд верен себе.

Но даже не это главное. В конце концов, ведь хороший фильм – это не только сюжет, актеры, картинка и диалоги. Один из главных признаков хорошего фильма – он заражает тебя интересом к теме, после просмотра хочется узнать больше. И фильмы Гарленда именно такие: научные гипотезы вшиты в них так органично и так хорошо подсвечены жанровыми тропами, что первое, что хочется сделать после титров, – заказать книжку по искусственному интеллекту, нейробиологии или квантовой физике. А это дорогого стоит.

У проектов Гарленда есть и еще один важный терапевтический эффект – они в целом полезны для индустрии, потому что доказывают, что фильмы-идеи тоже приносят деньги и у них тоже есть большая аудитория. Ведь на самом деле массовое, зрительское кино – это одна из самых консервативных областей искусства: производство фильма – это очень дорого, поэтому студии тянутся к формулам, к простоте; и, если у продюсера есть выбор между привычным и новым – между проверенным и рискованным, – он выберет первое и принесет новизну в жертву формуле.

В истории кино есть куча примеров того, как после тестовых показов студия требовала от режиссера перемонтировать фильм, чтобы «сделать его понятнее, ближе к зрителю» (см. историю создания «Бегущего по лезвию»).

За двадцать лет своей карьеры Гарленд не раз сталкивался с подобным. Его, например, пытались заставить перемонтировать «Аннигиляцию», сделать ее «попроще». Он отказался, хотя и знал, что рискует остаться без работы.

И то же самое было с проектом «Из машины», когда он искал деньги на съемки, то каждый день слушал одни и те же студийные аргументы: «твое кино не отобьется», «фильмы с идеями никому не нужны», «в фильме слишком много диалогов и слишком мало действия, переделай», «будь проще», «будь проще», «будь проще», «будь проще», «будь проще», «будь проще», «будь проще», «будь проще».

Эта мантра «будь проще – и люди к тебе потянутся» убила немало крутых проектов.

И Алекс Гарленд – один из тех, кто всегда верил в свою аудиторию, стоял на своем и доказал, что зритель не боится сложных тем и неоднозначных концовок, не боится больших идей. Главное – идти до конца.

Хороший урок для всех начинающих режиссеров и сценаристов.

Кормак Маккарти

и его «Кровавый меридиан»

I

Сэмюэль Чемберлен родился 27 ноября 1829 года в городе Центр-Харбор, штат Нью-Гемпшир. В 1844 году, в пятнадцать лет, он сбежал из дома и пешком дошел до штата Иллинойс – больше 1000 км, а спустя еще два года записался в добровольческий полк и отправился в Техас, где участвовал в нескольких сражениях, в том числе в битве при Буэна-Виста[43].

Он прожил интересную жизнь: участвовал в Гражданской войне, был ранен шесть раз, по личному прошению президента Авраама Линкольна был удостоен почетного звания бригадного генерала, а после войны долгое время работал начальником нескольких тюрем в штатах Массачусетс и Коннектикут.

В 1850 году он даже написал книгу «Моя исповедь: воспоминания бродяги». Сложно сказать, какая именно часть его мемуаров – вранье, но именно там, в «Исповеди», он признался, что, будучи совсем еще мальчишкой, примкнул к печально известной банде охотников за скальпами Джона Глэнтона.

Эту часть своей жизни Чемберлен не считал чем-то постыдным, скорее наоборот. «Моя исповедь» написана как плутовской роман, она наполнена историями о храбрости автора, его героизме и его успехе у женщин. И все это в тексте, где речь идет о банде головорезов, которые занимаются «добычей квитанций» – убивают индейцев, чтобы затем обменять их скальпы на доллары.

Уже в преклонном возрасте Чемберлен переписал «Мою исповедь» от руки. Трижды. Он был неплохим художником и каждую книгу снабдил акварельными рисунками: пейзажами пустынь, закатов и гроз, портретами бандитов. У него было три дочери, и для каждой из них он создал отдельный экземпляр – подарил им свое прошлое. Одна из этих книг в итоге оказалась в архиве Исторического общества Техаса, в отделе истории колониализма, именно там спустя почти сто лет ее обнаружил писатель Кормак Маккарти и на ее основе написал роман «Кровавый меридиан».

II

Использовать чужие мемуары или биографию в качестве топлива для собственного текста – прием, в общем, давно проверенный. Шекспир почти все свои пьесы написал именно так. Цезаря взял у Плутарха, Гамлета – у Саксона Грамматика. Вот и Маккарти откопал в архивах хвастливые мемуары Чемберлена и сконструировал на их основе свою собственную историю.

Сюжет «Меридиана» в пересказе звучит довольно просто: некий безымянный юноша, «малец» (в оригинале kid), вступает в банду Джона Глэнтона и путешествует по северу Мексики в компании охотников за скальпами. Такой, знаете, «Гекльберри Финн» с рейтингом “R”: там, где у Твена река, сатира и плутовство, у Маккарти – пустыня, боль и равнодушие мира.

Когда роман только вышел, в 1985 году, критики встретили его без особого энтузиазма: все отмечали огромный талант автора, владение словом, но не могли ответить на вопрос – зачем? Зачем писать вестерн в 1985 году? К чему весь этот гиперреализм, зачем столько крови и сцен насилия?

В этом, конечно, нет ничего удивительного – опыт чтения текстов Маккарти иногда очень напоминает стадии принятия неизбежного: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие, восхищение. Причем не обязательно в этом порядке. Критики, например, не заметили – или решили не замечать, – что перед ними, кроме всего прочего, еще и исторический роман в самом прямом смысле: у всех основных персонажей есть прототипы и все описанные события – это не просто сюжет, но результат кропотливой работы в архивах Исторического общества Техаса.

Это, пожалуй, первый и самый главный парадокс «КМ». Маккарти написал историю, которая выглядит как страшная галлюцинация, бэд-трип, при этом все описанное основано на реальных событиях.

Толстой в 1860-х ездил в Бородино, чтобы своими глазами увидеть поле и вообразить сражение. Маккарти поступил еще радикальнее – он в одиночку повторил путь банды Джона Глэнтона сквозь пустыню. Больше 1000 километров.

Один из исследователей «Меридиана», Джей Эллис, утверждает[44], что все пейзажи, горы и города в тексте точно соответствуют реальным локациям и расстояниям между ними. Это не просто описания природы, это детально продуманный маршрут, которым автор привязал свой эпос к карте Америки.

«КМ» – это реконструкция самого темного времени в истории Нового Света. В 1849 году, по завершении Американо-мексиканской войны (1846–1848), Техас официально стал территорией США, и на границе между государствами возникла «буферная зона», в которой, скажем так, закон работал очень избирательно. Кровавый меридиан – это и есть та условная граница на карте Америки, за которой в 1849-м году начиналась территория, где кровопролитие стало утомительной ежедневной рутиной. Один из исследователей Маккарти, Рик Уоллек, даже называет конкретный меридиан – 96-й[45].

Победа США в войне с Мексикой не облегчила ситуацию вокруг Техаса, скорее наоборот – обострила ее. Индейские племена считали эти земли своими и сражались за них, как умели, – устраивали набеги на города, грабили караваны, вырезали целые села. Губернатор города Чиуауа подошел к решению этой проблемы весьма оригинально – он стал платить за убийства индейцев. За каждый скальп barbaros полагалась награда – сто долларов (в романе персонаж Тоудвайн так и говорит мальцу: «Сотню долларов за скальп и тысячу за голову [вождя] Гомеса»[46]). Такие меры привели к тому, что на границу стали съезжаться самые отъявленные негодяи. Здесь, за «кровавым меридианом», можно было не только спрятаться от закона, но и разбогатеть. Плата за один скальп индейца часто превышала сумму, которую фермеры и шахтеры зарабатывали за целый год. В итоге в 1849 году и без того заваленная трупами граница штатов Чиуауа и Техас превратилась в настоящую бойню, место, где вконец одичавшие американцы «зарабатывали на жизнь» исключительно охотой на индейцев. Джон Сепич[47], например, упоминает банду Джеймса Кёркера, которая из каждого рейда привозила больше сотни скальпов (их рекорд за один рейд – 182 убийства). Головорезы Кёркера подошли к делу с таким рвением, что через год правительство Чиуауа было должно им 30 000 (тридцать тысяч) долларов.

То, что случилось с югом Америки во времена фронтира[48], – это было не просто «освоение диких земель» и «становление нации», это был, цитируя историка Руперта Ричардсона, самый настоящий холокост коренного населения. Об этом времени и написал Маккарти.

III

Еще одна теория[49] происхождения названия гласит, что слово «меридиан» писатель (скорее всего) подсмотрел в первом абзаце «Охотников за скальпами» Майн Рида: “beyond many a far meridian”. Затем прочел «Нашествие команчей» историка Ральфа Смита, где зону опасной активности команчей и кайова называют «кровавым коридором».

В самом тексте вокруг названия построены сразу несколько библейских метафор: меридиан как пограничное состояние, лимб, в котором застряли идущие по пустыне люди, и в то же время как закат, угасание, движение к концу – культуры, морали, всего человеческого. Но главное – слово это непосредственно связано с фигурой самого важного персонажа книги – судьи Холдена. В десятой главе Тобин рассказывает «мальцу» о том, как судья присоединился к банде. Они случайно наткнулись на него, когда пытались уйти от преследования команчей в пустыне – “Then about the meridian of that day we come upon the judge”[50]. Судья просто сидел там, на камне, и как будто ждал их: «Сидит на своем камне один-одинешенек посреди всей этой пустыни. Да и камней-то вокруг нет, один всего. Ирвинг еще сказал, что судья его, наверное, с собой притащил. А я сказал, что это знак такой отличительный, чтобы выделить его совсем из ничего».

Судья в романе – главный проводник потустороннего, с его возникновением у текста появляется отчетливо библейский акцент, а описание банды начинает напоминать шестую главу Откровения Иоанна Богослова:

«Казалось, всадники прибыли из какого-то легендарного мира: за ними тянулся странный шлейф, похожий на остаточное изображение в глазу, и потревоженный ими воздух становился другим, наэлектризованным».

«Они двигались, постоянно что-то уничтожая, словно им уготовано было разделять мир, лежащий у них на пути, на то, что было, и на то, что уже никогда не будет, и оставлять за собой на земле обломки и того и другого. Всадники-призраки в накатывающихся волнах зноя, бледные и безликие от пыли».

Читая эти строки, важно помнить, что речь идет не о героях, не о мифических фигурах; Маккарти пишет о людях максимально приземленных, об отморозках, по которым плачет виселица. Это еще один важный парадокс книги: форма, подача, размах здесь эпические, но в этом эпосе нет ни богов, ни героев. Если автор что-то и воспевает – то пустыню. Иногда громы и молнии. Все остальное отвратительно до тошноты, а люди в основном соревнуются в том, кто быстрее утратит человеческий облик. Такой вот контрапункт: обычное скотство на фоне захватывающих дух пейзажей.

Язык у книги намеренно архаичный, никакого сложного монтажа[51], никаких потоков сознания, минимум диалогов, текст выглядит так, словно написан не в двадцатом веке, а в девятнадцатом, а то и раньше. Это даже не вестерн – в том смысле, что он еще и полностью игнорирует всю традицию вестернов, их как бы не существует: нет Клинта Иствуда, Серджио Леоне и вообще киноиндустрии, забудьте о них. Возможно, именно поэтому «Кровавый меридиан» привел всех в такое замешательство – это роман-анахронизм, в ландшафте литературы двадцатого века он выглядит как огромный каменный идол на фоне автомагистралей, «Макдоналдсов» и кинотеатров.

IV

В 2007 году Кормак Маккарти передал свой архив Техасскому университету. Девяносто восемь коробок – черновики, заметки, выписки из других книг, переписка с редакторами. Исследователь Майкл Линн Крюс перебрал все девяносто восемь коробок, просмотрел все квитанции и написал книгу «Книги сделаны из книг» (“Books are made out of books“[52]), в которой, помимо прочего, рассказал о том, как в коробках под номерами 35–37 обнаружил сразу несколько вариантов черновиков «Кровавого меридиана», сравнил их и оказалось, что роль судьи Холдена в тексте постепенно росла с каждым новым драфтом.

Крюс пишет, что, судя по всему, изначально Маккарти планировал написать более-менее классический вестерн о банде головорезов, но образ судьи оказался настолько сильным и притягательным, что постепенно преодолел все человеческое и вытеснил остальных персонажей на второй план. Это звучит как чистой воды спекуляция, и тем не менее: похоже, перед нами случай, когда второстепенный персонаж оказался настолько силен, что смог подчинить себе всю историю целиком. Фактически стал главным героем, главной движущей силой текста и даже поставил в нем точку.

V

«Кровавый меридиан» заканчивается страшной сценой – огромный, абсолютно голый, безволосый судья играет на скрипке и танцует свой бессмертный танец. Последний абзац и вовсе напоминает жуткую колыбельную – или антиколыбельную, учитывая, что речь в ней идет о человеке, который никогда не спит.

Оригинал: “His feet are light and nimble. He never sleeps. He says that he will never die. He dances in light and in shadow and he is a great favorite. He never sleeps, the judge. He is dancing, dancing. He says that he will never die”.

Перевод Игоря Егорова: «Ноги его легки и проворны. Он никогда не спит. Он говорит, что никогда не умрет. Он танцует и на свету и в тени, и все его любят. Он никогда не спит, этот судья. Он танцует и танцует. И говорит, что никогда не умрет».

На этом основной текст завершается, а дальше – эпилог, над толкованием которого, как над страницей из Талмуда, на протяжении тридцати лет бьются все исследователи Маккарти. Сюжетно и тематически эпилог (вроде бы) никак не связан с романом. В нем всего 207 слов – человек идет по пустыне, в руках у него «приспособление с двумя ручками, он загоняет его в отверстие и этим стальным инструментом воспламеняет камень». А по равнине за ним следуют бродяги.

И все. Кто именно этот человек, и чем он занят, и кто эти бродяги – неясно.

Самая простая интерпретация эпилога: Маккарти описывает строительство забора на границе штатов. Человек в пустыне просто готовит лунки для установки верстовых столбов между Мексикой и США. Эпоха освоения Дикого Запада закончилась, границы прочерчены, точка.

Проблема в том, что это объяснение звучит слишком мелко для романа такого масштаба.

Гностическое толкование о том, что этот «воспламеняющий камень» человек – сам автор, художник, который, как Прометей огнем, своим талантом прокладывает дорогу сквозь пустыню для всех остальных, тоже звучит не очень убедительно, хоть и красиво.

Одну из самых интересных разгадок эпилога уже в нулевые предложил автор сборника “The Cormac McCarthy Journal” Кристофер Кэмпбелл[53]. Он подошел к делу весьма оригинально. Опираясь на тот известный факт, что Маккарти «никогда не пишет о местах, которые не видел своими глазами» (это цитата из интервью писателя Ричарду Вудворду), он отправился в путешествие по югу США – по местам, которые писатель посещал в конце семидесятых, во время сбора материала для романа.

И вот тут Кэмпбелла ждала удача. В штате Нью-Мексико он нашел «Поле молний» – инсталляцию известного художника-минималиста Уолтера де Марии.

«Поле молний» – это четыреста заостренных стальных столбов-громоотводов, вбитых в землю прямо посреди пустыни. Почти шесть метров высотой каждый. Когда солнце садится, столбы ловят его уходящий свет и начинают отливать золотом. При приближении грозы столбы буквально «ловят» молнии. Над их верхушками возникают огни святого Эльма – разряды коронного электричества, кисточки тока. Скульптурная композиция притягивает грозу.

«Поле молний» располагается в пустыне, до ближайшего населенного пункта, городка Квемадо, – тридцать миль. Желающих увидеть инсталляцию на место привозит специальный гид и оставляет там на сутки. Потому что, цитируя самого де Марию, «изоляция – основа ленд-арта, весь смысл в том, чтобы наблюдать его в одиночестве на протяжении длительного времени».

Вокруг – пустота. Из видимых объектов – ветряная мельница вдали и хижина, в которой «зрителю» позволяют провести ночь.

Кэмпбелл изучил топографию четырех романов Маккарти, «Меридиана» и «Пограничной трилогии», и он утверждает, что, путешествуя по Нью-Мексико, занимаясь сбором информации для романа, писатель должен был оказаться в Квемадо, то есть минимум в тридцати милях от скульптуры Уолтера де Марии. А значит, эпилог, возможно, отсылает нас к созданию этой самой скульптуры.

Учитывая то, настолько сам Маккарти заворожен молниями – в каждом его романе есть подробные, размашистые описания стихии, в самом «Меридиане» молния бьет в землю семь раз, – в этой гипотезе есть определенный смысл.

Даже если Кэмпбелл неправ и выдает желаемое за действительное, его гипотеза нравится мне больше всех. Потому что «Поле молний», если подумать, может служить прекрасной метафорой того опыта, который получает читатель, открывший «Кровавый меридиан»: пустыня, ожидание шторма и странные заостренные предметы, притягивающие небесное электричество.

Одни из нас.

Список использованной литературы

Контекст

Действие первой части “The Last of Us” происходит в 2033 году, спустя двадцать лет после вспышки эпидемии кордицепса[54]. Большая часть населения Земли вымерла, хотя смерть в этом мире – еще не самая худшая участь. Зараженные грибком люди проходят несколько стадий – на одной из них, примерно через год после заражения, человек окончательно утрачивает привычный облик и превращается в щелкуна (в оригинале clicker), отвратительное существо с проросшими сквозь глаза и носовые пазухи спорами гриба. Единственная цель этих существ – распространять инфекцию, поэтому они охотятся на людей. Щелкуны слепы (глаза полностью съедены грибком) и ориентируются в пространстве, как летучие мыши – с помощью эхолокации.

Государство давно развалилось, Америка теперь пустошь с редкими анклавами охраняемых карантинных зон. Внутри этих зон тоже не сказать чтоб очень безопасно – там нет зараженных, зато есть следящие за «порядком» военизированные подразделения FEDRA и противостоящие им партизаны-террористы, называющие себя «Цикадами» (в оригинале Fireflies).

В таких условиях – в мире, где больше нет покоя и безопасных мест, – мы и встречаем главного героя игры, Джоэла Миллера. Двадцать лет назад, в первый день вспышки кордицепса, Джоэл потерял дочь. С тех пор он занимается контрабандой, переправляет запрещенные товары через границы карантинных зон.

Во время одной из вылазок Джоэл заключает сделку с предводительницей «Цикад» Марлин. В обмен на оружие он должен переправить товар через охраняемую военными территорию. Загвоздка в том, что «товар» – это человек, четырнадцатилетняя девочка. Ее зовут Элли, и она очень важна для сопротивления – у нее иммунитет к кордицепсу, ей не страшны ни споры грибов, ни укусы зараженных. Ее необходимо доставить в научно-исследовательский центр, где ее могли бы исследовать и, возможно, создать вакцину.

Джоэл очень недоволен тем, что ему нужно возиться с ребенком, но по ряду причин вынужден ей помогать, и постепенно – совершенно неожиданно для самого себя – он проникается к ней отцовскими чувствами.

Так в двух словах выглядит завязка игры, но уже по ней можно частично разгадать ее культурный геном: фильмы, книги и реальные события, служившие авторам источниками вдохновения. Вот лишь некоторые из них.

«Старикам тут не место» (2007)

В 2007 году двое друзей, Брюс Стрейли и Нил Дракманн, после работы решили сходить в кино – на экраны как раз вышел фильм братьев Коэнов «Старикам тут не место». Из зала Стрейли и Дракманн вышли в полном молчании, фильм их потряс, особенно сцена ночной перестрелки. В отличие от многих других боевиков и вестернов, стрельба у Коэнов не была удалой и веселой, герои не выпрыгивали из укрытий в слоу-мо и не отпускали шуточек, меняя магазины, – все боевые сцены проходили в полной тишине, и даже мелкое ранение могло стоить жизни. А сцену, где злодей в ванной, истекая кровью, достает из простреленного бедра фрагменты дроби, вообще довольно сложно забыть.

Придя в себя после сеанса, Стрейли и Дракманн еще долго обсуждали, что было бы классно сделать нечто подобное в видеоигре, воссоздать тревожную атмосферу, ощущение загнанности в угол – и насилие, не стилизованное и веселое, как обычно бывает в играх, а страшное и болезненное, когда каждое попадание пули или звук рикошета заставляли бы игрока вжиматься в кресло.

Стрейли и Дракманн работали в компании Naughty Dog и в то время занимались разработкой “Uncharted 2”, бодрого блокбастера в стиле «Индианы Джонса» о поисках затерянных гробниц и сокровищ, и в ней, конечно, ничего хотя бы отдаленно передающего атмосферу «Стариков» реализовать было невозможно – совершенно другой тон.

В 2009-м, когда “Uncharted 2” был закончен, руководство Naughty Dog поручило Стрейли и Дракманну придумать новую игру. Друзья почти сразу договорились, что стрельба в новой игре не будет напоминать пейнтбол – она будет как в том фильме Коэнов.

У Нила Дракманна в папке с черновиками как раз лежал подходящий сценарий, написанный еще в студенчестве для конкурса: участники должны были придумать сюжет игры в жанре хоррор, победителя выбирал сам Джордж Ромеро, режиссер «Ночи живых мертвецов». Дракманн придумал историю о полицейском, который пытается вывести маленькую девочку из захваченного мертвецами города. Она потеряла отца, он потерял дочь. В конце полицейского кусает зомби, и девочке приходится его убить.

Идею Ромеро не оценил, победа досталась другому студенту, и Дракманн спрятал черновики – до лучших времен.

А в 2009-м вспомнил о них.

Так еще на ранних этапах создания “The Last of Us” появились узнаваемые черты будущей истории: мужчина ведет девочку сквозь разрушенный город, населенный зомби пополам с мародерами; патронов почти нет, и каждое неосторожное движение может стоить жизни.

Кормак Маккарти. «Дорога»

Вообще, надо сразу оговориться: у “The Last of Us” два крестных отца – Джордж Ромеро и Кормак Маккарти. И если роль первого очевидна, то упоминание второго требует некоторых разъяснений: Маккарти автор не только романа «Старикам тут не место», лежащего в основе фильма Коэнов, но и «Дороги» – книги, в которой контуры будущей вселенной “The Last of Us” уже вполне узнаваемы. Сюжет «Дороги» предельно прост: отец ведет маленького сына сквозь пустоши в надежде найти в вымершей Америке хоть один анклав цивилизованной жизни; но никакой цивилизации больше нет, и чем дальше они идут – тем хуже становится. «Дорога», кажется, самый депрессивный и безнадежный текст в истории литературы, но главное – в отличие от прочих книг в жанре постапокалипсиса – Маккарти полностью игнорирует политику и умудряется ни разу не удариться в морализаторство, он концентрируется на самых простых вещах – на быте и способах выживания. Никакой глобальности, текст словно бы написан в режиме макросъемки, когда видно поры, прыщи и грязь на лицах у героев: вот отец с сыном собирают пустые банки из-под машинного масла и выскабливают из них остатки, вот залезают в заброшенный дом и методично проверяют каждый ящик в надежде найти хоть что-нибудь – и уходят ни с чем; вот отец крепит зеркало заднего вида к тележке из супермаркета, чтобы следить за тылом и по возможности как можно раньше увидеть надвигающуюся опасность; а вот они сталкиваются с мародерами, пытаются скрыться, и отец всерьез думает застрелить сына, чтобы тот не попал в руки одичавшим каннибалам. «Дорога» – уникальный в своем роде текст, потому что переворачивает перспективу конца света: кошмар не в том, что прежнего мира нет, а в том, что новый мир похож на воплотившийся в реальности депрессивный эпизод и само по себе выживание теперь – отвратительная, тяжелая и беспросветная рутина.

Эту мрачную картину мира Дракманн и Стрейли изначально и позаимствовали у Маккарти, но в процессе работы над историей испугались того, насколько жестокой и мучительной она выходит: если даже придумывать этот мир тяжело и тошно, то как же люди будут в него играть? Кто в здравом уме захочет играть в такое?

Решение нашлось случайно, во время мозгового штурма, когда авторы пытались найти в сценарии хоть какой-то просвет, придумать что-то, что поможет разрядить депрессивный, суицидальный тон, и кто-то из них просто в порядке бреда предложил: «А что, если героиня любит каламбуры? Пусть она иногда шутит».

Никто сперва не принял эту мысль всерьез: и правда, разбавлять каламбурами историю о каннибалах – сомнительная идея. Но в итоге именно она сыграла главную роль. Потому что эта деталь – любовь Элли к каламбурам – в результате помогла авторам понять ее характер. Именно Элли и стала тем самым просветом, ее юмор и жизнелюбие спасли “The Last of Us” от скатывания в маккартианское отчаяние.

И в этом – в поиске возможности как-то свести вместе ночной кошмар и легкомысленный юмор – Нилу Дракманну помогла еще одна книга – «Город воров» Дэвида Бениоффа.

Дэвид Бениофф. «Город воров»[55]

1942 год. Блокадный Ленинград. Два подростка знакомятся в тюремной камере в «Крестах»: один сидит за мародерство (его поймали, когда он с друзьями обыскивал труп мертвого нацистского парашютиста), другой – за дезертирство. Первому – тринадцать, второму – восемнадцать.

Оба ждут суда, среди ночи их выводят из камеры и заталкивают в кабинет к капитану НКВД. У капитана есть к ним дело: его дочь на днях выходит замуж, прямо тут, в умирающем городе, и капитан хочет испечь к ее свадьбе торт. Для торта нужна дюжина яиц.

Таков «Город» Дэвида Бениоффа в двух словах: двое подростков, чтобы избежать расстрела, ищут дюжину яиц в блокадном Ленинграде. Сюжет звучит как неудачная шутка, и в целом, если вы хоть немного знакомы с темой блокады, «Город» точно не оставит вас равнодушным: на каждой пятой странице будете цокать языком и ворчать: «Да ладно, Дэвид, ты серьезно?»

Впрочем, если закрыть глаза на откровенно клюквенные элементы, то парадоксальное несоответствие сеттинга (блокадный город) и тона (бадди-муви с шутками про секс и туалеты) местами очень хорошо работает на историю. На уровне проработки персонажей «Город воров» – роман мастерский и очень бодрый, целиком построенный на химии между главными героями: Льва Бенева – интеллигентного и молчаливого сына репрессированного поэта и Коли Власова – шумного, энергичного плута.

Поначалу Лев и Коля терпеть друг друга не могут, но понимают, что в одиночку не выжить. Исследуя разрушенный город, они помогают друг другу, и постепенно их недоверие перерастает в настоящую дружбу. В этой динамике сразу угадываются черты двух других героев – Элли и Джоэла.

«Дитя человеческое» (2006)

Забавно, но сегодня фильм Альфонсо Куарона «Дитя человеческое» выглядит как идеальная экранизация игры от Naughty Dog. В год выхода фильм провалился в прокате, но как минимум два зрителя точно смотрели его очень внимательно – Дракманн и Стрейли. Влияние фильма настолько сильно и очевидно, что если за просмотром устроить drinking game и выпивать стопку всякий раз, когда видите на экране знакомый троп, то ближе к финальным титрам у вас откажет печень. Смотрите сами: главный герой много лет назад в самом начале пандемии потерял ребенка, утрата сломала его, и с тех пор он живет по инерции; с ним связываются члены террористической группировки (в игре их зовут «Цикады», в фильме – «Рыбы») и просят провести из точки А в точку Б девушку, герой соглашается исключительно из меркантильных соображений, но затем узнает тайну девушки: она, возможно, последняя надежда человечества (у Элли иммунитет к кордицепсу, Ки из фильма беременна, то есть у нее иммунитет к бесплодию), привязывается к ней, осознает ее важность и в конце примиряется (или не примиряется?) с потерей собственного ребенка.

И все же, несмотря на очевидные сюжетные пересечения (назвать их заимствованиями было бы не совсем верно – в конце концов, как говорил Маккарти, книги сделаны из книг), “The Last of Us” довольно сильно отличается от фильма Куарона на уровне темы. «Дитя человеческое» заряжено политикой: миграционный кризис, экология, геттоизация, террор – фильм, очевидно, пытается рассказать большую, глобальную историю. “The Last of Us” в этом смысле полная противоположность фильму, с помощью тех же самых сюжетных ходов игра рассказывает совсем другую историю. Звучит странно, но я объясню.

«Ночь живых мертвецов»: зомби как метафора горя

Первый знаковый фильм про зомби – «Ночь живых мертвецов» Джорджа Ромеро – вышел в 1968 году. Фильмы о зомби были и до того, но именно «Ночь» считается отправной точкой, нулевым пациентом жанра. С тех пор прошло уже полвека, зомби давно и прочно вошли в поп-культуру, и, в общем, несложно понять почему: оживший мертвец – универсальная метафора. Ту же «Ночь» как только не толковали: мертвецов Ромеро называли символом никсоновского молчаливого большинства (не шутка), вьетнамской войны, вытесненной памяти о холокосте, позднего капитализма, общества потребления и много чего еще. Каждый знаковый фильм или комикс о зомби при желании можно встроить в социальный и политический контекст, увидеть в нем дух времени, но штука в том, что даже на поле зомби-хорроров история “The Last of Us” стоит особняком, потому что в ее основе лежит не социальное или политическое высказывание, а одна из самых важных и тяжелых человеческих эмоций – горе. Мне кажется, трагедия Джоэла так сильно трогает нас еще и потому, что постапокалипсис – это довольно точная метафора утраты. Любой, кто пережил смерть близкого человека, знает: первое время потеря ощущается как самый настоящий конец света, момент, когда мир в привычном виде уже не существует. Поэтому заброшенные, населенные мертвыми телами ландшафты служат хорошим отражением внутреннего состояния Джоэла. Пустота и смерть – ничего больше.

Вначале истории Джоэл – угрюмый, грубый контрабандист. Двадцать лет назад он потерял дочь и с тех пор не живет, а в основном выживает. Он задавил в себе все, что может причинить боль.

Но затем, вместе с Элли пробираясь сквозь разрушенные города, он заново учится доверять, заботиться и эмоционально открываться другому человеку.

По ходу игры нам не раз показывают, как агрессивно Джоэл реагирует на любые попытки поговорить об утрате.

Когда после смерти Тесс, близкой подруги Джоэла, Элли пытается выразить соболезнования, он осаживает ее: «Так, давай-ка договоримся, ты не упоминаешь ее имя. Никогда».

И позже, когда про Тесс спрашивает другой персонаж, Билл, Джоэл не признается, что ее больше нет, он делает вид, что все нормально, все в штатном режиме.

Мотив с отрицанием смерти повторяется постоянно: в одной из глав Элли находит могилу ребенка и сокрушается оттого, что забыла оставить игрушечного робота на другой могиле – когда хоронили Сэма, трагически погибшего мальчика. Джоэл снова осаживает ее:

«– Такое случается. Мы просто живем дальше.

– Я хочу поговорить об этом», – говорит Элли.

Джоэл отвечает «нет». Разговор об утрате для него табу.

И здесь игра рифмуется с еще одним романом, влияние которого в сравнении с фильмами Коэнов или Куарона не столь очевидно, но при ближайшем рассмотрении сразу бросается в глаза – это «Тони и Сьюзен» Остина Райта.

Остин Райт. «Тони и Сьюзен»[56]

Сьюзен и Эдвард развелись много лет назад, потому что он хотел стать писателем, а она – нормальную жизнь. Спустя годы он присылает ей рукопись наконец-то законченного романа. А роман действительно классный – мощная такая история утраты и мести. Герой, Тони Гастингс, теряет жену и дочь и с помощью полиции пытается найти убийц и добиться для них наказания; причем очень важно, что сам он, кажется, не уверен, хочет ли возмездия, но все знакомые (включая полицейских) как будто не дают ему смириться и отпустить свое горе; все вокруг уверены, что Тони должен быть в ярости, и вечно задают ему бестактные вопросы: что бы он сделал с убийцами, если бы мог? Что он думает о смертной казни? Смог бы он сам их убить, если б представился такой шанс?

В романе много тонких мыслей о проживании горя, но самое интересное вынесено в название – уже на обложке заявлено, что перед нами текст об отношениях читателя и персонажа, и даже больше: о связке автор – текст – читатель.

У Райта получился очень писательский роман: история о проживании утраты и о том, что искусство требует жертв. Автор, возможно, и хотел бы дать героям нормальную, комфортную жизнь, но не может – чтобы сказать что-то важное, добраться до сути, он вынужден мучить и убивать любимых персонажей, делать им очень больно. Поэтому особенно интересно читать главы, в которых Сьюзен думает о прочитанном. Вот так, например, она реагирует на одну из самых страшных сцен в книге, когда герой находит мертвые тела своих жены и дочери:

«Ты убил их, Эдвард… ты взял и сделал это… Она ошарашена… как будто не знала, что так и будет. Чудовищное, нестерпимое преступление – хотя она убеждена, что если бы они остались живы, то она была бы разочарована. Бедный Тони, как же ее удовольствие зависит от его горя»[57].

Сьюзен шокирована сценой с мертвыми женщинами, хотя и признает, что любой другой исход ее бы разочаровал. И очень важный нюанс: она винит в убийстве именно автора, не маньяка из книги, а того, кто придумал маньяка, того, кто позволил себе описать два мертвых тела, закрепить их смерть в словах.

В этом смысле роман «Тони и Сьюзен» работает как отличный комментарий к финальной сцене игры, в которой игрок выступает соавтором такого же чудовищного, нестерпимого преступления. Мы столько времени провели с героями, так долго наблюдали за тем, как Джоэл заново учится быть человеком и позволяет себе эту слабость – привязаться к кому-то. И когда это наконец происходит, авторы сталкивают его с самым большим страхом, вынуждают вновь прожить горе. Ему сообщают, что вакцину можно изготовить лишь ценой жизни Элли.

Перед ним выбор: близкий человек или будущее человечества?

Не в силах смириться с этим, Джоэл устраивает резню в больнице и в самом конце хладнокровно убивает безоружного хирурга. Со стороны он выглядит как психопат, помощница хирурга в операционной, прижавшись к стене, называет его «животным», но мы к тому моменту уже прошли с ним все стадии проживания утраты. Мы понимаем его, и нам бы очень хотелось, чтобы все закончилось иначе.

Тут, впрочем, возникает вопрос: а возможен ли другой финал? Если бы история закончилась хорошо, мы – как и Сьюзен из романа Райта – были бы разочарованы и я бы сейчас не писал этот текст.

Только представьте: Джоэл и Элли добираются до больницы, находят «Цикад», хирург Джерри Андерсон проводит тесты и без вреда для Элли разрабатывает вакцину от кордицепса. Мир спасен, все счастливы, титры.

Хеппи-энд, но подташнивает. И почему-то кажется, будто нас обманули.

Потому что так работает искусство – история об утрате не могла быть другой; если ты, автор, берешь за основу такую тяжелую тему, иди до конца.

Линчевание в Рамалле

Когда спустя пару лет после выхода “The Last of Us” стала самой продаваемой игрой на консоли PlayStation, стало ясно – продолжение неизбежно. О том, что сиквелу быть, компания объявила в декабре 2016 года, но сюжет и любые детали держались в строжайшем секрете – авторы очень боялись спойлеров. Интригу удавалось сохранить почти до самого конца, но весной 2020 года – за четыре месяца до релиза – случился скандал: в сеть утек фрагмент одной из кат-сцен, в которой неизвестная девушка жестоко убивает Джоэла.

Возмущению фанатов не было предела – создатели посмели убить главного героя первой части!

С одной стороны, реакция естественная, ее можно понять, с другой – хочется спросить: а чего вы, собственно, ждали? Ведь если вы внимательно следили за развитием основной темы “The Last of Us”, то убийство Джоэла во второй части – единственный возможный вариант развития истории. В первой части мы проживали утрату вместе с Джоэлом, во второй – наблюдаем за тем, как справляется с утратой Элли. Композиционно – лучше не придумаешь.

Похоронив Джоэла, Элли клянется отомстить за его смерть и отправляется в путешествие – найти и наказать всех причастных.

В одном из интервью Дракманн признался, что очень долго искал эмоцию, вокруг которой можно было бы построить продолжение истории: и если в первой части этой эмоцией была любовь, то во второй в основу легла ненависть.

И надо сказать, что в самом начале Part II работает как идеальный сиквел и выглядит как своего рода негатив первой части: в первой Джоэл постепенно проживает свое горе, мирится с ним, а во второй динамика противоположная. На примере Элли мы видим, что бывает, когда горе и злоба съедают человека изнутри, превращают его в чудовище.

И если бы Part II на этом завершилась, это был бы очень красивый диптих о двух способах проживания утраты.

Но авторы пошли дальше.

Примерно на середине, когда Элли уже залила экран кровью случайных людей и собак и окончательно превратилась в антигероя, игра совершает неожиданный разворот: время отматывается назад, и нас переселяют в другого персонажа, в убийцу Джоэла, Эбби. Оказывается, она дочь того самого хирурга, Джерри Андерсона, которого мы, играя за Джоэла, зарезали в финале первой части.

Смена ракурса – прием литературный, манипулятивный и очень смелый для игры подобного рода. Авторы десять часов заставляют тебя проживать историю Элли, чувствовать ее боль, ее жажду мести, а потом – показывают все то же самое глазами антагонистки, чтобы игрок ужаснулся тому, что натворил.

Именно этот прием – принудительное переселение игрока в голову Эбби, за которой мы охотились всю игру, – вызвал еще одну волну возмущения. Некоторые в итоге бросили игру на середине. Их можно понять: чувствовать себя злодеем и психопатом неприятно; особенно когда игра сперва не дает тебе выбора, а потом взваливает на тебя вину за все, что делают персонажи (смотри, какая милая собачка, помнишь, ты ведь зарезал ее час назад, когда играл за Элли?). Манипуляции эмоциями – важная часть искусства, и в случае со второй частью авторы пошли на огромный риск. Вопрос: окупился ли он?

Первая TLOU цепляла своей простотой, и в этой простоте было что-то от притчи: два человека идут сквозь пустоши, и одна из них своей искренностью и смелостью помогает другому справиться с утратой. Все.

Вторая часть берет за основу ту же концепцию, но с каждой новой главой усложняет ее, и в какой-то момент Part II начинает откровенно заваливаться, рушиться под тяжестью сюжетных веток, мыслей, задач и тем.

Возможно, именно в этом проблема: сиквел развил и углубил проблематику оригинала, но утратил главное его достоинство – простоту.

Первая TLOU была о человеке, который заново учится выражать свои эмоции, вторая же пытается пойти дальше, быть чем-то вроде Великого Американского Романа, вместить в себя все темы сразу: и социальный манифест, и комментарий на тему насилия и жестокости, и трактат о трайбализме. Что тоже достойно восхищения: круто, когда авторы ставят перед собой самые амбициозные задачи. Но и риск оступиться выше.

В интервью Дракманн признавался, что одним из источников «вдохновения» для второй части игры стало линчевание в Рамалле. В 2000 году видеозапись убийства двух израильских солдат в Палестине облетела весь мир. Самого Дракманна поразила не столько сцена расправы, сколько реакция толпы – ликование; сотни людей вели себя так, словно не за убийством наблюдают, а за игрой любимой футбольной команды. Дракманну стало интересно, как работают эти механизмы сознания: как эйфория толпы отключает у человека эмпатию и превращает группу с виду нормальных людей в настоящее стихийное бедствие, в дикарей, празднующих смерть чужака?

Отсюда и возникла дополнительная тема – трайбализм, склонность людей сбиваться в агрессивные, обособленные стаи, – которая в процессе игры постепенно все больше перетягивает на себя внимание. В итоге вторая часть TLOU похожа на очень умного собеседника, который вроде начинает рассказывать про утрату и горе, но на полпути отклоняется от темы, поясняет какую-то побочную мысль, застревает в сносках, а затем ударяется в размышления о стадном инстинкте и о том, как важно помнить, что враг тоже человек. Посыл гуманистический, не поспоришь, но по своей эмоциональной силе он многократно уступает тому, что мы испытывали, когда смотрели титры в конце первой игры.

Что дальше?

В 2020 году HBO объявила о начале съемок сериала. И хотя все поклонники игры сейчас застыли в тревожном ожидании – в киноиндустрии существует какое-то проклятие, связанное с экранизациями игр: как правило, они чудовищны, но в данном случае есть надежда: во-первых, это НВО, во-вторых, шоураннером выступает Крейг Мэйзин – автор «Чернобыля», лучшего сериала последних лет, а пилотную серию снял Кантемир Балагов.

Подробностей пока мало, известно лишь, что первые серии будут довольно близко повторять сюжет первой игры.

И тут возникает вопрос: насколько это оправданно и нужно ли вообще?

Игра “The Last of Us” стала знаковой благодаря очень смелым решениям авторов, и, чтобы повторить ее успех, простых пересъемок с живыми актерами будет, наверно, недостаточно.

Хорошая экранизация должна работать не с сюжетом, а с темами и идеями первоисточника. Приемы из игры попросту не сработают в сериале – другой уровень погружения и соучастия. “The Last of Us” в этом смысле видеоигровой аналог «Хранителей» Алана Мура. «Хранители» в свое время были идеальной демонстрацией возможностей комикса как медиума, всех его сильных сторон; это был своего рода каталог приемов – того, что можно сделать только внутри комикса и нигде больше. Точно так же работает TLOU: если просто извлечь из игры текст и превратить в роман, это будет хороший роман, но он вряд ли вызовет такую сильную эмоциональную реакцию, ведь суть игры именно в том, что она транслирует идеи через вовлечение в процесс, через соучастие. Это не Джоэл убивает хирурга, это я убиваю его руками Джоэла. Если хирурга на экране убьет Педро Паскаль в образе Джоэла – это будет реконструкция; красивая, дорогая, но тем не менее эта сцена ничего не добавит к уже выраженной мысли.

Чтобы экранизация игры действительно сработала, создателям придется придумать что-то свое – передать чувство утраты с помощью каких-то других приемов.

Впрочем, уже известно, что за съемки отвечают люди, которые любят и ценят видеоигры (и Мэйзин, и Балагов – фанаты TLOU, а одну из серий срежиссировал сам Нил Дракманн), и это внушает надежду. Как минимум, они знают, что делают.

Держим кулаки.

Мартин Макдона –

русский народный режиссер

«Пиздец, меня казнят дебилы», – говорит арестант на сцене; через минуту человек в форме полицейского выстрелит ему в голову из нагана. Так начинается спектакль Кирилла Серебренникова «Палачи» по пьесе Мартина Макдоны. Действие происходит в России, в 1996 году, незадолго до введения моратория на смертную казнь. Разумеется, в оригинальном тексте нет ни России, ни нагана, там речь идет о повешении, а место действия – Британия, год 1965-й. На сцене «Гоголь-центра» идет, скажем так, локализованная версия, и это тот самый редкий случай, когда локализация не только не искажает оригинал, но заостряет его, придает ему какое-то особенное ускорение.

Это главная странность текстов Мартина Макдоны – он пишет о реалиях, которые почти без потерь конвертируются в русскую современность. Вот, например, сюжет «Человека-подушки»: двое полицейских несколько часов пытают на сцене писателя за то, что сюжеты его рассказов стали сбываться в реальной жизни. Сначала бьют кулаками, потом – током, а в самом конце по-чекистски убивают выстрелом в затылок. У полицейских нет ни улик, ни доказательств, и они выбивают их пытками; они не собираются искать виновного, им просто нужно, чтобы писатель все взял на себя. Дело происходит в некоем условном, но почти неотличимом от России государстве, и форма российских правоохранительных органов смотрится на садистах очень органично.

В этом смысле Макдона, конечно, самый русский и самый народный из ныне живущих режиссеров.

Этот ярлык «русский народный» любят вешать на многих. Например, на Тарантино, с которым Макдону часто сравнивают. Не без оснований, у их фильмов много общего: рваный монтаж, театральность, обилие мата, черного юмора и насилия. Но штука в том, что насилие у них разное: у Тарантино – балаганное, комиксное, с фонтанами крови и постоянным подмигиванием зрителю; у Макдоны все с точностью до наоборот: каждый удар сделан так, чтобы зритель сжался и зажмурился. Кроме того, с Тарантино локализация просто не сработает – он слишком сильно укоренен в американской культуре. Попробуйте перенести «Однажды в… Голливуде» или «Убить Билла» в Россию – ни тот ни другой фильм на русской земле невозможен.

Другое дело, скажем, «Три билборда на границе Эббинга, Миссури». Этот фильм настолько русский, что если переименовать героиню Фрэнсис Макдорманд в Татьяну, а героя Сэма Рокуэлла в Семена и назвать фильм «Три рекламных щита на въезде в Грушевку, Ростовская область» – то все нюансы, на которых строится драматургия, не только не рухнут, но, наоборот, заиграют по-новому. Есть даже ощущение, что если бы такой фильм вышел у нас, то и претензии у критиков и зрителей были бы примерно те же, что и в США. После выхода «Трех билбордов» в Америке многие критиковали персонажа Сэма Рокуэлла – копа, расиста и отморозка, о котором все знают, что он промышляет пытками, и в одной из сцен он до полусмерти избивает человека. Опять же, наряди такого в форму российского полицейского, и никто не заметит подмены: готовый герой «Медиазоны», добро пожаловать в Россию-2020. Этот самый герой в фильме Макдоны ближе к концу буквально проходит сквозь огонь и совершает добрый поступок – прощает героиню Макдорманд и даже помогает ей. В Америке многие зрители были недовольны таким поворотом, и несложно представить, что и в России подобный персонаж вызвал бы волну недоумения, – промышляющий пытками мент простил человека, из-за которого потерял работу и получил ожоги на лице? Серьезно?

Для понимания образа мысли Мартина Макдоны следует знать вот что. В детстве он учился в католической школе, где его так старательно утюжили религией и Заветами, что в результате у будущего драматурга и режиссера выработалась стойкая неприязнь к людям в форме вообще и в рясах в частности (см. знаменитый монолог из «Трех билбордов», в котором героиня Макдорманд заявляет, что, если человек надел форму священника, значит, он совиновен во всех преступлениях церкви). И все же Макдону нельзя назвать атеистом, как раз наоборот – очевидно, что церковные хоры и зубрежка псалмов очень сильно на него повлияли и до сих пор причудливо отзываются в его текстах, а концепты возмездия, справедливости и раскаяния для него и вовсе центральные.

Поэтому так интересно сравнивать его с Тарантино. При всем своем кричащем постмодернизме Тарантино – консерватор и моралист (и «Однажды в… Голливуде» – явное тому подтверждение). Если он и ломает где-то повествование, то лишь формально, внутренне всегда оставаясь в рамках нормы, нравоучительной истории, возмездие и искупление в его фильмах играют важнейшую роль, даже если герои – убийцы. Вспомните Джулса в финале «Криминального чтива», когда он цитирует стих из Библии и хочет избежать насилия – и мы ему верим.

У фанатов Тарантино есть интересная теория о том, что все его фильмы, снятые после 11 сентября 2001 года, – это истории мести; истории, в которых прошедшие через ад герой или героиня в финале настигают антагониста и с оттягом, с комиксной кровью и веселыми взрывами разносят в труху злодея. Так было и в «Убить Билла», и в «Джанго освобожденном», и точно так же – но в более интересном ключе – закончились «Бесславные ублюдки» и «Однажды в… Голливуде». Для Тарантино месть так важна, что ради нее он готов переписать историю.

Но не таков Макдона. Достаточно взглянуть на самые известные его вещи, чтобы увидеть паттерн.

В «Человеке-подушке» главного героя Катуриана в конце убивают выстрелом в голову.

«Палачи» и начинаются, и завершаются убийством невиновного.

В «Залечь на дно в Брюгге» один из героев погибает, второго смертельно ранят.

«Семь психопатов» заканчиваются бессмысленной бойней, которую главный герой пытался избежать, но не смог.

Даже в «Трех билбордах» – вот уж где фильм о жажде мести – убийца так и не найден, и, хотя у героев есть подозреваемый, мы так и не узнаем, правы они или нет.

Если совсем кратко: у Тарантино злодей всегда наказан; у Макдоны – наказаны все. У Тарантино воздаяние – это норма; у Макдоны – нонсенс.

Мир Тарантино – это мир победившего добра с кулаками, в котором зритель радостно аплодирует Черной Мамбе, прокладывающей путь к Биллу по горе из трупов, стилизаций и трупов стилизаций. В фильмах Макдоны добро с кулаками – то же зло, только в профиль. И в «Трех билбордах» он демонстрирует эту мысль особенно четко: попытка главной героини добиться справедливости, стать орудием возмездия приводит лишь к эскалации насилия и новым жертвам; и неслучайно фильм заканчивается в дороге, на полуслове. Если бы его снимал Тарантино, герои нашли бы и покарали убийцу, но у Макдоны это если и случится, то уже за кадром, после титров, за «горизонтом событий», потому что внутри «вселенной Макдоны» воздаяния и справедливости не существует.

Макдона в этом смысле художник мрачный и безысходный. В «Семи психопатах» герои часто обсуждают главную тему фильма – возмездие и его последствия. Один из персонажей по имени Захария (его играет Том Уэйтс) рассказывает историю о том, как они с женой Мэгги путешествовали по США и охотились на серийных убийц. «У нас появилась идея – ездить по стране и убивать людей, которые ездят по стране и убивают людей. Типа как серийные убийцы серийных убийц». Постепенно грань между «героями» и «злодеями» начинает стираться. Захария замечает, что Мэгги упивается чужими страданиями. И это полностью отменяет изначальное – и без того сомнительное – благородство их затеи.

Там же другой персонаж, Ганс Кисловски (в исполнении Кристофера Уокена), рассказывает свою историю. Он с женой много лет преследовал и довел до самоубийства убийцу своей дочери. Ганс совершил свое возмездие, но оно не принесло ему совершенно никакого облегчения. Позже, размышляя о сделанном, он приходит к выводу, что оно того не стоило: месть лишь умножает страдания.

Главный герой «Психопатов», сценарист Марти, часто повторяет, что ненавидит жестокие истории, и, когда у него спрашивают, почему он не дописал новеллу о мести вьетнамского священника, он отвечает: «Я просто знаю, что его история закончится резней и трагедией. Поэтому я не хочу ее дописывать». И дальше, комментируя свой сценарий – и, собственно, фильм, героем которого он является, – он говорит: «Знаешь, каким я вижу этот фильм? Первая половина – образцовая завязка истории о жестокой мести. Насилие, пушки и вся эта стандартная киношная хренотень. А потом… даже не знаю, братан… потом персонажи просто забивают на все и сваливают. Уезжают в пустыню, разбивают палатку и просто болтают о жизни до конца чертового фильма. Никаких перестрелок».

Прекрасная идея – только одно «но»: это фильм Мартина Макдоны, а значит, никакого счастливого конца и никаких шансов прервать цепочку насилия. Спойлер: смерть неизбежна.

Пожалуй, именно это и отличает Макдону от прочих «русских народных режиссеров» – его фильмы о людях, которые учатся жить в мире, где насилие кажется неизбежным, а справедливость – недостижимой.

Возможно, дело именно в этом: философия Мартина Макдоны очень близка всем нам, живущим в России-2020. Нам понятно ощущение оставленности и беззащитности в реалиях, где вероятность счастливого финала исчезающе мала. И все же даже в этой мрачной «вселенной Макдоны» всегда есть место героизму: вся штука в том, что его героизм – это не бряцание оружием, не победа над врагом, не втаптывание обидчика в грязь, не месть и не утверждение своего «Я»; настоящие герои в фильмах Макдоны – это люди, которые не поддались злу, не соблазнились насилием, отказались участвовать в подлости. И это именно те качества, которые, пожалуй, сегодня приходят в голову в первую очередь, когда думаешь о героизме в России.

Пол Остер:

Искусство проигрывать красиво

4

Полу Остеру было восемь, когда однажды после матча на выходе со стадиона он встретил своего кумира – бейсболиста Вилли Мэйса. Мальчишка попросил автограф, но с собой у него не было ни ручки, ни карандаша. «Прости, пацан, нет карандаша – нет автографа», – пожал плечами Мэйс и направился к выходу. Эта трагическая случайность, по словам самого Остера, предопределила его дальнейшую судьбу.

«После той ночи я всегда и всюду брал с собой карандаш, куда бы ни шел. Это стало привычкой – прежде чем выйти из дома, я проверял, есть ли у меня в кармане карандаш. Не то чтобы он был мне нужен, я просто не хотел выходить в мир неподготовленным. Однажды жизнь поймала меня врасплох, и я не мог допустить, чтобы такое повторилось.

С годами я многое понял, например: если ты носишь в кармане карандаш, то высока вероятность, что однажды у тебя появится соблазн использовать его по назначению.

Своим детям я рассказываю, что именно так и стал писателем».

В 1995 году Остер опубликовал «Красную тетрадь» – небольшой сборник невымышленных историй о странных событиях и совпадениях, и, кроме эпизода о карандаше, там был рассказ о писательнице Эми Тан. Остер хотел подарить свою книгу самой Тан и, наконец, настиг ее спустя много лет, аж в 2007 году на книжном фестивале в Ки-Уэст, штат Флорида, и вручил «Тетрадь» со словами: «Там есть рассказ и о тебе». Тан прочла ее в самолете, по пути домой, в Калифорнию. История о карандаше особенно поразила ее – и вот почему. Она жила в Бэй-Эриа, рядом с Сан-Франциско, и Вилли Мэйс, тот самый бейсболист, был соседом ее друзей. Как только самолет приземлился, Тан позвонила им и сказала: «Идите в книжный, купите “Красную тетрадь”, постучите в дверь Мэйса и прочитайте ему рассказ». Говорят, дослушав историю о карандаше, бейсболист расплакался.

На шестидесятый день рождения Эми Тан подарила Полу Остеру бейсбольный мяч с автографом Вилли Мэйса[58].

3

Пол Остер начинал с поэзии. Желание писать прозу ему надолго отбили на курсах писательского мастерства в Колумбийском университете[59]. Его учили, что роман должен быть продуман до мелочей, как идеально работающий механизм, и каждое предложение, каждое слово должно отдаваться эхом во всей его сложной архитектуре, а сюжетные нити в конце должны непременно сойтись в одной точке. Хвосты и лишних персонажей в тексте оставляют только дураки и неучи.

Прослушав курс, молодой Остер решил, что написать роман ему точно не под силу, – спятить можно, сколько там правил и нюансов! И следующие десять лет писал исключительно стихи.

В январе 1979 года умер его отец. Умер внезапно, от инфаркта, сидя в кресле. Остер приехал в опустевший дом и, занимаясь распродажей отцовских вещей, поймал себя на мысли, что, если промолчит и не запишет свои воспоминания, отец исчезнет, «вся его жизнь пропадет с ним вместе». И начал писать. Невроз, полученный на курсах, все еще давал о себе знать – он то и дело пытался расширить и закруглить текст, как учили, вкрутить туда сюжет с завязкой и прочее, но каждый раз, спохватившись, откатывал все назад – к свободной, импровизационной форме. Это была настоящая борьба. Так появилась первая часть книги «Измышление одиночества», работа над которой помогла Остеру понять, что идеальных текстов не бывает, как не бывает идеального отчаяния. Что ошибаться – это нормально и что ошибки и поражения – важная часть писательской работы.

2

Роман «4321» Остер начал в 66 лет. В этом возрасте умер его отец, и мысль о том, что сам он теперь как будто живет в кредит, дольше отпущенного, напугала его. Тогда он и решил, что самое время начать свою главную книгу, ведь никогда не знаешь, сколько тебе осталось. Писатели любят преувеличивать: «К этой книге я шел всю жизнь» – и тому подобное, но, кажется, в случае с Остером это не просто фигура речи. Заготовки для «4321» можно найти во всех его предыдущих работах, а в уже упомянутой «Красной тетради» и вовсе есть рассказ о человеке, жизнь которого расщепилась на две параллельные судьбы – в одной из них отец бросил мать, в другой – мать отца.

«Жизнь С. превратилась в две жизни. У нее были версия А и версия Б. ‹…› Он прожил обе жизни в равной степени, две правды, которые опровергали друг друга, он прожил их, даже не подозревая, что застрял где-то между».

В «4321» писатель развил эту зарисовку в огромный роман о мальчике из Нью-Джерси, Арчи Фергюсоне, судьба которого расщепляется на две-три-четыре версии, когда в жизнь вмешивается случай: в одной реальности Арчи погибает во время грозы (тоже, кстати, отсылка к рассказу из «Красной тетради»); в другой – его отец заживо сгорает в пожаре; в третьей, наоборот, бизнес отца процветает; в одной реальности любимая девушка Эми отвечает Арчи взаимностью, а в другой – нет; в одной реальности Арчи подающий надежды спортсмен, а в другой – после аварии теряет два пальца и уже не может играть. Все эти случайные «а что, если?», трагические и не очень, множатся и влияют на траектории его жизни. И только одно неизменно – во всех реальностях Арчи хочет быть писателем и то и дело размышляет о свободе выбора и природе случайности. Не обошлось, конечно, без подмигиваний авторам-вдохновителям: в одном из эпизодов Арчи смотрит фильм «Расёмон» Куросавы[60], в котором четыре свидетеля по-разному пересказывают одно и то же событие; в другом – вспоминает стихотворение Роберта Фроста о неизбранной дороге, и так далее.

«4321» – грандиозный роман. Это его достоинство и недостаток одновременно. Потому что у всех грандиозных романов есть изъян, отпугивающий читателей и бесящий критиков. Он заключается в том, что задача такого масштаба, как и вообще любая «стройка века», заведомо обречена на неидеальность. Это как возводить Вавилонскую башню: в процессе обязательно разозлишь ветхозаветного Бога и еще кучу всяких богов поменьше – нужно быть очень наглым и самоуверенным, чтобы затеять такое. Но, как ни странно, именно наглость автора здесь подкупает больше всего – потому что заставляет вспомнить, для чего вообще романист приходит в литературу – пробовать новое, расширять границы. «4321» – это величие замысла в чистом виде, exegi monumentum, 866-страничное размышление о том, что значит быть писателем. А это значит – каждый день гулять по саду расходящихся суперпозиций и выбирать, выбирать, выбирать, выбирать, куда свернет герой и что из этого получится. Внутри любой истории помимо текста всегда сохраняется этот невидимый (или видимый только автору) шлейф из забракованных сюжетов, от которых пришлось отказаться просто в силу архитектурных ограничений классического романа. И книгу Остера, мне кажется, интересней всего рассматривать именно с этого ракурса: он сделал то, о чем хоть раз задумывался любой из нас, – отказался отсекать «лишние» варианты. После прочтения остается только один вопрос: а че, так можно было? Цюй Пэну бы точно понравилось. И даже ошибки в расчетах на такой сверхдлинной дистанции уже не так уж и важны – не ошибается тот, кто ничего не делает.

1

Кстати, об ошибках. В романе Чеда Харбаха «Искусство поля» есть эпизод, где герой замечает, что бейсбол – один из самых жестоких видов спорта, потому что промахи в нем не только подсчитывают для статистики, но и буквально выводят на табло во время игры – в графе “Е”, что означает “Errors”[61]. И это тоже очень точная метафора грандиозного романа. Любой, кто пробовал, знает, что сочинить текст – это полдела; вторая половина – хоть как-то исправить то, что ты уже наворотил; далее – смириться с тем, что можно было сказать лучше, но не вышло. В каком-то смысле быть писателем – значит постоянно видеть перед глазами воображаемое табло с подсчетом промахов и неудачных сюжетных ходов. И научиться с этим жить. Научиться проигрывать. Но – и это важно – проигрывать красиво. Лучше всех эту мысль сформулировал Беккет: “Try again. Fail again. Fail better”. Пол Остер мог бы сделать эту цитату эпиграфом к своему роману. Это прекрасно, когда автор, зная правила, все равно пытается перехитрить статистику и вместо одной подачи делает сразу четыре. Они неидеальны, но их одновременность придает им особую красоту. Как наблюдать за игроком, который отбил четыре мяча одновременно и, совершая круг почета, разбил битой табло со статистикой.

Мистер Остер, можно автограф? Вот карандаш.

Хиросима:

Смотрим на чужие страдания

Весной 1946 года корреспондент Джон Херси отправился в Японию, чтобы написать репортаж о последствиях взрыва атомной бомбы над Хиросимой. В командировке он провел три недели, общался с выжившими, собирал фактуру. Говорят, он почти не делал заметок и работу над текстом начал, лишь вернувшись в Америку, – боялся, что оккупационная администрация конфискует черновики на таможне. Это важно помнить: свой знаменитый репортаж Херси вывез из Японии в США в голове, можно сказать контрабандой.

Херси почти поминутно воспроизводит тот день – 6 августа 1945 года – до и после взрыва; дает события глазами шести человек: двух врачей, двух священников, вдовы и сотрудницы жестяной фабрики. Герои выбраны неслучайно: легенда – а история написания «Хиросимы» уже давно обросла собственным фольклором – гласит, что по дороге в Японию Херси приболел и, чтобы отвлечься, взялся читать «Мост короля Людовика Святого» Торнтона Уайлдера, рассказ о монахе, который изучает жизни пяти человек, погибших при обрушении моста, и позже взял структуру «Моста» за основу своего собственного текста.

В мемуарах «Не навреди» нейрохирург Генри Марш описывает свою работу в почти самурайских терминах. Он пишет, что сострадание – исчерпаемый, конечный ресурс, и потому врачи, которые распоряжаются им неразумно, очень быстро выгорают и становятся циниками; поэтому хирург должен быть осторожен с чужой болью, он должен воспитать в себе отстраненность, умение при входе в операционную на время «забывать», что у тела на столе есть душа. Потому что иначе он не сможет хорошо исполнять свой долг.

То же самое, наверно, можно сказать и о журналистах, которым приходится писать о событиях масштаба Хиросимы. Когда пишешь о людях, буквально прошедших через пекло и выживших только по воле случая, нужна по-настоящему хирургическая, самурайская отстраненность. Вообще, наверно, писать о чужих страданиях – самое большое испытание для любого автора, одно неверное слово – и свалишься в пошлость. Граница между описанием боли и ее эксплуатацией очень тонка. И в этом смысле текст Джона Херси – образец такта: за двести страниц он эту границу ни разу не пересек.

«Ужасное ставит нас перед выбором: быть либо зрителями, либо трусами, отводящими взгляд»[62]. Херси выбрал быть зрителем или, точнее, слушателем, молчаливым и внимательным, и его «Хиросима» – это тот самый случай настоящей литературы, когда целое больше суммы слагаемых; да, это репортаж с места событий, рассказ о шести выживших, но и не только – в первую очередь это история об уважении к чужой боли. И об умении отпускать.

«Сиката га най», – говорит одна из героинь, когда речь заходит о последствиях бомбардировки, то есть «ничего не поделаешь, бывает». Эта фраза могла бы стать эпиграфом книги, ведь чем больше читаешь о Хиросиме, тем отчетливей понимаешь: главное, что действительно удалось Херси, – уловить японский характер, их достоинство, их отношение к жизни и к смерти.

«Для отца Кляйнзорге, выходца с Запада, самым ужасным и невероятным в происходящем была эта тишина в роще у реки, где вместе страдали сотни тяжелораненых. Пострадавшие молчали; никто не плакал, а тем более не кричал от боли, никто не жаловался; те, кто умирал, – а таких было очень много – делали это тихо; даже дети не плакали; большинство людей не разговаривали. И когда отец Кляйнзорге стал раздавать воду раненым, у которых лица были практически стерты от ожогов, они отпивали немного, а потом приподнимались и кланялись ему в знак благодарности».

Свой репортаж Херси дописывал на протяжении почти сорока лет: заключительная, пятая часть «Хиросимы» была опубликована в 1985 году, и в ней автор как бы подводит итог многолетней работы: рассказывает о последствиях, о том, как сложилась жизнь «хибакуся» – жертв атомной бомбы – и сложилась ли. И если в первых трех частях речь шла о боли и о ее преодолении, в четвертой – о возвращении к жизни, то в последней герои проходят новое испытание – равнодушием. И – медиа. Особенно сильное впечатление производит финальная история о пасторе Киёси Танимото, который в 1955 году отправился в США, чтобы собрать денег на пластические операции для пострадавших от взрыва девушек. 11 мая 1955 года Танимото позвали на телепередачу “This is your life”. В пересказе Херси этот эпизод звучит как серия «Черного зеркала». На сцену к Танимото вывели Роберта Льюиса, второго пилота бомбардировщика «Энола Гэй», который сбросил бомбу на Хиросиму. И хотя сам Херси, как и всегда, сохраняет беспристрастность, страницы, посвященные телешоу, читаются как чистый фарс. Вообще, вся эта сцена – когда ради рейтингов и просмотров в одной студии сводят жертву и палача и демонстрируют их встречу на сорокамиллионную аудиторию – как будто знаменует собой начало великого переселения народов в телевизор, в состояние постмодерна.

В итоге получается, что текст Херси еще и об этом – о конце эпохи: в первых главах мы смотрим на чужие страдания, и у этих страданий есть вес, они сакральны; в последней главе сакральности больше нет – мы смотрим, как на чужие страдания смотрят другие, или, точнее, наблюдаем за тем, как в студии “This is your life” страдания превращаются в товар, в контент, в развлечение. Сиката га най.

Анатомический театр Чарли Кауфмана

В американской киноиндустрии есть такой устоявшийся термин – киношная тюрьма, movie jail. Это не буквальное место, а скорее такой условный Азкабан, в который ссылают режиссеров, нарушивших правила индустрии, – например, тех, кто слишком увлекся своим авторским видением и разорил продюсеров. Сосланный в movie jail автор обычно испытывает трудности с финансированием дальнейших проектов.

Именно там, в голливудском Азкабане, Чарли Кауфман и провел последние 12 лет.

Вообще, мало кто в Голливуде может похвастаться такой карьерой. К 2004 году, когда один за другим вышли четыре фильма по его сценариям, и три из них – это «Быть Джоном Малковичем», «Адаптация» и «Вечное сияние чистого разума», он совершил, казалось бы, невероятный для индустрии рывок: за пять лет стал одним из тех сценаристов, чье имя знают и узнают даже простые зрители.

А потом что-то пошло не так: в 2008 году его режиссерский дебют «Синекдоха, Нью-Йорк» провалился в прокате. Провал фильма совпал с мировым финансовым кризисом, поэтому следующий проект Кауфмана, метамюзикл «Фрэнк и Фрэнсис», забуксовал и умер еще на стадии предпродакшена, несмотря на впечатляющий список прикрепленных к нему актеров. Особенно ироничным сегодня выглядит то, что одним из героев так и не снятого метамюзикла был компьютерный разум, обученный писать хитовые сценарии.

С 2008 по 2020 год Кауфман сделал несколько попыток «вернуться», даже участвовал в паре проектов в качестве нанятого сценариста. В 2011-м он взялся за адаптацию романа Патрика Нэсса «Поступь хаоса», который в пересказе звучит как идеальный материал для Кауфмана: действие происходит в мире, где нет женщин, а еще ни у кого нет секретов, потому что оставшиеся в живых мужчины с помощью некоего «шума» могут «видеть» мысли друг друга; но однажды герой-подросток встречает девушку и узнает, что в мире еще есть места, где нет никакого «шума», и есть люди, способные генерировать «тишину». Звучит как очень кауфмановская идея, но и там все пошло наперекосяк – производственный ад, переносы и пересъемки. Кауфман ушел из проекта на раннем этапе, поэтому в финальной версии, судя по всему, от его драфта ничего уже не осталось.

Затем была «Аномализа», кукольный фильм о писателе, который страдает от странной болезни: все люди для него на одно лицо – скучные, однообразные болванчики. Однажды он встречает девушку, которая непохожа на других. Впрочем, стоит ему с ней переспать – и она тоже становится скучным болванчиком. Начальный бюджет для «Аномализы» пришлось собирать на «Кикстартере», но и ее в итоге ожидала та же судьба, что и «Синекдоху», – любовь критиков и провал в прокате.

И вот – 2020 год, «Нэтфликс», третья попытка. Казалось бы, Кауфман уже больше двадцати лет в индустрии, два предыдущих его фильма – перегруженные символизмом церебральные головоломки – провалились, он ведь наверняка сделал выводы и теперь-то уж точно в новом проекте попытается сбежать из Азкабана, правда?

*тяжелый вздох*

«Думаю, как все закончить» – экранизация одноименного романа канадского писателя Иана Рэйда. История такая: девушка Люси отправляется на ферму знакомиться с родителями своего парня, Джейка. Проблема в том, что с Джейком она хочет порвать, но не знает, как ему об этом сообщить, и невозможность четко сформулировать и озвучить свое желание очень ее тяготит. В доме во время семейного ужина творится всякая дичь: родители Джейка то стареют, то молодеют, то умирают. Люси ведет с отцом Джейка философский спор о живописи и фотографии, а потом видит на стене свое фото, хотя Джейк говорит ей, что это он. Затем Джейк сквозь вьюгу везет Люси обратно домой, они говорят о кино и литературе, цитируют поэтов и критиков, а в конце – спойлер! – мы узнаем, что ничего этого не было. Вся эта история – всего лишь фантазия престарелого уборщика, который вспоминает некую девушку из бара, с которой много лет назад у него так и не хватило духу познакомиться, и теперь перед смертью он как бы заново проживает свою жизнь, воображая, как бы все повернулось, не будь он трусом. Впрочем, даже в его фантазиях все ужасно – даже там, в своей голове, он не способен вообразить девушку, которая его полюбит.

Это если совсем кратко.

Вообще, проекты Кауфмана – если искать в них сквозную идею – всегда были попыткой ответить на вопрос: может ли осел быть трагичным? В центре сюжета у него нелепый, неприспособленный к жизни герой-ипохондрик, который оказывается внутри жутковатого, сюрреалистичного пейзажа, чаще всего – внутри своей головы; иногда – внутри чужой.

В «Быть Джоном Малковичем» неприспособленный к жизни Шварц находит дверцу, ведущую прямо в голову актера Джона Малковича, – и запускает сюжет, похожий на галлюцинацию.

В «Адаптации» неприспособленный к жизни Чарли Кауфман страдает от писательского блока и, чтобы хоть как-то закончить сценарий, вписывает в него сначала себя, а потом своего воображаемого брата-близнеца – и запускает сюжет, похожий на галлюцинацию.

В «Вечном сиянии чистого разума» неприспособленный к жизни Джоэл обнаруживает, что бывшая девушка его не помнит – после разрыва она обратилась в специальную клинику, где можно стереть воспоминания о неудачных отношениях. Обиженный Джоэл решает в отместку стереть из памяти ее – и запускает сюжет, похожий на галлюцинацию.

«Думаю, как все закончить» вроде бы тоже собран из абсолютно тех же тропов: неприспособленный и неудовлетворенный жизнью герой, мысли о суициде и общая бэд-триповость происходящего.

Но – что-то пошло не так. Вопрос: что именно?

Первое, что бросается в глаза при сравнении с первоисточником, – диалоги. Они другие. Одно из главных достоинств романа Рэйда – помимо жутковатой атмосферы – это речь героев. Живая и динамичная. Их диалогам веришь, они действительно похожи на разговор двух людей в машине на заснеженной дороге; в них полно узнаваемых, бытовых деталей, которые Рэйд очень остроумно обыгрывает позже. Вспомнить хотя бы рассказ Люси о том, как она сдавала на права и поцеловала своего инструктора.

Казалось бы, тут даже выдумывать ничего не надо – скопируй и вставь. В отличие от «Похитителя орхидей», книги Сьюзан Орлеан, которую герой Кауфмана мучительно пытался адаптировать в киносценарий в «Адаптации», текст Рэйда не то чтобы очень уж сопротивляется экранизации, даже наоборот – отличный материал для хоррора. И тем не менее Кауфман сознательно и как-то даже демонстративно игнорирует первоисточник. По мере просмотра иногда создается ощущение, что от Рэйда в фильме совсем ничего не осталось, кроме названия, мертвых барашков и шутки про «брови Брежнева». Особенно жалко диалоги, потому что – и вот тут мы, кажется, подбираемся к одной из главных проблем – у Кауфмана герои не разговаривают, они обмениваются цитатами. Чтоб вы понимали масштаб трагедии, когда я говорю про цитаты, я имею в виду не пару отсылок, я имею в виду ситуацию, когда цитаты полностью вытесняют из фильма все живое. Они тут повсюду, причем по большей части это цитаты, что называется, «для своих». В одной из сцен фильм превращается в мюзикл, герои, а точнее их аватары, начинают танцевать, и это танец из мюзикла «Оклахома!», но, чтобы это понять, – а также чтобы понять, почему именно «Оклахома!», – вам придется хорошенько погуглить. В другой сцене герой Джесси Племонса упоминает книгу Дэвида Фостера Уоллеса “A Supposedly Fun Thing I’ll Never Do Again” и цитирует его же эссе “E Unibus Pluram” – текст, в котором ДФУ разносит постмодернистов, доказывая, что как культурное течение постмодернизм давно исчерпал себя и все известные нам приемы этого течения: отказ от глубины и поисков смысла, рваный монтаж, ирония, пародии, отсылки и цитаты – все это уже давно не работает и выглядит архаично, а иногда и вовсе убого.

И вот спустя тридцать лет[63] мы включаем «Нэтфликс» и видим цитату из «Оклахомы!» и отсылку к Уоллесу в самом постмодернистском фильме 2020 года.

В «Думаю, как все закончить» есть своя драма, но скрыта она не в сюжете и не во взаимоотношениях главных героев, а в том, что фильм, который начинается как нечто настоящее и самобытное – опять же, Джесси Бакли великолепна, – ближе к финальным титрам распадается на серию отсылок и пародий уровня SNL, на горстку метаподмигиваний «для своих». Финальная сцена и вовсе насмешка, которую поймут лишь те, кто прочел его роман, – Кауфман издевается над наивным финалом «Игр разума», и это тоже весьма характерное решение – закончить фильм упражнением в остроумии над чьей-то сентиментальностью (и над гримом Дженнифер Коннелли)[64].

Защитник Кауфмана здесь может заметить, что «Думаю, как все закончить», по сути, собран из тех же элементов, что и «Быть Джоном Малковичем» или «Вечное сияние чистого разума», – сюрреализм, солипсизм, самоотсылки, самокопание. И в самом деле, если там было все то же самое и тебе нравилось, то чем ты недоволен сейчас? А тем, что у тех первых фильмов было свое обаяние – они работали на многих уровнях, они не требовали от тебя гуглить каждое второе слово персонажа и каждую фамилию, чтобы понять Замысел. Теперь все более очевидно, что за это нужно благодарить режиссеров – Спайка Джонза и Мишеля Гондри.

Еще защитник Кауфмана, наверно, может сказать, что распад фильма на скетчи и цитаты – это сознательный и очень продуманный прием, отражение мыслительного процесса главного героя, его поток сознания, случайные цепочки ассоциаций в его мозгу. Мы наблюдаем за тем, как поп-культурный багаж – насмотренность и начитанность – влияет и формирует фантазии героя и обостряет, подчеркивает его одиночество. Ведь разве не все мы так мыслим? Разве не все мы иногда представляем себя на месте героев любимых фильмов, спасаем мир или переживаем романтические моменты, воображаем великую любовь? Возможно, да, но даже тут Кауфман не попадает в ноты: он то устами Джесси Бакли цитирует целые абзацы из рецензии Полин Кейл на фильм Джона Кассаветиса «Женщина под влиянием», то заставляет Джесси Племонса упомянуть эссе Уоллеса, именно поэтому аргумент «все это – игра в ассоциации в голове уборщика» перестает работать, потому что ни один живой человек у себя в голове обычно не цитирует рецензии на фильмы 1974 года и не ссылается на семидесятистраничное эссе о моральном банкротстве постмодернизма (и если вы так делаете, то тут два варианта: вы или кинокритик, или сумасшедший). Нет, такие узкоспециальные вещи – это не мысли персонажа, это мысли режиссера, и здесь и кроется еще одна серьезная проблема фильма: Кауфман, похоже, не любит (или не умеет) себя редактировать и не дает редактировать другим. Если сцена ему нравится, он ее оставляет, неважно, уместна она или нет. В итоге на выходе мы получаем сборник умозрительных гэгов и цитат о солипсизме имени ЧК. И в этом нет ничего плохого, просто непонятно, зачем выдавать цитатник за художественный фильм.

И да, это правда, что и на ранних этапах карьеры Кауфмана его сценарии часто напоминали перформансы и трещали по швам от отсылок; фамилия одной из героинь «Вечного сияния», например, Звево – очевидная отсылка к писателю Итало Звево, но, чтобы насладиться «Вечным сиянием», вовсе не нужно быть специалистом по итальянскому модернизму, читать переписку Звево с Джойсом или иметь за плечами диссертацию по творчеству Александра Поупа. Один из критериев хорошего, живого фильма или романа – он работает даже в том случае, если зритель не считывает и не видит большую часть слоев. Ты можешь взаимодействовать только с верхним слоем и все равно получить кучу эмоций. В «Думаю, как все закончить» верхнего слоя просто нет. Бакли и Племонс, впрочем, пытаются создать его своей игрой, своим талантом, и тем не менее фильм выглядит так, словно с него содрали кожу и демонстрируют нам исключительно внутренности. Ну что ж, вскрытие тоже можно обставить как представление, в конце XIX – начале ХХ века люди платили деньги, чтобы сходить в анатомический театр и своими глазами увидеть, как врач копается в органах трупа или выведенного из сознания пациента. «Думаю, как все закончить» – киношный эквивалент анатомического театра. Само тело фильма – одна сплошная изнанка, кишки, контекст и коды, которые необходимо взламывать в каждой сцене, иначе происходящее на экране ближе к концу просто потеряет смысл. А еще пахнет формалином и немножко тошнит.

Кино – эмоциональный медиум, и, кажется, Кауфман-режиссер об этом забыл. Он даже актеров теперь подбирает по чисто формальным признакам. В 2007 году он написал аудиопьесу «Надежда покидает театр» (“Hope Leaves the Theatre”) и на главную роль взял актрису Хоуп Дэйвис – исключительно из-за ее имени, чтобы дать названию пьесы дополнительный слой иронии: прямо посреди спектакля Мерил Стрип выгоняет Хоуп из театра за болтовню по телефону и разражается речью о том, что люди совсем обнаглели: никакого уважения к труду актеров! «Надежда покидает театр!» – восклицает Мерил Стрип в роли Мерил Стрип, которая только что заставила другую Надежду, Хоуп Дэйвис, покинуть театр.

Точно такой же трюк Кауфман проворачивает и в «Думаю, как все закончить». Главные роли играют два человека по имени Джесси, ведь режиссеру важно, чтобы даже имена актеров отражали идею фильма и служили остроумным намеком на будущую развязку. Возможно, это впечатлило бы кого-то в девяностые или нулевые, но не сегодня – времена, когда демонстративное обнажение приема и цитаты «для своих» считались признаком невероятной крутизны автора, ушли. В этом смысле Чарли Кауфман, мне кажется, совершил удивительный трюк – сальто назад во времени: его первые фильмы тоже были песнями солипсиста, это были трансляции из головы главного героя, но это был настоящий герой, он был дурацкий, жалкий, нелепый, смешной – он был живой, и в «Малковиче» или «Вечном сиянии» было совершенно неважно, к какому итальянскому модернисту нас отсылает автор. Когда-то Кауфман опережал свое время; в последней же своей работе он от времени, скорее, отстает: фильм снова о солипсизме, но теперь страхи в нем выглядят не как эмоции, а как приемы.

Я начал текст с упоминания movie jail и предположения, будто любой режиссер мечтает из нее вырваться. Возможно, это не так. В том же эссе “E Unibus Pluram” Уоллес озвучивает мысль о том, что ирония – это «голос запертых в клетке людей, которые полюбили свое заточение». Возможно, именно это и произошло с Кауфманом. Ведь последние его фильмы – это гимны из камеры-одиночки, смысл которых понимает только сам заключенный.

Чарли Мэнсон

и дары смерти

Когда начинаешь изучать дело Мэнсона, первое, что бросается в глаза, – то, как хорошо его история отражает Америку. Как будто читаешь отличный роман: тут тебе сразу и социальный комментарий, и сатира на шестидесятые. Слишком ярко – в жизни так не бывает. Возможно, именно поэтому Чарльз Мэнсон выделяется на фоне прочих психопатов и серийных убийц и уже 50 лет не дает покоя музыкантам, писателям и режиссерам. Его история выглядит как ревизия всех изъянов Америки – от бюрократии и правосудия до медиа и американской культуры в целом.

Причем, очевидно, дело не в кровожадности. В США были и более жестокие секты и маньяки – вспомнить хотя бы Джима Джонса, основателя «Храма народов», устроившего в 1978 году самое массовое самоубийство в истории (погибло 918 человек, 276 из них – дети), или серийного убийцу – клоуна Джона Гейси (более 33 жертв), – но никто из них не стал культурным феноменом такого уровня. О Чарли Мэнсоне и его «Семье» написаны десятки книг и сложены сотни песен. Он несколько раз появлялся в мультсериале «Южный парк» и был там вполне положительным персонажем, который просто иногда убивает людей (такой вот постмодернистский юмор). Есть даже опера и мюзикл по мотивам его жизни. Я не шучу, мюзикл о лидере культа и подростках-убийцах. С годами интерес к его фигуре не утихает, в недавно вышедшем на «Нэтфликсе» сериале «Охотник за разумом» Мэнсон ни разу не появляется в кадре, но о нем постоянно говорят – как о священном Граале психиатрии. А теперь подключился и сам Тарантино.

Для понимания американской культуры – и места Мэнсона в ней – важно иметь в виду вот что: она построена на зрелищах[65]. Все, абсолютно все: правосудие, смерть, политика – в Америке превращается в шоу. Поэтому особенно интересно изучать американскую культуру отсюда, из России. Мы – другие, наша культура построена на навязанном стыде и замалчивании, у нас невозможно представить себе сериал вроде недавнего «Чернобыля» от HBO, сор из избы у нас не выносят, в то время как в Америке «вынос сора» – это почти национальный вид спорта. И это одна из причин, почему Мэнсон сегодня, спустя 50 лет, до сих пор у всех на слуху.

Его случай, превращение преступника в поп-икону, – это не сбой системы, наоборот – если внимательно рассмотреть поворотные точки его биографии, станет ясно, что именно система его и создала. Он стал возможен во многом благодаря бешеному развитию медиа и телевидения в 1960-е; и еще благодаря той самой уникальной особенности американской культуры – все вокруг превращать в зрелище.

Когда Мэнсону было пять, его мать угодила в тюрьму за разбойное нападение – вместе с братом она ограбила автосервис, избив служащего бутылкой из-под лимонада. Пока мать отбывала срок, Мэнсон жил у дяди с тетей, о которых позже вспомнит лишь то, что они были крайне религиозны и все проблемы решали истовыми молитвами.

Больше половины жизни Мэнсон провел в тюрьме за разбои, автоугоны, воровство, подделку чеков, сутенерство и одно гомосексуальное изнасилование. В 1967 году закончился очередной его срок. Ему было 32 года, из них 17 он провел за решеткой.

Абсолютно все его кураторы и психиатры, все, кто тестировал его умственные способности и составлял отчеты, подчеркивали его нестабильность и называли бомбой замедленного действия, но что с ним делать, никто не знал. Незадолго до освобождения из тюрьмы на острове Макнил, штат Вашингтон, Мэнсон сам обратился к тюремному начальству с просьбой не выпускать его на волю: он «опасался, что не сумеет приспособиться к миру, ждущему его за стенами тюрьмы»[66]. Бюрократическая система не оценила его искренности, в просьбе было отказано, и 21 марта 1967 года Чарльз Мэнсон вышел на свободу.

В тюрьме Мэнсон особенно увлекся двумя вещами: сайентологией и группой “The Beatles”. Послушав песни ливерпульской четверки, он решил, что тоже хочет стать звездой, чтобы, как и они, обращаться к людям со сцены и через музыку доносить миру свою жизненную философию. И даже больше – он был уверен, что Леннон и Маккартни разговаривают лично с ним и в песнях с «Белого альбома» призывают его начать революцию, «войну черных с белыми». Выйдя на волю, Мэнсон, зачарованный самой идеей славы и популярности, всеми силами пытался прорваться в шоу-бизнес, даже подружился с вокалистом группы “The Beach Boys” Деннисом Уилсоном. Хотя, пожалуй, «подружился» здесь не самое верное слово: если верить показаниям Уилсона, Мэнсон однажды просто переехал к нему в дом со всей своей «Семьей» (на тот момент дюжина молодых девиц, по большей части несовершеннолетних) и полгода жил там, без конца вымогая у музыканта деньги, и даже заставил его оплатить студию в Санта-Монике, чтобы записать альбом. Именно Уилсон познакомил Мэнсона с продюсером Руди Альтобелли – с тем самым человеком, которому принадлежал дом на Сьело-Драйв, 10050, – тот самый дом, где 8 августа 1969 года была убита Шарон Тэйт и еще четыре человека.

Мания величия и жажда славы любой ценой – все это в итоге вновь привело его на скамью подсудимых. Его судили не меньше пяти раз, но этот суд был особенный. Раньше он был просто вором, а теперь – главарем банды, члены которой сначала пытались повесить, а потом забили ножами беременную актрису на Голливудских холмах. Это гораздо «круче» угона автомобилей и подделки чеков.

Вообще, у Мэнсона, очевидно, были задатки хорошего пиарщика. Почувствовав внимание прессы, он сразу понял, что если правильно использует свою публичность, то вся система, вся огромная медиамашина по производству зрелищ и кумиров будет работать на него. С первого дня ареста он всеми силами пытался превратить процесс в водевиль: сначала отказался от услуг адвокатов, затем потребовал, чтобы «занимающиеся этим делом заместители окружного прокурора были на какое-то время помещены в тюрьму и содержались бы там в тех же условиях, какие приходится терпеть [ему]». Зная, что газеты подхватывают каждое его слово, он с удовольствием снабжал их материалом: «Это не меня тут судят, здесь идет процесс над всем этим вашим судилищем!» Затем вырезал у себя на лбу крест (который позже «дорисовал» – и получилась свастика) и в таком виде явился на заседание, чем привел в ужас присяжных и в восторг – прессу и поклонников. Через несколько дней все остальные обвиняемые члены «Семьи» раскалили на горящих спичках английские булавки и тоже выжгли у себя на лбах кресты.

А в августе 1970 года случилось и вовсе неслыханное – о деле высказался сам президент Никсон[67]:

«Каждый день – заголовок на первой странице и, как правило, пара минут в вечерних новостях. Этот человек виновен, прямо или косвенно, в восьми убийствах. И все же перед нами высвечивается личность, которая, благодаря подаче прессы, в чем-то выглядит даже привлекательно»[68].

Беспокойство Никсона можно понять: еще до начала процесса Мэнсон успел побывать на обложках журналов Rolling Stone и Life, не говоря уже о сотнях таблоидов всех оттенков желтизны. Контркультурная газета «Дитя вторника» назвала его «Человеком года», на ее обложке Мэнсон появился в образе распятого Христа. Истерия вокруг суда повышала продажи газет и рейтинги каналов, а новые репортажи и статьи, в свою очередь, все сильнее раздували истерию – настоящий порочный круг. И Мэнсон прекрасно знал, чего от него ждут: 5 октября 1970 года во время заседания он перепрыгнул через стол и с карандашом кинулся на судью. Убийство предотвратил судебный пристав по имени Билл Мюррей. Я не шучу, его действительно так звали, теперь вы наверняка тоже представляете себе, как актер Билл Мюррей в образе флегматичного Фила Коллинза из «Дня сурка» пытается скрутить Чарли Мэнсона в зале суда. Фантазия – странная штука.

Процесс приобретал настолько абсурдные очертания, что окна автобуса, отвозившего присяжных в гостиницу, приходилось наглухо заклеивать непрозрачной пленкой, потому что Мэнсон был повсюду – в каждой газете, на каждом экране, и защитить присяжных от медиашума можно было, только полностью отрезав их от внешнего мира.

И если вы думаете, что эта история уже не станет безумней, то – пристегните ремни! Тогда же, в октябре, случился очередной вброс – одна из обвиняемых, Сьюзен Аткинс, рассказала, что следующими жертвами «Семьи» должны были стать Элизабет Тейлор и Фрэнк Синатра. Синатру они якобы собирались подвесить за ноги и под его же песни заживо содрать с него кожу, затем высушить ее, порезать на маленькие квадратики, чтобы затем продавать в сувенирных магазинах, – во всем этом не было ни капли правды, но к тому времени у прессы уже окончательно отказали тормоза. Все эти фантазии подростка угодили прямиком на первые полосы, и с тех пор по количеству упоминаний в СМИ Мэнсон с большим отрывом обгонял всех, включая рок-звезд первой величины и даже президента Никсона. Каждый американец ежедневно получал из газет и телевизора свежую дозу новостей. Это было как ситком, только лучше. Потому что все «по-настоящему»[69].

Процесс над Мэнсоном вошел в историю вовсе не из-за тяжести преступлений – повторюсь, в США были и более кровавые и безумные маньяки-сектанты, – а потому, что оказался идеальным зрелищем, захватывающим и тотальным. В 1969–1970 годах от него буквально невозможно было спрятаться. Но главное – помимо лобовых библейских метафор, с которыми заигрывали и сам Мэнсон, и газеты, в нем была еще одна, менее очевидная: история «Семьи» по-настоящему напугала Америку, потому что в нее оказались втянуты дети, которых Мэнсон, как гамельнский дудочник, увел в пустыню, растлил и которым вложил в руки оружие. А это главный страх родителя, и он гораздо, гораздо сильнее любой байки о маньяке, преследующем жертву в ночи.

Мэнсон был первым преступником, который использовал медиа на полную катушку[70], и все же в своем стремлении к славе, эпатируя прессу и суд, в конечном итоге он переиграл сам себя. Вокруг него почти сразу возник устойчивый миф, который оказался больше и интереснее его самого. В этом смысле история Мэнсона – образец постмодернистской иронии; история, в которой персонаж стал таким большим, что заслонил собою автора. Когда сегодня мы говорим о влиянии Мэнсона на поп-культуру, на самом деле мы путаем двух Мэнсонов, потому что музыканты и режиссеры в своих текстах и сценариях обращаются вовсе не к тому безграмотному расисту, женоненавистнику и социопату, который получил пожизненное и умер в тюрьме 19 ноября 2017 года, – они обращаются к яркому образу, к персонажу, созданному СМИ в 1969–1970-х годах, склеенному из тысяч газетных заголовков, цитат и выпусков новостей. Проблема в том, что этот образ – неоднозначного и остроумного анархиста, похожего на Джокера из комиксов о Бэтмене, – не имеет с первоисточником ничего общего, кроме имени и внешности. Персонаж уже 50 лет как живет собственной жизнью и, возможно, даже не заметил, что его автор умер. И это тот редкий случай, когда смерть автора совершенно никого не огорчила.

Дэвид Митчелл

и транссибирская железная дорога

Первый роман Дэвид Митчелл сочинил во время путешествия по Транссибирской магистрали. Ему было под тридцать, он был женат и успел восемь лет прожить в Японии, где, работая учителем английского языка, пытался писать прозу. Получалось не очень. Мир еще не захватил широкополосной интернет, и Митчелл тратил кучу денег, ксерокопируя и отправляя свои рукописи издателям почтой. Издатели упрямо не отвечали, и он подумал, что, возможно, делает что-то не так: возможно, его проза недостаточно хороша и еще, возможно, ему пока попросту нечего сказать людям. Последнее мучило его больше всего, и к решению этой проблемы Митчелл подошел радикально: взял отпуск на полгода и отправился в путешествие по Сибири – набираться жизненного опыта. Звучит романтично, на деле же большую часть поездки по Транссибу он провел в тихом отчаянии – даже авантюра с русским поездом, казалось, так и не помогла ему найти свою тему.

«Я исписывал одну тетрадь за другой. Случайные мысли складывались в рассказы. Хорошие рассказы, но их никто не покупал. И я стал думать, как превратить рассказы в роман».

В итоге именно вагоны на путях подсказали ему ответ: он наблюдал, как поезд трогается с места, и понял, что разрозненные рассказы можно соединить точно так же – один рассказ тянет за собой другой, а тот – следующий, и так далее. События в одном рассказе делают возможным и расширяют контекст следующего рассказа – и так по очереди, девять историй подряд.

И это сработало – Митчелл переработал свои транссибирские заметки и снова отправил издателю. В этот раз, впрочем, он, уже наученный отказами, ни на что особо не надеялся, просто сел за стол и начал писать следующий текст. Через несколько дней ему пришел факс – это был договор на два романа от издательства.

«Литературный призрак» (1999)

Любой писатель, кого ни спросите, скажет вам, что дебютный роман – опыт особенный, потому что, работая над первой книгой, ты как бы делаешь два дела одновременно: пишешь и учишься писать. Молодой, неопытный автор всегда берется за книгу с мыслью, что второго шанса не будет, что это его лебединая песня, поэтому надо выложиться по полной и впихнуть в рукопись все, что плохо лежит: все сюжеты, все мысли, все отсылки и весь свой жизненный опыт. Именно таков «Литературный призрак» Дэвида Митчелла, он пронизан главным страхом любого молодого автора – страхом потерять внимание читателя. Это сборник из девяти новелл с таким диапазоном тем, времен, городов и героев, что хватило бы на девять романов, но жадный Митчелл пытается утрамбовать их все под одной обложкой – и самое поразительное, конечно, в том, что в основном это ему удается. Тут вам и история о секте «Аум Синрикё» и теракте в токийском метро, а еще рассказ о гонконгском юристе, который живет под одной крышей с призраком, а еще последние сто лет истории Китая глазами необразованной хозяйки чайного магазина на Святой горе, а еще монолог духа, который путешествует по Монголии, переселяясь из одного человека в другого и копаясь в их памяти, а еще криминальная история о сотруднице Эрмитажа, которая замышляет украсть из музея картину Делакруа… и так далее, и так далее.

«Сон номер девять» (2001)

«Литературный призрак» принес Митчеллу первую славу и даже несколько литературных премий для авторов моложе 35. Спустя два года вдохновленный успехом писатель выпустил «Сон номер девять». Если совсем грубо, он взял все то, что так понравилось читателям в «Литературном призраке», умножил на девять, и в результате получилось много Японии, хитроумный, замысловатый монтаж, куча крутых, но необязательных вставных новелл и сказок и декорации, пестрые настолько, что могут вызвать эпилептический припадок. Роман выглядит так, словно Митчелл ограбил видеосалон 1990-х и затем вручную смонтировал супер-кат-сцены из своих любимых боевиков и аниме. Тут все в кучу: хакер, взламывающий сервера Пентагона, якудза, похищения людей, видеоигры, бомбы, заложенные под небоскребы, взрывы, погони, близнецы, наркоманы, близнецы-наркоманы, галлюцинации, странные совпадения, притчи, призраки и целый вагон отсылок к классике киберпанка.

«Сон номер девять» не лучший роман Митчелла. Возможно, худший (тут хочется добавить: всем бы такой худший роман), но тем не менее очень важный для понимания эволюции его стиля. Для понимания пути, который он прошел: от невротичного дебютанта без чувства меры – к тонкому, спокойному стилисту, написавшему «Облачный атлас».

«Облачный атлас» (2004)

«Идея полифонического романа-матрешки возникла у меня еще в конце восьмидесятых, когда я прочел “Если однажды зимней ночью путник” Итало Кальвино. Книга Кальвино состоит из нескольких историй, которые прерываются ровно посередине, – и у меня была идея написать роман, в котором каждая история, прервавшись на середине, затем возвращается и завершается – только в обратном порядке. Мне всегда нравилась цифра девять, она казалась мне полезным разделителем пустой страницы на стадии “С чего бы начать?” – ничего мистического, просто девятку легко разбить на четыре стадии или “станции”, если ты планируешь описать приключение туда-и-обратно: четыре шага туда, один пункт назначения и четыре шага обратно. Структура “Облачного атласа” изначально выглядела так: три истории в прошлом, три в настоящем, три в будущем. Но в процессе каждая история разрослась до сотни страниц, а я не настолько храбрый писатель, чтобы замахиваться на 900-страничный роман, поэтому мне пришлось ужать рукопись до более простой структуры: две истории в прошлом, две в настоящем, две в будущем»[71].

Тут Митчелл скромничает – писатель он очень храбрый (в этом мы еще не раз убедимся в дальнейшем), и даже в виде «всего лишь» шести историй «Облачный атлас» производит впечатление грандиозного замысла, который автору действительно удалось реализовать, а это большая редкость. Чаще всего подобного рода колоссы разваливаются под тяжестью собственного веса. И даже больше: «Облачный атлас» – пример романа, который не только прекрасно работает сам по себе, но еще и оправдывает, легитимизирует все предыдущие книги писателя. До «Атласа» «Литературный призрак» и «Сон номер девять» производили впечатление хитроумных и пестрых, но хаотичных конструкторов, которым не хватает дыхания; после «Атласа» стало ясно, для чего эти книги вообще нужны, это были неудавшиеся дубли, репетиции. То, что в «Литературном призраке» выглядело просто приемом ради приема, – идея переселения душ, внутренних рифм, аллюзий и скачков между новеллами – в «Облачном атласе» обрело смысл и стройность. Перед нами снова литературное упражнение, ревизия жанров: исторический роман, эпистолярный, технотриллер, плутовской роман, антиутопия и постапокалипсис – но в этот раз, в отличие от первого романа, композиция полностью оправдывает и выводит историю на новый уровень.

«Под знаком черного лебедя» (2008)

После «Облачного атласа» стало ясно, что главная единица измерения в романах Митчелла – это жанр. Он как будто коллекционирует жанры и строит на их основе собственный текст. В четвертом своем романе «Под знаком черного лебедя» он продолжил эту традицию: выбрал очередной жанр – роман воспитания – и натянул его на уже знакомую, обкатанную в предыдущих книгах структуру.

«Под знаком черного лебедя» – еще одна вариация на тему «Путника». Итало Кальвино, вновь идеально симметричная композиция: роман разбит на тринадцать равных по объему глав, каждая из которых обрывается на самом интересном месте и описывает один месяц из жизни (с января 1982 по январь 1983 года включительно) тринадцатилетнего мальчика Джейсона Тейлора.

Еще в «Облачном атласе» было заметно, что Митчелл не простой постмодернист: он ироничен, но ирония в его романах прекрасно уживается с сентиментальностью. В отличие от авторов предыдущего постмодернистского поколения, он не боится быть высокопарным. Это сейчас, в 2021 году, термин «новая искренность» успел всех немного достать, но в девяностые и нулевые нециничный писатель-постмодернист был как черный лебедь. И символично, что черный лебедь появился и в названии одного из самых нежных и сентиментальных романов нулевых.

Ключевая тема романа – взросление на фоне катастроф. Глазами ребенка мы наблюдаем за распадом семьи. Главный герой, Джейсон Тейлор, случайно узнает, что отец изменяет матери. Не в силах повлиять на ситуацию, герой с тихим отчаянием наблюдает, как родители отравляют друг другу жизнь. Под пером Митчелла даже этот избитый сюжет выглядит необычно. Дело в том, что распад семьи – это не единственная и не главная проблема героя. Джейсон – заика, и самый большой страх для него – отвращение и сочувствие, которые возникают в глазах собеседников, когда он начинает заикаться. Мальчик умен не по годам, ему есть что сказать, он знает ответы на все вопросы учителей в классе, но молчит, не тянет руку: когда ты заика, в классе лучше помалкивать.

«Под знаком черного лебедя» стал еще одной важной для Дэвида Митчелла вехой – роман, объединивший сложную, кольцевую, симметричную композицию с незамысловатой, но доброй и сентиментальной историей.

После этого оставалось только гадать: что же Митчелл теперь придумает в следующем романе? Сможет ли он еще чем-то нас удивить?

И он смог.

«Тысяча осеней Якоба де Зута» (2010)

Представьте, что вы, скажем, открыли новый роман Виктора Пелевина и вместо его обычных буддистских прогонов, каламбуров и шуток читаете настоящий, без дураков, исторический роман о Японии XVIII века. Вы ждете подвоха: ну, разумеется, это постмодерн, стилизация, это все как бы в кавычках, да-да, мы поняли, автор подмигивает, сейчас начнется деконструкция, метаигра, цитаты или что-нибудь в этом роде. Но нет, вы дочитываете до конца – и ничего такого не происходит, роман остается собой до самой финальной строки; в нем есть история любви – и это настоящая любовь, без всяких цитат и кавычек; в нем есть история о добром малом, бухгалтере Якобе де Зуте, который отправляется на остров Дэдзима, чтобы заработать денег, и остается добрым малым, ничто не может растлить его или поколебать его убеждений, заставить назвать черное – белым.

Именно так ощущается «Тысяча осеней Якоба де Зута». Дэвид Митчелл вновь обманул ожидания. Только на этот раз самым нетривиальным способом: он полностью отказался от всех своих привычных инструментов обработки текста и написал классический во всех смыслах роман; роман, который выглядит так, словно двадцатого века и не было вовсе; роман, не отрабатывающий никаких повесток, не перегруженный аллюзиями, символизмом или сюжетом, не проводящий никаких глубоко– или легкомысленных параллелей с современностью и с чем бы то ни было вообще.

И это, кажется, самое поразительное: «Тысяча осеней» – настолько герметичный текст, что даже при большом желании его никак нельзя привязать ни к какой повестке. Вызывающе несовременный и несвоевременный роман – остров Дэдзима в мире романов, тем и прекрасен.

«Костяные часы» (2014)

Большой, размашистый, амбициозный и, наверно, самый неудачный роман британца.

В «Костяных часах» Митчелл попытался провернуть нечто подобное тому, что уже делал в «Облачном атласе»: 6 глав, 6 рассказчиков, 6 связанных между собой историй, скругленная композиция и снова ревизия жанров, только в этот раз – фантастических: истории о вампирах, астральных измерениях, сверхъестественных силах и прочем. В чутье Митчеллу не откажешь. В нулевые по всему миру гремели «Сумерки» и множились миллионы сумеречных клонов. Вампиры стали главным символом сытого, позднего капитализма. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Дэвид Митчелл – главный жанровый диджей от литературы – обратил на эту тему пристальное внимание.

В центре коллизии – два тайных общества Бессмертных. Они могут манипулировать людьми, вселяться в них и перематывать их память, словно VHS-кассету, вырезая фрагменты воспоминаний, как кинопленку, или, наоборот, вклеивая фальшивые фрагменты.

Общества, само собой, враждуют. Одни (плохие парни) используют одаренных детей как батарейки, чтобы продлить свою жизнь, другие (хорошие парни) пытаются им помешать. И одна из главных проблем романа – в том, что причину вражды толком не могут объяснить даже сами герои, всякий раз в моменты экспозиционных диалогов они просто ссылаются на некий «Замысел» (без шуток, в оригинале Script, что также можно перевести как «сценарий»).

И вот что интересно: на уровне языка роман прекрасен. Это, конечно, не новость – Митчелл всегда был превосходным рассказчиком. Проблема в другом: все предыдущие романы Митчелла не только эксплуатировали жанры, но и переосмысливали их, а в «Костяных часах» ничего подобного нет. Книга даже не пытается обмануть ожидания читателя и до самых последних страниц остается обыкновенным городским фэнтези. И если в случае с «Тысячью осеней» стерильность жанра отлично работала на замысел и была по-настоящему неожиданной – мы наблюдали, как постмодернист сознательно отказывается от привычных приемов, – то в «Костяных часах» Митчелл словно так и не смог решить, что именно он будет делать. Постмодернистские приемы на месте: тут и пучок рассказчиков, и меташутки на тему написания романов, и пародия на Мартина Эмиса, но все эти кусочки пазла мы уже видели – в «Литературном призраке» и «Сне номер девять».

«Голодный дом» (2015)

История создания «Голодного дома» звучит как шутка: однажды Дэвид Митчелл начал писать твит и случайно написал роман. «Голодный дом» действительно начался с того, что писатель завел аккаунт в твиттере. Ему понравилась идея ограничения по знакам, в этом был вызов, и он решил написать рассказ, разбитый на серию твитов. Но, едва начав набирать текст, понял, что твиттера будет мало.

В «Голодном доме» Митчелл верен себе: он вновь берет популярный жанр – на этот раз хоррор – и натягивает его на любимую структуру: несколько отдельных новелл, каждая из которых наращивает и множит смыслы предыдущих.

Сюжет такой.

В 1979 году мальчик по имени Натан Бишоп переступает порог дома в проулке Слейд, куда мать привела его познакомиться с учительницей музыки. С тех пор о них никто ничего не слышал, пропали без вести.

В 1988 году детектив Гордон Эдмондс приехал в тот же переулок, чтобы расследовать дело о таинственном исчезновении Бишопов – и тоже пропал.

В 1997 году группа студентов – охотников-за-паранормальным появляется в переулке… И так далее, пять раз подряд, с интервалами в девять лет (любимое число автора).

В отличие от плохих хоррор-писателей, у которых сверхъестественные злые силы сверхъестественны и злы просто потому, что так решил автор, Митчелл знает, что у потустороннего мира должны быть свои четкие внутренние правила. Каждая следующая новелла «Голодного дома» не просто повторяет троп о доме с призраками, но и расширяет наши представления о возможностях живущих в доме существ и – о возможностях жанра хоррор.

Каждый рассказ здесь – история о столкновении жертвы и палача. Следить за тем, как чудовища заманивают людей в ловушку, гоняют их по лабиринтам и всячески играют с ними, как кошки с мышами, – та еще жуть. Фантазия Митчелла работает на самых высоких оборотах: все эти странные, тревожные галлюцинации, провалы в пространстве/времени и рассинхрон по звуку, все эти ощущения человека, столкнувшегося с паранормальным автор передает так натурально, что, дочитав книгу, начинаешь с опаской коситься на рамки с фотографиями и прочие атрибуты игр анахоретов из дома в проулке Слейд.

«Я источаю то, что вы называете временем» (2016)

В 2014 году шотландская художница Кэти Патерсон запустила проект «Библиотека будущего». Суть такая: самые популярные писатели нашего времени пишут роман или повесть, а затем отдают единственный экземпляр рукописи на хранение в специальную «тихую комнату» в публичной библиотеке Осло. Все рукописи лежат под стеклом, вы можете увидеть стопку листов, но не можете их прочесть. Танталовы муки читателя.

По замыслу Патерсон, книги будут напечатаны через сто лет, в 2114 году, ограниченным тиражом в 1000 экземпляров, для этих целей в окрестностях Осло уже высадили 1000 норвежских елей.

В интервью художница рассказала, что идея проекта пришла ей в голову, когда она рисовала на бумаге узор в виде концентрических колец и представила себе, как дерево превращается в древесную массу, потом в бумагу и затем в книгу. Мысль о превращении древесной массы в истории натолкнула ее на идею: что, если сделать этот процесс управляемым? Высадить дерево и закрепить за ним один конкретный текст, чтобы мы точно знали, что через сто лет именно это дерево превратится именно в эту книгу.

Звучит поэтично, поэтому ничего удивительного, что в проекте уже приняли участие несколько больших писателей, в том числе Митчелл, который, если верить сайту, написал повесть на 90 страниц под названием «Я источаю то, что вы называете временем».

Впрочем, у «Библиотеки будущего» есть пара концептуальных проблем. Сама идея Патерсон, если ужать ее до одного предложения, звучит примерно так: «Мой проект посвящен любви к книгам и чтению, поэтому вот вам список из ста текстов ваших любимых авторов, которые вы никогда не сможете прочесть». Проект словно бы специально построен на парадоксах, которых автор, кажется, не замечает. Книга – объект уникальный в том смысле, что по-настоящему она существует, только когда ее читают; книга, которую не читают, мертва. И с этой точки зрения более верным названием проекта было бы «Кладбище книг». А еще, кажется, Патерсон не очень хорошо понимает смысл слова «библиотека» (или понимает, но специально выворачивает его наизнанку – и тогда это круто), ведь главная задача библиотеки – обеспечение и облегчение доступа к книгам для всех желающих. «Библиотека будущего» же делает книги недосягаемыми, превращает их в товар для избранных, для тех, кому повезет дожить – и то лишь при условии, что человечество как вид вообще дотянет до 2114 года (здесь можно только позавидовать оптимизму художницы).

В своем романе «Начинается ночь» Майкл Каннингем выдумал художника Руперта Гроффа. Он создает огромные асимметричные бронзовые вазы, которые издалека выглядят как этноклассика, словно их только что вытащили из гробницы фараона, но, если подойти поближе, станет заметно, что они испещрены «всякого рода непристойностями, обрывками политических речей, инструкциями по изготовлению самодельных взрывных устройств, рецептами каннибальских блюд из богачей»[72].

«Это, конечно, проблемное место Гроффа, – замечает герой романа, – его сатиры на чудовищно дорогие красивые вещи на поверку сами оказываются чудовищно дорогими красивыми вещами. Что, разумеется, входит в замысел».

Такое же примерно впечатление производит «Библиотека будущего»: чудовищно дорогой и претендующий на глубину проект, который выглядит как издевательство над читателями и над самой идеей библиотеки. Остается надеяться, что Митчелл вписался в «Библиотеку будущего», чтобы саботировать ее изнутри. Будет забавно, если спустя сто лет наши внуки, открыв только что напечатанную новеллу Дэвида Митчелла, обнаружат, что вместо текста там – непристойности, рисунки пенисов или рецепты каннибальских блюд из богачей.

«Утопия авеню» (2020)

Строго говоря, музыка всегда была главной сквозной темой всех романов Дэвида Митчелла. Один из героев «Литературного призрака», саксофонист Сатору, работает в магазине виниловых пластинок, и большая часть его мыслей – это попытки описать музыку.

«Нотки “Одиночества” падают тяжело, словно камушки на дно глубокого колодца: играет Джеки Маклин, и столько печали и тяжести в звуках его саксофона, что им не подняться над землей»[73].

И точно так же утешение в музыке находит другой важный герой митчелловской мультивселенной – композитор Роберт Фробишер, автор секстета «Облачный атлас».

«Мне снилось, будто я стою в китайской лавке, от пола до высокого потолка загроможденной полками с античным фарфором и т. д., так что, пошевели я хоть единой мышцей, несколько из них упали бы и разбились вдребезги. Именно это и случилось, но вместо сокрушительного грохота раздался величественный аккорд, исполненный наполовину виолончелью, наполовину челестой, до-мажор (?), продлившийся четыре такта. Сбил запястьем с подставки вазу эпохи Мин – ми-бемоль, целая струнная фраза, великолепная, трансцендентная, ангелами выплаканная. Теперь уже преднамеренно, ради следующей ноты, разбил статуэтку быка, потом – молочницу, потом – дитя Сатурна: воздух наполнила шрапнель, а мою голову – божественные гармонии. Ах, что за музыка!»[74].

Затем эстафету музыкальных аллюзий и метафор подхватывает герой «Черного лебедя» Джейсон Тейлор, подросток, который совершенно случайно слышит сочиненный Фробишером секстет «Облачный атлас» в гостях у соседки, мадам Кроммелинк, и музыка навевает на него мысли о смерти.

«Пока я стаскивал кроссовки, до меня доносились звуки пианино, потом тихо вступила скрипка.

‹…›

Мадам Кроммелинк сидела на своем плетеном троне, с закрытыми глазами, и слушала. Как будто музыка – это теплая ванна»[75].

Чуть позже Джейсон заметит, что «музыка – это лес, который нужно пройти насквозь», и этот образ музыки-леса отзовется еще раз спустя годы – или, точнее, за годы до – в 1968 году, когда другой персонаж, Джаспер де Зут из романа «Утопия-авеню», точно так же случайно услышит сочиненный Фробишером секстет:

«Джаспер поворачивает ручку “ВКЛ.”. Заблудившийся гобой, услышав в терновнике скрипку, ищет тропку к ней и превращается в то, что ищет»[76].

Вдохновленный гобоем и скрипкой, де Зут сочинит первую песню группы «Утопия-авеню». И разовьет, подхватит метафору Джейсона Тейлора: «Творчество – это лес, в котором переплетаются еле заметные тропы, скрываются ловушки и тупики, неразрешимые аккорды, несовместимые слова, неподатливые рифмы. В нем можно блуждать долгие часы. И даже целые дни».

Виниловая пластинка – один из главных сквозных образов всех романов Митчелла, поэтому вполне закономерно, что в итоге именно она стала основой очередного романа. В одном из интервью писатель признался, что хотел воспроизвести ощущение, «когда ты опускаешь иглу на пластинку и слушаешь альбом». Это сразу задало тексту жесткую и ясную структуру: у романа как бы две стороны, каждая глава названа в честь песни и рассказывает историю ее создания.

В основе книги – жизнь четырех участников одноименной группы с момента ее основания и до момента триумфа на рок-фестивале. Сюжета как такового в романе нет, мы просто наблюдаем за жизнью четырех талантливых людей и их продюсера, за их работой, отношениями, изменами, личными драмами. И тут Митчелл, кажется, снова ухватил дух времени, потому что роман «Утопия авеню» ощущается не романом, а скорее текстовой версией драмеди-сериала на «Нэтфликсе». Даже герои специально подобраны так, чтобы контрастами производить максимальное количество комичных и неловких ситуаций: Эльф Холлоуэй – клавишница с хорошим образованием и из хорошей семьи; Питер Гриффин – гопник-барабанщик из рабочего городка; Джаспер де Зут – гитарист-виртуоз, молчаливый, аутичный гений, в детстве переживший лечение в психиатрической больнице; Дин Мосс – басист, хиппи, шутник и балагур с отцом-алкоголиком в анамнезе, вылитый Чендлер из «Друзей». Ну, то есть группа людей, которые в реальной жизни никогда бы не стали тусоваться друг с другом.

Увы, вместе с плюсами сериального формата «Утопия авеню» унаследовала и минусы. Сценарист Алекс Эпштейн в своей книге “Crafty TV writing” объясняет разницу между полнометражным фильмом и сериалом так: конфликт фильма всегда строится вокруг ключевого события, на которое герой вынужден реагировать и после которого он уже не будет прежним, сериал же работает ровно наоборот – он только делает вид, что герой столкнулся с непреодолимой преградой, но в конце каждой серии (или сезона) даже самые высокие ставки, как правило, обнуляются, ведь если герой преодолеет свой главный страх или переживет ключевое жизненное событие, то продолжать его историю будет невозможно; поэтому сериалы чаще всего занимаются имитацией катастроф и в конце каждой серии или сезона дают зрителю намек на то, что герои изменились – но лишь чуть-чуть, самую капельку, чтобы был повод включить следующую серию (или сезон) и узнать, что же там дальше. Фильмы – про изменение статус-кво, сериалы – про его сохранение. Именно такое впечатление производит «Утопия авеню»: каждый конфликт – гибель брата, смерть младенца в колыбели, тюрьма – выглядит серьезным испытанием, тянущим на отдельный роман и, по идее, должен бы сломать, перепахать героев, но этого не происходит; внутри «Утопии-авеню» все драмы разрешаются по-ситкомовски быстро, в течение 20 страниц.

Например, в одной из глав продажный коп подбрасывает Дину Моссу наркотики, а потом издевается над ним в тюрьме. Казалось бы, довольно мрачный и тревожный поворот, но нет: поклонники и пресса устраивают массированную информационную кампанию по освобождению Дина, в итоге его просто отпускают, и катастрофа оборачивается небывалой маркетинговой удачей – история о тюремном заключении басиста делает группу еще популярней! Чисто ситкомовский ход – имитация катастрофы, никаких последствий.

Из-за подобных допущений ближе к концу романа возникает ощущение, что все прочитанное было как бы не всерьез. Это как наблюдать за Россом и Рэйчел: мы страшно переживаем за них и грустим, наблюдая очередной кризис их отношений, но ведь никто не сомневается, что все закончится хорошо, правда? Мы всегда помним, что на экране ситком, а не фильм фон Триера.

Единственное исключение из этих правил в «Утопии авеню» – линия с галлюцинациями гитариста Джаспера, которая опять же выделяется на общем фоне именно потому, что очень тесно связана с мультивселенной Митчелла, с его предыдущими романами. И тут кроется еще одна проблема: получить максимум удовольствия от текста смогут только самые преданные читатели британца. Сам он в интервью утверждает, что его книги работают даже в отрыве от основной метаистории, но с каждым новым романом все отчетливей заметно, что это не так: мультивселенная Митчелла довольно сильно отличается от, скажем, мультивселенной Кинга, у которого тоже бывают камео и перекрестные сюжеты, но никогда, за исключением, может быть, серии «Темная башня», такие твисты не играют в них критической роли. У Митчелла все немного иначе: тем, кто не был свидетелем сочинения секстета «Облачный атлас» и кому фамилии де Зут и Маринус ничего не говорят, роман «Утопия авеню», возможно, покажется проходным. Это как с фильмами «Марвел» – их, конечно, можно смотреть и по отдельности, но начинать знакомство с киновселенной с «Войны бесконечности» – идея сомнительная. Еще одно доказательство того, что у Дэвида Митчелла отличное чутье на культурные тренды, – свою мультивселенную он начал строить задолго до Кевина Файги. Надеюсь, в следующем его романе все герои предыдущих книг объединятся для борьбы с огромным фиолетовым джазистом, который путешествует между мирами и собирает грустный тромбон бесконечности, чтобы, сыграв на нем, уничтожить половину виниловых пластинок во вселенной, иначе зачем все это?

Джонатан Франзен:

О, где же ты, брат?

I

Есть такие писатели – их биографии настолько сильно пересекаются, что, говоря об одном авторе, мы обязательно упоминаем другого – его друга или оппонента. Вот, скажем, Толстой и Достоевский. Жили и писали в одно время, однажды в Петербурге оказались прям в одной комнате, на одной лекции – и даже там умудрились не встретиться. Уникальный случай.

Или еще один – диаметрально противоположный – пример: Трумен Капоте и Нелл Харпер Ли. Выросли на одной улице, в городке Монровилле, штат Алабама, дружили с шести лет и пронесли эту дружбу через всю жизнь. Ну, почти.

В 1948 году Капоте опубликовал «Другие голоса, другие комнаты» и сразу стал знаменит. Узнав об этом, отец Харпер Ли сказал ей: «Ты же понимаешь, что из Монровилля не могут выйти две знаменитости».

Но – вышли.

II

В конце двадцатого века такой причудливый тандем составили Джонатан Франзен и Дэвид Фостер Уоллес.

В 1988 году Джонатан Франзен издал свой первый роман «Двадцать седьмой город». Особого успеха у читателей книга не имела, но критики сразу обратили внимание на дебютанта[77]. У Франзена даже появились первые поклонники, которые писали ему письма. Автором одного из них был Дэвид Уоллес. Тоже писатель, тоже дебютант. Письмо было восторженное. Уоллес признавался, что, дочитав роман, даже загрустил – из зависти.

Так началась их дружба, сперва по переписке, потом – лично.

Оба преподавали креативное письмо в провинциальных колледжах. Уоллес – в Амхерсте (штат Массачусетс), Франзен – в Суортмор-колледже (штат Пенсильвания).

В апреле 1992 года Уоллес даже навестил Франзена. Именно там, в Суортморе, на парковке, состоялся их самый важный разговор – о смысле и задачах литературы. Разговор, после которого Уоллес, вообще-то не склонный к экзальтации и саморазоблачениям, признался, что за четыре года общения и дружбы с Франзеном он «стал другим человеком и другим писателем».

Вот так, в апреле 1992 года на парковке встретились два никому не известных писателя – пройдет меньше 10 лет, и оба они встанут в один ряд с Мелвиллом и Пинчоном, а их романы попадут в список самых важных текстов ХХ века.

Уоллес пришел к славе первым. Его «Бесконечная шутка» вышла в 1996 году и сразу покорила всю читающую Америку.

Карьера Франзена меж тем в девяностые в основном буксовала. Его второй роман «Сильное движение», опубликованный в 1992 году, не оправдал ожиданий и фактически повторил судьбу первого. «Результат остался неизменным, – жаловался автор в эссе “Уснуть и видеть сны”, – очередной табель с пятерками и четверками от рецензентов… ‹…› Достойные деньги; и тишина нерелевантности».

Девяностые вообще стали для него испытанием: смерть отца, развод и провал романа. Издатель организовал для него небольшой тур в поддержку книги, и это было унизительно: на выступления никто не приходил, со сцены он смотрел на пустые стулья, чувствовал себя невидимкой и совершенно не представлял, что делать дальше. Пытался писать третий роман, но тщетно.

«Я вымучивал историю, натягивал на все больше мировых явлений, что требуется показывать писателю. Прозрачное, изящное и многозначное произведение, о котором я мечтал, разжирело от тем. Я уже вставил современную фармакологию, телевидение, расовый вопрос, тюремную жизнь и дюжину других лексиконов; как же мне вдобавок высмеять бум интернета и Доу Джонс, не забыв про глубину персонажей и хронотопа? Объем проекта рос, перерыв между культурными переменами сокращался, а между этим всем билась паника: как создать судно, которое останется на плаву в истории хотя бы столько же, сколько оно создавалось? Романисту хочется все больше и больше сказать читателю, у которого все меньше и меньше времени читать»[78].

Словом, с романом не ладилось, и Франзен решил – хотя бы на время – сменить род деятельности и, как и многие другие коллеги-писатели, попытать счастья в Голливуде – подался в сценаристы, но и там не заработал ничего, кроме горького опыта.

И – это звучит как выдумка или натяжка, но – именно чтение первого черновика «Бесконечной шутки» помогло Франзену справиться с писательским блоком и взяться наконец за третий роман[79].

Огромный, размашистый magnum opus Уоллеса по-настоящему поразил Франзена – и задел его литературную гордость. Было, впрочем, очевидно, что любые попытки соревноваться с ДФУ на его поле – на поле языка и формальных приемов – обречены на провал, поэтому Франзен выбрал другой путь – от противного и стал писать реалистичную, заземленную семейную историю, намеренно срезая с нее постмодернистские па и фокусируясь на психологии персонажей. Смена ракурса – с приемов на персонажей – действительно сработала.

Первые два романа Франзена были во многом вдохновлены Пинчоном и представляли из себя хитроумные конспирологические триллеры, наполненные сатирой и злостью. Именно в этом была главная проблема – это были романы старательного подражателя, талантливого молодого человека, который из кожи вон лезет, чтобы впечатлить своих учителей – старшее поколение, Пинчона и Делилло.

Позже Франзен и сам это признавал. Он всегда мечтал написать Великий Американский Роман и долго жил с оглядкой на тех, кому это удалось. Иронично, что главный свой роман он смог написать, лишь перестав пытаться быть великим. Важным этапом на пути к себе стало разочарование в постмодернизме: «В основе постмодернизма лежит подростковое воспевание сознания, подростковый страх быть принятым и подростковая убежденность в том, что любая система – фальшивка. В теории это звучит притягательно, но как образ жизни постмодернизм – прямая дорога к ярости. Ребенок вырастает огромным, но не взрослеет».

В «Поправках» есть сцена ужина, в которой один из героев – ребенок – Чип отказывается есть овощи, и отец в наказание заставляет его сидеть за столом до тех пор, пока тарелка не опустеет. Мальчик проводит за столом почти всю ночь, но так и не прикасается к овощам.

Позже в интервью The Paris Review Франзен рассказал, что именно эта сцена стала для него поворотной: «Тот факт, что бытовые зарисовки из жизни обычной семьи получаются у меня лучше, чем размышления о корпоративной Америке… стал для меня настоящим откровением»[80].

«Поправки» не просто лучший роман Франзена, в контрасте с первыми двумя книгами он выглядит как прощальное письмо самому себе в прошлое, расставание с иллюзиями. А один из героев, нелепый и жалкий Чип Ламберт – ревизия всех самых глубинных страхов автора, воплощает в себе прошлого Франзена, того молодого и сверхамбициозного нарцисса, который мнит себя интеллектуалом; он так уверен в своем таланте и превосходстве, что совершенно не замечает, насколько смешон, что на самом деле он не производит ничего, кроме испанского стыда. Стыд вообще главное топливо франзеновских романов и главный движок. Автор и сам в интервью признавал, что Чип был самым сложным для него персонажем: «Когда я писал Чипа Ламберта, я пытался вместить в повествование весь свой стыд, не преодолевая его: я искал способ изолировать стыд, в идеале сделать объектом комедии. ‹…› И, когда это мне удалось, роман наконец сдвинулся с места».

Чип – и есть тот неврастеничный ребенок, что вырос огромным, но так и не повзрослел.

Даже семинар, который ведет Чип в университете, называется «потребление текста» – это ироничная издевка Франзена над самим собой. Ведь первые два его романа – это довольно прямолинейные и не очень изящные нападки на корпоративную культуру, медиа и общество потребления. Чип с умным видом пересказывает тезисы Бодрийяра. Франзен иронично пересказывает тезисы Чипа о Бодрийяре.

Этот метаприем – автор делает больно персонажу, чтобы облегчить собственную боль, – он еще использует в следующем романе, только там поводом будет совсем другое чувство – не стыд, но горе.

III

Воплотив наконец свою мечту – написать Великий Американский Роман, Джонатан Франзен замолчал почти на десять лет. В нулевые он продолжал писать, выпустил сборник эссе «Как быть одному» и мемуары «Зона дискомфорта», но о новом большом романе говорил с неохотой: он постоянно возвращался к работе над книгой, но результат был настолько удручающим, что он раз за разом выбрасывал черновики и начинал заново. Как и в случае с «Поправками», рывок в работе над книгой вновь случился из-за Дэвида Фостера Уоллеса. Только если в первый раз Франзена поразил талант друга, его «Бесконечная шутка», то теперь ужасный поступок – 12 сентября 2008 года Дэвид Уоллес покончил с собой. Самоубийство стало для Франзена шоком. Их отношения всегда строились на соперничестве, и, узнав об уходе Уоллеса, Франзен почувствовал, что задеты не только личные, но и профессиональные чувства, и буквально за год дописал роман, который до этого семь лет даже толком начать не мог. «Я решил положить конец размышлениям об ужасном самоубийстве человека, которого так сильно любил, уйти от них в злость и работу»[81].

Если «Поправки» были, кроме прочего, сведением счетов с самим собой и собственной инфантильностью в образе Чипа Ламберта, то «Свобода» – это разговор с Дэвидом Уоллесом, ярость и обида, кристаллизованные в одном из героев – Ричарде Каце и в сюжете, построенном вокруг болезненных отношений и предательства лучшего друга.

И снова звучит как натяжка, понимаю, но у меня есть аргументы.

IV. Во-первых,

Кац буквально списан с Уоллеса, вплоть до прямых цитат. Франзен рисует невероятно одаренного, но зацикленного на себе бабника с кучей вредных привычек и любовью к жевательному табаку; даже выкрашенные в черный цвет стены и потолок в комнате Каца – это отсылка к черному кабинету ДФУ в его доме в Блумингтоне. А описания Уолтера Берглунда и Ричарда Каца – зеркальные отражения Франзена и его друга: «душераздирающе ответственный провинциал и ненадежный городской гитарист, склонный к различного рода зависимостям»[82].

Поэтому всякий, кто знаком с контекстом, читая «Свободу», сразу увидит знакомую динамику отношений между героями – от восхищения к разочарованию и личной обиде. Даже реплика Каца «Иногда мне кажется, что мое предназначение на земле состоит в том, чтобы засунуть член в наибольшее количество вагин» – это прямая цитата из письма Уоллеса Франзену.

В основе романа – запутанные отношения трех героев, своего рода любовный треугольник: Уолтер увлечен Патти, Патти увлечена Ричардом, Ричард увлечен собой; Патти жаждет внимания Ричарда, но выходит замуж за Уолтера, а затем изменяет Уолтеру с Ричардом, Уолтер пытается справиться с предательством[83].

V. Во-вторых,

На одном из публичных выступлений в Нью-Йорке Франзен рассказал историю из своей юности. Он и его одноклассник Крис Тоско участвовали в конкурсе на знание грамматики. Франзен одержал победу, Тоско взбесился и напал на него, драка закончилась тем, что оба они оказались в кабинете директора. Через пару недель Криса Тоско насмерть сбила машина. Спустя годы Франзен описал эту историю в эссе «Зона комфорта» для журнала The New Yorker. Журнал славится своими фактчекерами, и один из них, чтобы проверить описанные в эссе факты, нашел контакты матери Криса Тоско и позвонил ей (!) уточнить детали. Сложно даже представить, что почувствовала миссис Тоско, когда какой-то незнакомец по телефону стал уточнять подробности о ее погибшем много лет назад сыне.

Через пару недель Франзен получил от нее письмо. Он был настолько напуган, увидев имя Тоско на конверте, что попросил свою девушку прочесть письмо вслух. В письме миссис Тоско размышляла о том, как это неприятно, когда кто-то присваивает твою личную историю и гнет ее под себя, превращает в текст. Смерть сына – самое страшное событие в ее жизни – превратилось в пару абзацев из колонки The New Yorker.

Вопрос о том, насколько морально (или аморально) использовать чужую жизнь, боль, личность в качестве топлива для книги или эссе, – один из главных в литературе. Где та граница, за которой осмысление становится эксплуатацией? В конце концов, любая история – ее детали, ее финал – всегда очень сильно зависит от того, кто ее рассказывает, кто контролирует нарратив.

Для понимания «Свободы» особенно важен контекст, и ключ к пониманию романа можно найти в другом тексте Франзена, в эссе «Дальний остров». В «Дальнем острове» Франзен рассказывает о том, как, закончив «Свободу», решил отправиться в путешествие на остров Мас-Афуэра и захватил с собой спичечный коробок с прахом Уоллеса, чтобы развеять его там. Текст полон рефлексии автора на тему искусства романиста и – главное – отношений с другом. Особенно важным для понимания «Свободы» кажется вот этот пассаж:

«Страдая депрессией, [Уоллес] в конце концов покончил с собой, причем нарочно сделал это так, чтобы причинить тем, кого больше всех любил, максимум боли, и мы, любившие его, остались с ощущением злости и чувством, что нас предали. Предали не только тем, что вложенная нами любовь не принесла должной отдачи, но и тем, что самоубийство, отняв его у нас, превратило человека в публичную легенду. Люди, которые никогда не читали его произведений, а то и вовсе о нем не слышали, прочли в “Уолл-стрит джорнал” его речь перед выпускниками Кеньон-колледжа и оплакали потерю великой и нежной души. Литературная организация, никогда не включавшая его книг даже в короткий список выдвинутых на национальную премию, теперь единодушно объявила его утраченным сокровищем нации. Разумеется, он был сокровищем нации, и, будучи писателем, он принадлежал своим читателям не меньше, чем мне. Но если тебе выпало знать, что подлинный характер Дэвида был более сложным и двойственным, чем виделось теперь его поклонникам, и если ты знал, что у него было больше качеств, способных внушить любовь к нему, чем у того воплощения доброты и моральной прозорливости, у того художника-святого, которого из него сделали»[84].

Эта цитата прекрасно рифмуется с историей миссис Таско. Дэвид Хэгланд[85] довольно остроумно замечает, что после самоубийства Уоллеса Франзен внезапно оказался в той же позиции, в которую несколько лет назад поставил мать своего погибшего соперника: одно из самых страшных событий в его жизни превратилось в материал для статей, читатели, которые не знали Уоллеса лично, присвоили его себе, и Франзен, разумеется, почувствовал себя обворованным – совсем как миссис Таско в 2004-м.

И если посмотреть на «Свободу» именно под таким углом, держа в уме цитату из «Дальнего острова», то станет ясно, что Джонатан Франзен написал книгу о контроле нарратива, книгу о том, как важно знать, кто именно рассказывает историю. Ведь неслучайно важнейшая часть романа носит название «Работа над ошибками» с подзаголовком «Автобиография Патти Берглунд, написанная самой Патти Берглунд (по предложению ее психотерапевта)». Пересказывая свою жизнь, Патти как бы заново проживает ее; воссоздавая факты своей биографии, она обретает над ними власть. Точно такую же работу проделывает сам Франзен: его роман – это художественное проживание утраты, попытка придать ей – утрате – смысл и вернуть себе власть над историей, которую у тебя украли. Само название романа в этом контексте обретает новый, психотерапевтический смысл – ты свободен лишь до тех пор, пока сам рассказываешь свою историю.

Благодарности

Я хотел бы сказать спасибо:

Татьяне Королёвой – за прекрасную редактуру и сотни комментариев, каждый из которых помог сделать тексты лучше.

Микаэлю Дессе, который читал черновики и дал кучу ценных советов о том, как построить тексты в первой части этой книги.

Егору Михайлову, который заказывал мне тексты о Макдоне и Митчелле для «Афиши Daily» и затем помогал довести их до ума.

Сергею Карпову, совместная работа с которым натолкнула меня на идею написать «Историю осады OZ», и вообще – более внимательного и вдумчивого переводчика и редактора, чем Сергей, в мире не существует.

Нику Саркисову – за организацию экскурсии в морг, Ник – один из самых умных и образованных людей из всех, кого я встречал.

Татьяне Шороховой, текст о Чарли Кауфмане для портала kimkibabaduk появился из нашей с ней переписки о фильме «Думаю, как все закончить».

Максиму Мамлыге – за миллион книжных советов и разговоры о литературе, именно по его рекомендации я, например, прочел «Седьмую щелочь» Барсковой и «Ленинградские сказки» Яковлевой.

Журналу «Искусство кино» и Антону Долину, для которых я писал текст о Чарльзе Мэнсоне к выходу «Однажды в… Голливуде» Квентина Тарантино.

Константину Мильчину, который заказывал мне тексты о Кормаке Маккарти и Поле Остере, опубликованные на «Горьком».

Максиму Иванову и Наталье Грединой – с их подачи я написал текст о “The Last of Us” для «Медузы».

Василию Корецкому, который заказывал мне текст об Алексе Гарленде для «Кинопоиска».

Сноски

1

YouTube. Coraline, Sandman: Books and Imagination – A Conversation with Neil Gaiman. [Электронный ресурс.] – Здесь и далее примечания автора, если не указано иное.

2

Здесь и далее, если не указано иное, перевод автора. – Прим. ред.

3

Фитильное дульнозарядное ружье. – Прим. ред.

4

Красноглазов А. Сервантес. – М.: Молодая гвардия, 2018.

5

Здесь и далее перевод Н. Любимова. – Прим. ред.

6

Цит. по: YouTube. Don Quixote, Part I: Front Matter and Chapters I–X. [Электронный ресурс.]

7

Здесь и далее перевод А. Михалева, О. Сороки, Г. Злобина.

8

Здесь и далее перевод А. Богдановского. – Прим. ред.

9

Шкловский В. Самое шкловское. – М.: АСТ, 2017.

10

Баум ненавидел свое имя и с детства требовал, чтобы его называли Фрэнком, и даже книги свои позже подписывал только так.

11

Многие факты о жизни Александра Волкова я почерпнул из замечательной книги Эрики Хэйбер “Oz behind the Iron Curtain: Aleksandr Volkov and His Magic Land Series”.

12

Друзья подсказывают, что такой роман есть и называется он «Авиатор», но это не совсем так: у Водолазкина всего один воскресший, а я пытаюсь вообразить, что было бы, если бы таких воскресших были миллионы.

13

Эти слова писателя приводит И. А. Бунин в своих воспоминаниях «О Чехове». – Прим. ред.

14

Перевод В. Голышева.

15

Перевод С. Шлапоберской.

16

Перевод С. Апта.

17

Кракелюр – трещина в слое краски или лака на художественном полотне. – Прим. ред.

18

Имеются в виду фильмы «Прибытие поезда» (1896) и «Фред Отт. Чихание» (1894). – Прим. ред.

19

Mark Norman. What Happens Next: A History of American Screenwriting.

20

Как тут не вспомнить известную цитату Дэвида Финчера в интервью Rolling Stone: «Снимать кино – это как писать картину, только ты при этом в трех кварталах от холста, кисть держат девяносто человек, а ты наблюдаешь за ними в телескоп и раздаешь команды по рации».

21

На первом показе «Комнаты» в Москве раздавали маски с лицом Томми Вайсо, в итоге сеанс превратился в довольно сюрреалистическую картину, напоминающую постер другого фильма – «Быть Джоном Малковичем» Спайка Джонза.

22

Разумеется, как и любая другая попытка типизации, эта весьма условна. По такой логике, скажем, «Бесконечную шутку» Уоллеса тоже вполне можно отнести к киноманским романам – там есть и таинственный фильм с гипнотическими свойствами, и секта террористов, пытающихся этот фильм отыскать, и фильмография режиссера Дж. Инканденцы, и небольшие вставки-эссе об эволюции киногероев. Есть только одно «но»: «Бесконечная шутка» – это не просто роман, это три-четыре романа, сшитые вместе волей автора, и один из этих трех-четырех романов определенно киноманский.

23

NB: оригинальное название романа “Flicker” – «Мерцание». «Киномания» – это изобретение российского издателя.

24

Джордж Орсон Уэллс (англ. George Orson Welles, 1915–1985) – американский режиссер, сценарист и актер. Режиссер, сценарист и исполнитель главной роли «Гражданина Кейна» (1941). – Прим. ред.

25

Джон Хьюстон (англ. John Huston, 1906–1987) – американский режиссер, сценарист и актер. Режиссер фильма «Мальтийский сокол» (1941) по одноименному роману Дэшила Хэмметта. – Прим. ред.

26

Здесь и далее перевод Г. Крылова.

27

Здесь тоже придерусь к названию: переводить “Pattern recognition” как «Распознавание образов» не совсем верно, потому что паттерн – это не образ, это система повторяющихся образов (примеры: спираль ДНК, винтовая лестница, узоры на обоях); и сам роман целиком построен на идее повторяющих друг друга рекламных шаблонов, не говоря уже о том, что важная метафора книги – это апофения, то есть привычка людей видеть смысл и структуру там, где их нет.

28

Здесь и далее перевод Н. Красникова.

29

“The Big Sleep” (1946) – голливудский детективный фильм в жанре нуар, режиссер Ховард Хоукс. – Прим. ред.

30

“Chinatown” (1974) – детективный фильм Романа Полански, лауреат премии «Оскар» (1975). – Прим. ред.

31

Отель, в котором происходит действие фильма «Сияние» (1980) Стэнли Кубрика. – Прим. ред.

32

Перевод А. Грызуновой.

33

Примерно так же Кубрик поступал с актрисой Шелли Дюваль на съемках «Сияния». Он специально издевался над ней и доводил ее до истерик, например сделал 127 дублей сцены на лестнице и весь день заставлял ее визжать до тех пор, пока она не потеряла голос. А еще подговаривал Джека Николсона, чтобы тот вел себя с Дюваль максимально грубо и жестоко, чтобы она «лучше» вошла в роль запуганной жены спятившего писателя, – ее мнения по этому поводу никто не спрашивал. За это стремление Кубрика к истинному искусству Дюваль заплатила своим здоровьем, уже в процессе съемок у нее начали выпадать волосы и проявились первые симптомы депрессии, с которой в дальнейшем она боролась всю жизнь.

34

Цит. по: Chris Andrews. Roberto Bolano’s fiction: an expanding universe.

35

И вот здесь я позволю себе небольшое отступление, чтобы рассказать о писателе по имени Хуан Родольфо Вилькок, судьба которого странным образом связана с судьбой Боланьо и романа «Наци-литература». Вилькок родился в 1919 году в Буэнос-Айресе, он был сыном англичанина и итальянки, говорил на трех языках и любил шутить, что испанский он выучил в Лондоне, а английский – в Буэнос-Айресе.

В 40-х познакомился с Борхесом, Биоем Касаресом и Сильвиной Окампо и быстро влился в тусовку писателей-экспериментаторов. В 1946-м, когда к власти в Аргентине пришел диктатор Хуан Перон, Вилькок сбежал в Британию, где много лет работал комментатором на BBC и музыкальным критиком. А еще переводил Кафку.

В 1957 году в его жизни что-то произошло – никто точно не знает, что именно, – он ненадолго вернулся в Аргентину и там заявил одному из своих друзей, что решил «порвать с испанским языком». Перед тем как навсегда эмигрировать в Италию, Вилькок несколько дней колесил по Буэнос-Айресу, заходил в книжные, покупал свои книги на испанском и уничтожал их на месте. С тех пор он писал только на итальянском.

В Италии он много лет преподавал европейскую литературу и умер в 1978 году от сердечного приступа, сидя в кресле с книжкой в руках. И да, это звучит слишком литературно, но его друзья утверждают, что это был медицинский справочник, открытый на статье «Болезни сердца».

Самый известный из его «итальянских» текстов – «Храм иконоборцев» (“La sinagoga degli iconoclasti”), оммаж «Всеобщей истории бесчестья» Борхеса. Это, скажем так, сборник рассказов о чудаках и мошенниках, которые верили в магию или пытались изменить реальность. Среди героев «Храма» есть человек, который силой мысли мог превращать кристаллики соли в фигурки животных, и есть сумасшедший философ, который был уверен, что мир достиг своего идеального состояния в 1580 году, и, чтобы это состояние вернуть, он призывал уничтожать все, что было создано, написано или изобретено за следующие четыре века. Во всех этих рассказах есть что-то от магического реализма, но штука в том, что ровно половина героев книги – реальные люди. Вилькок перемежал вымысел историями о настоящих мошенниках и чудаках, поэтому, наверно, чтение его книги и производит такой сильный эффект. Читаешь и думаешь: не, ну это уж точно какое-то фэнтези, начинаешь гуглить, чтобы проверить, а там…

При жизни Вилькок так и не добился большой славы. Он был писателем для писателей. И даже перевод «Храма иконоборцев» на испанский в 1981 году, спустя три года после смерти автора, не сделал его имя более узнаваемым.

Все изменилось в 1990-е, когда испанский перевод «Храма» попал в руки чилийскому писателю Роберто Боланьо. Именно «Храм», как признавался сам Боланьо, вдохновил его написать свою версию – так появилась «Наци-литература в Америках», 13 историй о вымышленных писателях с ультраправыми убеждениями, у половины из которых есть реальные прототипы.

И вот тут началось интересное. В начале нулевых, перед самой смертью, на Боланьо свалилась настоящая слава, и все его романы довольно быстро перевели на английский, и, уже изучая его тексты и его интервью, читатели узнали о «Храме иконоборцев», который автор «Диких детективов» неоднократно упоминал как одну из своих любимых книг.

Вот так бывает: один писатель пережил «второе рождение», оказавшись в кильватере огромной славы другого.

36

Перевод С. Репко.

37

Перевод В. Бабкова.

38

Здесь и далее перевод Ш. Мартыновой.

39

Решением Верховного суда РФ от 29 декабря 2014 г. «Исламское государство» признано террористической организацией, деятельность которой в РФ запрещена. – Прим. ред.

40

Перевод О. Качановой и М. Мельниченко.

41

Здесь и далее перевод В. Бабкова.

42

Он был одним из сценаристов игр “Enslaved: Odyssey to the West” и “Devil May Cry”.

43

22–23 февраля 1847 года. Знаковое сражение во время Американо-мексиканской войны (1846–1848). – Прим. ред.

44

Jay Ellis. No place for home: Spatial Constraint and Character Flight in the Novels of Cormac McCarthy.

45

Peter Josyph. Adventures in reading Cormac McCarthy.

46

Здесь и далее перевод И. Егорова.

47

John Sepich. Notes on Blood Meridian.

48

Фронти́р (англ. frontier – «граница, рубеж») – в истории США так называется зона освоения Дикого Запада. Бюро переписи населения США определяло фронтир как границу, за которой плотность населения была менее 2 человек на квадратную милю.

49

См. седьмую главу в книге: John Sepich. Notes on Blood Meridian.

50

В русском переводе – замечательном, надо сказать, – слово «меридиан» не сохранилось, там эта строчка выглядит вот так: «И вот где-то после полудня натыкаемся мы на судью».

51

Впрочем, один необычный нарративный прием в «КМ» все же есть – исчезновение главного героя. В середине романа «малец» просто пропадает из текста на 70 страниц – в смысле, он есть, но автор-рассказчик как бы игнорирует его. И это, очевидно, сознательный ход. Маккарти здесь пытается перехитрить нас, читателей, и сцены массовых убийств пишет так, что «малец» в них просто не упоминается. При этом в том, что он в убийствах участвует, нет никаких сомнений, но для Маккарти очень важно оставить в этом месте недосказанность. Но почему? Еще одна загадка романа.

52

Это одна из самых известных цитат Маккарти из интервью The New York Times в 1992 году: “The ugly fact is books are made out of books. The novel depends for its life on the novels that have been written” («Скверный факт, но книги сделаны из книг. Судьба романа зависит от уже написанных романов». – Пер. ред.).

53

Его статья называется “Walter de Maria’s Lightning Field and McCarthy’s Enigmatic Epilogue”.

54

Эту идею авторы, Нил Дракманн и Брюс Стрейли, подсмотрели в документальном сериале Дэвида Аттенборо «Планета Земля». В восьмой серии Аттенборо среди прочего рассказывает о кордицепсе – тропическом грибе, который заражает муравьев, захватывает их тела и заставляет ползти вверх, на вершины деревьев, а затем прорастает прямо из головы захваченного насекомого. Звучит как сюжет из научной фантастики, так и родилась ключевая для будущей игры деталь: зомби-апокалипсис в “The Last of Us” вызван именно грибком ophiocordyceps, который перекинулся с муравьев на людей.

55

В России роман издан под названием «Город» в переводе Максима Немцова.

56

В России роман издан под названием «Под покровом ночи».

57

Перевод Д. Харитонова.

58

Сам Остер подробно пересказывает эту историю в интервью И. Б. Зигумфельдту в книге “A Life in Words”.

59

Справедливости ради отмечу, что позже, став уже более-менее известным писателем, Остер без малого пять лет (1986–1990) преподавал литературное мастерство в Принстоне. Вспоминать об этом он не любит.

60

«Расёмон» – это экранизация рассказа Акутагавы «В чаще».

61

Подробнее о связи литературы и спорта в замечательной статье Райана Лэки “On David Foster Wallace’s obsession with failure”, из которой я и узнал о Чеде Харбахе и жестокости бейсбола.

62

Перевод В. Голышева.

63

Эссе ДФУ было впервые опубликовано в 1990 году.

64

Вот цитата из романа «Муравечество» целиком: «”Игры разума” – фильм… о парне, который “сходит с ума”, затем учится любить, выигрывает крупную премию (не помню какую, может, “Оскар”?) и дает речь перед публикой, где среди прочих по какой-то непонятной причине находится Дженнифер Коннелли в старческом гриме. Этот момент я плохо понял, но, возможно, потому, что выходил в туалет. Я прикинул и пришел к выводу, что в тот же день она собиралась участвовать в театральной постановке, но не хотела пропустить речь мужа, поэтому нанесла грим заранее».

65

Эту особенность Америки Квентин Тарантино зафиксировал уже на старте своей карьеры: один из первых его сценариев «Прирожденные убийцы» (1994) рассказывает историю двух серийных убийц, которых жадные до сенсаций и рейтингов телепродюсеры превращают в знаменитостей, в идолов.

66

Здесь и далее, если не указано иное, цит. по: Буглиози В. Helter Skelter: Правда о Чарльзе Мэнсоне. – СПб.: Пальмира, 2017.

67

Никсон, кстати, тоже в свое время стал жертвой американской культуры зрелищ. 26 сентября 1960 года состоялись первые в истории теледебаты между кандидатами в президенты США. Кеннеди и Никсон впервые появились на экране. За несколько недель до эфира Никсон повредил колено и две недели провел в больнице, он был бледен и худ, нервничал и все время потел. Напротив него сидел Кеннеди – здоровый, улыбчивый и загорелый. Опросы показали, что американцы, следившие за дебатами по радио, были уверены в победе Никсона. Но телезрители отреагировали на картинку – и отдали победу Кеннеди. Это был далеко не первый, но очень яркий и резонансный пример того, как телевизор искажает логику, как зрелище побеждает здравый смысл.

68

Мэнсон и здесь использовал инфоповод себе на пользу – ответил президенту: «Этого человека обвиняют в гибели тысяч и тысяч во Вьетнаме – и он еще имеет смелость утверждать, что я виноват в восьми убийствах!»

69

Тут будет уместно процитировать Маришу Кларк, общественного обвинителя в деле «Народ против О. Джея Симпсона». В 1994 году, когда начался суд над Симпсоном, трансляцию из здания суда вели сразу по нескольким каналам. Иногда ради трансляций прерывали даже мыльные оперы. Позже Кларк вспоминала: «Поклонники мыльных опер подсели на процесс над О. Джеем и очень огорчились, когда суд завершился. Люди подходили ко мне на улице и говорили: “Господи, я так любил ваше шоу”».

70

Еще, конечно, был Зодиак, но там совсем другая история. Как минимум потому, что настоящего Зодиака так и не нашли.

71

Guardian book club: Cloud Atlas by David Mitchell // TheGuardian.com. [Электронный ресурс.]

72

Здесь и далее перевод Д. Веденяпина.

73

Перевод И. Климовицкой.

74

Перевод Г. Яропольского.

75

Здесь и далее перевод Т. Боровкиной.

76

Перевод А. Питчер.

77

Позже в своем эссе «Уснуть и видеть сны» он подробно описал, каким разочарованием была первая публикация – точнее, ее последствия. «Первую книгу я начал в двадцать два, мечтая изменить мир. Закончил я ее на шесть лет старше. ‹…› Когда “Двадцать седьмой город” был опубликован, в 1988 году, я обнаружил, какой же я сам еще невинный. Меня поражала одержимость СМИ моей молодостью. И деньгами. Благодаря оптимизму издателей, которые вообразили, будто мрачное бунтарское развлечение может каким-то образом продаться тиражом в миллион копий, я заработал достаточно, чтобы хватило на написание второй книги. Но главным сюрпризом – вот истинный показатель, насколько я не понял собственного же предупреждения в “Двадцать седьмом городе”, – стало то, что моя нацеленная на культуру книга так и не вошла в культуру. Я хотел провоцировать; в итоге получил шестьдесят рецензий в вакууме.

Я уже осознал, что деньги, шумиха, поездка на лимузине на съемки для “Вога” – не просто побочные эффекты. Это и есть главная награда – утешительный приз за то, что культуре ты больше не интересен». (Перевод С. Карпова.)

78

Цит. по: «Уснуть и видеть сны» / Пер. С. Карпова.

79

См. статью Evan Hughes “Just Kids”: “It was another novel-in-manuscript that had propelled Franzen toward his new phase – the thousand-plus pages of Infinite Jest. ‹…› The result was The Corrections” («К новому этапу Франзена подтолкнула рукопись другого романа – тысячестраничный черновик “Бесконечной шутки”. И в результате появились “Поправки”». – Пер. ред.).

80

Еще позже в интервью биографу Филипу Вайнштейну Франзен даже признался, что при работе над сериальной адаптацией «Поправок» для НВО он хотел сделать сцену семейного ужина центральной – и показать ее с четырех ракурсов: от лица каждого из героев/героинь.

81

Франзен Дж. Дальний остров / Пер. с англ. Л. Мотылева. – М.: Corpus, 2013.

82

Перевод В. Сергеевой и Д. Горяниной.

83

NB: разумеется, ставить знак равенства между персонажами и их прототипами было бы не совсем справедливо. Все же герои в книгах чаще всего собраны не из конкретных людей, а из множества наблюдений автора за жизнью, и тем не менее параллель между друзьями в жизни и героями в романе слишком очевидна и вполне допускает подобную интерпретацию «Свободы»; исследователь Уоллеса Маршал Бозуэлл в своей книге “The Wallace effect” посвятил этой интерпретации целую главу.

84

Перевод Л. Мотылева.

85

NB: David Haglund. Franzen, Wallace, and the Shame of Storytelling – опубликовано на сайте slate.com 26 апреля 2012 года. Историю о письме миссис Таско я прочел именно в этой статье.

Content

Алексей Поляринов
Ночная смена

Предисловие

Часть первая Предпроза

Бледный Сервантес: Как я мечтал написать роман о Сервантесе и что из этого вышло

История осады OZ: О художественном переводе

Ночная смена: Морг, мертвецы и русская литература

Пейзаж с падением Грегора Замзы: О Кафке и его искусстве заканчивать рассказы

Текст и образ: Кино внутри литературы

Часть вторая Над прозой

Глобальный роман: Новый вид прозы в постколониальную эпоху

Алекс Гарленд: Искусство быть проще

Кормак Маккарти и его «Кровавый меридиан»

Одни из нас. Список использованной литературы

Мартин Макдона – русский народный режиссер

Пол Остер: Искусство проигрывать красиво

Хиросима: Смотрим на чужие страдания

Анатомический театр Чарли Кауфмана

Чарли Мэнсон и дары смерти

Дэвид Митчелл и транссибирская железная дорога

Джонатан Франзен: О, где же ты, брат?

Благодарности

Сноски